Sign in to follow this  
Followers 0

Емельянов А. Л. Черный ислам

   (0 reviews)

Saygo

Емельянов А. Л. Черный ислам // Новая и новейшая история. - 2016. - № 1. - С. 44-55.

Ислам появился в Африке1 в VIII в. Наибольшее распространение он получил в Западной Африке и на побережье Индийского океана. Подавляющее большинство мусульман Африки - сунниты. Шииты, в основном, представлены арабами и потомками выходцев из Индии и Пакистана (главным образом, на востоке континента). Среди мусульман представлены все четыре религиозно-правовые школы в суннизме - мазхабы, различающиеся большей или меньшей строгостью и особенностями толкования мусульманских законов: маликитский, ханафитский, ханбалитский и шафиитский. Самый распространенный из них - маликитский.

В Джибути, Западной Сахаре, Коморских островах, Мавритании, Сомали и Судане ислам является государственной религией. В Гамбии, Гвинее, Гвинее-Бисау, Мали, Нигере, Нигерии, Сенегале и Чаде больше половины населения - мусульмане. В Африке исламская цивилизация уже играет структурообразующую роль в общественной жизни, стремительно растет число приверженцев этой религии. Укоренение ислама в духовно-культурной сфере, сращивание с африканскими социальными институтами, его растущее влияние не может не способствовать трансформации этой религии в активную социально-политическую силу. Мусульманское представление о власти неразрывно объединяет духовную власть с полномочиями политическими и административными. В классическом арабском языке отсутствуют понятия “духовное” и “мирское”, “светское” и “религиозное”. Ислам выступает в качестве мобилизующего и консолидирующего начала. Африканская правящая элита находится под большим духовным и финансовым воздействием международных исламских организаций и влиятельных мусульманских стран, что нередко не учитывается при анализе и определении тенденций развития Африки.

Распространение ислама в Африке шло волнообразно. Первый этап относится к X-XIII вв., когда мусульманская ойкумена была одной из самых молодых и высокоразвитых, что само по себе редчайшее сочетание в мировой истории. Ислам распространялся, в основном, мирным путем через международную торговлю, мореплавание, заимствование городской культуры, ремесел, письменности. Марокканская династия Альморавидов исламизировала крупный торговый центр Аудагост в X в., в XI в. - ряд районов в Западной Африке. Исламскими были государства Гана, Мали, Сонгаи в районе верховьев реки Нигер и Канем в районе озера Чад.

Другое направление - к югу от Египта, где господствующей религией было христианство. В 733 г. народ беджа, обитавший на приморских равнинах северных отрогов Эфиопского нагорья, разрешил деятельность мусульманских проповедников.

Благодаря постепенному проникновению и лишь иногда завоеваниям крупнейшее в Африке христианское государство Нубия в XIII в. приняло ислам. В Эфиопию ислам проникал через север, где мусульманские вождества были на правах клиентов у правителей-христиан. На берегу Красного моря образовывались независимые султанаты. Выходцы с Аравийского полуострова обосновались на восточноафриканском побережье и Мадагаскаре, из Ирана - на Занзибаре и прилегающих к нему островах. Первая волна ислама отличалась высокой веротерпимостью и толерантностью.

Вторая волна исламизации началась в XVII в. и закончилась к началу XX в. Доминирующий тип распространения - насильственный. Выделяются три типа джихадов: антихристианский в Северо-Восточной Африке (хотя некоторые исследователи считают, что в такой форме решались чисто экономические проблемы, и что целью борьбы была не столько вера, сколько контроль над торговыми путями); антиколониальный в Западной Африке, где ислам стал знаменем противостояния европейской экспансии; махдистский в Судане и прилегающих к нему районах под лозунгом очищения веры.

В Восточной Африке исламизация была связана с распространением работорговли и проникновением купцов-мусульман в глубь континента. В Южной Африке - с появлением рабов-малайцев и индонезийцев, ввозом мусульман-индийцев в качестве рабочей силы. В тех районах, где исламизация проходила мирными способами, она была поверхностной, толерантной к традиционным культам и христианству. Исламизация в Тропической Африке не повлекла за собой полной или хотя бы серьезной арабизации местных языков.

Третья волна исламизации началась в середине XX в. и продолжается до настоящего времени. Ее “спусковым механизмом” послужило соединение массового антиколониального движения с политической борьбой. Мусульманская идеология противопоставлялась всему, что было связано с Европой, то есть, с точки зрения африканцев, колониализмом. После достижения независимости к распространению ислама подключились арабские государства, располагающие нефтедолларами. Ислам получил мощную организационную и финансовую подпитку. Он не только укреплялся в районах своего традиционного распространения, но даже там, где господствовало христианство и традиционные верования. Принципиальная особенность в распространении ислама в постколониальный период состоит в участии в этом процессе государства, которое в ряде стран способствует этому процессу, оказывая финансовое и организационное содействие, в других занимает позицию благожелательного нейтралитета.

Именно в послевоенный период можно говорить о появлении черного ислама. Первые сведения об отличиях в религиозной практике африканских мусульман появляются в европейской историографии на рубеже XIX-XX вв.2 Сам тёрмин “черный ислам” впервые появился в 1950 г.3, а первая ему посвященная монография - в 1962 г.4 Проникновение ислама в африканские общества осуществлялось через систему правовых и морально-бытовых норм, жесткое следование которым характерно для ислама более, чем для других мировых религий. Их степень влияния зависела от уровня развития. Чем он ниже, тем в большей степени сохранялись традиции. Например, мусульманские суды действовали, как правило, в городах, а в сельской местности нормы шариата не смогли вытеснить местные обычаи. Для африканцев самыми важными в мусульманской религии стали молитвенный ритуал, в особенности общая молитва, похоронные церемонии, запреты, а также исламская практика гадания и магии.

Традиционные верования входили в ислам отдельными элементами. Предки рассматривались как звено в цепочке, приводящей к Аллаху, посредники и заступники в отношении между ним и людьми. Подношения предкам рассматриваются как один из столпов ислама - милостыня. Церемонии и обряды земледельческого цикла практически полностью сохранились, но в них появились обращения к Аллаху. Ислам допускает существование множества добрых и злых существ, что укрепляет веру в предков и духов. По представлениям африканцев, Аллах не может заниматься повседневными нуждами людей, но он может передавать свою “магическую” власть священнослужителям, которые одновременно выполняют функции духовного руководителя, законоучителя, колдуна, мага, врачевателя, вызывателя дождя, толкователя сновидений. Широко распространены обереги в виде сур из Корана и их повсеместное использование в повседневной практике. В каждой, даже небольшой общине мусульман, есть свои святые, поклонение которым часто заменяет хадж. Часто практикуется перевод пятничной молитвы на местные языки, а Аллах получает наименование местного верховного или небесного божества, признается наличие у одного человека нескольких душ.

В Африке до настоящего времени ценятся те культы, которые совершаются коллективно, по примеру прежних племенных обрядов, либо совместно с ними. Христианство было ориентировано на индивидуальное восприятие, ислам - на большие группы людей. Он в большинстве случаев пропагандировался африканцами, что облегчало его адаптацию к местным условиям. Понятия и принципы ислама приходили в Африку уже в переосмысленном виде, приспособленном к африканской культуре. Мусульманская религия возникла в племенном обществе со слабовыраженными государственными структурами весьма схожими с африканскими.

Обрядовая практика ислама не требует ни заучивания длинных текстов, ни института законоучителя. Достаточно знать краткие молитвы и несколько условных жестов. Догматика ислама стабильна, но во многих внешних проявлениях она податлива влияниям, многочисленным местным дополнениям. Она не отрицает фундаментальных основ африканского общества, а во многих случаях укрепляет их. Это свойство ислама является важнейшей причиной его постоянно возрастающей популярности в Африке.

Влияние ислама в значительной степени определяется тем, что он представляет собой целостную систему, включающую культурные и моральные ценности, философию, регулирование политических отношений и отчасти экономической деятельности, так как в Африке собственные религиозные представления не получили достаточной степени теоретической зрелости.

Основные теологические положения ислама в Африке претерпели существенные изменения при сохранении внешней обрядности. Например, согласно традиционному арабскому исламу молитва представляет собой акт смирения перед Аллахом. В понимании африканцев она должна принести им защиту и милость Божью. Молитвы имеют смысл только в том случае, когда с ними можно связывать надежды на успех или, по крайней мере, устранение действия злых сил в земной, а не вечной жизни. Поэтому объектами просительных молитв обычно становятся умершие святые (часто просьбы подкрепляются какой-нибудь жертвой или приношением в мечеть), иногда Пророк или духи предков, редко сам Аллах.

Влияние исламской цивилизации сказалось в быту: был упорядочен ритм жизни, получили распространение новые одежды и привычки, многие местные языки обогатились новой лексикой. В течение столетий ислам преобразовал традиционные искусства, изменив и обогатив как формы архитектуры, музыкальных произведений, так и их содержание. Исламская община, ее идеологические воззрения в Африке не представляют собой единого целого. Ожесточенная борьба ведется между различными сектами, течениями, между официальными и неофициальными кругами за право считаться истинной верой. Даже сам черный ислам не един. Внутри системы веры, и особенно бытовой стороны есть некоторые особенности, которые позволяют разделить его на городской и деревенский. Разница между ними, прежде всего, в “возрасте”. Городской ислам - более старый, так как он, в основном, распространялся в крупных центрах торговли, среди купечества и привилегированных слоев населения. В деревню “массовый” ислам стал проникать на рубеже XVII-XVIII вв.

В городах находятся коранические школы, высшие учебные заведения, здесь складывались юридические системы, основанные на мусульманском праве, работало и формировалось духовенство, распространялся мусульманский календарь. В них появились хроники, исторические сочинения, поэмы и литературные произведения, написанные в русле мусульманских традиций на арабском либо на местных языках с использованием приспособленной к их произношению арабской графики. Возникла особая прослойка грамотных людей - переписчики, чтецы, придворные поэты и т.д., появились ремесленники, чья профессия была порождена этой книжной культурой (переплетчики, кожевники, резчики по дереву, изготавливавшие изящные подставки под Коран). Городской черный ислам ближе к классическим образцам.

Мусульманская вера в сельской местности имеет не книжный, а устный характер. Кораны в деревнях редки, в лучшем случае зачитываются тексты вслух. Для сельских мусульман священные книги переводятся на местные языки, хотя правомерность подобных действий многими не признается. Именно деревенским формам наиболее соответствует понятие черного ислама, где более зримо выступает его синкретический характер. Взаимосвязи мусульман в сельской местности, при сохранении кровнородственных и общинных связей, не столь крепки, как в городах.

На первый взгляд, между исламом африканцев и иных мусульман нет разницы. Он основан на своде законов, общих для всех правоверных. Мусульманскую культуру африканцы не приняли, теологические, философские, литературные и художественные ценности не утвердились на Черном континенте, хотя все источники для африканцев были открыты. Они блокировались ментальностью африканского общества. Традиционные африканские верования - одномерны и чрезвычайно практичны, а ислам пытался внести дуализм (Бог и дьявол, рай и ад, верующий и неверующий, дозволенные и запретные категории). Возникла некая амальгама африканских и мусульманских элементов, что позволяет выделить этот комплекс в особую исламскую субкультуру или черный ислам. Он довольно далеко отошел от ортодоксальных догм этой религии.

Там, где нет мечети, нередко происходит совмещение святилища культа предков с местом для моления мусульман, нередко проводят общие богослужения для мужчин и женщин. Для последних нет обязательно выполняемых ограничений в одежде. Не получили распространения ни паранджа, ни никаб, ни чадра и даже головной платок. Африканки не носят мешковатую одежду, скрывающую фигуру, а, наоборот, стремятся подчеркнуть привлекательные для мужчин части тела - грудь и ягодицы.

День рождения пророка совмещен с церемониями инициаций в системе половозрастных групп, обрезание происходит в зрелом возрасте, широко распространены клитеродектомия, институт временного брака. Африканские мусульмане не осуждают переход в христианство и обратно. Более того, широко распространены межконфессиональные браки, и не только в том случае, если замуж выходила христианка. Семейно-брачное право мало подверглось влиянию ислама и продолжает отличаться разнообразием в зависимости от традиций африканского народа.

Своеобразно понималась и борьба с язычеством и суевериями. Например, в 70-х годах XX в. в городе Яури, в Северной Нигерии, где ислам господствует с XVIII в., мусульманский закон строго запрещал традиционные верования, но снисходительно относился к европейским нововведениям, которые проникли значительно позже и не могли угрожать структурообразующим основам религии. Так, выпить традиционное пиво - суеверие, грех, а фабричное бутылочное - достойно истинного мусульманина. Африканские танцы рассматривались как язычество, современные - не осуждались. По всей исламской Африке широко распространено употребление пальмового вина как с ритуальными, так и с утилитарными целями. Оно насыщено витамином С и другими необходимыми для поддержания здоровья ингредиентами.

По-прежнему особой святостью наделяются большие деревья, реки, пещеры, горы, которые совмещаются с захоронениями особо почитаемых мусульманами святых. В этих местах присутствует барака5, к ним совершают малый хадж. На могилах предков повсеместно совершаются традиционные жертвоприношения. В деревнях практически нет мечетей, а ближайшие посещаются, как правило, по пятницам и по большим праздникам. Для пятикратного ежедневного намаза у крестьян нет времени, не так строго соблюдаются большой пост (тем более не проводится во время него ежеутренних и ежевечерних служб). Одежда, особенно женская, ничем не отличается от одежды представителей других конфессий и приверженцев традиционных культов. Не считается обязательным не только хадж, но и паломничество к могилам местных святых. В повседневной жизни деревенские жители руководствуются не мусульманским, а сельскохозяйственным календарем.

Практически по всей исламизированной Африке не соблюдаются запреты на изображение живых существ. Скульптурные изображения людей и животных и другая мелкая пластика являются неотъемлемым атрибутом подавляющего большинства африканских народов и основным видом туристических сувениров. А церемонии с использованием масок предков, духов и демонов проходят даже в мечетях. В мусульманских африканских семьях девочкам разрешают играть в куклы, довольно реалистично изображающие людей.

Также часто нарушаются пищевые запреты. Например, среди мусульман-темне Сьерра-Леоне свинья почитается как тотемное животное. Там, где в доисламский период были распространены собаки, их продолжают выращивать и в настоящее время. Не считается из ряда вон выходящим употребление во время поста еды, напитков, табака, алкоголя и наркотических веществ. Сами африканские мусульмане часто говорят об “исламизации” без “арабизации”.

Определенные ущербность и маргинальность исламской цивилизации в Африке компенсировали тарикаты, которые именуют также братствами, и благодаря которым в Западной, Центральной и Северо-Восточной Африке обратилась в ислам большая часть мусульман. Тарикаты - условное название духовно-религиозных или мистических исламских структур, в которых слились психофизическая практика (мусульманский мистицизм), доктринальные системы восприятия мира и самовыражения в рамках исламской мысли, обосновывающие способ служения Аллаху, и, наконец, динамичная социально-экономическая и социально-политическая организация. Тарика (от арабского - тропа, путь, способ) определяется как ответвление от шариа (религиозный закон, главная дорога). Чтобы вступить на подобный духовный путь, ученик или адепт нуждается в руководителе, который и является главой тариката. Они не стремятся порвать с ортодоксальной исламской общиной. Членство в тарикатах передается по наследству. Их структура не одинакова и изменяется в зависимости от этнической среды. Они могут иметь в качестве первичных звеньев земледельческие общины, кланы кочевников, различные по своему социальному составу и характеру деятельности.

Провозглашая равенство в вере, аскетизм, тарикаты постепенно становились активными субъектами экономики, продолжая миссионерскую деятельность первых мусульманских купцов, сочетавших духовные и мирские цели и выполнявших от имени Аллаха требования просветительского, этического и экономического характера. В результате устанавливался новый характер социальных связей, когда кровнородственные отношения, бывшие многие века основой единства общества, заменялись отношениями духовной близости и экономической подчиненности руководителям тарикатов. Марабуты6, мудрецы и знатоки Корана, обладающие харизмой и барака, одновременно были и удачливыми бизнесменами. Старейший тарикат Кадирия был основан в XII в. За прошедшее время от него отпочковалось до сотни самостоятельных тарикатов.

Соблюдение достаточно строгой иерархической дисциплины и послушание приверженцев главе тариката позволило некоторым из них со временем занять сильные позиции в торговле, сельском хозяйстве и даже банковском деле во многих странах Западной Африки, особенно в Сенегале. Сегодня тарикаты - не только религиозные институты, но и влиятельная политическая, экономическая, социальная сила, которая оказывает непосредственное влияние на функционирование и развитие многих западноафриканских государств.

Для африканцев, сильно тяготеющих к традиционным культам и обрядам, влияние и деятельность марабутов компенсируют безликость монотеистического божества. Они считаются своего рода посредниками между богом и человеком, на них смотрят как на людей, наделенных барака. В Африке существует убеждение, что она может передаваться при непосредственном контакте. Поэтому могилы особенно известных при жизни марабутов, а также руководителей тарикатов, которым приписываются такие же качества, становятся местом паломничества, а предметы, которыми они пользовались, приобретают ценность реликвий. Власть в тарикатах, которые были основаны марабутами, наделенными баракой, передается по наследству.

Марабуты одновременно являются колдунами, ясновидящими, целителями. Значительная часть их религиозной активности посвящена созданию амулетов, талисманов, которые являются непременным атрибутом подавляющего большинства верующих. Среди сенегальских мусульман распространена пословица: “Обеспечить безопасность двумя способами лучше, чем одним”.

В современный период ислам стал составной частью политической жизни многих стран Африки, и рост его влияния может существенно изменить политический облик многих из них. Мусульманские социально-политические институты не только воздействуют на соответствующие государственные структуры, но и выступают иногда как наиболее действенная им альтернатива. Все активнее становятся силы, ратующие за построение общества, основанного на исламских законах и духовных ценностях.

Для населения предписания ислама во многом норма жизни, оно ищет духовную опору, объяснение социальных катаклизмов. Политики часто обращаются к Корану, полагая, что мусульманство больше соответствует реалиям Африки и способно стать идейно-психологической платформой нового общества и государства. В сознании африканцев закрепляется убеждение, что только ислам может защитить нравственные и культурные устои семьи и общества от наступления “растленного” Запада, сохранить их самобытность, оградить от политических потрясений. Превращение его в инструмент тоталитарного духовного подчинения масс осуществляется не столько “сверху”, сколько “снизу”. До настоящего времени невозможно окончательно определить, является ли политизация ислама в Африке реакцией на структурный кризис, охвативши все области жизни Черного континента, или же результатом глубинного цивилизационного процесса. Типологически исламские идейные течения (если исключить споры по проблемам вероучения), можно подразделить на традиционалистские, связанные с противниками любых новшеств и западных демократических институтов, за сохранение системы в существующем виде, и реформаторские. Они представлены самым широким спектром мнений. Это и консерваторы, ратующие за воскрешение эгалитаристских элементов, и те, кто готов заимствовать только научные и технические идеи, и те, кто считает возможным использование неисламских социально-политических институтов и учений.

Важная особенность политизации религии на государственном уровне состоит в том, что ислам интегрируется в трайбализм и национализм в качестве средства легитимизации власти и стабилизации политического положения. Наконец, характер данной религии как своеобразной культурной и социальной общности, духовной силы выразился в выдвижении идеи исламского социализма, третьего или среднего пути развития, в основе которого лежит “исламское государство” и “исламская экономика”. Немаловажное значение имеет также стремление политических лидеров использовать мусульманство как средство вовлечения масс в политическую жизнь, пользуясь разочарованием африканцев в западных концепциях развития. В этих условиях обращение к исламу дает возможность поднять свое национальное достоинство и противопоставить Западу, опередившему в материальной области, “нетленные ценности”.

Мусульманская экономическая альтернатива, с точки зрения ее сторонников, выражается в особом пути развития, свободным от капиталистического угнетения и коммунистического безбожия. Ислам создает истинно гуманные условия для жизни и деятельности индивида, устраняет все социальные недуги и устанавливает гармонию между личностью и государством.

Исламская экономика основывается на трех идеях:

1) “Аллаху принадлежит то, что в небесах и на земле”. Эта фраза из Корана дает возможности широкой трактовки понятия “собственность”. Из нее исключаются только природные ресурсы, которые должны использоваться в интересах уммы - религиозной общины мусульман. Предусматривается вмешательство государства в экономическую жизнь.

2) Труд в его любых проявлениях (включая управленческую, религиозную, предпринимательскую деятельность) рассматривается как единственный законный источник получения доходов.

3) Аллах является единственным источником как общественного, так и частного богатства, поэтому оно, прежде всего, должно использоваться в интересах уммы, и лишь потом в личных целях.

Основные принципы исламской экономики до настоящего времени находятся в процессе становления, поэтому я остановлюсь только на тех, которые рассматриваются мусульманами как уже устоявшиеся:

1) Все люди в своей хозяйственной деятельности имеют равный доступ к природным богатствам и ко всему тому, что “даровал Аллах”.

2) Любой мусульманин имеет право на коллективную или индивидуальную частную собственность.

3) Разрешена любая деятельность, не противоречащая исламским законам и ценностям и не наносящая вред умме.

4) Средства производства должны использоваться в интересах уммы.

5) Обязательное перераспределение частных накоплений в пользу бедных в соответствии с предписаниями ислама.

В последние годы на волне мусульманского ренессанса появились лидеры харизматического толка. В качестве примера можно назвать Хасана Тураби - родоначальника и лидера реформаторского движения в Судане. Религия, по его мнению, представляет собой ту основу, которая могла бы объединить представителей различных социальных слоев, более того, разных народов, в том числе и немусульманских - всех, кто заинтересован в реальном прогрессе.

Ислам, по Тураби, может и должен распространяться в мире без насилия и принуждения, которые лишь отвращают от него людей. Этот процесс должен вестись открытыми и привлекательными для общества средствами, активно разрушать отжившие устои, охватывая широкие социальные сферы, и направлять людей к будущему, а не к прошлому. Реформизм Тураби не ограничивается социальной сферой, но затрагивает и вопросы религиозной жизни, также нуждающейся в обновлении. Подлинное изменение мусульманского общества может обеспечить его переход на качественно новый этап исторического развития для успешного решения стоящих перед ним социальных проблем.

Большим влиянием в последние десятилетия в Африке стал пользоваться радикальный ислам - салафизм (от арабского ас-салаф ас-салих - праведные предки). Его сторонники называют себя либо салафитами (салафийюн), либо единобожниками (муваххидун), либо просто мусульманами (муслимун). Своими корнями это течение связано с именем выходца из Сирии улема Таки ад-Дина ибн Таймийи аль-Харрани ад-Димашки, известного как ибн Таймийа (1263-1328). Он в общем виде сформулировал те идеи, которые в настоящее время составляют концептуальную основу салафизма.

Салафитские группировки отличаются тем, что в их учении, которое они расценивают как единственно правильную трактовку ислама, присутствуют два непременных, системообразующих, присущих салафизму положения: о такфире (обвинение в неверии - куфр - всех мусульман, кто не согласен с салафитами) и джихаде, который преподносится как вооруженная борьба, вменяемая в обязанность каждому мусульманину против неверных (кяфиров). Необходимо при этом иметь в виду, что данные термины - не просто оценочные характеристики, а шариатско-правовые категории. Их использование по отношению к тому или иному мусульманину или группе мусульман предполагает обязательность применения конкретных санкций.

Основные черты салафизма: создание отдельных от других мусульман общин; отказ от традиционных форм почитания старших и уважения марабутов; отказ от культа святых; обращение исключительно к Корану и Сунне Пророка в качестве источника веры; демонстративно выраженное недоверием к любым, за исключением исламской, юридическим системам; враждебность по отношению к тарикатам, которые расцениваются “пуританами ислама” как новаторские и еретические секты, искажающие смысл и содержание веры. Все мировые религии, включая классический ислам, призывают к самосовершенствованию, “работе над собой”. Приверженцы салафизма априори “безгрешны”, их основная задача - “исправить других”. Там, где получают распространение подобные формы ислама, возникают свои органы самоуправления, там имущественные, семейные и уголовные проблемы решаются лидером местной мусульманской общины на основе шариата. Представители действующей власти встречаются с населением только на свадьбах и похоронах. Салафитские проповедники всегда среди простых людей.

Религиозное учение делит мир на “дар уль ислам” - землю ислама, территорию, где действует религиозный закон и где политически господствуют мусульмане, и “дар уль харб” - землю войны, территорию, где исламский закон не действует, где мусульмане подвергаются притеснениям, а также где ислам еще не распространился. Главная задача мусульманской уммы - стремиться к тому, чтобы “дар уль харб” превратился в “дар уль ислам”. Пути к этому могут быть разными - военные завоевания, проповеди истинной религии - ислама и добровольное обращение населения в эту религию.

Другой важнейшей установкой мусульманской доктрины является джихад, который трактуется как усердие, старание, любая форма деятельности мусульман (индивидуальная или коллективная), направленная на следование по пути Аллаха. Он обязателен абсолютно для всех мусульман. Джихад разделяется на большой и малый. Большой джихад - борьба со своими собственными отклонениями от пути Аллаха. Малый - джихад меча, он может проявляться в двух формах. Наступательный джихад - распространение ислама на “дар уль харб”. Оборонительный джихад - объявляется при угрозе исламу или нападении на “дар уль ислам”.

Принцип джихада отвергает все законы старого мира неверных и призывает к революционной борьбе за торжество ислама. При этом джихад трактуется как применение насилия в разных формах для достижения религиозного идеала.

Понятие “черного ислама”, хотя и введено в научный оборот несколько десятилетий назад, до сих пор не получило однозначной трактовки в религиоведении. Автор статьи не берется решить столь сложный и комплексный вопрос, но хочет обратить внимание, прежде всего, на исторические аналогии. “Сравнение - не доказательство”, как говорят &французы. Тем не менее, мы вряд ли смогли бы дать характеристику протестантизма не только в первые десятилетия возникновения этого религиозного направления, но даже и в первые два столетия. Кроме того, некоторые фундаменталистские африканские течения в диахронном рассмотрении весьма схожи если не с цвинглианством и кальвинизмом, то с катарами или вальденсами. Они также были гонимы всем “цивилизованным” миром того времени, то есть католической церковью.

Она считала, и ее в этом поддерживало большинство европейского населения, что обладает монополией на истину. Все, что не соответствовало “стандартам” католицизма, должно быть осуждено, а лучше уничтожено. Возникавшие на окраине христианской ойкумены протопротестантские организации в первые века своего существования не давали никаких “поводов” к тому, что они могут стать одной из структурообразующих составляющих нового мира - современного, или, более привычно - капиталистического.

Именно поэтому я хочу остановиться на деятельности двух организаций - Союз исламских судов (СИС) в Сомали и Западноафриканской провинции Исламского государства (ЗПИГ), более известной как “Боко Харам” (“западное образование - грех” на языке хауса)7. Я хочу обратить внимание лишь на один аспект - почему они имеют массовую поддержку среди африканского населения. В средствах массовой информации и политологических работах на эти организации навешивают ярлык “террористические” (что, разумеется, полностью соответствует еврохристианским критериям). Но никогда не было, чтобы нелегитимное, с их точки зрения, насилие на протяжении длительного времени поддерживали большие человеческие коллективы.

Примером самоорганизации африканских больших человеческих коллективов снизу может служить деятельность СИС в Сомали, где десятилетия идет “война всех против всех”. Эти структуры не были судебными в обычном понимании, а стали политизированными органами исламского самоуправления. Первый исламский суд был создан в Могадишо в 1993 г. Его успехи в деле обеспечения безопасности населения в разоренной войной стране оказались столь очевидными, что исламские суды стали появляться один за другим по всей стране. СИС создал сеть медицинских и образовательных учреждений, занялся борьбой с преступностью, организовал охрану местных бизнесменов, за что взимал с них определенную плату, боролся с распространением наркотиков и порнографии.

На этой основе возникла тоталитарная система власти, которую поддерживало местное население. Полицию сменила исламская милиция, были введены шариатские суды. За воровство ампутировали руки. В некоторых районах начались казни тех, кто не молился пять раз в день. СИС стал взимать с населения налог на джихад. Преподавание в школах было переведено на арабский язык. СИС имел свои вооруженные отряды, свои тюрьмы, проводил боевые операции. И хотя он был в стороне от политических процессов, тем не менее, его влияние постепенно росло. При всей спорности политической модели, основанной на средневековых нормах, подобная государственность была явно предпочтительнее для сомалийцев, чем анархия и разгул криминала.

В 2000 г.  лидеры исламских судов создали Совет осуществления шариата. В мае 2004 г. он был реформирован в Высший совет Союза исламских судов Сомали. Лето 2005 г. ознаменовалось очередным поворотом в гражданской войне.  Исламские суды, до этого ограничивавшие свою деятельность только защитой подконтрольных им территорий, перешли в наступление с целью распространения своего влияния на все Сомали. В октябре 2006 г. эти организации были объединены в одну структуру. Избрание президентом Абдуллаха Юсуфа Ахмеда в 2004 г. изменило ситуацию. Его намерение пригласить в страну иностранных миротворцев, в том числе из Эфиопии, заставило СИС сплотиться. Клановые противоречия помешали Ахмеду, новоизбранному парламенту и правительству договориться между собой.

СИС начал постепенно устанавливать контроль над территорией страны. Это встревожило клановых руководителей, которые в феврале 2006 г. создали альянс. Большинство полевых командиров видело в исламистах прямую угрозу своему влиянию, другие же просто рассчитывали на получение под новую структуру дополнительной иностранной помощи. США поддержали альянс, и исламисты объявили ему войну. В июне 2006 г. СИС овладел Могадишо. Появилась возможность для консолидации сомалийского общества на основе шариата. СИС открыто поддерживала Эритрея.

В Сомали обозначилась реальная возможность прихода к власти СИС, поэтому международное сообщество не обратило внимания на агрессию Эфиопии в декабре 2006 г. Оно поддержало полевых командиров и возвратило Могадишо правительству Абдуллаха Юсуфа Ахмеда. США предоставляли эфиопским военным данные спутниковой разведки и необходимую тыловую поддержку, а американский флот блокировал сомалийское побережье. Отряды СИС, которые практически не имели тяжелого вооружения, не могли противостоять эфиопской бронетехнике. После открытого вмешательства США, уничтоживших несколько видных полевых командиров СИС и нанесших серию авиационных ударов по скоплениям исламистов, в январе 2007 г. отряды СИС были рассеяны, а организация перешла на подпольное положение. Исламисты перешли к партизанской войне, периодически нападая на эфиопских военнослужащих и силы Переходного национального правительства. Они пользуются поддержкой населения и религиозных лидеров, во многом благодаря своеобразному порядку, который оно принесло в контролируемые районы, а также тем, что в отличие от войск переходного правительства, эфиопских сил и различных клановых группировок не совершало массовых злоупотреблений по отношению к мирным жителям.

Другой формой самоорганизации исламских больших человеческих коллективов стало ЗПИГ. Оно появилось не сразу и прошло определенный путь развития. В 1980 г. в северонигерийском городе Кано студенты медресе и молодежь с городских окраин под руководством проповедника Мохаммеда Марвы начали вооруженный джихад за очищение ислама. Движение получило название по прозвищу его основателя “Майтацине” (“тот, кто проклинает” на языке хауса). Поводом к выступлению стало принятие конституции 1979 г., которая провозгласила отделение церкви от государства. Марва утверждал, что федеральное правительство не заслуживает поддержки правоверных мусульман и призвал их к созданию новой государственности и исламской экономики. В практику Майтацине входил временный захват мечетей с целью “перевоспитания” мулл, а также оказание давления на государственных и общественных деятелей-мусульман.

Марва стал широко известен благодаря использованию религиозно-манических практик. Подавляющее большинство населения Нигерии продолжает верить в колдовство и контакты со сверхъестественным миром. Поэтому среди мусульманского Севера быстро распространился слух о способности Марвы с помощью сур Корана заговаривать воду. Если ее выпивал “истинный” мусульманин, то он обретал сверхъестественную силу и способность быстро выучить наизусть Коран.

Из “Майтацине” в 1995 г. вышла организация “Боко Харам”8. Она стремилась к созданию исламского государства. “Боко Харам” посчитала недостаточной уступку федеральных властей, которые разрешили использование норм шариата в 12 из 19 северонигерийских штатов. Ее лидер М. Юсуф (убит в 2009 г.) отвергал все формы светской власти, еврохристианскую культуру, науку и образование. Деятельность обеих организаций не имела этнической окраски, их целью было восстановление справедливости, как они это понимали. Они призывали к ликвидации социального и имущественного неравенства, коррупции, ставшей структурообразующим элементом во всех сферах жизни, трайбализма, клановости, безработицы, справедливого распределения доходов как между представителями власти, сотрудниками государственных предприятий, аффилированными с ними предпринимателями и основной массой населения, так и между богатым нефтедобывающим Югом и преимущественно сельскохозяйственным Севером. Основными объектами воздействия ЗПИГ были мусульмане, которые погрязли в “светскости” и “грехах”. В этом отношении она напоминает махдистское государство конца XIX в., предшественник черного ислама. Например, в нем был запрещен хадж, изучение и толкование Корана. Главными своими противниками махди Мухаммад Ахмад и его преемник халиф Абдаллах считали “вероотступников” турок и египтян и даже запрещали своим воинам нападать на “язычников”, видя в них союзников в борьбе. Деятельность нигерийских джихадистов также начиналась с обвинения других мусульман в “неверии” (такфир).

Нигерийские фундаменталисты исходят из положения об абсолютной власти Аллаха над всем сущим и над людьми. Власть в обществе должна принадлежать религиозным деятелям, разделяющим идеи “истинной веры”, то есть халифу Исламского государства и его приближенным. Настоящие лидеры не назначаются, и не избираются, даже внутри уммы, а выделяются самим Аллахом. Власть исходит из ниспосланной свыше некой божественной сверхидеи, которая существует независимо от людей и помимо их воли. Истинным верующим является тот, кто правильно ее понимают, то есть, говоря современным языком, обладает монополией на истину. Все остальные, включая подавляющее большинство мусульман, являются “язычниками”, так как им не хватает истинной религиозности. Они лишь внешне копируют обряды поклонения Аллаху, но не понимают природу божественности. Именно поэтому в настоящее время человечество вернулось в период доисламского невежества (джахилийя), которое опаснее и греховнее предыдущего. Подлинное предназначение ЗПИГ - помочь “заблуждающимся” и “язычникам” обрести истинную веру. Для этого приемлемы любые пути, а цель оправдывает средства ее достижения.

ЗПИГ привлекает сторонников доступными для самых широких народных масс требованиями восстановления справедливости, искоренения коррупции, снижения налогов, ликвидации уличной преступности. Особенно привлекательны идеи радикалов для молодежи - отнять и поделить накопленные в еврохристианской цивилизации материальные ценности благодаря ограблению черного населения, разумеется, с их точки зрения. Эта простая и ясная цель дает мотивацию к борьбе, обеспечивает социальные лифты, снимает внутреннюю напряженность в подавляющем большинстве проявлений еще традиционном обществе Северной Нигерии.

Военное крыло ЗПИГ в последние годы превратилось из разрозненных непрофессиональных отрядов в целостную структуру под единым командованием. Боевики проходят специализированную подготовку в Алжире, Афганистане, Мавритании, Сомали. Финансовую и военную помощь, включая добровольцев из соседних и не только стран Африки, ЗПИГ получает также и от различных исламистских структур, объединенных под общим брендом “Аль-Каида”, сомалийского “аш-Шабаб”, афганского “Талибана”.

В результате костяк относительно немногочисленных, но хорошо подготовленных отрядов состоит из профессионалов, готовых умереть за свою идею. Все боевики хорошо вооружены, владеют современными средствами связи. Единоначалие и жесткая вертикаль подчинения выгодно отличает отряды ЗПИГ от нигерийской армии. Руководство исламистов не только получает всю необходимую информацию от сочувствующих офицеров-мусульман, но и солдаты в ночное время принимают участие в акциях боевиков9.

Значительная часть местного населения поддерживает ЗПИГ, что подтверждается “неуязвимостью” джихадистов и их минимальными потерями. Это объясняется не только близостью идеологических взглядов. Убийства мирных жителей, грабежи, реквизиция продовольствия скорее являются исключениями. Боевикам категорически запрещено сексуальное насилие над местными женщинами. Массовые изнасилования сопровождают все африканские конфликты. До настоящего времени широко распространено представление, что солдат, надругавшийся над женщиной, на некоторое время становится неуязвимым для пуль. “Провинциализм” ЗПИГ остался в далеком прошлом. В настоящее время она одна из опорных структур исламистского “интернационала”, организационно не оформленного, но реально существующего.

Африка - единственный континент, население которого не имело своей религии, которая является одним из структурообразующих элементов любой цивилизации, и не приняло ни одну из мировых религий, как, например, Латинская Америка - католицизм. Под “религией” для современного Черного континента подразумевается весь комплекс культурных, политических, экономических, конфессиональных, ментальных и т.д. отличий, которые объединяют и организуют большие человеческие коллективы в единый организм. С моей точки зрения, черный ислам сможет стать тем средством, которое объединит африканские цивилизации в африканскую цивилизацию.

ЗПИГ нельзя рассматривать только как секту фанатиков &(хотя с точки зрения еврохристианской цивилизации они таковыми и являются), вера которых значительно отличается от той, которой придерживается большинство нигерийских мусульман. Как показывает исторический опыт, будущее часто принадлежит именно такому типу организаций. ЗПИГ пользуется поддержкой и пониманием большинства мусульман севера Нигерии, которые пока по разным причинам не готовы присоединиться к новой форме религии. Но в ЗПИГ большие человеческие коллективы видят возможность ликвидировать ту “несправедливость”, которая, по их мнению, возникла в результате наложения современных (капиталистических) отношений на традиционный менталитет. В результате возникли уродливые “химеры” радикального толка, которые со временем могут трансформироваться в новые политические, экономические, религиозные, культурные и т.д. структуры, приспособленные для конкретных условий Черного континента.

Радикальный ислам в Черной Африке всерьез и надолго. Это начинают понимать даже руководители тех стран Африки, где еще не так давно вообще не было мусульман. Например, руководители Анголы в соответствии с действующим законодательством полгода назад запретили ислам и снесли все мечети. Даже если ЗПИГ будет ликвидирована как СИС, то вместо нее в любом африканском большом человеческом коллективе обязательно появятся аналогичные структуры. Идеологию невозможно победить с помощью оружия. Она может утратить свое влияние на массы только в том случае, если они воспримут иное учение.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Под “Африкой” автор подразумевает Африку южнее Сахары, или Тропическую и Южную Африку.
2. См., например: Le Chatelier A. L’Islam dans L’Afrique occidentale. Paris, 1899; Ferrand G. L’element Arabe et Souahili en Malgahe. - Journal Asiatique, 1903, № 11-12, p. 451-483; Arnaud R. L’Islam et la politique musulmane francaise. - Ranseignements coloniaux de L’Afrique francaise, 1912, № l, p. 3-29, 115-127, 142-154.
3. Andre C. P. J. L’Islam noir. Paris, 1924.
4. Froelich J. C. Les Musulmans d’Afrique noir. Paris, 1962.
5. Божественная благодать, она является синонимом святости, имеющим определенную харизматическую силу у избранных людей, добродетелью или своего рода флюидом, передаваемым верующим.
6. Мусульманский священнослужитель, “живой святой”; ранее - аскет, готовивший себя для войны за веру.
7. В августе 2014 г. лидер “Боко Харам” Абубакар Шекау объявил о создании Исламского халифата. Через полгода он стал провинцией Исламского государства.
8. По просьбе Нигерии 23 мая 2014 г. СБ ООН внес “Боко Харам” в список террористических организаций.
9. Adesoji А. О. Between Maitatsine and Boko Haram: Islamic Fundamentalism and the Response of the Nigerian State. - Africa Today, 2011, № 57 (4), p. 101-102.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Урсу Д. П. Бенинский политик Матье Кереку
      By Saygo
      Урсу Д. П. Бенинский политик Матье Кереку // Вопросы истории. - 2016. - № 11. - С. 108-124.
      В публикации на основе широкого круга исторических источников рассматривается жизнь и деятельность выдающегося политического лидера Бенина Матье Кереку (1933—2015), который сделал попытку построить марксистское государство в сердце Западной Африки. Статья содержит подробный анализ причин провала Кереку на пути некапиталистического развития, а также его выбора в пользу подлинной демократии, гражданских свобод и рыночного хозяйства.
      В 1933 г. на севере французской колонии Дагомея в Западной Африке родился мальчик, которому суждено было сыграть особую роль в истории своей страны. Семья Кереку принадлежала к малочисленной народности сомба, христиан по вероисповеданию, при мусульманском большинстве на данной территории1. Мальчика крестили и нарекли Матье в честь святого пророка Матвея. Биография Кереку богата необычными приключениями, примерами гуманности и благоразумия, резкими переменами идейных ориентиров. Он трижды входил в президентский дворец, три раза начинал жизнь с чистого листа. Сначала в качестве военного адъютанта действующего президента, проще говоря, слуги в военном мундире. Второй раз Кереку в чине майора с автоматчиками за спиной ворвался во дворец, узурпировав власть на многие годы. Под его руководством Дагомея стала на путь строительства социализма на основе марксистско-ленинской теории. В третий раз Кереку вошел в тот же дворец под звуки торжественных фанфар как свободно избранный народом президент и два срока (10 лет) восстанавливал частную собственность и плюралистическую демократию2.
      В общественном сознании африканцев образ Кереку амбивалентен — он обладает как сакральными, небесными, так и земными символами. Мальчик Мат родился под знаками двух начал — христианского и языческого, автохтонного. Последнее означало, что семья принадлежала к тотему Хамелеон. «Позади каждого человека — его тотем», — говорят африканцы. Это означает, что сначала появились зооморфные предки и только много времени спустя их потомки приобрели образ человеческий. «Тотем позволяет в архаичном мировоззрении связать данный человеческий коллектив с территорией проживания, прошлое с настоящим, культурное и социальное — с природой»3. В африканской мифологии Хамелеон олицетворяет собой не только изменчивость, но и выдержку, неторопливость, мудрость. С юности Кереку следовал правилу короля Акабы, третьего по счету правителя Бенина: «Медленно и тихо хамелеон поднимается на вершину баобаба». Здесь, где благодаря культу вуду так сильна вера в мистику и колдовство, тотем Хамелеона значил очень многое.
      Столь же полным скрытых смыслов было имя Матвей. Библейский Матвей, будучи сборщиком налогов, не только решительно последовал за Христом, но до конца жизни проповедовал неверующим слово Божие. Он написал первое евангелие, где утверждал, что Иисус есть подлинный Мессия. Перед концом жизни он стал первосвященником эфиопской церкви, что связало его с Африкой4. Святой Матвей, небесный покровитель, и его земной архетип Хамелеон подсказывали Кереку линию поведения в жизненных ситуациях — решительность при максимальной осторожности, готовность к компромиссу при встрече с непреодолимыми препятствиями.
      Ни о семье Кереку, ни о его ранних годах жизни нет достоверных сведений. Можно предположить, что семья была бедной и многочисленной, как все другие в деревне. В детстве мальчик пас коз на склонах окружающих холмов. Затем отец решил, что хотя бы один из его отпрысков достоин лучшей доли и должен получить образование. Матье был привезен в Натитингу, центр провинции Атакора, и отдан в школу, где директором был педагог Юбер Кутуку Мага, также сомба по происхождению. Позже он станет первым президентом независимой Дагомеи. Учился мальчик отлично, поражая окружающих находчивостью, быстротой реакции и, в то же время, рассудительностью в принятии решений.
      Понимая, что окончание школы не гарантирует юноше продвижение в жизни, его покровитель Мага посоветовал связать свою жизнь с армией. Или, возможно, Кереку увлекла офицерская карьера по примеру двоюродного брата Мориса Куандете, который, приезжая домой, щеголял в новеньком мундире курсанта французской офицерской школы. В 14 лет Мат сбежал из школы и пристал в качестве «сына полка» к дагомейской роте, дислоцированной в г. Кати (ныне Мали). Затем он вместе с частью был переведен в г. Сен-Луи (Сенегал), а завершил свое образование, общее и военное, во французских училищах в Фрежюсе и Сан-Рафаэлло. Получив звание капрала в 1954 г. и младшего лейтенанта в сентябре 1960 г., он около года служил во французской армии.
      После возвращения на родину в августе 1961 г. Кереку был назначен адъютантом президента республики, бывшего директора школы Маги. Так впервые он вошел в пышное здание бывшего губернатора колонии, а теперь президента, и познакомился с закулисной стороной дагомейской политической жизни. То, что он увидел и узнал, его сильно огорчило — не такой он представлял свою, теперь уже независимую, родину. Нищета и неграмотность — внизу, казнокрадство, мелкие страсти, злые сплетни — наверху. Страна была разделена на три региона, где доминировали три почти равные по силе политические группировки с тремя лидерами. Север представлял Мага, юго-восток — Суру Миган Апити, а центр и юго-восток — Жюстен Ахомадегбе. Логика борьбы заставляла их играть на политическом поле «двое против одного».
      На президентских и парламентских выборах в декабре 1960 г. победил список Дагомейской партии единства (ПДЮ), лидерами которой были Мага и Апити, набравшие более 2/3 голосов избирателей. Партия Ахомадегбе — Дагомейский демократический союз (ЮДД) — оказалась в оппозиции, а вскоре и вовсе была запрещена. Летом следующего года был принят 4-летний план развития страны. Выступая с его обоснованием в парламенте, Мага назвал сумму в 30 млрд фр. будущих капиталовложений, причем 50% из них должны были пойти на сельское хозяйство, 30% на инфраструктуру и 20% на образование и здравоохранение. Предполагалось, что финансирование плана пойдет, главным образом, из внешних источников. Намерение правящей партии, продолжал далее президент, — построить в Дагомее динамичный социализм, позволяющий рационализировать систему производства и обращения для того, чтобы обеспечить справедливое распределение богатств на благо народа»5.
      О том, что в правительстве Дагомеи есть сторонники социалистического выбора, стало известно в Москве. Дипломатические отношения между Дагомеей и СССР были установлены 4 ноября 1962 г. как результат визита Апити в Москву.
      Радужным планам построения «африканского социализма» при сотрудничестве с социалистическими странами, но за деньги капиталистов, не суждено было сбыться. В Дагомее росла нищета, пошли вверх цены на товары и продукты первой необходимости. Государственный долг приближался к астрономической сумме в 1 млрд франков. Падение производства экспортных культур правительство пыталось компенсировать сокращением государственных расходов. Были увеличены прямые и косвенные налоги, сокращена зарплата служащим, заморожены выплаты другим категориям работников. На требования профсоюзов власти ответили репрессиями, во время демонстраций несколько человек были убиты. В такой накаленной обстановке командующий армией полковник Кристоф Согло совершил переворот и взял власть в свои руки.
      Президент Мага потерял свой пост, и вместе с ним из президентского дворца выдворили его адъютанта лейтенанта Кереку. Последний был переведен в войска на незначительный пост командира взвода. Снова началась казарменная жизнь, но вывод из случившегося он сделал: командующий войсками, нарушив конституцию, присягу и устав, изгнал с его поста демократически избранного президента. Этот акт станет дурным примером для других амбициозных офицеров, которые в будущем повторят путь Согло. Для себя Кереку решил идти на подобный шаг лишь в случае крайней необходимости.
      Правление полковника Согло, вскоре ставшего генералом, длилось чуть больше четырех лет, с 28 октября 1963 до 17 декабря 1967 года. Как и Мага, его бывший патрон, Кереку находился в оппозиции к военному режиму. Он был недоволен, прежде всего, кадровой политикой в армии, так как офицеры-северяне не продвигались по службе. Кроме того, их было ничтожно мало — всего 16 на 74 южан6. Такая диспропорция нарушала хрупкое равновесие между регионами, которое пыталось наладить Согло, вела к дискриминации выходцев из северных провинций — Атакоры и Боргу. Кроме того, Кереку был недоволен не всегда тактичным поведением иностранных военных инструкторов (в Дагомее находились военные миссии Франции, Китая, Израиля)7. Против военного сотрудничества с Израилем резко выступали офицеры-мусульмане, все уроженцы двух северных провинций. Кроме того, офицеры-патриоты возмущались тем, что в армии низкая дисциплина, мало военных занятий, редко проводятся маневры. Офицеры страдали от безделья и скуки. Строго говоря, да- гомейская армия не предназначалась для защиты страны от внешнего врага; ее скрытой функцией было — служить сверхполицией на случай народных восстаний. Однако в силу ряда причин именно вооруженные силы превратились в главный фактор нестабильности.
      Во-первых, офицеры получали высокое жалование и считали себя особой кастой. Многие из них питали непомерные личные амбиции. Во-вторых, казармы, как правило, располагались в крупных городах — Котону, Порто-Ново, Виде, Параку, где солдаты и офицеры тесно общались с местным населением. Там они подвергались быстрой политизации со стороны различных радикальных организаций8. В-третьих, подготовка и переподготовка офицерского корпуса за границей, главным образом во Франции, приводила к тому, что дагомейцы нередко воспринимали радикальные взгляды и становились адептами левых групп и сект. Да и в самой Дагомее они могли встретить таких агитаторов — просоветских, прокитайских, проалбанских марксистов, анархистов и т.д. Это были французские специалисты по линии международного сотрудничества: на 1960 г. их насчитывалось полтысячи человек. К 1965 г. их число сократилось до 246 чел. вследствие отъезда врачей и среднего медицинского персонала. Зато увеличилось количество преподавателей (до 141 чел.), а именно они были наиболее политически активными9. Неудивительно, поэтому, что студенты университета и старшеклассники всегда первыми шли на митинги, демонстрации, начинали забастовки. Общение с гражданской молодежью, таким образом, также повышало политическую активность офицеров. Не последнюю роль в радикализации дагомейского общества в целом и молодежи в частности сыграла советская радиопропаганда на Африку.
      Между тем, военный режим генерала Согло близился к своему бесславному концу. Президент взял кредиты во Франции, ФРГ, Швейцарии, Италии, у международных финансовых учреждений и разных фондов на миллиардные суммы. Всего к концу 1964 г. общий долг Дагомеи зарубежным кредиторам достиг 6,5 млрд фр. и продолжал расти10. Уже в конце 1966 г. министр финансов Нисефор Согло (однофамилец главы государства) в газетном интервью признал: «Финансовое состояние страны критическое, даже катастрофическое»11.
      В середине декабря 1967 г. ситуация в Дагомее накалилась до предела. В стране была объявлена всеобщая забастовка, профсоюзы требовали сокращения налогов и улучшения продовольственного снабжения при снижении цен. Когда 16—17 декабря в столице шли непрерывные совещания высших чинов армии, капитан Кереку с группой младших офицеров и ротой парашютистов захватил виллы четырех высших офицеров, сторонников Согло. На следующий день по радио выступил главарь путчистов майор Куандете и объявил о свержении президента и роспуске правительства. Вскоре в победившей хунте произошли перестановки: президентом стал полковник Альфонс Аллей, а Куандете — главой правительства12. Рядом с премьером часто можно было видеть капитана Кереку, который стал председателем Военного комитета бдительности, впрочем, без особых возможностей контроля за правительством. Был создан чрезвычайный военный трибунал, прошла чистка чиновников-коррупционеров. Однако режим строгой экономии расхода государственного бюджета вызывал массовое недовольство. Началась проверка трудовой дисциплины — патрули следили за своевременным выходом госслужащих на работу. Нарушителей или штрафовали или подвергали 10-дневному аресту, а злостных — увольняли13. Однако напряженность в стране не спадала.
      Находясь в безвыходном положении, военная хунта летом 1968 г. решила самораспуститься и передать власть гражданскому президенту. Выбор пал на бывшего министра иностранных дел Зинсу. Ему удалось усидеть в высоком кресле лишь полтора года. В конце 1969 г. его свергла новая хунта во главе с неугомонным Куандете. Первым делом узурпатор расправился со своим недавним соперником — Аллей был осужден военным трибуналом на 10 лет заключения, но через два месяца амнистирован и назначен на высокий пост в Министерстве обороны. Подобного издевательства над правосудием трудно было себе представить, неудивительно, что Дагомея заслужила обидное название «больного человека Африка». Стало ясно, что практика военных переворотов и «чрезвычайки» изжила себя. Военные у власти показали себя плохими менеджерами; не обладая ни специальными знаниями, ни соответствующим опытом, они превращались в марионеток своих гражданских помощников и советников. Международные кредиторы требовали стабилизации политической обстановки и рационального использования получаемых займов. Местные профсоюзы бунтовали, протестуя против роста цен и налогов.
      Хунта, пребывая в полной политической изоляции, нашла оригинальную формулу перехода к гражданскому правлению — создание президентской коллегии из трех наиболее авторитетных политиков — Мага, Апити, Ахомадегбе — каждый из которых правил бы страной в течение двух лет. Первым оказался Мага, и ему 4 мая 1970 г. была передана вся полнота власти, так как он исполнял одновременно функции главы государства и правительства14. Одним из первых декретов нового президента был арест и отдача под суд «хронического заговорщика» Куандете; он был осужден на 20 лет заключения. Другие меры касались нормализации экономической жизни Дагомеи. Был уменьшен с 25% до 5% налог на зарплату госслужащих, наполовину сокращен налог на пенсионеров, а также на крестьян15. Ситуация в стране на некоторое время нормализовалась.
      Все эти драматические события происходили без участия капитана Кереку, который два года (1968—1970) находился на курсах штабных офицеров во Франции. Здесь было не менее интересно, чем на родине: в мае 1968 г. страну потрясли студенческие волнения в Сорбонне. Франция стояла на пороге гражданской войны — левые активисты атаковали как правительство генерала Ш. де Голля, так и коммунистическую партию. Кереку внимательно следил за событиями; не исключено, что он общался с молодыми офицерами, носителями левых взглядов. В скором времени все увиденное, прочитанное и услышанное во Франции послужит Кереку материалом для разработки программы переустройства родной страны.
      После возвращения в Дагомею Кереку получцл звание майора и был назначен командиром элитного десантного батальона, расквартированного в г. Вида, а с июля 1970 г. — еще и заместителем командующего сухопутными войсками. Страна, между тем, продолжала бунтовать при странном политическом режиме, названным «трехголовым чудовищем». Экономическое положение оставалось тяжелым, но не катастрофическим. Проведя положенные два года у кормила государства, Мага в мае 1972 г. благополучно передал власть очередному президенту Ахомадегбе. Впрочем, в печати появились сообщения о коррупции министра финансов, но наружу не выплыло ничего особенного. Кризиса в стране не было, тем более неожиданным прозвучало по радио Котону в три часа пополудни 26 октября 1972 г. выступление майора Кереку. Он сообщит, что власть в Дагомее переходит в руки армии. «Вооруженные силы отобрали назад то, что им принадлежало», — сказал он. Президентская коллегия, этот «настоящий монстр, раздирается внутренней борьбой, авторитет государства исчез». В заключении своей речи Кереку зачитал состав нового правительства — в него вошли 4 майора, 7 капитанов и один унтер-офицер16.
      Первые решения новой хунты были продиктованы обстановкой, направлены на укрепление собственной власти и недопущение контрпереворота. Кереку, объявивший себя президентом и главой правительства, а также министром обороны и плана, вскоре заявил, что армия не делает политики; она занята лишь экономическим и социальным восстановлением страны. В правительственном вестнике печатались первые декреты: о составе нового правительства, задержании сановников прежнего режима (бывшие президенты Мага, Апити и Ахомадегбе без суда сидели в тюрьме до 1981 г.), о посылке комиссаров во все провинции. Из армии были удалены соперники Кереку — полковники Аллей и де Суза, майоры Хашеме, Сумару, Родригес и Джонсон17. В начале следующего года Аллей и Хашеме, а также 10 военных и гражданских лиц (среди них и французы) были арестованы за попытку переворота18.
      Первые два года Кереку уделил наведению в стране элементарного порядка и одновременно поиску социально-политической модели на перспективу. Концентрация власти в его руках сопровождалась удалениемчиз состава руководящей верхушки несогласных, потенциальных соперников и левых экстремистов. Первым потерял свой пост министра капитан Н. Бехетон, прослывший марксистом и не скрывавший своих просоветских взглядов. За полтора года состав правительства менялся трижды, но свои посты сохраняла тройка левых радикалов из лагеря в Виде — майор Мишель Алладайе (министр иностранных дел), капитан Жанвье Асогба (министр гражданской службы) и капитан Мишель Аикпе (министр внутренних дел и безопасности). Первым ушел Асогба: в январе 1975 г. он поднял мятеж, был разбит и осужден, а летом того же года при невыясненных обстоятельствах погиб Аикпе. Долгое время в кабинете министров вторым лицом пребывал майор Бартелеми Оуэнс, министр юстиции, сторонник консервативной линии.
      Поначалу казалось, что кроме националистической фразеологии, новая хунта не сможет предложить ничего нового и, в конце концов, будет сметена очередным дворцовым переворотом. Однако в закрытых кабинетах президентского дворца шел напряженный поиск социальной и политической модели на перспективу, сталкивались различные идеологические направления, рассматривались разные варианты развития страны. Персональный состав этого мозгового центра известен лишь приблизительно, но ясно одно — организатором и вдохновителем его был сам президент.
      Наконец, 30 ноября 1974 г., Кереку закончил подготовительный этап и выступил на исторической площади Гохо в Абомее с программной речью, всколыхнувшей всю страну. Президент объявил о социалистическом выборе дальнейшего развития и добавил: «Философским фундаментом и путеводным ориентиром нашей революции является марксизм-ленинизм»19.
      Подобный выбор многими в Бенине был принят с восторгом. Для подобной эйфории показательно мнение министра труда, лейтенанта Адольфа Биау, высказанное на международном профсоюзном форуме. Он раскритиковал пессимистический взгляд на возможность построения социализма в Африке: «... Наш континент богат, особенно сырьевыми материалами. Мы должны отбросить мысль, что Африка бедна, наша задача состоит в воспитании ради развития; эту цель мы можем достичь, лишь уничтожив колониальные и постколониальные структуры, которые сохраняются в наших странах... Этого можно добиться изменением менталитета. Поэтому моя страна желает создать нового гражданина, свободного от комплексов и от всех поверхностных атрибутов..., чтобы вести политику самообеспечения»20.
      Уже в декабре 1974 г. последовали указы о национализации некоторых секторов экономики: страхового дела, обеспечения нефтепродуктами. Была установлена монополия государства на транзит товаров через территорию страны. На всех предприятиях создавались комитеты защиты революции. В интервью бенинской газете во вторую годовщину провозглашения социалистического выбора Кереку заявил, что главная причина отсталости страны — контроль всех жизненных секторов со стороны иностранного монополистического капитала и международного империализма. «Что сделано?», — спросил президент и ответил: «Сейчас государство обеспечивает импорт-экспорт товаров широкого потребления, в частности, госкомпания Сонакон осуществляет монополию на ввоз, хранение, транспортировку и продажу нефтепродуктов. В финансовом секторе государство приняло на себя банковские институты и страховые общества. Под контроль государства перешли электро и водоснабжение по всей стране. Кроме того, установлена государственная монополия на реэкспорт продовольственных товаров — риса, сахара, зерна, сгущенного молока»21.
      Следует, однако, учитывать, что экономика Бенина в течение всего революционного процесса оставалась многоукладной. Повышать удельный вес государственного сектора становилось все труднее из-за сопротивления прежних собственников, которых нередко поддерживали профсоюзы, и нехватки капиталов для выплаты компенсаций. В пик огосударствления госпредприятия давали лишь около 31% производимой в стране промышленной и сельскохозяйственной продукции.
      Строгие меры экономии поначалу дали положительный результат. Дефицит бюджета стал медленно уменьшаться: в 1971 г. он составлял 1,7 млрд фр., в 1972 — 845 млн, в 1973 — 1,6 млрд, в 1974 — 741 млн франков22. Темпы экономического роста, однако, отставали от прироста населения. Так что для экономического состояния НРБ в эти годы вполне подходит слово стагнация.
      Как и требует социалистическое хозяйство, власти внедряли плановость на всех уровнях производства — от сельскохозяйственного кооператива и артели ремесленников, завода, фабрики, фирмы до всего государственного механизма. Первый Госплан был сверстан на 3-летний период.
      Кроме того формировалась новая вертикаль власти. Создавались революционные советы снизу доверху; высший совет получил название Национального совета революции (НРС), который стал играть роль предпарламента. В апреля 1974 г. был принят декрет о создании революционных советов в провинциях, округах, городах и местных коммунах23.
      Одним из этапных событий бенинской революции стало создание новой партии. Партия народной революции Бенина (ПНРБ) была создана 30 ноября 1975 г. волевым методом, по корпоративному принципу подбора членов в различных общественных организациях и группах населения и по произвольно выбранной квоте. В мае следующего года ПНРБ приняла программный документ «Заявление о генеральной линии партии и этапах бенинской революции»24. В кратком предисловии были названы деятели, которые, по мнению бенинцев, положили основы революционной борьбы трудящихся масс. Это — Маркс, Ленин, Сталин, Мао Цзэдун и Хо Ши Мин. Пленум ЦК образовал конституционную комиссию, которая подготовила проект основного закона для обсуждения; в него внесли 115 поправок25.
      После создания ПНРБ президент Кереку в предновогоднем обращении определил три главные задачи: «объединить наше сознание на базе нашей марксистко-ленинской идеологии»; «производить, чтобы обеспечить себя и создать резервы»; «революционизировать все наши государственные институты». Он дал подробный перечень заданий партии и государственной власти на новый 1976 год. Каждая крестьянская семья должна выращивать две продовольственные культуры и одну — на экспорт или для нужд местной промышленности. Каждое учебное заведение обязано выращивать сельскохозяйственные продукты в таком количестве, чтобы в конце учебного года покрыть не менее 20% бюджетных расходов на свое содержание. Каждое предприятие и государственное учреждение, каждый воинский гарнизон должны иметь земельный участок или ферму и их обрабатывать. Кереку объявил также о мерах по улучшению жизни трудящихся: зарплата в государственных и смешанных предприятиях увеличивалась на 14%; кроме того планировалось выдать половину замороженных в январе 1973 г. авансов. Задача на 1977 г. была еще более трудной — удвоить производство, превратить Бенин в национальную строительную площадку, распространить на все слои населения революционное и патриотическое воспитание. По примеру Китая и Кубы вводилась обязательная трудовая повинность. Госслужащие должны были посылаться на низовую социальную практику на два-три месяца в одну из 300 сельских коммун изучать проблемы производства, воспитывать крестьян и т.п. Несколько позже была введена обязательная гражданская служба молодежи продолжительностью 12 месяцев26. О результативности подобных мер, впрочем, нигде не сообщалось.
      В январе 1977 г. нормальный ход законотворчества и строительства партии и государства внезапно был прерван нападением вооруженных наемников, прибывших рано утром на транспортном самолете и захвативших аэропорт Котону. Как установила позже специальная миссия Совета Безопасности ООН, общее количество нападавших превышало сто человек, среди них преобладали европейцы, но были также африканцы. Захватив автотранспорт, они тремя группами двинулись в город и атаковали президентский дворец с целью убийства Кереку и захвата власти. Однако в 150—200 м от дворца они были встречены плотным огнем сил безопасности. Поняв, что дело обречено на провал, они в панике вернулись на аэродром и улетели в неизвестном направлении. Вся операция длилась не более трех часов27.
      Победа над наемниками радикализировала революционный процесс и подняла политический авторитет ПНРБ и ее лидера. В условиях народного одобрения Кереку провел через предпарламент новую конституцию страны. В ее преамбуле говорилось: «Великое революционное движение национального освобождения, начатое 26 октября 1972 г., привело к победе... В ходе гармоничного развития исторического процесса достигнуты важные завоевания, которые позволят неуклонно вести наш народ к решающим победам во всех областях». Главная цель движения — построение нового, социалистического общества28.
      Революция стоит чего-нибудь лишь тогда, когда успешно отражает наступление врагов, внутренних и внешних. Этот афоризм вполне применим и к перипетиям бенинской революции. Проблема защиты нового строя остро стояла все время правления Кереку с 1972 по 1991 год. В его выступлениях, собранных в отдельную книгу «По пути строительства социализма» он назвал всех врагов страны. Особую ненависть Кереку вызывали «вчерашние военные — местные слуги кровавого империализма», а также феодалы, под которыми он понимал старейшин, вождей, сельских богатеев, знахарей и колдунов. Феодалы на селе, говорил он, «берут штурмом местные ревкомы, избираются делегатами и даже мэрами. Местные революционные власти почти полностью парализованы реакционными силами феодалов. Революция на деле не проникла в деревенскую массу... Под влиянием феодалов находятся представители старых партий, вся неоколониальная интеллигенция и часть молодых интеллектуалов, играющих под прогрессистов»29.
      Самыми опасными врагами Кереку, однако, считал молодых левых радикалов и латентных путчистов в своей армии. Уже в 1974 г. в Дагомее появилось несколько молодежных организаций, выдвинувших лозунги левее, чем Кереку.
      Самой опасной среди левых групп оказалась подпольная Коммунистическая партия Дагомеи (КПД), выросшая из небольшого кружка под историческим названием Союз коммунистов. Это была сталинистская, проалбанская организация, считавшая Кереку карикатурой на марксиста-ленинца.
      Что касается военных заговорщиков, то три наиболее опасные попытки свалить Кереку закончились провалом. Тюрьмы Бенина, впрочем, пополнялись не только за счет заговорщиков в мундирах, но, главным образом, молодежью за принадлежность к запрещенной КПД. Возникла парадоксальная ситуация: марксисты и ленинцы преследовали коммунистов, причем власть в стране находилась в руках социалистов. Из-за такой путаницы «Манифест Коммунистической партии» в партийной прессе не распространялся.
      В своих выступлениях Кереку постоянно возвращался к вопросам идеологического воспитания как широких народных масс, так и подрастающего поколения. Красной нитью его выступлений проходила мысль — создать человека нового типа: патриота, революционера, трудолюбивого работника, готового служить народу и революции. В средней школе было введено изучение трех классических работ по обществоведению — Ж. Ж. Руссо «Об общественном договоре», «Немецкой идеологии» К. Маркса и Ф. Энгельса и «О государстве» В. В. Ленина30.
      К 1985 г. восходящая линия бенинской революции завершилась. Об этом свидетельствовали два события — майские выступления студентов и решения II съезда ПНРБ, принятые в ноябре. Перед этим, в 1984 г., Кереку был переизбран парламентом на второй 3-летний срок президентом и назначил новое правительство. 10 апреля 1985 г. правительство отменило обязательное трудоустройство выпускников университета и профтехнических училищ, что означало появление тысяч дипломированных безработных. Диплом, бывший прежде входным билетом в социальный лифт, превратился в пустую бумажку. Отпала мощная мотивировка молодежи к обучению, что вызвало бурю негодования у студентов, их родителей и педагогов. 5 мая в крупных городах Бенина прошли многочисленные демонстрации протеста, в столкновении с полицией двое молодых людей погибли. Кереку принял крутые меры: два министра, ректор и проректор университета, директора школ были уволены, чтобы успокоить общественное возмущение. Также из университета отчислили 18 анархо-гошистов31.
      Большие проблемы возникли в партийном строительстве. Об этом говорилось на II съезде ПНРБ в ноябре 1985 года. Центральная тема дискуссии — создание сильной и влиятельной авангардной партии. В своем докладе Кереку осудил кампанию экономического саботажа внутренней и внешней реакции. От партийных органов он потребовал сделать выводы из событий апреля-мая, когда, по его словам, масса студентов пошла за кучкой анархистов и левых экстремистов, которыми манипулировала местная и международная реакция. Но главный упор председатель ЦК сделал на критику недостатков в партийном строительстве. «Мы создали, — признал он самокритично, — партию функционеров, а не масс». ПНРБ очень слаба количественно (сказано без цифр), распределена неравномерно по территории страны, во многих местах отсутствуют партийные ячейки. Как важнейшую задачу он назвал «...изучение марксистско-ленинской теории, великих классиков Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. В экономике следует сосредоточить основные усилия на стратегических направлениях — сельском хозяйстве, энергетике, строительстве путей сообщения».
      Говоря на съезде о тяжелом экономическом положении, Кереку не погрешил против истины. «С 1980 г. по 1987 г. НРБ переживает замедление темпов экономического роста», — так начинался отчет Бенина на 2-й Конференции ООН по наименее развитым странам. ВВП рос на 1,7% в год, при замедлении до 1,1% в 1986 г. и падении на 3,6% в 1987 году. Государственный долг, внутренний и внешний, достиг колоссальной суммы в 324 млрд франков. Кооперация сельского хозяйства полностью провалилась32.
      Внешняя политика НРБ была не более успешной, чем внутренняя. Приоритетными стали отношения с двумя странами: Франция давала деньги, СССР снабжал идеями и опытом социалистического строительства. До этого отношения между Дагомеей и СССР были на самом низком уровне. Они оживились только после провозглашения курса на строительство социализма. Первая миссия доброй воли во главе с министром иностранных дел Алладайе имела место в марте 1975 года. На секретариате ЦК КПСС регулярно обсуждались вопросы обмена с бенинскими товарищами партийными, государственными и общественными делегациями.
      Кульминационным актом советско-бенинской дружбы — и в то же время ее заключительным аккордом — стал визит в Москву президента Кереку. После многих заграничных поездок в страны Европы, Азии и Америки, после встреч с Мао, Ким Ир Сеном, Каддафи, Мобуту и Чаушеску его беседы с М. С. Горбачёвым и А. А. Громыко не были чем-то экстраординарным. Но поездка в СССР приобрела особое значение как последняя надежда на получение существенной финансовой поддержки перед лицом надвигавшейся катастрофы. Увы, надежды Кереку не оправдались. Визит состоялся с 21 по 27 ноября 1986 г. и предполагал подписание как общего заявления, так и конкретных соглашений. В Москву Кереку прибыл в трех ипостасиях — председателя партии, президента и главы правительства. В заключении визита была подписана «Декларация о дружбе и сотрудничестве между СССР и НРБ». В ней — ничего конкретного, затертые словесные штампы, характерные для такого рода дипломатических документов. В итоговом коммюнике подчеркивалось, что советская сторона «будет и впредь с учетом реальных возможностей оказывать помощь бенинскому народу». «Посильная помощь» с учетом «реальных возможностей» на обычном языке означала, что СССР финансировать бенинский социализм не будет в силу известных причин. И хотя Кереку в беседе с Громыко неосторожно сказал, что «СССР — главный партнер на пути к социализму», ничего существенного, кроме горячего одобрения, из Москвы он не привез33. Визит, вне сомнения, развеял последние иллюзии бенинцев и показал им, что СССР занят собственными делами, и рассчитывать впредь на него нельзя. Как бы в противоположность этой бесплодной поездке можно привести поведение ФРГ, которая в 1977 г. списала Бенину все долги, а на текущий 1986—1987 финансовый год обещала 38 млн марок помощи и еще 25 млн марок технического содействия34.
      Ровно через три года после посещения Москвы председателем ПНРБ в стране начался демонтаж военного социализма. В декабре 1989 г. в авторитетном журнале «Уэст Африка» была опубликована статья под красноречивым заглавием «От Берлина до Бенина». Журнал писал, что волна перемен прокатилась по всему миру, везде терпят крах государства социалистической ориентации. Режим Кереку никогда не был подлинно марксистским; это была ловко состряпанная мимикрия. В том же номере публиковался репортаж о посещении Порто-Ново. Журналист был поражен — в правительственных кабинетах пусто, потому что чиновники, не получающие жалование несколько месяцев, ежедневно отправляются на демонстрации протеста. Университет и лицеи закрыты, молодежь бунтует. В городе грязь, запустение, разруха35.
      Спустя месяц после сноса Берлинской стены и за две недели до бесславного конца Чаушеску, 7 декабря 1989 г., на заседании политбюро ЦК ПНРБ ее председатель Кереку открыто признал, что марксизм-ленинизм отброшен как ошибочный выбор. Он обещал подготовить вскоре новую демкратическую конституцию с политическим плюрализмом и гражданскими свободами. Он также высказался за освобождение всех политзаключенных и возвращение эмигрантов. Вскоре, как бы в награду за правильный поступок, Бенин получил от МВФ первый заем в 27 млн долларов36.
      Заявление Кереку было вызвано предреволюционной ситуацией в стране; она стояла на пороге гражданской войны. Армия колебалась, но все еще была готова выполнять приказы президента. Учреждения не работали, фабрики и заводы стояли, демонстрации и митинги шли ежедневно. Как выразился исследователь Дж. Джогансен, это было «революционное конструктивное сопротивление». В закрытом для печати режиме шли совещания членов правительства с авторитетными общественными деятелями. Роль главного миротворца пала на примаса католической церкви, архиепископа Изидоро да Сузу. Позже он вспоминал, что поведение Кереку в той взрывоопасной обстановке было достойно истинно верующего христианина: «Я должен сказать, что восхищаюсь Кереку не за его ошибки, творимые в течение 18-летнего правления, а за его поведение во время конца этого мрачного времени и в переходной период»37. Кереку публично признал свои грехи и покаялся в них38.
      После многочисленных встреч и переговоров было решено собрать общенациональную конференцию для решения всех злободневных и перспективных вопросов. Она состоялась с 19 по 28 февраля 1990 года. На ней были представлены 52 политические партии (КПД бойкотировала совещание), социопрофессиональные корпорации, женщины, молодежь, старейшины, представители культов — всего около 500 человек. Вел заседания архиепископ И. де Суза. По итогам совещания была отменена конституция 1977 г., создан предпарламент — Высший совет — и образовано новое правительство. Кереку остался президентом, но лишился реальной власти39.
      Прежняя Партия народной революции Бенина, насчитывавшая всего 2 тыс. членов (на 2 млн трудоспособного населения) в мае 1990 г. трансформировалась в Союз сил прогресса (ЮФП), а ее руководителем стал никому не известный адвокат Мишуди Дисуди. Тогда же был опубликован проект новой конституции, по которой Бенин становился многопартийной президентской республикой. Основной закон утвердили на референдуме в декабре того же года40.
      Новая конституция означала конец военно-марксистской диктатуры и коренным образом отличалась от предыдущей. В преамбуле с большим пафосом провозглашены принципы и ценности либеральной плюралистической демократии. Она гласит: «Мы, бенинский народ,
      — подтверждаем наше решительное неприятие любого политического режима, построенного на произволе, диктатуре, несправедливости, коррупции, взяточничестве, на регионализме, непотизме, узурпации власти и личной власти;
      — выражаем наше твердое желание защищать и охранять наше достоинство в глазах всего мира и вновь найти свое место и роль пионера демократии и защиты прав человека, которые нам некогда принадлежали;
      — торжественно провозглашаем нашу уверенность путем настоящей конституции создать государство права и плюралистической демократии, в котором основные права человека, политические свободы, достоинство человеческой личности и правосудие гарантированы, защищены и признаны в качестве необходимого условия подлинного и гарантированного развития каждого бенинца во временном, культурном и духовном измерениях;
      — подтверждаем нашу приверженность принципам демократии и прав человека, как они определены в Уставе ООН 1945 г. Всеобщей декларации прав человека 1948 г. и в Африканской хартии прав человека и народов 1981 г.».
      20 февраля 1991 г. в Бенине прошли парламентские выборы, а спустя месяц, — президентские. Главная интрига состояла в том, выдвинет ли Кереку свою кандидатуру или нет, и разрешилась буквально в последнюю минуту. С умением выжидать и спокойствием, достойным тотемного Хамелеона, он выбрал наиболее удачный момент и нанес противникам удар. Впрочем, на этот раз его хитрость ему не помогла. Он проиграл во втором туре выборов премьер-министру Согло.
      1 апреля 1991 г. Кереку передал президентские полномочия Согло и, казалось, навсегда распрощался с великолепным дворцом бывшего французского губернатора колонии. Но судьба решила иначе.
      Президент Согло через полгода после вступления в должность в обширном интервью французскому журналу рассказал подробно о плачевном состоянии экономики после «милитаро-марксизма»: государственная казна пуста, общий долг достиг астрономической суммы в 600 млрд франков. В стране появилась невиданная прежде безработица — специалистов с дипломами, их уже три тысячи, в том числе врачи и инженеры. Везде расточительство государственных средств, коррупция и контрабанда.
      Ушедший 1 апреля 1990 г. с поста президента Кереку недолго наслаждался частной жизнью. Политик до мозга костей, он вскоре вернулся в оппозицию. Дело в том, что шокотерапия Согло постоянно теряла своих либеральных сторонников и все больше людей вспоминали беззаботную жизнь в годы «бенинского социализма». Силы оппозиции составляли большинство в северных провинциях, которые и прежде оставались верны земляку. Сформировался разношерстный оппозиционный блок, обвинявший Согло в прислужничестве международному империализму и предательстве национальных интересов. И когда наступили очередные президентские выборы 1996 г., Кереку неожиданно победил.
      1 апреля 1996 г. он снова вошел в президентский дворец и стал его хозяином на 10-летний срок. Демократическое обновление общества и государства в переходный период (1989—1991) и в годы президентства Согло (1991 — 1996) дали плоды лишь в десятилетие президентства Кереку. Формировавшееся гражданское общество и новая власть смогли обеспечить устойчивое экономическое развитие страны. Давая общую характеристику бенинской экономики, аналитики Всемирного банка кратко охарактеризовали ее следующим образом: в 1990-е гг. — стагнация, начиная с 2000 г. — постоянный рост.
      Достижения Бенина на пути демократизации несомненны, но на местном уровне создание правового государства лишь усложнило ситуацию. Объявленная еще в 1993 г. децентрализация долгое время не завершалась. Последствием стала фрагментация власти и неформальная практика, правила политической игры усложнились. В бенинской деревне установился полицентризм власти и ограниченная местная автономия. Отмечается также возрастание влияния неполитических факторов — католической церкви и традиционного культа водун41.
      Что касается роли и места политических партий, то, прежде всего, бросается в глаза их численный рост; для небольшой страны в 7— 8 млн жителей их количество превзошло все разумные пределы. В первых парламентских выборах эпохи «обновления» участвовало 49 партий, но только 18 из них провели хотя бы одного депутата. Против хаотического увеличения числа политических партий, наносившего вред политике демократизации, выступил президент Кереку. По его инициативе в 2003 г. Национальное собрание приняло специальный закон. Отныне партия, желавшая легализоваться, должна была представить подписи не менее 10 членов-учредителей по каждой из 12 провинций страны. Сначала зарегистрировалось 36 партий, а на начало 2007 г. их стало уже 106. Тем не менее, определились 4 ведущие: левоцентристские — Социал-демократическая (Б. Амусу) и Союз за демократию и солидарность (Сака Лафия); и две правоцентристские — Возрождение Бенина (Розина Согло, жена бывшего президента) и Партия демократического обновления (А. Хунгбеджи). Кереку ловко, как прирожденный бонапартист, лавировал между крупными политическими партиями, опираясь то на левых, то на правых, но зигзаги в конечном счете вели его к намеченной цели. На выборах он выступал, как беспартийный. Умение Кереку перевоплощаться и менять свой внешний образ достойно удивления, не случайно что не только по тотему, но и по этой черте личности его называли Хамелеоном. На выборах в марте 1996 г. бенинцы с удивлением увидели незнакомого политика, одетого в строгий европейский костюм с белой рубашкой вместо привычной «гимнастерки Мао». И речь у него была иная — избиратели услышали рассудительного, смиренного человека, говорившего сплошными библейскими цитатами. К избирателям он обращался, как проповедник: «Дорогие братья и сестры». Все были поражены. Однако на выборах 2001 г. он снова сменил свой имидж — опять архаизмы в речи, заигрывание с традиционалистами, обращение к «духу предков»42.
      Очевидно, Кереку в первом пятилетии правления решил, что он переоценил успехи модернизации, и решил теперь в какой-то мере перестраховаться. Нужно было отступить на шаг назад. В этом проявилась тормозящая сила социально-психологической инерции древних традиций рабства (в южном регионе) и феодализма (на севере). Архаичное мировосприятие значительной части общества не позволяло двигаться вперед слишком быстро. Бенинские политики старшего поколения — Апити (род. в 1913 г.), Согло (род. в 1912 г.), Аданде (род. в 1913 г.), еще застали порядки старой Дагомеи. Только 12 декабря 1905 г. последовал указ генерал-губернатора Французской Западной Африки о безусловном освобождении всех рабов и запрещении торговли людьми43. Названные политики тогда были детьми рабовладельцев и купцов-компрадоров (чаще всего) или рабов. А на севере феодальные отношения просуществовали еще несколько десятилетий.
      Тем не менее, курс на демократическое обновление Кереку соблюдал неуклонно. Признанием его популярности в современной Африке является, среди прочего, большое количество публикаций о нем — как научных статей, публицистики, так и толстых книг. С каких бы позиций они ни писались — апологетических или разоблачительных — в них сквозит главная мысль: Кереку стал одним из выдающихся политических деятелей современности. Хотя Бенин — страна небольшая и не участвует в геополитических играх и комбинациях, благодаря ему она стала островком мира и демократии в бурном море современной Африки. В 2013 г. вышла книга со сказочным названием «Жил-был хамелеон когда-то, он звался Кереку». Ее автор, Морис Шаби, — бывший редактор партийной газеты «Эузу» — на протяжении многих лет общался с лидером бенинской революции и рассказал о нем много интересного.
      Закончить рассказ о трех жизнях майора Кереку уместно выдержкой из этой замечательной книги44. «Кереку не похож на других государственных деятелей, — пишет автор. — Не ангел и не демон. Это настоящий хамелеон, манипулятор людьми, ухищренный в парадоксах, которые делают из него человека архисложного, о личности которого трудно составить себе мнение... Эти постоянные смены цвета кожи, из-за чего он заслужил псевдоним Хамелеон, остаются его фабричной маркой. Способный раньше всех почувствовать направление ветра и составить такой политический метеобюллетень, который редко не сбывается. Никто не способен так, как он, обнять врага, чтобы легче его задушить. Для него в политике “нет друзей, нет врагов”; только обстоятельства могут предопределить соотношение сил в данный момент...» Ко всему этому — умение маневрировать, как неотъемлемое свойство бонапартистской тактики, циничное знание глубин человеческой натуры, чувство меры и редкое бескорыстие, которое конвертируется в народную любовь. Действительно, Кереку неординарная личность, уникальная для Африканского континента.
      Примечания
      1. Народность сомба, проживающая в горной области Атакора на севере Дагомеи насчитывала 36 тыс. чел. из общего числа населения страны 2 млн человек. République du Dahomey. Données de base sur la situation démographique au Dahomey. Paris. 1962, p. 36.
      2. Известия ЦК КПСС. 1989, №12, с. 75; DECALO S. Historical Dictionary of Dahomey (People’s Republic of Benin). Metuchen. 1976, p. 75—76; The International Who’s Who 1976-77. London. 1977, p. 879.
      3. Мифы народов мира: Энциклопедия. T.l. М. 1986, с. 442; CLAFFEY Р. Kerekou, The Chameleon, Master of Myth. In: Staging Politics and Performance in Asia and Africa. New York. 2007, p. 91—110.
      4. COMPTE F. Les grandes figures de la Bible. Paris. 1992, p. 178—180.
      5. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 627, оп. 2, д. 10, л. 18-24.
      6. Там же, оп. 11, д. 3, л. 36.
      7. Там же, ф. 682, оп. 4, д. 6, л. 76, 99.
      8. DECALO S. Coups and Army Rule in Africa: Studies in Military Style. New Haven-London. 1976, p. 53-57.
      9. République du Dahomey. Direction de la statistique. Annuaire statistique. Cotonou. 1965, p. 146.
      10. АВПРФ, ф. 627, оп. 5, д. 8, л. 1-2.
      11. Aube nouvelle. 12.Х.1966.
      12. BEBLER A.Military Rule in Africa: Dahomey, Ghana, Sierra-Leone, Mali. New York. 1973, p. 10-27.
      13. АВП РФ, ф. 627, on. 9, д. 2, л. 8-37.
      14. Там же, on. 10, д. 2, л. 51—52.
      15. Там же, оп. 11, д. 3, л. 11—23.
      16. RONEN S.Dahomey between Tradition and Modernity. London. 1975, p. 27.
      17. Journal officiel de la République du Dahomey (JORD). 1.XII.1972.
      18. Ibid., 1.IV. 1973.
      19. Ibid., 15.XII.1974.
      20. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. 5451, оп. 71, д. 500, л. 100-101.
      21. JORD. I.Х. 1974.
      22. ОДУНЛАНМИ М. Роль финансов в воспроизводстве рабочей силы в развивающихся странах (на примере НРБ). Дисс. канд. экон. наук. М. 1982, с. 22.
      23.   JORD. 1.VI. 1974.
      24. Полностью опубликовано в партийной газете лишь год спустя. См.: Ehuzu. 28.VIII.1977. Перевод на русский язык см.: Рабочий класс и современный мир. 1977, №6, с. 160-163.
      25. Правда. 18.VII.1977.
      26. KEREKOU M.Dans la voie de l’édification du socialisme: Recueil des discours. Cotonou. 1979, p. 141-160.
      27. United Natious Security Council. Official Records. 32nd year. Special Supplement № 3. Report of the Security Council Special Mission to the People’s Republic of Benin established under Resolution 404 (1977). New York. 1977, p. 38—39, 132—133.
      28. Конституция Народной Республики Бенин. Принята 26 августа 1977. М. 1980.
      29. KÉRÉKOU М. Ор. cit., р. 61, 184, 149, 71, 179-185.
      30. Правда. 15, 21.Ш.1977; Ehuzu. 8.1, 24.VIII, 7.IX.1978.
      31.   Af rica Research Bulletin. 1985, N° 7; Jeune Afrique. 22.V.1985.
      32. Mémoire du Bénin; 2ème Conférence des Nations Unies sur les pays les moins avancés. Geneva. 1990, p. 1-14.
      33. Правда. 26.XI.1986.
      34. West Africa. 27.X.1986; Journal of Modem African Studies. 1986, № 4, p. 588.
      35. West Africa. 18.XII.1989.
      36. African Report. 1989, N° 6, p. 6—10.
      37. Правда. 13.XII.1989; Africa Report. 1991, № 3, p. 5.
      38. MENSАН I. Isidore de Souza, figure fondatrice d’une démocratie en Afrique: La transition politique au Bénin (1989—1993). Paris. 2011, annexe 4.
      39. GÉRADIN R. Le Bénin sort de l’impasse. — La revue nouvelle (Bruxelles). 1990, N° 7— 8, p. 75—88; GEELY J. Legacies of Transition Gouvernements in Africa: the Case of Benin and Togo. New York. 2009.
      40. République du Bénin. Constitution du 11 décembre 1990.
      41. BADET G. Démocratie et participation à la vié politique: Une évaluation des 20 ans de “Renouveau démocratique”. Dakar. 2010, annexe 2; WANTCHEKO L. Deliberative Electoral Strategies and Transition Clientelism: Experimental Evidence from Benin. New Haven. 2011.
      42. Annuaire statistique du Gouvernement Général de l’AOF. 1911. Paris. 1911, p. 556.
      43. STRANDSBJERG C. Kerekou. God and the Ancestors: Religion and the Conception of the Political Power in Benin. — African Affairs. 2000, vol. 90, № 2, p. 395—414.
      44. CHABI M. Il était une fois un caméléon appelé Kérékou. Paris. 2013.
    • Суховерхов В. В. Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро - предшественник испанского Просвещения
      By Saygo
      Суховерхов В. В. Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро - предшественник испанского Просвещения // Вопросы истории. - 2016. - № 9. - С. 121-137.
      В данном исследовании реконструируются естественнонаучные и гуманитарные взгляды, а также биографические данные малоизвестного в российской историографии Бенито Иерониме Фейхоо-и-Монтенегро (1676—1764), одного из крупных мыслителей, полемистов и пропагандистов науки раннего европейского Просвещения. Перевод его эссе сделан автором данной работы.
      Творчество Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро (1676—1764) — «знаменитого испанца»1, «ученого с умом проницательным»2 — едва известная в российской историографии страница истории идей испанского Просвещения. Работ, сколько-нибудь адекватных его заслугам перед исторической и общественно-политической мыслью, нет. Единственным посвященным разбору воззрений просветителя исследованием является кандидатская диссертация Е. К. Кузьмичёвой (Трахтенберг)3.
      Нет и переводов его работ на русский язык, хотя почти во всей Западной Европе они издавались с 1742 г. (Париж, 12 томов)4, что доказывает их актуальность в то время.
      Действительно, о творчестве очень немногих испанских мыслителей-эклектиков относительно высокого уровня (других в Испании не было кроме католиков-традиционалистов) можно сказать то же самое, что о многостороннем и противоречивом, созданном в считанные годы и в весьма пожилом возрасте (после прекращения профессорской деятельности) наследии Фейхоо. Трудно подающееся логической последовательности оно уже изначально и анализировалось и издавалось не в строгом хронологическом порядке, а позднее — в зависимости от более или менее сохранявшего научно-исторический интерес содержания.
      В «Прологе к читателю» к I тому «Вселенского критического Театра...» Фейхоо уведомлял: «Я должен указать на недоумение, которое вызовет у тебя чтение этого тома. Но имей в виду, что помещенные в нем рассуждения не распределены по каким-то определенным рубрикам. Хотя изначально у меня было такое намерение, затем я отказался от него в силу невозможности его выполнения.
      Поставив перед собой цель — отобразить в “... Театре...” максимально широкую картину наших недостатков и предрассудков, я понял, что многие из них не могут быть отнесены ни к одному из явлений в равной степени, но — многим и в разной. Однако немало и таких сюжетов, которые трактуют об одном предмете — натуральной физике, прежде всего. Именно по вопросам этой науки — бесчисленное множество ошибочных мнений. Из относящихся только к ней проблем можно составить отдельный том. Тем не менее, я посчитал нужным разбить его на несколько, поскольку в таком виде они имели бы отличительное тематическое своеобразие. В результате, каждый из томов, имея своей задачей опровержение определенных ошибочных мнений или всеобщих предрассудков, составил бы в совокупности необходимую взаимосвязь.
      Таким образом, цель написания моих работ всегда была неизменной, но доказательные, обосновывающие ее материалы, — самые разные»5.
      «Громоздкая мешанина, без какого-либо упорядоченного смысла, сводящегося, однако, к единой идейной и практической цели»6, так определил характер творчества Фейхоо историк Альда Тесан7.
      В XVIII в. в Испании «никто не проявлял духовность более интенсивно, чем Падре-Маэстро Бенито Иеронимо Фейхоо»8, — отмечал известный испанский писатель М. Асорин (1874—1967).
      Творческое наследие Фейхоо, как бы он сам его не называл, — письмами, рассуждениями или как-то еще — представляло собой не что иное, как собрание эссе (около 300) в современном понимании жанра. Это грандиозная веха в интеллектуальной истории Испании.
      Однако это вовсе не бесконечная, по некоторым представлениям, критика предрассудков, суеверий, привидений, колдунов, поисков «философского камня» и т.д. — явлений, «не существующих и никогда не существовавших, кроме как в воображении людей»9.
      В одном из самых крупных рассуждений на эту тему — «Домовые и фамильные духи» — он иронизировал: «Тысячи физических, материальных фактов противоречат существованию домовых и духов... Они — не ангелы, не отделившиеся от тела души, не сущности, состоящие из воздуха. Не остается другого аргумента, что они могли бы быть. Значит, их нет... Впрочем, незачем тратить так много чернил, чтобы опровергнуть столь смехотворные небылицы»10.
      Однако рассуждения Фейхоо о нематериальном существующем — не критика суеверий с точки зрения римско-католической Церкви, и не антиклерикальный смех Ф. Рабле. Это — редкостно неустанное стремление естественнонаучного, «ученого» изобличения и высвобождения общества от неграмотных мнений или общепринятых заблуждений.
      Аргументируя экспериментально-доказательными доводами великих умов «вольную или невольную ложь» и беспросветное невежество черни («indocto», «vulgo»), Фейхоо пояснял: «Под чернью я имею в виду и другое: и многие пышные парики, и многие уважаемые мантии, и многие достопочтенные сутаны»11.
      И нет, поэтому, ничего удивительного в том, что основная масса инквизиторов и невежественных монахов обвиняла в чародействе людей, на много превышавших их ученостью. Она усматривала в них сверхъестественные существа (как, например, в Г. Галилее), чьи теории были осуждены Римом и Испанской церковью. Суеверное невежество создавало по существу непреодолимое препятствие на пути развития науки. Именно от этого, в силу возможностей тогдашнего знания, Фейхоо стремился освободить общество.
      Он считал, что ложными понятиями, опровергнуты они или еще нет12, «невежество защищается от разума»13, уточняя некоторые факты и показывая превратности судьбы искателей истины и последующее оправдание их открытий.
      «Правильно писал падре Н. Мальбранш (1638—1715. — В. С.), — отмечал Фейхоо в этой связи в «Прологе к читателю», — что авторы, пишущие для опровержения общепринятых заблуждений, не должны сомневаться, что публика будет недовольна их книгами. Истина доходит так медленно, что напрасно они льстят себя надеждой, что им при жизни возложат венок на голову. Наоборот. Когда знаменитый В. Гарвей сделал великое открытие (в 1564 г. — В. С.) — кровообращение, на него ополчились все тогдашние медики, теперь же они почитают его оракулом. Значит, — был жив, его проклинали; умер — безмерно превозносят»14. Эта мысль выражает то предпочтение, которое Фейхоо отдавал опытному знанию по сравнению с умозрительным, иллюзорным.
      Критично-противоречивый ум Фейхоо глубоко огорчало, что языческие привычки и традиции продолжали постоянно проявляться после более чем тысячелетнего существования христианства, хотя ему как никому другому должно было быть понятно, что, пока человечество будет задумываться о конечном и бесконечном, они не перестанут существовать. Тем более, что он сам не заходил слишком далеко, чтобы подвергать сомнениям истины Священного Писания, не поддававшиеся объяснению Разума. «Хотя ошибки религии — худшие из всех, — писал он в очерке «Интеллектуальная карта», — не они абсолютная причина невежества людей, принимавших их на веру»15.
      Невероятно сложный для однозначного мировоззренческого анализа, в жизни он руководствовался простой общепризнанной мыслью, что вера утешает, но знания озаряют и укрепляют ее.
      Фейхоо не страдал пресыщенной испанской гордостью. Он никогда не отрицал величия интеллекта своих предшественников и современников любых национальностей, ортодоксальных теоретиков католицизма или авторов, находившихся к ним в оппозиции. Он соединял в себе безусловную веру в католические догматы, отчасти вдумываясь в протестантские (появились в Испании в 1550 г; в 1570 г. были полностью искоренены) с непреклонным желанием видеть страну в общем потоке передовой европейской мысли.
      Двойственность духовных исканий и тенденций Фейхоо считал явлением объективным и мыслящему человеку присущим. Исследовавший естественные науки, то есть, по его терминологии, «натуральный философ», не должен терять из виду веру. Вообще следует избегать крайностей, которые в равной мере препятствуют поискам истины.
      Для первой из них характерны античные максимы, для второй — неблагоразумные доктрины последних времен.
      «Настоящий мыслитель должен быть беспристрастным, а не приверженным тому или другому веянию времени. Многие в соседних с нами нациях грешат сейчас второй крайностью. В Испании почти все — первой... Мысль правильна тогда, когда она уравновешена и той и другой крайностью. Но в любом случае должна сохранять значение старая доктрина, пока не доказала право на существование новая. Закрывать же глаза на исследование нового, считать химерой противоположное мнение, как это делают многие, не зная, на чем оно основано, — неправильно, слепота...»16
      В своем творчестве Фейхоо широко отобразил мощный этап теоретического самовыражения и противостояния науки и схоластики — научной революции XVII — первой половины XVIII века. Он оперировал множеством имен ученых и мыслителей, давая характеристики их открытиям, не оставив, пожалуй, без внимания никого и ничего из известного тогда в научной сфере.
      Все открытия Нового времени сопрягались у Фейхоо с историей науки вообще. Он отдал дань античным идеям: от вселенской, высшего порядка, до необходимых в жизни, в том числе, земледелию — «первому занятию человека»17, и почти в каждом эссе — Аристотелевым категориям и больше всего — его силлогизмам, без подавляющего внимания к которым в аудиториях практическое знание, по его мнению, ничего не потеряло бы.
      Что касается средневековых идей о круговращении Земли, то он считал это замечательным вопросом, занимавшим умы Птолемея, Коперника, Тихо Браге, Кеплера, и открывшим диспуты в учебных заведениях18.
      Безошибочно отобразил Фейхоо открытие итальянцем Е. Торричелли (1608—1647) атмосферного давления и веса воздуха («торричеллиева пустота»), «... изгнав безосновательный страх перед пустотой, столь закрепившийся прежде в преподавании школ...»19
      Предшествовавшие Английской революции и особенно последовавшие за ней события, научная революция в лице ее гениальных умов дали ход высвобождению от схоластики в ряде сфер духовной и научной жизни, но преимущественно — в образовании и политической философии.
      В силу остававшегося почти всеобъемлющим контроля над мыслью католической церкви, протестантские страны, прежде всего Голландия и Англия, стали изначальными центрами пантеистической, деистической, открыто материалистической философии, светских политико-философских концепций, эмпирического знания. Из католических стран к ним можно отнести Италию.
      Знаменитый флорентийский математик Г. Галилей (1564—1642) усовершенствовал изобретенный в 1609 г. голландцем Якобом Месьо (написание по оригиналу) телескоп. «Еще раньше были великие судейские мастера (инквизиторы. — В. С.), решениями которых руководствуются и современные астрологи. «Одни слепцы ведут других слепцов»20.
      Фейхоо возмущало, что они («аристотелики» или «перипатетики») резко ополчились на Р. Декарта (1596—1650) и сторонников его дуалистического учения, описанию которого он уделил повышенное, необыкновенно заинтересованное внимание.
      Декарт, с 1629 г. создававший свои труды в эмиграции, в Нидерландах, обосновал, кроме прочего, врожденность человеку идеи Бога, сформулировав принцип свободы людей, что вызвало создание бесчисленных схоластических трактатов, направленных, в том числе, против Гассенди и Майнана. Видеть в них людей несведущих, — писал Фейхоо, — «значит совершать грубейшую по отношению к этим ученым и мыслителям несправедливость»21.
      Исходя из собственного школярского и профессорского опыта, Фейхоо вынес неутешительное для испанского образования убеждение. Прослушавшие курс обучения, а также преподаватели считают, «что не надо знать больше того немногого, что знают сами... Не имея других знаний, кроме логики и метафизики, преподаваемых в наших школах..., они столь довольны ими, будто изучили всю энциклопедию22... Они не могут без насмешек слышать имя Декарта. А если их спросить, о чем он писал, или какие новые идеи предложил миру, они не знают, что ответить, ибо не знают ни в общем виде его теорию, ни отдельных ее положений»23.
      В ряду великих ученых можно назвать протестанта И. Ньютона (1642—1727), продолжившего опровергать учение Аристотеля, преподносимое в аудиториях Кембриджа, опубликовав сильнейшим образом повлиявший на развитие знания трехтомный трактат «Математические начала натуральной философии» (1687 г.) о законе всемирного тяготения и трех законах механики.
      «В Англии царила тогда Ньютонова философия, — писал Фейхоо, — все мыслящие люди нации в момент стали его учениками и сторонниками»24. С этого времени Универсум и человек, как часть его, все более стали рассматриваться подлежащими объяснению рациональных законов, которые Бог предназначил человеку открыть в результате размышлений о явлениях Природы. Занятие, представилось, более предпочтительным, чем некритическое усвоение библейских догм и производных от них построений старых христианских авторов. Но не столько это, сравнительно сложное понимание обновленных божественных догматов, доступное еще относительно небольшому кругу интеллектуалов, явилось основанием для объявления Ньютона еретиком.
      Фейхоо рассуждал в данном вопросе вне научных толкований, по католическим религиозным основаниям, но крайне толерантно. «Исаак Ньютон, — писал он, — основатель одноименной философии, был таким же еретиком, как и все обитатели этого острова. Со всем тем в его философии не обнаружено ничего, что противоречило бы, прямо или косвенно, истинной вере»25.
      «Несравненный, — по оценке Фейхоо, — англичанин» Ф. Бэкон (1561—1626) своим «Новым Органоном» открыл путь широкому, «знаменитому эксперименту»26, противоположному по смыслу тому, которым пользовались преимущественно химики и алхимики, в пользу изучения Природы, как единственного источника знания, посредством наблюдения, опыта и проверки гипотез.
      Познававший его учение по небольшим фрагментам, обнаруженным в Испании, Фейхоо горько заметил, что оно находит уже практическое применение в академиях, особенно Лондона и Парижа27. Впечатляющее влияние идей Бэкона Фейхоо объяснял тем, что «основой восприятия и понимания им мира он считает эксперимент»28, «помощником которого является разум»29.
      Из поля зрения Фейхоо не ушел факт развития научного знания и в России. «...Ее царь — Пётр Алексеевич, — отмечал он, — завел у себя искусства, науки и ремесла, и московиты стали такими же людьми, как и мы. Иначе, как было возможным, что неразумный народ создал бы огромную империю и сохранял ее столько времени? Чтобы завоевать, нужно много ума и умения, но уберечь завоеванное, тем более от таких могущественных противников, как турки и персы (военные конфликты XVII—XVIII вв. за Кавказ. — В. С), его нужно еще больше. Мне известно, что Московия — часть древнего Скифского царства, кочевые народы которого обрели репутацию самых диких и варварских среди существовавших. И это справедливо. Но это зависело не от врожденной бесталанности этих народов, но отсутствия у них культуры, о чем дает надежное свидетельство знаменитый скифский философ Анахарсис (начало VI в. до н.э. — В.С.), который отправился учиться в Грецию. Вот если бы многие скифы сделали бы то же самое, быть может, в Скифии был бы не один Анахарсис»30.
      Таким образом, эссе Фейхоо характеризовались смешением не только естественных и точных наук, но и гуманитарных — исторических, политико-правовых, нравственно-этических...
      Конечно, Фейхоо — мыслитель, в том числе политический, не первого ряда («no fue un gran sabio»)31. Его жизнь проходила в переходную эпоху смены династии испанских Габсбургов французскими Бурбонами. Но трансформация общественно-политических процессов обострила его внимание к проблеме политики, вызвав вопрос о том, какой она должна быть не только при других монархах, но и в принципе. И в этом вопросе, он проявил себя мыслителем-гуманистом, гуманистом-просветителем.
      В эссе «Самая разумная политика» он, например, писал, беря за основу идеи Макиавелли: «В центр всей политической доктрины Макиавелли должна быть помещена та проклинаемая его максима, что для временного успеха “полезно симулировать добродетель, ибо в истинном ее проявлении она будет помехой”. Этим ядом пропитана вся его порочная система. Весь мир клянет имя Макиавелли, но почти весь он следует его максиме. Хотя, сказать по правде, практика мира возникла не из его доктрины. Раньше. Она взята им из практики мира. Тот безнравственный гений учил в своих писаниях тому же, чему он учился у людей. Мир до Макиавелли был таким же... И сильно обманывают те, кто считает, что век от века становилось хуже. Золотого века никогда не было, кроме как в воображении поэтов... Ничего не нужно делать, как только пролистать исторические сочинения, как священные, так и мирские, чтобы увидеть, что политика старых времен не была лучше современной. Я думаю, что даже хуже. Не было почти пути к храму Фортуны, чтобы избавиться от насилия или избежать обмана. Вера и дружба продолжались столько, сколько продолжался в них интерес.
      То, что написали в своих книгах Макиавелли, Гоббс и другие одиозные политические философы, можно услышать на каждом шагу, среди любой публики. Что добродетель забыта, а порок в почете, что правда и справедливость изгнаны, а лесть и ложь — два крыла, поднимающие некоторых ввысь к чинам, отличиям, наградам.
      Предположив, что все это ошибки из каталога неизбежных, должно показать вопреки общему мнению,... что самой разумной и нужной политикой является утвержденная на правде, справедливости»32 и праве, «когда бы закон предписывал для мошенников наказание»33.
      Воспринявший режим «просвещенного абсолютизма» Бурбонов Фейхоо, естественно, считал несправедливыми и не отвечавшими христианской (католическо-римской) правде протестантские режимы Англии в правление Елизаветы I, уничтожившие много католиков, но особенно — О. Кромвеля. По его оценке, это был «тиран Англии, главный инициатор казни короля Карла I», правивший «Англией до конца своей жизни как абсолютистский король...
      Что доказывают эти примеры? Считаем следующими такими путями политиков разумными? Нет, напротив»34.
      У протестантов путем справедливости и правды следовал, — по мнению Фейхоо, — канцлер Ф. Бэкон, «столь же великий политик, как и философ. Он разделил политику на два уровня: высокую и низкую. Высокая политика знает и умеет расположить средства для своих целей: служить правде, справедливости, чести. Низкая ими не руководствуется. Она основывается на лжи, лицемерии, лести и махинациях. Первая свойственна людям, щедрое и правдивое сердце которых соединено с ясным умом и стойким убеждением. Почти все ее представители обладали такими качествами. Представители второй лишены должного для руководителя разума или воли. У них разум настолько скуден, что не указывает других путей для достижения цели, кроме одной: плутовская ловушка»35.
      Весь этот пассаж — следствие влияния идей не только Гроция, Бэкона (1561—1626), но и Т. Кампанеллы (1568—1639), политические и естественнонаучные идеи которого Фейхоо хорошо знал36.
      Высокая политика — либеральная политика. Термин «либерал», «опережающий термин Просвещение», одним из первых в Испании ввел Фейхоо. В «Политических и моральных парадоксах» он писал: «Либерал помогает бедным, награждает того заслуживающих, создает полезные учреждения. Вообще, сколько расходов на устроение народного благосостояния могут быть объектом либеральной политики, и не только ее, но и великодушия. Эти две добродетели отличаются тем, что первая скромно расходует средства. На вторую выделяются большие суммы. Но всегда главными мотивами такой политики являются справедливость и польза»37.
      Однако с толкованием большинства политических вопросов, вызывавших практический интерес и одновременно изящно и просто изложенных, ибо адресовались они простой публике, согласиться нельзя, в других можно увидеть всего лишь небольшое, например, общественно-политическое продвижение.
      Полемическим, противоречивым, но сохраняющим по-прежнему политическую актуальность, имеющим принципиальное значение можно назвать эссе «Глас народа» («La voz del pueblo»).
      Автор не согласен с общепринятым, но спорным заблуждением, что глас народа — глас Божий. «Та маловразумительная максима, что в слове Божием выражена воля народа, — писал он, — позволила плебсу тиранить здравый смысл, наделила его властью трибунов, попирающих благородную мысль просвещенных. Это — ошибка, из которой проистекает множество других. В самом деле, сделав вывод, что мнение толпы — воплощение истины, можно прийти к следующему, что все совершенные ею ошибки внушены небом. Эта максима побуждает меня подвергнуть критике данное заблуждение, исходя из того, что, разубедив в ней, я поставлю под сомнение и все остальные, от нее исходящие.
      Ценность мнения должна определяться его содержательностью, а не числом душ. Необразованные, даже если их большинство, не перестают быть необразованными... Народ — не однородная, но обладающая многообразием голосов масса, и никогда, разве что в редчайших случаях, она не действует в одной тональности, если ее удерживает в таковой просвещенная голова...»38
      Свою аргументацию Фейхоо подкреплял примером судьбы Сократа. «Хотя те его судьи, — писал он, — не думали, как народ, они говорили от его имени. По-другому было крайне опасно. Кто отрицал многобожие, подобно Сократу, воспринимался еретиком. В деле Сократа, таким образом, голос народа был абсолютной ошибкой, и только в головах немногих скрывалась тогда истина»39.
      Максима, которая в эссе подвергалась критике, далеко не развенчана. Теперь, развивал мысль Фейхоо его биограф Висенте де ла Фуэнте, когда народ повсюду провозглашен сувереном и источником всякой власти, когда самые сладкоречивые ораторы объявляют себя его представителями, этот самый народ в действительности сувереном не является. Он по-прежнему — носитель ярма. Кто из испанских католиков осмелился бы, подобно Фейхоо, сказать как в те, так и в более поздние времена, такую ересь, ставил вопрос биограф, что «глас народ — правда, а его ошибки — внушения неба....?»40 «Прогресс Просвещения в Испании медленно и туго продвигался вперед; однако все же его можно было заметить...»41
      Критика религии совмещалась у Фейхоо с разработкой вопросов усовершенствования земной человеческой жизни, прежде всего, нравственно-этического ее облика. Этот вопрос дал ему основание для саркастической оценки трактата Ж.-Ж. Руссо «Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов?» (1750 г.).
      Наука должна непременно сопрягаться с нравственностью. Эту идею Фейхоо вынес в качестве лейтмотива в полемике с Руссо.
      В отличие от французского мыслителя, считавшего «просвещение скорее вредным, чем полезным для народа», доказывавшего, что «рост культуры приводит к упадку нравов», а «души развращались, по мере того, как совершенствовались науки...»42, Фейхоо полагал необходимым изучать науки. Однако свою аргументацию он подкреплял, в основном, примерами из церковной истории и теологической литературы, укрепляющими Церковь и совершенствующими нравственность. Сами названия рассуждений французского философа и его испанского оппонента («О пользе знания»; 1752 г.) — тому доказательство.
      «...Не нужно противопоставлять моей точке зрения — писал Фейхоо, — опыт немалого числа людей остроумных, но абсолютно неискренних. Я знал некоторых из таких остроумцев (замечу, уважаемых, как таковых) или, разговаривая с ними, или, читая их сочинения, не усматривал при этом в их рассуждениях никакой глубины интеллекта. Они ловко играют мыслью, но не мыслят; прядут, но не ткут.
      Перейдем, однако, к Дижонской диссертации (то есть, рассуждению Руссо. — В. С.).
      Я не знаю, какими глазами читала ее Академия, чтобы представить к награде. Но, что вижу я в ней, — все это чрезмерно напыщенный, неестественный стиль, бесконечная софистика, главное место в которой занимает логическая ошибка, заключающаяся в подмене отсутствия причины ее наличием, а также инверсия или превратная подача исторических событий.
      Науки не только не противоречат общей практике христианской добродетели, — продолжал доказательства Фейхоо, — но... изучение Священного Писания и мистической теологии, отделенное от всякого другого знания, как правило, бесполезно, а для многих — опасно. Какую пользу от чтения Писания получит тот, кто читает только его? Для понимания священных книг, необходимо знание мирских... Книги по мистической теологии являются причиной насаждения самых абсурдных ошибок в умы тех, кто не читал ничего другого...»43
      Отрицание или признание схоластики у Фейхоо никогда не было категоричным. Его концепции всегда были приглушенными, дуалистичными, в сравнении с мировоззренческой, часто радикальной конкретикой выдающихся представителей новой европейской мысли. При всем том, эмпирическая, бэконовская линия в идеях Фейхоо была заметнее всех остальных. Его деятельность просветителя была продуктивнее и содержательнее его роли ученого или писателя рациональной направленности.
      Тем не менее, идеи Фейхоо указали направление духовного оздоровления общества, дальнейшего, наметившегося его выхода из состояния культурно-хозяйственного упадка, явились интеллектуальной основой и стимулом развития теоретико-практической деятельности плеяды национальных просветителей — П. Аранды (1718— 1798), П. Кампоманеса (1723—1803), X. Флоридабланки (1728—1808), Г. Ховельяноса (1744—1811), и др., — немало сделавших для хозяйственного и образовательно-просветительского обновления страны.
      Замечательный русский историк-испанист XIX в. А. С. Трачевский отмечал, что Фейхоо прививал своему народу «результаты английской и французской науки», «на его творениях, обошедших Испанию в 18 в. в 15-и изданиях, воспитывались даже многие деятели буржуазно-либеральной революции 1808 года»44 — создатели самой передовой в тогдашней Европе Конституции, воспринявшие, в том числе, идеи начала XVIII в. Фейхоо.
      Вообще, что бы Фейхоо не писал, все было, как отмечалось выше, облечено историей, она включена была во все его сюжеты, выделялась им из всех наук. «Только пером феникса можно и должно писать ее», «превосходный историк встречается, пожалуй, реже, чем блестящий поэт»45 — мысль, которая вынудила Фейхоо задуматься над историографией46.
      «В самом деле, — писал Фейхоо, — литературные критики ценили поэзию больше, чем историки создателей исторических трудов...
      Но историки! Какой суровой и беспощадной критике подвергаются они, даже самые знаменитые!... Кто при виде всего этого возьмется за перо писать историю, и чтобы при этом не дрожала у него рука? Кто, зная о критике таких величайших историков, сочтет себя от нее свободным?»47 — ставил вопрос Фейхоо, находя написание истории делом пристрастным («настоящий мыслитель должен быть беспристрастным»48), а значит, небесспорным, хотя по произведениям хорошо заметна его склонность к историко-политической линии «просвещенного абсолютизма».
      Указание Фейхоо на отсталость Испании в науке и его желание видеть ее в общем потоке передовой европейской мысли еще не скоро дало положительный результат. Но сам он в обстановке глубокого общегосударственного кризиса явил себя классиком раннего испанского Просвещения. Именно этот творческий аспект в его жизненном пути получил наибольшее выражение.
      Напротив, очень немногое можно сказать о его жизни в событийном плане.
      Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро родился 8 октября 1676 г. в деревушке Касдемиро (епископат Оренсе, Галисия). Его родители — выходцы из знатных провинциальных фамилий. В наиболее крупной исторической работе «Слава Испании» Фейхоо отмечал блестящую память, способности и любовь отца к книге, возвышенную его религиозность, приверженность былому рыцарскому идеалу, отобразив в целом антиисламские патриотические деяния предков — правоверных католиков.
      «В старые времена, — напоминал Фейхоо, возвеличивая и защищая античную историю страны, но особенно времена Реконкисты, — когда испанская молодежь собиралась в боевой поход, матери напоминали сыновьям о героизме их дедов и отцов, чтобы вдохновить на подвиги, в подражание предкам. На защиту родины выступали и те, и другие, мужчины и женщины. Первые с оружием, вторые — Христовым благословением...
      Невежественные иноземцы приписывают теперь нам отсутствие деловых качеств из-за соседства с Африкой, отличаясь от тамошних варваров только религией и языком... Но Испания, презираемая в наше время разными нациями, прославлялась в свое время лучшими перьями тех же наций. Ни в одной из них не подвергались оспариванию сила, величие духа, стойкость, рыцарская доблесть. Все королевства отдавали ей в этом предпочтение.
      Фукидид, например, свидетельствовал, что испанцы, бесспорно, самые воинственные из всех варварских народов (курсив — Фейхоо. — В. С.)... Тит Ливий называл их народом свирепым и воинственным (курсив — Фейхоо. — В. С.)... Гвиччардини утверждал, что в его время славой и храбростью пользовалась испанская пехота, в полном ее соответствии с былой славой и храбростью нации в целом»49.
      Родители, воспитывая сына в страхе Божьем, приучали его к изучению наук, хотя он был в семье первенцем. Здраво рассуждая, они считали, что остававшееся за ним право майората, не давало им основания не заботиться об образовании сына.
      Отступив от вековых общественно-житейских обычаев, Фейхоо в 1688 г. стал послушником крупного бенедиктинского монастыря Сан-Юлиан де Самос. В 14-летнем возрасте, в 1690 г., он — член Ордена бенедиктинцев. До 1709 г. учился в нескольких коллегиях Ордена, в том числе — Саламанкской, лучшей из них но, в сущности, похожей в своей основе на других.
      Не имея непосредственного доступа к идеям зарубежных авторов в Университете, кроме размышлений в духе времени бенедиктинцев-французов, он сформировался как просветитель, читая все, что доходило до Овьедо из Франции, то есть получив знания, в сущности, самостоятельно, в результате собственных размышлений, особенностей своей ментальности.
      Воспитанник различных коллегий Ордена, Фейхоо быстро подметил неимоверный застой, в каком находилось теолого-схоластическое образование, категорическое неприятие духовенством и аудиторией даже немногих, не столь уж новых для Западной Европы протестантских догм.
      «Мне жаль времени, потерянного на лекциях, как по философии, так и теологии, но больше на вторых, чем первых, — отзывался Фейхоо о занятиях. — Что я этим хочу сказать? Что лекции не нужны? Ничего подобного. Я считаю их не только полезными, но крайне необходимыми. Мне не нравятся объяснения тем предметов, а не сами предметы. Не могу сказать, что теряется все нужное, отведенное на лекции время, но большая его часть — точно... Мне претит занудность обсуждения вопросов. Такой метод царит главным образом при разборе сюжетов схоластической теологии, хотя он велик и в философии и в медицине.
      Невероятно долгие, многословные, если не пустословные диспуты. Считаю ли я их бесполезными? Ни в коем случае. Философия Аристотеля, которую безоговорочно вдалбливают во всех школах, сдерживает мыслящую часть аудитории изучать ее, но самостоятельно думать... Поэтому, кто занимается философией не для того, чтобы подняться с ее помощью к вершинам схоластики, а рассматривает как инструмент для изучения природы, могут, не следуя рабски за перипатетиками, пытаться искать истину на путях, которые кажутся им более верными, но не теряя из виду священные догмы, чтобы не столкнуться какой-нибудь своей философской идеей с какой-нибудь из этих догм...50.
      Исполненные разума диспуты приведут к успеху их участников, доставив к тому же истинное наслаждение слушателям. Частые дискуссии на научные темы возвысят рассудок, сделают его менее расположенным для восприятия чувственных и земных удовольствий... Наконец, диспуты научат ловкости ответов для защиты религии, оспариванию противных ей ошибочных мнений. В этом главное их диспутов51. Но хуже всего то, что нет сюжетов, способных положить конец схоластическим диспутам, кроме тех, темы которых предписаны властью... В них схоластики очень много... Считается, что целью... схоластических споров является поиск истины...52. Не поэтому ли, в Университетах по тридцать-сорок индивидуумов немного не достигли или уже перешли семидесятилетний возраст»53. Все это соискатели литературной, духовно-религиозной и юридической карьеры54.
      Осознав, что даже Саламанкская коллегия не многим в лучшую сторону отличается по уровню преподавания от других учебных заведений, созданных при Ордене бенедиктинцев, Фейхоо вернулся изучать теологию в Овьедо, в монастырь Сан-Висенте, где и завершил свое изначальное духовное образование.
      В 1709 г. он получил степень лиценциата теологии в Университете Овьедо и начал готовиться к поступлению в докторантуру55, одновременно занимаясь преподавательской деятельностью с перерывами с 1710 по 1739 г. в Университете на его главной и авторитетной кафедре — кафедре теологии Св. Фомы Аквинского. В 1721 г. Фейхоо стал аббатом монастыря в Овьедо. В Мадриде он никогда не хотел жить. Университет Овьедо находился на побережье Бискайского залива, и сюда кораблями в числе других товаров доставлялись и книги, и научные инструменты, которыми Университет не располагал и располагать не торопился.
      Кроме того, Фейхоо чувствовал себя более свободным вдалеке от дворцовой политики и земельных притязаний друг к другу университетов Алькала и Саламанки. «Не склонный к административному служению аббатом, административному вообще, Падре-Маэстро был человеком, естественно, религиозным, но далеко не мистиком, сколько вдумчивым интеллектуалом. Любимым его занятием были книги»56. Он предпочитал вести беседы о книжных новинках любого плана, но больше научного, с монастырскими единомышленниками или заезжими из Франции теологами-бенедиктинцами. Одной из актуальных тем было засилье догматизма в католицизме и необходимость его обновления согласно меняющемуся духу времени. Но монастырская жизнь умиротворенной все же не была. Когда Фейхоо начал писать и издаваться, вспыхнула продолжавшаяся всю его жизнь жесткая полемика по поводу его идей. Орден всей своей немалой духовной и материальной мощью встал на защиту своего брата-монаха57.
      Первые идеи, привлекшие к Фейхоо внимание и нападки немалого круга образованной, но суеверной публики, были сформулированные в 1725 г. в «Письме» (первом из опубликованных), превозносившем медицинские воззрения врача М. Мартинеса, автора трактата «Скептическая медицина и современная хирургия» (1723 г.). Тогда он смог поддержать Мартинеса фразой: «...не утверждаю, не отрицаю, но сомневаюсь», которой отделил себя от схоластов, сближаясь с опытно-экспериментальным методом поисков знания Бэкона58.
      Непримиримый спор спровоцировали монастырские «насельники» («indoctos»-«vulgos»). Вызванный сомнениями, но больше нежеланием изучать экспериментальную химию Роберта Бойля, в которой присутствовала идея существования тайной формулы превращения разных металлов в золото, спор обрел особенную остроту благодаря участию в нем Фейхоо, отрицавшего авторитет Аквинского, который, согласно традиции, утверждал, что он сам проделывал такое превращение. Фейхоо как исследователь-практик искал намек на это в трудах Санто Томаса, но не нашел59.
      Еще более «скандальным», особенно для Ордена францисканцев, отрицавших догматику бенедиктинцев, было категорическое отрицание Фейхоо ценности средневековых научных идей знаменитого испанского (каталонского) философа-мистика Рамона Льюля (1233-1315).
      Сильнейшим нападкам подвергся Фейхоо, когда пытался доказать, что нужно признать термины «священный» и «дьявольский» равноценными.
      Он не мог и не хотел согласиться с идеологией протестантизма, иудаизма и других религий, чуждых католическому менталитету. «Однако у него есть ряд статей, демонстрирующих о них точку зрения, более типичную для XX, чем XVIII в. Например, Лютер для него, несмотря на ошибочность протестантской концепции, дьяволом не был»60.
      26 сентября 1736 г. Кастильский Совет — высший правительственный орган — сделал запрос в Ученый совет Университета касательно прошения уходившего на пенсию Фейхоо о его участии в конкурсе за право продолжить руководство кафедрой Св. Фомы Аквинского. 9 ноября 1736 г. прошение было удовлетворено. Но административная работа его не удовлетворяла, и, проработав около трех лет, он окончательно оставил кафедру и преподавание, полностью посвятив себя эссеистике.
      Фейхоо отдал профессорской деятельности 40 лет жизни: 30 лет, с 1709 по 1739 г., он преподавал теологию, и около 10 — философию в университетских коллегиях Овьедо. В 1740 г. он издал фундаментальный, состоящий из 118 эссе, 8-ми томный труд "Вселенский критический Театр, или размышления о материях разного рода, опровергающих общепринятые заблуждения" (1726—1739) (Teatro crótico universal...).
      В целом в испанской историографии считается, что работы Фейхоо побудили испанцев начать сомневаться, способствовали проявлению любознательности, желания открыть Разуму дверь, плотно закрытую ложным знанием.
      Разумеется, убеждение испанцев XVIII в. и позднейшего времени, что Фейхоо своими трудами изгнал суеверия из Испании, преувеличены и не справедливы. Суеверия существуют до сих пор. Но его сочинения вызвали духовное брожение в стране. С выходом в свет «Вселенского критического Театра...» имя Фейхоо становится известным. Оно выходит из монастырско-кафедральной замкнутости, и начинается не столько историографический анализ его творчества, сколько бездоказательное отрицание его идей.
      Полемическая резкость при всей ее чаще беспрецедентной догматической тенденциозности была, однако, полезной. Она дала ход историографической мысли, научным размышлениям о естественных науках, чистоте языка.
      На творческую деятельность Фейхоо оказала влияние менявшаяся в сторону просветительской либерализации общественно-политическая обстановка. 1725—1740 гг. — начало переходного периода, принципиально важного для истории Испании. Страна начала выходить из более, чем векового хозяйственно-культурного упадка. В правление Филиппа V (1726—1749), короля французской династии Бурбонов, были созданы три Академии (испанской истории, языка и медицины) по образцу парижских, сыгравшие выдающуюся роль в развитии национальной культуры XVIII—XXI веков.
      В результате, основанная на неизменных библейских положениях критика не получила высочайшей поддержки. Тому же и может в большей степени способствовали важные личностные обстоятельства.
      В 1740 г. Папой стал Бенедикт XIV (1740—1758), известный реформированием церковного образования. В июне 1750 г. Эрнандо VI (1713—1759), руководствуясь собственными менявшимися религиозными предпочтениями, распорядился прекратить критику идей Фейхоо. Обращаясь к членам своего правительства — Кастильскому совету — король заявил: «Я хотел бы, чтобы Совет имел в виду, что Падре-Маэстро Фейхоо, заслужив у его Величества лестное суждение о его сочинениях, никто не смел бы критиковать их, а разрешение на их издание давал бы лишь Совет»61. Королю, также как и Папе, не были безразличны новые идеи «келейного» мыслителя62: время менялось, окончательно высвобождаясь от Габсбургских политико-религиозных и культурных традиций.
      Кастильский совет, Святой Престол, Университет Овьедо оказали Фейхоо множество почестей, от которых он неизменно отказывался. 17 ноября 1748 г. Эрнандо VI назначил его своим советником. Фейхоо предложение короля не принял.
      С 1742 по 1760 г. Фейхоо работал над написанием новой серии работ, более кратких и менее острых, чем «...критический Театр...». Изданные в 5-ти томах, включавших 163 эссе, под названием «Ученые и любознательные письма, опровергающие или объявляющие сомнительными многие распространенные мнения» («Cartas eruditas у curiosas...», они, как и предыдущий «...Театр...», были посвящены просветительской задаче, которую поставил перед собой их автор. Этим он «оказал незабвенные услуги стране»63.
      К 12-ти томам ряд исследователей добавляет 13-й — «Апологетическое просвещение», который, в сущности, является 1-м64, написанным в ответ на «Анти-Театр» первого крупного критика, антагониста Фейхоо, выступившего под псевдонимом Сальвадор Хосе Маньер65.
      В течение 30 лет, до 1760 г., когда создавался «...критический Театр...» и «Письма...», мыслитель не переставал испытывать множество неприятностей и грубых нападок. Если «...Театр...» подвергался критике в основном со стороны врачей, духовенства в целом и ряда светских лиц, то «Письма...» вызвали резкую неприязнь высокопоставленных, но в массе заурядных францисканцев.
      На Фейхоо, констатировал отчасти разделявший протестантскую догматику историк испанской Инквизиции X. Льоренте, шли доносы «в разные трибуналы Инквизиции как на подозревавшегося в разных ересях, возникших в XV в., и в ереси иконоборцев. Большинство доносчиков были невежественными монахами, которых он сделал своими врагами через великие истины, отмеченные в его «...критическом Театре...», и протест против ложной набожности, ложных чудес и некоторых суеверных обычаев66.
      Более всего уязвили Фейхоо рассуждения его собратьев-бенедиктинцев, ополчившихся на отрицание им чуда появления 19 августа каждого года во время торжественной Мессы цветочков в келье епископа Толосы Сан — Луиса дель Санто, последователя «серафического доктора» Иоганна Бонавентуры (1221—1274), причисленного к пяти величайшим учителям церкви.
      Веком раньше, считал X. Льоренте, это стоило бы Фейхоо пристрастного допроса в Инквизиции и долгого нежелания писать. «Было счастьем, — объяснял он, — что совет Инквизиции основательно знал чистоту его принципов и католического исповедания. Во времена Филиппа II он, наверное, не избег бы тюрьмы святого трибунала как подозреваемый в лютеранстве»67.
      Помимо антагониста С. Маньера, идеи Фейхоо положительно оценивал его ученик Мартин Сармьенто, монах-бенедиктинец68. Компромиссную точку зрения стремился провести И. Арнесто-и-Осорио69. Более заметную религиозно-политическую линию в полемику привнес монах Франсиско де Сото Марне70.
      Антагонистом выступил знаменитый португальский просветитель, аббат-иезуит Л. А. Верней (1713—1792), но с идейно-педагогической точки зрения. В своем наиболее крупном труде «Истинный метод образования для пользы Отечества и Церкви, соответствующий духу и потребностям Португалии» (1746 г.) аббат полностью отверг новаторское, общественно-научное значение «...критического Театра...» Фейхоо71.
      Однако далеко не все отклики были отрицательными. П. Кампоманес, один из крупнейших проводников «просвещенного абсолютизма», в 1763 —1789 гг. — министр финансов в правление Карлоса III, нашел время, чтобы написать восторженное предисловие для нового издания работ Фейхоо, завершенного в 1778 году72.
      А. Маркес-и-Эспехо, почитатель идей и стиля Фейхоо, последователь его творчества, писал в 1808 г.: «Будем благодарными бессмертному Б. Фейхоо, духи больше не тревожат наши дома, колдуньи исчезли в наших городах, дурной глаз не насылает бедствия на детей, а затмения не пугают нас»73.
      По подсчетам испанского исследователя творчества Фейхоо Мараньона, общий тираж работ мыслителя достиг в XVIII в. 420 тыс. экземпляров, не считая переводов на французский, итальянский, английский и немецкий языки74.
      Свой образ жизни Фейхоо описал в 1760 г. в одном из последних «Ученых и любознательных писем» — «Жизнь в старости». В нем он дал несколько советов пожилым людям. «Тому, что многие находят меня крепким,... — писал Фейхоо, — я обязан ни врачам, ни посещениям аптек, как это обычно делается, неважно себя почувствовав... Чтобы не досаждать людям, с которыми часто беседую, я стараюсь избегать жалоб о своем здоровье. Считаю, что Бог наказал меня, чтобы страдал я, а не другие от моих жалоб...»75
      Мыслитель жил в мире со своей душой, не желая принимать участие в бушевавших в Мадриде нескончаемых «словесных баталиях» или религиозных спорах, которые он не воспринимал. Главной склонностью его жизни была наука, а первостепенной добродетелью — милосердие. Сложная наука жить со всеми в мире и любви была для него не наука, а сама натура, освященная принципами глубокой и просвещенной религии.
      В неурожайные 1741—1742 гг. в Астурии Фейхоо выдал большую сумму из своих средств на закупку зерна, обеспечив многих бедняков хлебом, а крестьян-арендаторов посевным материалом.
      Фейхоо прожил до 86 лет. Он умер 26 сентября 1764 года. Похороны состоялись по правилам Бенедиктинского ордена. Его погребли на самом почетном месте принадлежащей Ордену церкви, у подножия алтаря. Было установлено надгробие с указанием лишь дат рождения и смерти мыслителя: было решено, что одно его имя заключало в себе вечную национальную славу. 26 и 27 сентября каждого года Университет Овьедо отмечает день кончины Фейхоо.
      Из всех его портретов наиболее удачно передает облик мыслителя работа художника Гранда, запечатлевшая его в 86-летнем возрасте. Это изображение помещено на титульном листе всех пятнадцати томах сочинений мыслителя, вышедших в 80-х гг. XVIII века. Присутствует он и на современных изданиях его сочинений.
      Творчество Фейхоо — опровержение традиционных национальных обычаев, связанных с языческой религиозной концепцией дохристианского мира, еретического, с точки зрения католической догмы и рационалистической схоластики. Оно концентрировалось на задаче популяризовать зарождавшиеся образцы светского мышления и поведения.
      Это критика испанской культуры и реальности, прошлой и современной ему. Всесторонняя, рациональная, эклектичная, как и сама его концептуальность, воспринявшая, большей частью, опытно-эмпирическую концептуальность Бэкона, она была насыщена преимущественно социальным смыслом.
      Примечания
      1. ЛЬОРЕНТЕ Х.А. История испанской инквизиции. Т. II. М. 1999, с. 347.
      2. ТИКТОР ДЖ. История испанской литературы. Т. III. М. 1891, с. 242.
      3. КУЗЬМИЧЁВА (ТРАХТЕНБЕРГ) E.K. Испанская общественная мысль первой половины XVIII века: Б.Х. Фейхоо-и-Монтенегро. Дисс. канд. ист. наук. М. 1990.
      4. Enciclopedia universal ilustrada europeo-americana. T. XXIII. Madrid. 1989, p. 1161.
      5. H. Fray Benito Jerónimo Feijóo y Montenegro. Biblioteca de Autores Españoles (B.A.E.). Prólogo al lector. T. 56. Madrid. 1934, p.l.
      6. El padre Feijóo y su obra In: P.B.J. Feijóo. Discursos y cartas. T. 29. Zaragoza. 1965, p. 11.
      7. Ibid., t. 29, p. 12.
      8. Noticia. In: Antología popular. Españoles, americanos y otros ensayos. Buenos Aires. 1944, p. 7.
      9. B.A.E. Observaciones communes, t. 56, p. 241.
      10. Ibid. Duendes y espíritus familiars, p. 103, 105, 107.
      11. Цит. по: ТЕРТЕРЯН И.А. Фейхоо. В кн.: История всемирной литературы. Т.5. М. 1988, с. 283.
      12. В.А.Е. Prólogo al lector, t. 56, p. 1.
      13. Ibid. Observaciones communes, p. 240.
      14. Ibid. Prólogo al lector, p. 1.
      15. Ibid. Mapa intellectual y cotejo de naciones (Mapa intellectual...), p. 91.36
      16. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      17. Ibid. Honra y provecho de la Agricultura, p. 457.
      18. Ibid. De la crítica, p. 598.
      19. Ibid. Causas del atraso que se padece en España en orden a las ciencias naturales (Causas del atraso...), p. 546.
      20. Ibid. Astrología judiciaria y almanaques, p. 30
      21. Ibid. Guerras filosóficas, p. 59.
      22. В данном случае имелась в виду «Энциклопедия» Д. Дидро и Д’Аламбера. Первые ее тома появились в Испании вскоре после их опубликования (выходила в 1751 — 1780 гг. в Париже). В 1759 г. «Энциклопедию» в Испании запретили. См: GORRES J. Europa und Revolution. Stuttgart. 1821. In: GÓRRES J. Gesammelte Schriften. Bd. XIII. 1929, S. 245.
      23. B.A.E. Causas del atraso t. 56, p. 541.
      24. Ibid., p. 543.
      25. Ibidem.
      26. Ibid. Mapa intellectual..., p. 86.
      27. Ibid. Simpatía y antipatía, p. 94.
      28. Ibid. Desagravio de la Profesión Literaria, p. 18.
      29. Ibid., p. 19.
      30. Ibid. Mapa intellectual..., p. 87.
      31. El padre Feijóo y su obra. In: P.B.J. Feijóo. Discursos y cartas. Selección, estudio y notas por J.M Alda Tesan, t. 29, p. 17
      32. B.A.E. La política más fina, t. 56, p. 8—9.
      33. Ibid. Impunidad de la mentira, p. 341.
      34. Ibid. La política más fina., p. 10.
      35. Ibidem.
      36. Ibid. Causas del atraso..., p. 542—543.
      37. Ibid. Paradojas políticas y morales, p. 284.
      38. Ibid. La voz del pueblo, p. 8.
      39. Ibidem.
      40. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E., t. 56, p.VI—VIL
      41. ЛЬОРЕНТЕ X.A. Ук. соч., т. I, с. 650.
      42. РУССО Ж.-Ж. Рассуждение о науках и искусствах... В кн.: РУССО Ж.-Ж. Избр. соч. в трех томах. Т. I. М. 1961, с. 10, 37, 47.
      43. B.A.E. Ventajas del saber, t. 56, p. 581,587.
      44. ТРАЧЕВСКИЙ A.C. Испания девятнадцатого века. M. 1872, ч. I, с. 10.
      45. В.А.Е. Reflecciones sobre la Historia, t. 56, p. 160.
      46. Ibid. Origen de la fábula en la Historia, p. 509; Reflecciones sobre la Historia, p. 160.
      47. Ibid. Reflecciones sobre la Historia, p. 160.
      48. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      49. Ibid. Gloria de España, t. 56, p. 194—195.
      50. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      51. Ibid. Abusos de las disputas verbales, p. 429.
      52. Ibid., p. 428.
      53. Ibid. Dictado de las aulas, p. 458.
      54. Ibid. Desagravio de la profesión literaria, p. 18—19
      55. FEIJÓO B.J. Obras (selección). Estudio preliminar, edición y notas de Ivy L. McClelland. Madrid. 1985, p.8.
      56. Ibid., p. 9.
      57. Ibidem.
      58. Ibid., p. 10.
      59. Ibid., p. 12.
      60. Ibid., p. 12-13.
      61. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E., t. 56, p. VI.
      62. Ibid., p. 10; FEIJÓO B.J. Obras (selección), p. 10.
      63. ТРАЧЕВСКИЙ A.C. Ук. соч., ч. I, с. 10.
      64. Gran diccionario enciclopédico Durvan. T. 5. Bilbao. 1977, p. 436
      65. MACER S.J. Antiteatro critico. T. I—III. Madrid. 1729.
      66. ЛЬОРЕНТЕ X.A. Ук. соч., т. II, с. 650.
      67. Там же.
      68. SARMIENTO М. Demostración apologética. Madrid. 1732.
      69. ARNESTO-y-OSORIO I. Teatro anticrítico universal. T. I—II. Madrid. 1735.
      70. SOTO y MARNE F. Reflecciones crítico-apologéticas. Ciudad-Rodrigo. 1748.
      71. КИРСАНОВА H.B. Воззрения португальских просветителей. В кн.: Общественно-политическая мысль европейского Просвещения. М. 2002, с. 277—290.
      72. CAMPOMANES Р. Noticia de la vida y obras de Fr. Benito Gerónimo Feyjóo. In: FEYJÓO y MONTENEGRO B.G. Teatro Crítico Universal. Madrid. 1778.
      73. A. Marqués y Espejo. Prólogo del Redactor. In: Diccionario Feyjoniano. Madrid. 1802, v. I.
      74. ABELLÁN J.L. Historia crítica del pensamiento español. Madrid. 1986, p. 507.
      75. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E, t. 56, p. VI.
    • Пономаренко Л. В., Ныгусие Кассае В. М. Иван Филаретович Бабичев
      By Saygo
      Пономаренко Л. В., Ныгусие Кассае В. М. Иван Филаретович Бабичев // Вопросы истории. - 2016. - № 5. - С. 90-102.
      Статья посвящена жизни и деятельности И. Ф. Бабичева, человека, чье имя не упоминается в исследованиях ни российских, ни зарубежных авторов, в том числе эфиопских. Биография Бабичева, который принимал активное участие в наиболее важных военных и дипломатических событиях начала модернизации административного аппарата Эфиопской империи, заслуживает отдельного исследования. Авторы делают попытку восполнить образовавшийся пробел, широко используя материалы неопубликованных архивных источников.
      Эфиопия — страна с многовековой историей — не раз переживала сложные времена, определявшие направления ее дальнейшего развитие. К числу таких периодов следует отнести эпоху правления императоров Менелика II (1889—1913 гг.) и Хайле Селассие I (1930—1974 гг.), когда в стране начались серьезные перемены в области внутренней и внешней политики. Перед эфиопскими лидерами встала задача прорвать политическую и экономическую блокаду, организованную Великобританией, Францией и Италией, чьи колониальные владения в Африке граничили с Эфиопской империей.
      Начиная с 1893 г., Менелик II установил тесные контакты с Российской империей — единственной страной, не входившей в клуб колонизаторов Африканского континента. Россия оказала значительную помощь в становлении и модернизации эфиопского государства. Эфиопию посетили тысячи российских добровольцев, в том числе военные и политические деятели, дипломаты, исследователи, такие как В. Ф. Машков, Н. С. Леонтьев, А. К. Булатович, поэт Н. С. Гумилёв и другие. Позже, в 1927 г., выдающийся русский генетик, селекционер, географ Николай Иванович Вавилов не только побывал в Эфиопии, но и собрал там уникальные образцы семян сельскохозяйственных культур.
      В конце XIX — начале XX в., когда императоры Эфиопии начали социально-политические и административные реформы, им необходимы были не только союзники, но и квалифицированные кадры, которые претворили бы в жизнь планы центрального правительства.
      Получивших образование западного образца эфиопов было очень мало. Особенно нехватка кадров наблюдалась среди специалистов по международным отношениям. Поэтому первое время эфиопскому руководству часто приходилось прибегать к услугам иностранцев. Среди таких иностранных специалистов был и Иван Филаретович Бабичев (26 мая 1872 — 1952 г.)
      Сын титулярного советника Полтавской губернии, юный Иван Бабичев воспитывался в ровненском духовном училище и елисаветградском кавалерийском юнкерском училище по первому разряду. Затем он поступил на службу вольноопределяющимся II разряда в 25-й драгунский Казанский полк, где служил с 15 августа 1890 по 15 декабря 1893 года1.
      По-видимому, Бабичев был способным молодым человеком, чему свидетельствуют данные из его послужного списка:
      — 17 августа 1890 г. Иван Бабичев был командирован в Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище для прохождения курса наук;
      — 7 сентября стал юнкером младшего класса;
      — 28 мая 1891 г. был переведен в старший класс полковым унтер-офицером;
      — 16 июля 1892 г. старшим унтер-офицером училища был награжден за отличную стрельбу2.
      Окончив курс по первому разделу, Бабичев был переведен в эстандарт-юнкера. До своего приезда в Эфиопию он был офицером 25-го Драгунского Казанского Его Императорского Высочества эрцгерцога австрийского Леопольда полка3.
      Прибытие Бабичева в Эфиопию полно загадок. Например, известный поэт, эссеист, прозаик, переводчик, историк Андрей Полонский пишет, что «в 1898 году юный офицер Ваня Бабичев был командирован в Абиссинию. Он вошел в военное сопровождение русской дипломатической миссии... Молодой поручик самовольно покинул воинскую службу и отправился в экспедицию, организованную ученым и авантюристом Н. С. Леонтьевым — на совершенно неизвестный европейцам юго-запад страны, к берегам озера Рудольф.
      Воинская дисциплина не терпела такого самоуправства. Бабичева уволили из армии и повелели возвращаться домой. Но Иван Филаретович решил остаться. Он женился на знатной местной красавице, перешел на абиссинскую службу, получил чин фитаурари (атакующий во главе), равный русскому полковнику, и счастливо зажил в африканской столице»4.
      Но архивные документы опровергают все вышеизложенные слова, кроме той фразы, где говорится, что молодой Иван Бабичев женился на местной красавице из знатного рода. Согласно секретному письму министра иностранных дел России военному министру генерал-адъютанту Вановскому от 11 февраля 1897 г., «французское правительство, через посредство посла нашего в Париже, сообщило о действиях русского офицера Бабичева, появившегося на Африканском побережье, населенном племенем Данакилов, якобы с официальным поручением и вступившим в сношении с одним из туземцев, служившим в качестве переводчика офицером русского судна в 1896 году. По поздним сведениям, доставленным французскими властями, офицер этот открыл с султаном Рахейты, владения которого находятся под протекторатом Франции, переговоры об уступке этой территории России»5. Получается, что Бабичев прибыл в Эфиопию не в 1898, а в 1896 г., не в сопровождении Российской миссии, а самостоятельно. Это подтверждают данные из его послужного списка:
      — 15 сентября 1894 г. — 2-х месячный отпуск по болезни с сохранением содержания;
      — 3 ноября 1894 г. — прибыл из отпуска на 14 дней раньше срока;
      — с 7 июня 1896 г. по 22 июня 1896 г. — отпуск;
      — с 16 по 26 сентября 1896 г. — уволен в отпуск;
      — 4 октября 1896 г. — прибыл;
      — просрочил в отпуске 8 дней, просрочка признана уважительной;
      — с 21 ноября по 15 декабря — уволен в отпуск. Отпуск продолжался до 28 декабря 1896 г.;
      — 21 января 1897 г. — продолжен отпуск;
      — затем разрешен 11-месячный отпуск6.
      Таким образом, скорее всего, Иван Филаретович прибыл в Джибути во время одного из своих отпусков.
      О том, к каким результатам привели переговоры Ивана Филаретовича с султаном Рахеты, информации нет. Несмотря на это, поступок молодого русского офицера стал причиной беспокойства Парижа и Петербурга, которые в то время находились в дружественных отношениях.
      В том, что поведение Ивана Бабичева имело политическую важность, свидетельствует следующее письмо министра иностранных дел: «Я не преминул доложить Государю Императору о неприятном впечатлении, произведенным выходом гражданина Бабичева на французское правительство, Его Величеству благоугодно было всевластвующе повелеть немедленно принять все необходимые меры к скорейшему прекращению этого легкомысленного предприятия, могущего вызвать нежелательные осложнения (с Францией. — Л. П., Н. К.)»7.
      В ответ на письмо министра иностранных дел генерал-адъютант Вановский написал следующие слова: «По поводу деятельности корнета Бабичева на африканском берегу Красного моря, имею честь сообщить Вашему Сиятельству (МИД), что означенный офицер может быть востребован обратно в Россию лично при посредстве чинов управляемого Вами Министерства (МИД). При сем имею честь присовокупить, что корнет Бабичев, по имеющимся здесь частным о нем сведениям, признавался своими сослуживцами по полку ненормальным (авантюристом) в умственном отношении и предпринял свою поездку в Африку совершенно произвольно»8. Таким образом, из вышесказанного можно сделать вывод о том, что молодой Иван Филаретович приехал в Африку самостоятельно, а не в сопровождении русского Красного креста или дипломатической миссии России.
      Другим документом, утверждающим, что Бабичев своевольно совершил свой первый вояж в Африку, является письмо военного министра Вановского от 29 октября 1897 г. министру иностранных дел графу М. Н. Муравьёву: «В дополнение письма моего от 21 февраля сего года (1897), имею честь сообщить Вашему Сиятельству, что офицер 25-го драгунского Казанского полка поручик Бабичев, находившийся в 11-месячном отпуску, ныне вернулся в Россию и за истечением срока отпуска подал просьбу об увольнении его в запас»9. Этот документ свидетельствует, что Бабичев прибыл в Африку не в 1898, а в 1896 — начале 1897 г., и не с российской дипломатической миссией, а самостоятельно.
      Записка Н. Леонтьева (без даты) также может стать подтверждением того, что «Бабичев был самостоятельным вольным путешественником, а не сопровождающим лицом. В январе 1897 г. (дата совпадает с 11-месячным отпуском Ивана Филаретовича. — Л. П., Н. К.) в Джибути, по дороге в Абиссинию (Эфиопию), я познакомился с поручиком Бабичевым, не имевшего достаточных средств продолжить свое путешествие. Как соотечественник я оказал ему посильную помощь, взяв с собой в Абиссинию, чтобы выручить его от крайне неудобного положения в Джибути.
      Гражданин Бабичев во время сего путешествия, как в Энтото (резиденция императора Менелика II. — Л. П., Н. К.), так и обратно, оказал мне так много услуг своим скромным и положительным характером, а также необыкновенной исполнительностью, что вскоре сделался моим ближайшим помощником и доверенным лицом... Император Менелик наградил его орденом III степени за его смелую поездку в Рахейту — поездку, которая, естественно, не могла бы не понравиться ближайшим соседям, но впоследствии никакой вражды со стороны французов к господину Бабичеву, приобретшему симпатии французской колонии в Энтото (резиденции Менелика. — Л. П., Н. К.) и расположение Абиссинцев (эфиопов. — Л. П., Н. К.). Надеюсь, что господин Бабичев возвратится со мною, как это и было его намерение. Я поручил ему все детали по делу разгрузки оружия, отправленного Негусу (Менелику И. — Л. П., Н. К.), и рассчитываю на господина Бабичева, как на важного помощника для приемки груза в Абиссинии. Если эти обстоятельства позволят мне почтительнейше просить Ваше сиятельство исходатайствовать разрешение господину Бабичеву, прошение которого на отчисление в запас армии уже принято начальством, выезда за границу, так как в лице его я теряю единственного своего помощника для правильной приемки вверенных мне военных материалов и за доброе поведение которого я ручаюсь перед начальством»10.
      Из письма господина Леонтьева следует, что Бабичев отправился в Рахит по просьбе Менелика II, а французы не были против общения Бабичева с правителем данной территории.
      Если это так, то возникает вопрос, почему официальный Петербург был отрицательно настроен к пребыванию Бабичева на Африканском Роге? Какие интересы имели высокопоставленные чиновники Петербурга в Абиссинии?
      Письмо военного министра может являться косвенным доказательством того, что имели место столкновения интересов между Бабичевым и высшим чином империи.
      П. С. Вановский в своем письме от 29 октября 1897 г., адресованном министру иностранных дел Муравьёву, писал: «Офицер этот (Бабичев. — Л. П., Н. К.) обратился с рапортом в главное артиллерийское управление по уполномочению, как он заявляет, господина Леонтьева, с ходатайством об отпуске пороха и других предметов в дополнение к предметам вооружения для Абиссинского правительства. После доклада мне ходатайства поручика Бабичева я приказал не входить с ним в отношения, усматривая между тем, что, по-видимому, поручик Бабичев, входя в соглашение с господином Леонтьевым, имеет в виду продолжать в Африке свою деятельность, оказывающуюся ранее столь легкомысленной. Прошу Ваше сиятельство уведомить меня, не признаете ли Вы нужным принять относительно поручика Бабичева каких-либо мер, которые помешали бы ему снова предпринять на африканском побережье что-либо вредное нашим интересам». Какие интересы имели высокопоставленные чиновники Петербурга, стоит только догадываться.
      Письмо министра иностранных дел военному министру от 3 ноября 1897 г. также является косвенным доказательством столкновения интересов: «Касательно намерения поручика Бабичева взять на себя по уполномочению будто бы господина Леонтьева доставку в Абиссинию пороха и другие предметы вооружения, имею честь уведомить Вас, что Государь Император соизволил воспретить Бабичеву поехать в Абиссинию даже по собственному желанию»11.
      Позже к недоброжелателям Бабичева прибавился и министр внутренних дел. В письме от 8 ноября 1897 г. написано: «...Сообщено надлежащим властям, чтобы упомянутому поручику Бабичеву не был выдаваем заграничный паспорт. В случае же, если названный Бабичев уже успел получить таковой, то чтобы при появлении сего лица на пограничном пункте для следования за границу, он ни в коем случае не был бы пропущен за пределы Империи, а имеющийся у него заграничный паспорт отобран и препровожден в департамент полиции»12. Бабичеву не просто запретили выезжать в Эфиопию, но и взяли у него подписку о невыезде за пределы России.
      Конечно, интриги высокопоставленных лиц империи, которые сумели убедить государя императора в необходимости запретить Бабичеву поездку в Эфиопию, не могли не разочаровать его. Тем не менее, он решил до конца разобраться в причинах столь сурового решения. Этому свидетельствует переписка между военным министром Вановским и министром иностранных дел Муравьёвым: «...Ныне стоящий в запасе армейской кавалерии поручик Бабичев обратился с докладною запиской, в коей просит выдать ему копию указанного высочайшего повеления и уведомить департамент полиции, что ему воспрещен выезд в Абиссинию, но не вообще за границу»13.
      Тем временем Бабичев добился своего перевода в запас. А 26 февраля 1898 г. получил разрешение Государя «Принять и носить пожалованный ему иностранный орден “Абиссинский орден-печать Соломона 3 степени”»14. Перевод в запас означал, что Бабичев больше не подчиняется «Военному ведомству», и тот не имеет ни юридического, ни морального права препятствовать его выезду за границу.
      Нейтрализовав «Военного министра», Бабичев продолжил мирную борьбу за свое право. В марте 1898 г. в письме, адресованном товарищу министра иностранных дел Ламздорфу, он пишет: «Прошу содействовать и ходатайствовать Вашего сиятельства перед господином Министром иностранных дел о выдаче мне удостоверения, что к выезду моему в Абиссинию со стороны министерства иностранных дел препятствий не встречается, ввиду ухода моего в запас и обязательства ничего не предпринимать от имени правительства15. Прошу резолюцию на мою докладную записку, переданную Азиатской части главного штаба 3 марта 1898 года, сообщать по адресу: Одесса, Л. Константиновскому, для передачи И. Бабичеву. На ответ мною приложено 80 к., гербовая марка, а при сем почтовая (20 к.)».
      В Одессе Бабичев начал работать на господина Леонтьева, главного поставщика оружия и боеприпасов в Эфиопию. Из Одессы он направил в МИД несколько телеграмм, с запросом об отмене запрета на поездку за границу. Однако положительного ответа не последовало.
      Тем временем Одесская газета от 5 января 1899 г. вышла со следующей заметкой: «Абиссинское посольство делает попытки завязать торговые отношения с Россией. Кроме отправленной отсюда на пароходе Русского общества “Царица” первой партии в количестве семь вагонов, доставленных из Москвы, всевозможных образцов русских товаров, посольство учреждает коммерческое агентство в Одессе, Петербурге, Москве, Киеве и Варшаве в целях содействовать торговым операциям и распространять на русских рынках Абиссинские производства, таких как кофе, кожу, слоновую кость, мускус и прочее. Вопрос о приобретении парохода для совершения раз в месяц товаро-пассажирский рейсов между Джибути и Одессой, близится к разрешению. Учреждение агентства возложено на помощника г-на Леонтьева — поручика Казанского полка И. Бабичева, устраивающего теперь коммерческое агентство здесь16.
      После долгой и упорной борьбы 14 апреля 1898 г. Бабичев получил паспорт под номером 4519 из агентства МИД России в Одессе. До этого, 25 февраля 1898 г., Иван Филаретович дал подписку следующего содержания: «...я, нижеподписавшийся, даю сию подписку в том, что, в виду объявленного мне высочайшего повеления о воспрещении мне, И. Бабичеву, выезда в Абиссинию, обязуюсь в случае выезда моего за границу не вступать в пределы Абиссинии, а равно и в смежные с нею владения, вперед до получения на сие разрешения установленным порядком»17.
      Сразу после получения паспорта и разрешения на выезд за границу, Бабичев оказался во Франции. Согласно французским газетам, он был замечен в Париже в компании Леонтьева. Любопытно, что даже после того, как Бабичев покинул Россию, по поручению министра иностранных дел страны графа Ламздорфа, за ним продолжалась слежка. Например, 30 октября 1898 г. представитель России в Эфиопии господин Власов направил в МИД России Ламздорфу следующее конфиденциальное письмо: «...20 числа французский полномочный министр сообщил мне о том, что по полученным им с курьером сведениям известный поручик Бабичев прибыл в Джибути и имел столкновение с местными таможенными чинами из-за попытки погрузить ночью несколько ящиков. На более подробные расспросы об этом инциденте господин Лагард (представитель Франции) уклонился от объяснений, ограничившись лишь замечанием, что он не придает таковому никакого значения, и что Бабичева вместе с господином Леонтьевым он видел в Париже, накануне своего отъезда оттуда. Представляя вышеизложенное на благосклонное воззрение Вашего сиятельства, в дополнение к сообщению моему от 12 числа сего месяца за № 217, имею честь присовокупить, что мною принимаются меры к недопущению г-на Бабичева в пределах Эфиопии»18. За этим последовали и другие письма с донесениями, теперь уже из далекой Эфиопии.
      Между тем, 14 мая 1899 г. с торговым караваном Леонтьева в Аддис-Абебу прибыли поручик запаса Бабичев и поручик Шедёвр. Как требовали правила того времени, оба явились к российскому полномочному министру. Позже об этой встрече Власов доложил в МИД России Муравьёву: «...приняв г-на Бабичева весьма холодно, я, прежде всего, напомнил ему о выданной им подписке, коей он формально обязался не появляться в пределах Абиссинии, равно и о том, что за нарушение обязательства этого он подлежит ответственности по всей строгости законов Империи и пригласил его немедленно покинуть Аддис-Абебу, а затем и пределы Абиссинии. Когда же Бабичев сослался на неимение средств уехать, я предложил снабдить его таковыми. Прося разрешения дать ему шестидневный отдых и возможность собраться в обратный путь, Бабичев дал мне слово уехать по окончании этого срока, а между тем, по настоянию г-на Леонтьева, продолжает оставаться здесь. По такому же настоянию г-на Леонтьева, принявшему на себя всю ответственность за Бабичева, Император (Менелик II. — Л. П., Н. К.), вопреки данному мне обещанию, дал последнему разрешение прибыть сюда»19.
      Исполняя распоряжение посольства России, которое сумело убедить эфиопские власти в необходимости выслать из страны Бабичева, он уехал из Эфиопии и некоторое время жил в Джибути, где служил в компании по эксплуатации экваториальных провинций (южные провинции Эфиопии.)
      В надежде довести свое дело до самого царя, Бабичев обратился в канцелярию Его Императорского величества. Но его надежды не оправдались. 7 октября 1899 г. ходатайство Бабичева о прощении было признано ненадлежащим удостоверению. Представительству России в Аддис-Абебе было поручено добиваться высылки Бабичева из Эфиопии и прилегающих к этой стране государств, так как он нарушил данные им обязательства о невыезде в Абиссинию. Но спустя некоторое время, вопреки запрету, Бабичев возвратился в Эфиопию. Он был приглашен императором Менеликом II (скорее всего по ходатайству Леонтьева) на службу. Ему подарили имение и назначили ответственным за строительство дорог и других технических сооружений. Менелик II постепенно стал доверять Бабичеву и другие поручения. Несмотря на это со стороны полпреда России Бабичев по-прежнему считался нарушителем.
      Узнав, что 7 апреля 1900 г. в Аддис-Абебу прибыл поручик запаса Бабичев, титулярный советник Орлов решил напомнить Императору Менелику о его обещании не допускать в пределы Абиссинии означенного русского подданного. Император ответил, что Бабичев прибыл в столицу через пустыни, и поэтому Эфиопские власти не имели возможности задержать его по дороге. Кроме того, по словам Менелика, Бабичев страдал тяжелой формой лихорадки, поэтому намерение о высылке его из Эфиопии не может быть реализовано20. Таким образом, Менелик II, хотя бы на время, сделал так, чтобы вопрос Бабичева перестал быть темой разговора между Аддис-Абебой и Петербургом.
      Леонтьев также активно поддерживал Бабичева. В письме Ламздорфу он сообщал: «Быстрый отъезд Бабичева из Абиссинии может вконец подорвать мои дела, так как он является там моим единственным лицом, на которого я могу вполне рассчитывать... Убедительно прошу Ваше Сиятельство не погубить мои большие интересы в случае невозможности оставления г-на Бабичева в Абиссинии, продлить там пребывание его до моего возвращения и сдачи мне порученных дел. За его благонадежное поведение я вполне ручаюсь»21.
      С приходом В. Лапина в Эфиопию отношение российской миссии в Аддис-Абебе к поручику Бабичеву изменились. В письме, адресованном князю В. С. Оболенскому-Нелидовскому-Мелецкому Лапин рассказывал: «За время моего пребывания в Аддис-Абебе, я имел случай навести о г-не Бабичеве справки, коими выяснилось, что означенный русский подданный состоял на службе Абиссинского правительства, пользуется расположением Императора Менелика и не только не приносит вреда нашим интересам, но может быть нам весьма полезен»22.
      В феврале 1904 г. сам поручик Бабичев написал российскому царю Николаю II письмо следующего содержания: «Жажда деятельности и любознательности руководили мною, когда я впервые, высадившись на берег Африки, один отправился в путешествие. Жизнь людей черной расы манила меня вглубь страны. Высадившись в Обок, я дошел до Рахайтского султана, где пребывал несколько месяцев». Далее он сообщает, как познакомился с Леонтьевым: «Это было в конце 1895 года, я считался в заграничном отпуску. В начале 1896 года, проживая в Джибути, я намеревался уже вернуться в Россию и в это время в Джибути прибыл г-н Леонтьев для следования в Эфиопию с подарками Вашего императорского Величества императору Эфиопии. Г-н Леонтьев, узнав, что я владею арабским языком, предложил мне поехать с ним, чтобы посодействовать сложной в то время организации каравана. Я, обрадованный возможностью увидеть сказочную Абиссинию, спросив разрешения заграничного отпуска, отправился вместе с г-ном Леонтьевым в столицу Эфиопии Аддис-Абебу. По окончании миссии г-н Леонтьева император Менелик II в прощальной аудиенции изволил выразить желание видеть у себя в будущем, как г-на Леонтьева, так и меня»23. «Мне, как кавалерийскому офицеру24, знакомому с уходом за лошадьми, — продолжает Бабичев, — было поручено доставить в Петербург, Вашему императорскому Величеству, лошадей императора Менелика II. При осмотре этих лошадей Вашим императорским Величеством в царском селе, я имел счастье присутствовать». Далее Бабичев пишет о том, что по непонятным причинам ему было запрещено выезжать из России. В завершении он отмечает: «Не чувствуя за собой никакой вины, марающей честь мундира офицера, я, между тем, нахожусь в положении опозоренного и не имею право общения с офицерскими представителями в Аддис-Абебе»25. «Тяготясь до боли нелегальным, будто бы, пребыванием своим в Абиссинии, я не чувствую под собой прочной почвы и ежеминутно думаю и страдаю за свое опозоренное имя и не имею возможности продуктивно применять все силы свои на пользу и служение дорогой моему сердцу России и единоверной Эфиопии, столь ласково меня здесь приютившей»26.
      То ли рекомендации Лапшина, то ли письмо самого Бабичева, произвело впечатление на государя. Тем не менее, император соизволил снять с поручика запаса Бабичева запрещение на пребывание в Эфиопии. Об этом было сообщено в посольство России в Аддис-Абебе телеграммой № 23 от 16 мая 1904 года27.
      Бабичев зарекомендовал себя способным, добросовестным служащим, и Менелик II все больше начал ему доверять дела государственной важности. Кроме того, император Эфиопии отправил Ивана Филаретовича в Европу для закупки за наличные деньги некоторого количества парных повозок, необходимых для перевозки тяжестей от Дыре Дауа (конечного пункта железной дороги) через пустыню в Аддис-Абебу.
      Бабичеву удалось убедить Менелика заказать этот товар не в Европе, а в России. В октябре 1905 г. после девятилетней разлуки с родными Бабичев прибыл в Россию не как простой отставной поручик, а как представитель императора Менелика II.
      По прибытии в Петербург, Бабичев развернул бурную деятельность. При встрече с высокопоставленными чинами он называл себя представителем Менелика II, а также директором транспорта Абиссинии. Из его писем можно сделать вывод о том, что поручик готов был служить Эфиопии верой и правдой. Приводим в качестве примера письмо Бабичева, адресованное военному министру: «Зная, что Государь император, расположенный к Абиссинии, всегда стремился поддержать ее, а в настоящее время, после тяжелой нашей войны (русско-японская война 1905 г. — Л. П., Н. К.), лишен возможности помочь ей. Я беру на себя смелость дать мысль, чем можно было бы наиболее существенно поддержать эту страну теперь же, не вызывая никаких расходов со стороны правительства». Абиссиния, только после Столкновения с Италией начавшая общение с Европой, хорошо понимая, что «белые» будут стремиться поработить ее и, сознавая, что только силою оружия она может сохранить самостоятельность, спешно вооружилась всяким хламом, который ей предлагали «белые». В этой стране можно было найти ружья всех систем — от Кремнева до Маузера, включительно. Преобладали французские ружья Гра и русские Берданки. «Состоя много лет на службе у императора Менелика в качестве строителя дорог и директора транспортов, я хорошо знаком с организацией и бытом этой страны. Полагаю, что при столкновении Абиссинии с Европейской армией, вооруженной винтовками с малокалиберными магазинами, ей, вооруженной лишь ружьями Гра или Берданками, придется очень плохо. Приобрести же малокалиберное оружие Абиссиния не имеет средств. Дружественная Россия может теперь же дать возможность этой стране вооружиться нашими трехлинейными винтовками, послужившими нам в минувшей войне (с Японией) и для нас теперь малопригодными. Если бы наше правительство признало возможным уступить мне 20 тысяч трехлинейных винтовок, находящихся в Манчжурии и пришедших после войны в негодность, то я взял бы исправить и вычистить эти ружья, пустить их на рынок Абиссинии за бесценок, чем и окупил бы свои расходы. В Абиссинии на русскую трехлинейку смотрят, как на идеал вооружения, так что с вооружением гвардии Менелика этими ружьями, казалось бы, было небезразлично и для престижа России». Бабичев дал слово, что транспортные расходы на дорогу от Манчжурии до Джибути он берет на себя28. Он не только знал слабые стороны Эфиопии, но и сумел спрогнозировать, что Европа по-прежнему желает колонизировать Эфиопию — единственную свободную страну в Африке.
      «Конечно, официальный Петербург, да и посольство России в Эфиопии, скептически относились к инициативе Бабичева. Джанхой (император Менелик) не одобряет, затеянной г-ном Бабичевым, аферы и ждет его обратно с повозками». «Я лично не доверяю кредитоспособности г-на Бабичева и его умению устроить дело... Во всяком случае, отпуск винтовок должен состояться лишь при уплате наличными»29, — писал Лапшин.
      Бабичев получил отрицательный ответ как со стороны МИД, так и военного министра. Его мечта вооружить эфиопские войска не была реализована. История помнит о том, что именно нехватка оружия и боеприпасов стала причиной поражения эфиопских войск от рук итальянских фашистов в 1936 году.
      Бабичев был одним из немногих иностранных подданных, связавших свою судьбу с Эфиопией. Он женился на эфиопской красавице — Текабеч Вольде Цадик. Вместе с семьей Бабичев поселился вблизи города Дебре Зейт (ныне Бышофту) в 60 км от Аддис-Абебы. Здесь он получил земельный участок. Название деревни Бабич, расположенной в 10 км от главной базы ВВС Эфиопии в г. Дебре Зейт, сохранилось и по сей день.
      Брак был удачным. У Бабичева родились дети: три девочки — Елена, Соня и Маруся — и два мальчика — Михаил и Виктор. Позже семья переехала в столицу. Самым знаменитым стал старший сын, Михаил Бабичев, которого в народе звали «Мишка». Он родился в 1908 году. Получил начальное и среднее образование в Аддис-Абебе в школе имени Тефери Меконина. После окончания школы, по распределению, он поступил в танковое училище. В тогдашней Эфиопии всех способных учеников старших классов направляли в военные училища.

      Мишка Бабичефф

      Мишка Бабичефф с женой, Людмилой Нестеренковой
      В 1920-е гг. Эфиопия закупила самолеты, и Михаил Бабичев стал одним из первых курсантов летного училища. Первым инструктором был Гастон Ведел, представитель французского авиационного завода «Аэроспесиаль». В октябре 1930 г. первые 9 эфиопских летчиков, в том числе одна женщина, и 11 механиков получили удостоверения об окончании летного училища. Им присвоили звания старших лейтенантов. Затем М. Бабичева отправили во Францию для продолжения обучения. Он окончил известную летную школу «Истр Франс», получил диплом с благодарностью и стал первым эфиопским военным летчиком. По возвращении на родину ему присвоили звание майора. Он стал инструктором, а затем командиром летного училища.
      Во время итало-эфиопской войны 1935—1936 гг. майор Михаил Бабичев служил военным летчиком. Первые эфиопские летчики летали на самолетах с деревянной рамой и фюзеляжем, обитым брезентом. Разумеется, они не могли противостоять итальянской авиации с ее бомбардировщиками и истребителями, поэтому использовались, в основном, для осуществления связи между разными армейскими подразделениями.
      Михаил Иванович совершил полеты в Май чау (Северный фронт), Адал (Юго-Восточный фронт) и Данакиль (Северо-Восточный фронт). Кроме того, он сыграл ключевую роль в транспортировке оружия, боеприпасов и раненых воинов, был награжден различными медалями и знаками почета Эфиопской империи.
      5 мая 1936 г. после кровопролитной семимесячной войны итальянские войска оккупировали Эфиопию, которая была присоединена к другим итальянским владениям в Африке. В годы оккупации (1936—1941) майор Михаил Бабичев иммигрировал за границу. После освобождения в 1941 г. Эфиопия снова начала развивать свою авиацию, не только военную, но и гражданскую. По поручению императора Хайле Селассие I М. Бабичев организовал службы гражданской авиации страны, благодаря которым Эфиопия стала первой страной Африки, создавшей гражданскую авиацию.
      В 1943 г. были восстановлены прерванные еще в 1917 г. дипломатические связи между Эфиопией и Советским Союзом. Михаил Бабичев был направлен в СССР в ранге первого секретаря посольства Эфиопии в Москве, а в 1946—1948 гг. служил временным поверенным в делах Эфиопии в СССР.
      В Москве Михаил Иванович женился на россиянке Людмиле Петровне Нестеренковой. В 1947 г. у них родился сын Александр. 20 января 1948 г. императорская миссия Эфиопии сообщила МИД СССР, что поверенный в делах Михаил Бабичев серьезно болен30. Несмотря на старания врачей, недуг приковал его к постели. Поэтому правительство Эфиопии решило предоставить ему отпуск по болезни для возвращения домой в Аддис-Абебу. Михаил Иванович надеялся, что его семья поедет вместе с ним.
      8 июля 1948 г. М. Бабичев написал письмо В. М. Молотову, главе МИД СССР: «Получил от своего правительства отпуск по болезни для возвращения домой в Аддис-Абебу, я позволяю себе, Ваше превосходительство, направить Вам это письмо не как поверенный в делах, а как больной человек, который рассчитывает на Вашу помощь, Ваше снисхождение и Ваше понимание в том, чтобы разрешить моей жене поехать вместе со мной. Мне будет очень тяжело уехать без нее, так как я страдаю нервным заболеванием. В надежде на получение положительного ответа, я прошу Вас, Ваше превосходительство, принять уверение в моем весьма высоком уважении»31.
      Спустя некоторое время М. Бабичев написал еще одно письмо на имя Вышинского, заместителя министра иностранных дел СССР: «Я посылаю Вам это письмо, находясь больным в постели, и я имею полную надежду получить положительный ответ. Меня настигла тяжелая болезнь — кровоизлияние в мозг. Но благодаря заботам, оказанным мне советскими врачами, моя жизнь была спасена. В связи с тем, что я получил, в целях выздоровления, отпуск для поездки к себе и, поскольку слабость моего общего состояния и односторонний паралич делают очень затруднительными мое передвижение, я был бы Вам весьма признателен, если бы Вы оказали мне помощь в том, чтобы моя супруга смогла меня сопровождать. Поскольку ее присутствие и помощь всегда являлись для меня большой поддержкой, позволю себе подчеркнуть, что при наличии у меня нервной болезни ее присутствие со мной оказало бы мне ощутимую помощь для восстановления моего здоровья».
      В декабре 1948 г. Михаил Бабичев вернулся на родину, в Эфиопию, в сопровождении своей сестры Элен. Несмотря на столь трогательные слова в письмах руководителям МИД СССР, ему не разрешили взять с собой жену и сына.
      Хайле Селассйе I любил и высоко ценил первого военного летчика, основателя гражданской авиации империи. Михаила привезли домой с аэродрома, и поскольку ходить сам он не мог, его посетил император с императрицей. Монарх долго расспрашивал Михаила Ивановича об отношении русских к Эфиопии и, в частности, к нему, Михаилу Бабичеву.
      По словам Бабичева-старшего, который присутствовал во время посещения императора, Михаил отвечал императору, что он пользовался в Москве уважением, и, несмотря на свой молодой возраст и невысокий ранг, присутствовал на всех приемах наряду с послами великих держав; что его всегда безотлагательно принимал товарищ Вышинский; что ему непременно разрешили бы взять с собой жену, советскую гражданку, если бы не та шумиха, которая была поднята английской и американской прессой в связи с запрещением выезда из СССР русским девушкам, вышедшим замуж за иностранцев; что ему предлагали взять с собой его сына, но он обещал, что приедет за ним после своего выздоровления; что для него в Москве было сделано все возможное по оказанию медицинской помощи; что такое отношение к нему со стороны советских властей вызвало зависть представителей других миссий32.
      Кроме императора Михаила Бабичева навестили наследный принц, а также сановники, министры и простой народ. Это является доказательством того, что первый летчик империи пользовался не только уважением, но и любовью среди своих сограждан.
      Михаил Бабичев скончался 13 декабря 1965 г. в возрасте 54 лет. Он не надолго пережил своего знаменитого отца Ивана Филаретовича.
      М. Бабичев был похоронен в центре Аддис-Абебы, в Кафедральном соборе Святой Троицы на кладбище патриотов. На могиле начертана краткая биография «Майора Мишки Бабичева» на амхарском языке. С 2010 г. за могилой ухаживают ученики русской школы при посольстве РФ в Аддис-Абебе. 1 мая 2011 г. по случаю 99-летия со дня рождения и 45-летия со дня кончины М. Бабичева в Аддис-Абебе в Соборе Святой Троицы собралась его семья, в том числе сын Александр с супругой и сыновьями. После военного переворота 1974 г. семья Бабичева, как и многие представители эфиопской элиты, вынуждены были эмигрировать из страны. Ныне потомки Ивана Филаретовича живут в России, Италии, Франции, Великобритании и Северной Америке.
      Примечания
      1. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 409, оп. 2, д. 12 046, п/с. 282-594, л. 5.
      2. Там же, л. 5об.
      3. Там же, л. 4об.
      4. ПОЛОНСКИЙ А. Времена и пространства. Русские в Абиссинии или обычные житейские истории, russianpoems.ru/znak/p5.html.
      5. Архив внешней политики России (АВПР), АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897-1906, оп. 482, д. 2016, л. 2-3.
      6. Там же, л. боб.
      7. Там же, д. 2016, л. 2.
      8. Там же, л. 4.
      9. Там же, л. 9.
      10. Там же, л. 5.
      11. Там же, л. 10.
      12. Там же, л. 11.
      13. См. письмо военного министра по Главному штабу от 25 декабря 1897 г. № 3173. АВПР, АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897—1906, оп. 482, д. 2016, л. 11.
      14. РГВИА, ф. 409, оп. 2, д. 12 046, п/с. 282-594, л. 4об.
      15. АВПР, АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897—1906, оп. 482, д. 2016, л. 17.
      16. Там же, л. 18.
      17. Там же, л. 37.
      18. Там же, л. 40—41.
      19. Там же, л. 43—44.
      20. Там же, л. 54.
      21. Там же, л. 67.
      22. Там же, л. 71.
      23. Там же, л. 72—73.
      24. 17 июля 1894 года. За 2-верстную офицерскую скачку награжден первым призом. См. послужной список, л. 6.
      25. Там же, л. 74.
      26. Там же.
      27. Там же.
      28. Там же, л. 87—88.
      29. Там же, л. 91.
      30. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 143, оп. 2, папка 5, д. 1, л. 1.
      31. Там же, л. 2.
      32. Там же, оп. 8, папка 6, д. 9, л. 49.
    • Ивонин Ю. Е., Ходин А. Л. Фердинанд II Габсбург
      By Saygo
      Ивонин Ю. Е., Ходин А. Л. Фердинанд II Габсбург // Вопросы истории. - 2016. - № 9. - С. 21-45.
      На фоне политических и религиозных коллизий в Священной Римской империи и Европе первой половины XVII в. характеризуются личность и политика императора Фердинанда II Габсбурга. Авторы подчеркивают как воинствующий католицизм этого императора и тенденции к утверждению абсолютистского правления, так и прагматизм и влияние на его действия со стороны окружения императора. Главными чертами политики Фердинанда II являлись стремление подавить Реформацию и укрепить позиции династии Габсбургов. Но тем самым император способствовал созданию коалиций против него как в самой Империи, так и в целом в Европе.
      «Борец за правое дело» во имя «славы Господней»1 — так называл себя император Священной Римской империи Фердинанд II Габсбург (1619—1637), которого часто считали главным виновником Тридцатилетней войны (1618—1648). «Как только срок войны пришел, Фердинанд на трон взошел»2, — писал о нем немецкий поэт конца XIX — начала XX в. Макс Барак (1832—1901). В действительности же правление этого императора началось на год позже — уже после начала Тридцатилетней войны. Такая неточность, допущенная Бараком, не была случайной. Уже на протяжении пяти столетий имя императора Священной Римской империи Фердинанда II (1619—1637)3 упоминается в связи с ужасающими событиями этой войны, на время которой пришлись все восемнадцать лет его правления.
      Кроме того, Фердинанд вошел в историю как ревностный католик и непримиримый противник протестантизма. В юридическом отношении его власть как императора и как наследника земельных владений Габсбургов имела существенные различия. Если, унаследовав трон эрцгерцога, Фердинанд имел относительно широкие полномочия, то, надев в 1619 г. на голову императорскую корону, он встал во главе политического образования, не являвшегося государством. Это был, скорее, союз многоконфессиональных имперских чинов (Reichsstände), представлявших собой отдельную систему государств, которая отличалась от европейской системы. Их относительная независимость от императора была регламентирована в имперской конституции (Reichsverfassung), которая не существовала в форме единой грамоты, а формировалась из нескольких общепринятых нормативных документов общеимперского уровня. Многочисленность имперских чинов, их контрастность в политическом, территориальном и конфессиональном плане усложняли управление в Империи.
      Нельзя не заметить, что Фердинанд жил в сложный период в истории Австрии и Империи в целом. Это была эпоха конфессионализации, сопровождавшаяся контрреформационными процессами, проводимыми католической церковью против реформационных учений. Все процессы осложнялись конституционным кризисом, постигшим Империю в конце XVI — первой половине XVII в., в разрастании которого Фердинанду было суждено сыграть злополучную роль. Основы этого кризиса были сформированы еще до его рождения и основывались на подрыве Аугсбургского религиозного мира 1555 г., заключенного между католиками и протестантами. Проявления внутрикризисных явлений в Империи наблюдались в усилении противоречий религиозных партий, относительном ослаблении влияния рейхстага, образовании политических и военных союзов.
      Отдельные аспекты политики и биографии Фердинанда II в той или иной степени встречаются в исторических сочинениях на европейских языках, причем упоминание об императоре часто происходит в работах, посвященных династии Габсбургов и Тридцатилетней войне. Помимо этого, существует несколько сугубо биографических сочинений, первые из которых были написаны еще в XVII веке. Их авторы — придворный историограф Ф. К. Кевенхюллер4 (1588—1650) и духовный отец императора В. Ламормайни5 (1570—1648) — входили в ближнее окружение Фердинанда и были участниками многих событий его личной и политической жизни. Неудивительно, что их работы, хоть и представляют важный источниковый материал, не могут считаться полностью объективными. Особый научный интерес к личности Фердинанда был проявлен только во второй половине XIX в., спустя более двухсот лет после смерти императора. Подлинной классикой исторической науки стал многотомный труд австрийского историка Ф. Э. Хуртера6. В этой работе положительная оценка роли
      Фердинанда для Империи была в некоторой степени преувеличена. Труд Хуртера, как и монографии его современников И.П. Зильберта и Т. Ф. Унклера7, основывался на большом количестве источников конца XVI — первой половины XVII столетия. Последующее внимание к биографии Фердинанда ограничивалось в основном изданием небольших пассажей справочного характера. Среди наиболее видных авторов этого жанра можно назвать немецкоязычных историков К. Вурцбаха, Ф. Штиве, К. Эдера и X. Хантша8. С 50-х гг. XX столетия одной из наиболее излюбленных тем исследователей стал дискуссионный вопрос о стремлении Фердинанда к абсолютизму. В работах Г. Штурмбергера, X. Хаана, И. Францла и А. Вандружки9 основной уклон делался в сторону возможностей Фердинанда по укреплению власти Габсбургов внутри Империи. Наравне с этими трудами довольно интересным является переведенный на русский язык небольшой очерк немецкого историка Д. Альбрехта10, написанный в рамках коллективной монографии об императорах Священной Римской империи. В последнее время среди биографических работ о Фердинанде важное место занимают труды американского исследователя Р. Бирли11, в монографиях которого рассматривается контрреформационная политика Фердинанда. Особого внимания заслуживает статья немецкого историка К. Кампманна12, показывающего императора в качестве одной из «сторон» Тридцатилетней войны. В отличие от западноевропейских авторов в отечественной научной литературе не существует современных фундаментальных работ, полностью посвященных личности Фердинанда II.
      Известность и политическое влияние Фердинанда в немалой степени способствовали тому, что, подобно многим монархам своего времени, он постоянно становился предметом интереса не только историков, но и представителей искусства. В разные годы современниками Фердинанда было написано несколько его портретов. Одними из наиболее известных произведений стали картины швейцарского художника Й. Хайнца Старшего, фламандского мастера Ю. Сустерманса, и австрийского мастера Г. Пахманна. Эти работы были написаны, когда Фердинанду было соответственно 26, 46 и 57 лет. На картинах современников Фердинанд представлен человеком среднего или, скорее, невысокого роста, слегка отличающегося полнотой. Он носил небольшие усы и тонкую бородку. Почти всегда зачесанные назад короткие темные волосы открывали высокий лоб. Особо четко живописцы подчеркивали его нависшие веки и тяжелый взгляд. Кроме того, согласно портретам, Фердинанда отличали большой, слегка сгорбленный нос, и несколько выступающая вперед нижняя челюсть. Такие черты лица были типичны для рода Габсбургов, что, по всей вероятности, могло быть следствием кровосмесительных браков, часто происходивших между представителями этого могущественного дома.
      Фердинанд родился 9 июля 1578 г. в австрийском городе Граце. Его отцом был эрцгерцог Внутренней Австрии Карл II Франц (1540— 1590), матерью — Мария (1551 — 1608), дочь баварского герцога Альбрехта V (1528—1579). В современном понимании это был кровосмесительный брак, что по тем временам было явлением достаточно час­тым. В данном случае мать Фердинанда одновременно приходилась племянницей его отцу. Кроме того, оба родителя находились в тесном родстве с императором Фердинандом I (1558—1564)13, который приходился мальчику одновременно и дедом по отцу и прадедом по матери. Среди ближайших предков Фердинанда были также императоры Максимилиан II (1564—1576)14, приходившийся ему дядей, и Рудольф II (1576—1612)15 — его двоюродный брат.
      Детство Фердинанда пришлось как раз на то время, когда религия играла одну из основополагающих ролей в воспитании и становлении личности. Значительное влияние на ребенка оказывали родители. По замечанию американского исследователя Б. Кёртиса, католическое благочестие характеризовало всю династию австрийских Габсбургов, что стало характерно и для юного Фердинанда16. Его отец значительную часть времени уделял политике. К концу жизни он стал нетерпим к сторонникам Реформации17. Мать имела строгое католическое воспитание. Помимо родителей, очень важная роль в становлении характера Фердинанда принадлежала иезуитам, отличавшимся особой строгостью и беспрекословным подчинением иерархической лестнице. Руководствуясь известным девизом — «К вящей славе Божьей» (Ad majorem Dei gloriam) — представители ордена распространили свое влияние во многих княжеских дворах Европы.
      В первые пять лет жизни наставниками мальчика в разные годы были люди, следовавшие канонам католического благочестия. Среди них — воспитатели Якоб Адам Аттемс, Бальтазар Шраттенбах, Ганс Видманнс, Андреас Бакес и Иоганн Вагенринг. Всех их отличало стремление научить юного отпрыска поведению в соответствии с правилами иезуитов. Кроме Фердинанда, под сильным влиянием иезуитов находился его кузен Максимилиан Баварский (1573—1651)18. Но в отличие от кузена, влияние ордена на Фердинанда было несколько сильнее. В процессе взросления он буквально впитал мысль о послушании, которая на протяжении всей жизни поддерживалась окружавшими его священнослужителями. Помимо воспитания влияние ордена распространялось и на образование юного эрцгерцога.
      1590 г. был ознаменован печальным событием. Умер отец Фердинанда эрцгерцог Карл II Франц. Фердинанду на тот момент исполнилось лишь двенадцать лет. Основным наставником Фердинанда стал его дядя герцог Баварский Вильгельм V (1548—1597), прозванный Благочестивым. Мать юного наследника Мария также желала принимать деятельное участие и в дальнейшем воспитании сына и в политических делах. Судя по ее переписке с баварским герцогом, она опасалась, что после смерти мужа ее влияние на сына может уменьшиться19. К этому времени Фердинанд находился в Граце, в котором проживало много протестантов. Это несколько беспокоило мать мальчика, которая желала оградить сына от всякого, пусть даже косвенного, влияния Реформации20. Поэтому образование Фердинанд продолжил в Ингольштадтском университете, находившемся под патронажем иезуитов. В основную программу обучения входили философия, математика, а также имперское право21. Эти дисциплины дополнялись религией, риторикой, диалектикой, историей, политикой и этикой. Кроме того, еще с детства Фердинанд обучался итальянскому языку и латыни22, а также французскому и испанскому языкам, на которых говорил довольно редко23.
      В это время в Ингольштадте учились кузены Фердинанда из династии баварских Виттельсбахов — Фердинанд (1577—1650), ставший впоследствии курфюрстом и архиепископом Кёльнским, его брат Филипп (1576—1598) и упомянутый ранее Максимилиан Баварский. По мнению немецкого историка Ф. Штиве, отношения Фердинанда со своими кузенами были доверительными, но не более того24.
      Во время обучения в Ингольштадте сознание юного эрцгерцога было уже отчасти сформировано. Казалось, что юный наследник австрийских земель уже мог стать полноценным правителем. Однако ни сам Фердинанд, ни австрийские дворяне не были готовы к этому. Протестантское дворянство уже тогда предвкушало сложности, которые могли бы возникнуть при восхождении юного эрцгерцога на престол. Это напряжение чувствовал и сам Фердинанд. В одном из писем императору Рудольфу II он жаловался на то, что австрийские дворяне были крайне недовольны тем, что их эрцгерцог слишком долгое время находился в Ингольштадте под властью иезуитов25. Сложно сказать, насколько велико было их недовольство. Фактом остается лишь то, что до достижения совершеннолетия он еще не мог лично заниматься политическими делами, поэтому на некоторое время функции управителя были передами двум регентам — кузенам Фердинанда. Период регентского правления продлился шесть лет. Первым должность регента занял известный сторонник контрреформации эрцгерцог Эрнст Австрийский (1553—1595). Ему на смену пришел претендент на польскую корону эрцгерцог Максимилиан III Австрийский (1558—1618), который, как и его предшественник, разделял неприязнь к протестантам.
      Во время регентского правления Фердинанд не проявлял слишком активных амбиций будущего правителя. Лишь в 1596 г., когда юному эрцгерцогу исполнилось восемнадцать лет, он стал править самостоятельно. В первые годы у власти он следовал советам матери и наставников, мнение которых было высшим критерием для юного эрцгерцога. С детства приученный к строгому распорядку дня, Фердинанд был верен этой привычке на протяжении всей своей жизни. Он никогда не спал более семи часов в сутки, был довольно любезен в общении с окружающими. При случае он не гнушался беседовать даже с крестьянами26. Немецкий историк Хуртер ссылался на оценку Фердинанда одним из современников, который находил, что взгляд, походка и все поведение Фердинанда вызывало расположение людей27. По сравнению с другими монархами эпохи, некоторую сдержанность Фердинанд проявлял лишь по отношению к женскому полу. Из развлечений он отдавал предпочтение чтению, а также музыке и охоте28. Известный немецкий историк Г. Манн характеризовал молодого Фердинанда как жизнерадостного и бодрого человека, примерного сына и семьянина, добросовестного правителя, добродушного, в случае если его благочестивый долг не заставлял его быть жестоким29.
      Среди первых заметных предприятий Фердинанда стоит отметить поездку в один из крупнейших паломнических центров в Италии — Лорето. Вдохновившись этим путешествием, в разговоре с матерью Феринанд дал обещание, что он скорее потеряет все богатство на земле, чем когда-либо позволит причинить ущерб религии. Подобная показательная набожность вызывала усмешку у населения преимущественно протестантского Граца30. Австрийские протестанты ждали от Фердинанда подтверждения их религиозных прав31, но тогда они еще не знали, с каким человеком им предстоит иметь дело в ближайшем будущем и насколько далеко может зайти фанатичная приверженность католицизму.
      Поначалу неприязнь Фердинанда к протестантам проявлялась скорее в форме нежелания компромисса. Уже тогда у него появился девиз, в котором молодой эрцгерцог характеризовал себя, как «Борец за правое дело», который «заслуживает корону» (“legitime certantibus corona”). Но каково было восприятие этого «правого дела» со стороны самого Фердинанда, показало его дальнейшее правление. Первые агрессивные шаги в навязывании католического вероисповедания стали проявляться со стороны эрцгерцога в конце XVI — начале XVII столетия. С одной стороны, это выражалось в требовании исповедовать только католицизм, с другой, сопровождалось изгнанием несогласных дворян-протестантов. В письменных обращениях к чиновникам Фердинанд настаивал на том, чтобы на должности градоначальников, городских судей и советников назначались только чиновники католического вероисповедания32. В одном из писем к управляющему Крайны Фердинанд требовал наложить штраф на проповедников за то, что во время свадьбы они чрезмерно играли на инструментах, что нарушало моральные нормы33. В этих мерах проявлялся недостаток политической гибкости Фердинанда. Единственным положительным результатом такой политики стало относительное укрепление единоличной власть эрцгерцога в Австрии. Однако и это достижение утрачивало свое значение вследствие нерешительности и чрезмерной зависимости Фердинанда от иезуитского окружения.
      На фоне антипротестантской политики в первые годы правления вокруг юноши начал складываться круг единомышленников, занявших впоследствии важные места в его окружении. Это были амбициозные люди, имевшие интерес к службе и продвижению по карьерной лестнице. В 1595 г. среди них появился Карл Харрах (1570—1628), аналитические способности которого привлекли внимание молодого эрцгерцога. Впоследствии этот человек будет играть одну из важнейших ролей в политике Фердинанда. Спустя два года, Фердинанд сблизился с бывшим студентом Тюбингенского университета Гансом Ульрихом Эггенбергом (1568—1634). Несмотря на свое протестантское прошлое, перешедший в католицизм Эггенберг с легкостью завоевал доверие матери эрцгерцога, а затем и самого Фердинанда. Но самое значительное знакомство состоялось в 1598 году. Именно тогда в Грац приехал член ордена иезуитов по имени Вильгельм Ламормайни, ставший впоследствии одним из главных участников контрреформационного движения в Европе. Набожный, яростный приверженец иезуитского ордена34, в начале 10-х гг. XVII в. он получил должность профессора философии и теологии в университете Граца, а позднее занял и пост ректора. Будучи старше Фердинанда всего на восемь лет, Ламормайни завоевал расположение семьи юного эрцгерцога. По мнению Р. Бирли, именно в этот период между Ламормайни и Фердинандом зародилась тесная дружба35. Умный и властный иезуит тонко чувствовал слабые стороны и умел с выгодой для себя использовать религиозность и нерешительность эрцгерцога.
      Помимо первого опыта в политике, одной из важнейших тем для Фердинанда стал вопрос о браке. Но, следуя традициям и нравам эпохи, разделить политику и брачные узы для столь известного семейства, как Габсбурги, было практически невозможно. В 1600 г. Фердинанд сочетался браком со своей кузиной Марией Анной (1574— 1616), дочерью отрекшегося от престола баварского герцога Вильгельма V. Фердинанд, также как и его отец, вступил в брак с девушкой, с которой являлся относительно близким кровным родственником. Однако, несмотря на это, брак был благословлен, в том числе, епископом Оломоуцким Францем Дитрихштейном (1570—1636), ставшим позднее одним из сторонников Фердинанда. Главное значение этого союза состояло в укреплении династических отношений между австрийскими Габсбургами и Баварским герцогством. За первые пять лет семейной жизни у пары родились девочка и два мальчика, которые умерли в детском возрасте. Лишь в 1608 г. у Фердинанда появился главный наследник — сын Фердинанд (1608—1657). Рожденным позднее дочерям Марии Анне (1610—1665), Сесилии Ренате (1611 — 1644) и сыну Леопольду Вильгельму (1614—1662) в дальнейшем отводилась своя роль в укреплении династических связей Габсбургов с княжескими дворами Европы. Однако год рождения главного наследника был омрачен смертью матери Фердинанда Марии, к которой он был очень привязан. К этому времени, эрцгерцог уже всецело был поглощен политическими событиями не только в своих наследственных землях, но и в Империи в целом.
      В начале 10-х годов XVII в. начался новый этап его политической карьеры. В это время одним из актуальных вопросов имперской политической элиты было противостояние императора Священной Римской империи Рудольфа II (1576—1612) и стремящегося занять его место Маттиаса (1612—1619)36. К 1612 г. тридцатишестилетнее правление Рудольфа II закончилось, и его место занял Маттиас, который, как и Рудольф, приходился Фердинанду двоюродным братом. Фердинанд поддержал его. Одной из причин этого было отсутствие у Маттиаса детей. В данной ситуации Фердинанду выпал шанс стать наследником своего кузена, претендовать на корону Чехии и Венгрии, а впоследствии и на императорский трон. Но в вопросе наследования Фердинанд был не единственным претендентом. Помимо австрийской, за корону императора боролись представители испанской ветви Габсбургов, где первым кандидатом был кузен Фердинанда испанский король Филипп III (1598—1621)37, за которым была замужем недавно скончавшаяся сестра Фердинанда — Маргарита (1584—1611). На протяжении почти пяти лет вопрос наследования остался одной из основных тем переговоров Фердинанда с Мадридом. В июле 1617 г. между сторонами было заключено соглашение, известное как «договор Оньяте», так как значительный вклад в достижение компромисса между Фердинандом и Филиппом внес испанский дипломат и государственный деятель граф Иниго Оньяте (1566—1644). По условиям договора, испанская сторона отказывалась в пользу Фердинанда от притязаний на наследование чешских и венгерских земель. В обмен Фердинанд соглашался на передачу Испании некоторых важных стратегических территорий в Северной Италии и Эльзасе38. Официально в договоре говорилось лишь о снятии кандидатуры одного претендента в пользу другого.
      На фоне этих династических переговоров с испанской стороной Фердинанд стал участником нового военного конфликта, напрямую затрагивавшего его интересы в качестве эрцгерцога. Не считая неудачной военной кампании против турок 1601 г., это было первое серьезное предприятие молодого правителя. Местом конфликта стали земли, принадлежавшие Венецианской республике. Эта война, длившаяся с 1615 г. по 1617 г., получила название Ускокской (ускоки — морские разбойники). Поводом для противостояния с Венецией послужило то, что в первой половине XVII в. на территории, подконтрольной австрийским Габсбургам, проживали ускоки — преимущественно этнические славяне, переселившиеся из регионов Османской империи. Промышлявшие пиратством, они нередко совершали грабительские набеги на венецианскую Далмацию и другие регионы. Желая ослабить влияние венецианцев в Адриатическом море, Фердинанд отказался воспрепятствовать этому. Такое поведение вызвало возмущение среди венецианской политической элиты, и республика была вынуждена ввести войска в подконтрольную австрийским Габсбургам область Фриуль. Вскоре на помощь Венеции прибыли войска из Нидерландов. Не имея достаточных финансовых и военных ресурсов для ведения войны, Фердинанд обратился за помощью к правившему тогда императору Маттиасу. Фердинанд подчеркивал, что венецианские войска угрожают не только его личным владениям, но и интересам всего рода Габсбургов. Это мнение не нашло должного отклика у императора. Маттиас, также как и испанцы, не был заинтересован отстаивать личные интересы Фердинанда в этом регионе, поэтому выделил ему лишь небольшие военные части. Фердинанд попытался попросить помощи у подконтрольных ему австрийских дворян, что также не имело должного эффекта. Никто из них не желал жертвовать своими людскими и материальными ресурсами исключительно во имя интересов эрцгерцога без существенной выгоды для себя. Успеха Фердинанд смог добиться лишь обратившись к человеку, на которого он возлагал самые большие надежды. Это был представитель чешской дворянской фамилии — Альбрехт Валленштейн, для которого эта военная кампания стала, по сути, первой, где он мог проявить себя на службе у Фердинанда. Собрав за свой счет небольшую армию, в мае 1617 г. Валленштейн направился в Италию39. Военные действия Валленштейна против венецианцев были в целом успешными. Но, несмотря на это, результат войны с Венецией стал поражением для Фердинанда. Согласно мирному договору, заключенному в сентябре 1617 г. в Мадриде, Фердинанд должен был воспрепятствовать разграблению венецианских земель со стороны ускоков. Договор укреплял влияние Венеции в Адриатическом море40. Причина такого исхода войны крылась не только в отсутствии денег и новых союзников, но и в том, что со второй половины 1617 г. главный интерес Фердинанда был уже далек от итальянских земель.
      Теперь основное его внимание было приковано к восточным регионам Священной Римской империи, где местные сословия жили в предвкушении новой борьбы за чешскую корону. В этой борьбе место Фердинанда было определено не только в качестве основного кандидата на чешский трон, но и в качестве соперника антиимперским политическим силам как в Чехии, так и в Империи. Подписание договора Оньяте в 1617 г. не на шутку насторожило протестантские сословия Чехии. По логике вещей именно они должны были принять основное участие в избрании короля, на деле же этот вопрос был решен в Мадриде, несмотря на то, что испанский король лишь снял свою кандидатуру в качестве претендента на корону. Настораживало чешских протестантов также наличие у Фердинанда репутации контрреформатора. Кроме этого, у него появился новый соперник, вероятность поддержки которого чехами была весьма велика. Им стал курфюрст Саксонский Иоганн Георг (1591 — 1656) из династии Веттинов, представлявший одно из крупнейших лютеранских княжеств Империи. Ощутимая политическая поддержка Саксонии была предложена со стороны одного из лидеров чешских протестантов Иоахима Андреаса Шлика (1569—1621). Но, опасаясь осложнения отношений с Габсбургами, Иоганн Георг Саксонский все же отверг эту идею. Одновременно Фердинанду была оказана поддержка со стороны Высочайшего канцлера Чехии Зденека Попела Лобковица (1568—1628) — ярого католика и известного сторонника Габсбургов. Летом 1617 г. Фердинанд был избран чешским королем. В следующем году он завладел и венгерской короной, что еще больше укрепило в нем надежду на императорский трон.
      Территории, перешедшие под контроль Фердинанда, имели свою специфику. В первой половине XVII в. значительная часть чешских дворян исповедовала протестантизм. Одним из важных документов, подтверждающих их права, стала «грамота его величества», выданная императором Рудольфом II в июле 1609 г. (Majestätsbrief). Этот документ гарантировал протестантам свободу вероисповедания. Кроме того, эта грамота противодействовала попыткам чешских королей узурпировать свою власть41. Фердинанд откровенно пренебрег этим документом и интересами чешских протестантов. В Чехии была начата рекатолизация. Это грубо нарушало политическое равновесие в Чехии, что стало одной из главных ошибок правления Фердинанда. В итоге 23 мая 1618 г. чешские протестанты под предводительством графа Генриха Маттиаса Турна (1567—1640) выплеснули свое недовольство, выбросив имперских наместников из окна Пражского града. Это событие положило начало Тридцатилетней войне (1618—1648), ставшей для Фердинанда войной за имперскую конституцию42.
      Сразу после майских событий в Чехии политическое положение Фердинанда стало крайне сложным. Власть в чешских землях постепенно перешла к восставшим. Ситуация усугубилась тем, что в марте 1619 г. умер император Маттиас, и помимо усмирения чешских протестантов Фердинанд вступил в борьбу за императорскую корону. На этом этапе он нуждался не только в надежных политических союзниках, но также в умных и ловких сторонниках, способных поддержать его в столь сложный момент. Одним из таких людей стал рожденный протестантом, но перешедший в католицизм43, граф Максимилиан Трауттмансдорфф (1584—1650), дипломатический талант и дальновидность которого сыграли свою роль в политике Фердинанда. В задачу Трауттмансдорффа входило сопровождение эрцгерцога на сложнейших переговорных процессах. В июле-августе 1619 г. во Франкфурт-на-Майне съехались представители курии курфюрстов Империи. Встреча произошла по инициативе архиепископа и курфюрста Майнцского — известного сторонника Контрреформации и приверженца Габсбургов Иоганна Швайкхарда Кронберга (1553—1626). Это имперское собрание носило статус «выборного дня» (Wahltag), на котором должны были пройти выборы императора. В качестве короля Чехии и Венгрии для Фердинанда это было первым собранием общеимперского уровня. На нем он имел голос курфюрста. По итогам встречи, в первую очередь при поддержке католических курфюрстов Майнца, Трира и Кёльна, Фердинанд был избран императором Священной Римской империи.
      Несмотря на этот успех, его политическое положение не было стабильным. Немного ранее, 31 июля 1619 г., чешские протестанты издали акты о конфедерации. Эти документы закрепляли права протестантского дворянства Чехии на выбор короля и усиление полномочий чешских сословий44, которые в августе 1619 г. лишили Фердинанда чешской короны, выбрав на его место своего лидера — протестантского курфюрста Фридриха V Пфальцского (1596— 1632), известного под именем «Зимний король». Это грозило Фердинанду возможной потерей власти в Чехии и создавало прецедент по искоренению католического влияния в отдельных частях Империи. Ситуация была сложной. Фердинанд отдавал себе отчет в том, что у него не было достаточных военных и финансовых возможностей противостоять чешским протестантам лишь собственными силами. Следуя советам Ламормайни, император счел нужным заручиться поддержкой католических князей и, в первую очередь, самого могущественного из них — герцога Баварского Максимилиана, являвшегося к тому моменту одним из самых влиятельных князей Империи. Надо признать, что Фердинанд не всегда доверял своему кузену. В памяти императора еще слишком свежи были воспоминания о споре за контроль над епископством Пассау, несколько осложнившим родственные отношения между австрийскими Габсбургами и баварскими Виттельсбахами45. Беспокоило Фердинанда и то, что еще ранее со стороны Максимилиана проявлялись попытки противостоять лидерству Габсбургов среди католиков Империи. По инициативе Баварии в 1609 г. была создана Католическая лига. Ее создание стало ответом католиков Империи на созданную годом ранее Евангелическую унию, где лидирующую роль играл курфюрст Пфальцский Фридрих V. Для Фердинанда было очевидно, что Католическая лига представляла реальную военную силу, и явное лидерство в этой организации было в руках у Максимилиана. Это давало Максимилиану некоторую самостоятельность по отношению к императору, если бы личные интересы баварца пошли вразрез с интересами Фердинанда. Но на данный момент не это беспокоило Фердинанда. Первостепенное значение в его мыслях занимала возможность не конкурировать, а заручиться поддержкой своего кузена. Причем главной мотивацией для Фердинанда просить помощи у Баварии были финансовые проблемы. Как отметил немецкий историк М. Ланциннер, Фердинанду было хорошо известно, что «у его баварского кузена сундуки были всегда наполнены деньгами»46.
      Таким образом, получив титул императора, Фердинанд направился в Вену. На этом пути он сделал продолжительную остановку, в столице Баварии Мюнхене, где в сопровождении Трауттмансдорффа начал переговоры с Максимилианом. По их итогам, 8 октября 1619 г. между императором и герцогом был заключен Мюнхенский договор, согласно которому Католическая лига выставляла войска для поддержки Фердинанда. Фактически, эти силы находились под руководством Максимилиана. За неимением денег, Фердинанд соглашался предоставить баварцу ряд верхнеавстрийских территорий под залог и только частично компенсировать военные расходы. Кроме того, со стороны Фердинанда Максимилиану был обещан титул курфюрста, ранее принадлежавший мятежному Фридриху V Пфальцскому. С позиции имперской конституции, фактическое объявление Фридриха Пфальцского курфюрстом было вне закона, но самовольное предложение о передаче титула было неправомерным со стороны Фердинанда, потому как для принятия подобных решений император должен был сначала провести надлежащий правовой процесс, чего не произошло. В свое оправдание Фердинанд ссылался на право принятия «важного решения, касающегося Империи». Но и для этого ему было необходимо впоследствии получить одобрение коллегии курфюрстов, которые могли его высказать лишь на рейхстаге или совещании курфюрстов47.
      Во время мюнхенских переговоров до императора доходили тревожные вести из родных ему австрийских земель. Осенью 1619 г. поддержанная чешскими войсками армия князя Трансильванского Габора Бетлена (1580—1629) подошла к Вене. Однако, опасаясь удара с тыла, Габор был вынужден отступить. Беспокоили Фердинанда и восставшие чешские протестанты. В такой ситуации Фердинанд проводил политику не только военного подавления восставших, но и стремился использовать возможные противоречия между протестантами в пределах Империи. Явным успехом на этом пути стала его поддержка со стороны курфюрста Саксонского Иоганна Георга. Личной мотивацией лютеранского курфюрста поддержать Фердинанда стала скорее зависть и неприязнь к кальвинистскому курфюрсту Фридриху Пфальцскому, выбранному королем Чехии. Фердинанд, со своей стороны, был не менее прагматичен, чем Иоганн Георг. Император не собирался отводить саксонскому курфюрсту значительную роль в своей политике. Поняв это, а также боясь потерять доверие протестантских князей, Иоганн Георг стал постепенно смягчать проимператорскую политику. Как раз в это время чешское восстание достигло своей кульминации. 8 ноября 1620 г. императорская армия и войска Католической лиги разгромили протестантов в битве у Белой Горы, недалеко от Праги. После этого поражения Фридрих Пфальцский был вынужден бежать. Соотношение сил в Чехии изменилось в пользу Фердинанда. Победа в сражении фактически означала и победу Фердинанда над Евангелической унией, силы которой были серьезно подорваны. Таким образом, императору удалось покончить с одним из крупных военно-политических союзов.
      С начала 20-х гг. XVII в. в Чехии снова была проведена рекатолизация, которая, на этот раз, сопровождалась казнями и массовыми изгнаниями протестантских дворян. Число изгнанных достигло 150 тысяч48. Взамен протестантских священнослужителей на службу привлекались католические священники. Несмотря на религиозность, самым главным для Фердинанда была возможность отобрать земли и имущество у изгнанных и бежавших дворян-протестантов. Благодаря этому Фёрдинанд мог в должной степени поощрить за службу людей из своего окружения. Самым ярким примером нажившихся на имуществе чешских протестантов стал Валленштейн. Существенные изменения претерпевала и система управления в Чехии. Влияние чешских сословий все больше уступало место единоличной власти Габсбургов.
      На фоне чешских событий в окружении императора укреплялись позиции некоторых единомышленников и сподвижников, многие из которых стали его доверенными лицами. В 1619 г. новым иезуитским наставником Фердинанда стал Мартин Беканус, пришедший на смену Бартоломею Виллери, прослужившему возле него более двадцати лет49. В этот период Фердинанд обратил внимание на одного талантливого администратора — князя Карла I Лихтенштейна (1569—1627)50. В юности он проходил курс обучения в Женевском университете — одном из крупнейших протестантских учебных заведений того времени. Более того, в конце 90-х гг. XVII столетия он прослыл виднейшим представителем протестантского дворянства в Моравии. Но протестантское прошлое Карла Лихтенштейна не мешало Фердинанду приблизить к себе этого человека. Однако их отношения нельзя было назвать дружескими. Они были, скорее, партнерскими. За помощь в подавлении восставших, в 1622 г. Карл Лихтенштейн был назначен штатгальтером и вице-королем Чехии. Кроме него внимание Фердинанда также было обращено на дипломатический талант графа Братислава Фюрстенберга (1584—1631), также успешно проявившего себя в подавлении восстания. Среди советников императора некоторое влияние приобрели Герхард Квестенберг (1586—1646), удостоившийся позднее звания кавалера ордена Золотого Руна, и упомянутые ранее Кевенхюллер и Карл Харрах. При покровительстве Фердинанда сын Харраха Адалберт (1598—1667) получил сан архиепископа в Чехии. Опираясь на политический опыт этих людей, император был готов решать новые серьезные задачи не только во внутренней, но и во внешней политике.
      В отношениях с иностранными государствами особое внимание Фердинанда было приковано к поиску союзников для усмирения протестантских чинов. В этом вопросе его особый интерес вызывала Испания, войска которой могли поддержать интересы австрийских Габсбургов. В качестве представителя Фердинанда в Испании некоторое время важную роль играл Вратислав Фюрстенберг, но и в окружении императора находились сторонники происпанской политики. Одним из самых заметных представителей этого направления стал удостоившийся графского титула испанский дворянин Бальтазар Маррадас (1560—1638), деятельность которого способствовала поддержанию отношений Фердинанда с Мадридом. Согласно одному из посланий Кевенхюллера Эггенбергу, испанский король очень желал выступить посредником Фердинанда в вопросе о передаче курфюрстского титула Пфальца51. Со своей стороны, Фердинанд соглашался на участии испанцев в подавлении восставших в Пфальце. Такая позиция императора провоцировала привлечение в Империю военных сил чужого государства, новому распространению очага войны уже в германских землях Империи и, конечно, усугубляла внутриимперский кризис. В итоге весной 1621 г. императорские и испанские войска вступили в Верхний Пфальц.
      Главными противниками Фердинанда на этом направлении были протестантские князья — граф Петер Эрнст Мансфельд (1580—1626), маркграф Георг Фридрих Баден-Дурлахский (1573—1638) и герцог Кристиан Брауншвейг-Вольфенбюттельский (1599—1626). В итоге противостояния скоординированные действия армии императора, Католической лиги и Испании привели к разгрому протестантских сил к концу 1622 года. Как раз в этот период были урегулированы отношения с Трансильванией, что позволило Фердинанду сосредоточиться на внутриимперских проблемах.
      На фоне активной военной политики мысли Фердинанда постоянно занимали вопросы финансов. Пожалуй, это была единственная сфера деятельности, где он и его иезуитское окружение могли проявлять определенную гибкость в конфессиональных вопросах. По мере расширения военных действий, император стал испытывать все большую нужду в новых финансовых вливаниях. Именно в конце 10-х — начале 20-х годов XVII столетия в окружении императора стали появляться купцы и ростовщики. Среди финансовых партнеров Фердинанда важное место занимал Якоб Бассеви (1580—1634), верно служивший еще императорам Рудольфу и Маттиасу. Фердинанд всячески покровительствовал ему, и в начале 20-х гг. XVII в. Бассеви даже получил дворянский титул52. Кроме того, к числу видных кредиторов Фердинанда относился голландец Ганс де Витте (1583—1630), исповедовавший кальвинизм53. Примечательно, что, будучи ярым противником кальвинизма, Фердинанд не отказывался от финансовых сделок с голландцем. В поисках денег Фердинанд даже решился на коммерческую сделку, сулившую ему большие выгоды. В январе 1622 г. он подписал договор о «монетном консорциуме», в котором кроме чешского штатгальтера Карла Лихтенштейна и Валленштейна приняли участие Витте и Бассеви. По условиям соглашения, его участники получали от Фердинанда монопольное право на скупку серебра и чеканку монеты не только в Чехии и Моравии, но также в Нижней Австрии. В обмен Фердинанду было обещано 6 млн флоринов в год. Но, несмотря на положительные прогнозы, эта сделка не принесла прибыли Фердинанду и вызвала всеобщую критику, потому что участники консорциума сознательно уменьшали количество серебра в отчеканенных ими монетах. Это вело к убыткам, что заставило Фердинанда не продлевать договор54. В остальном главные сложности императора в сфере финансов были связаны с порчей монет в разных частях Империи. Неоценимую помощь в этой сфере ему оказал советник по финансовым вопросам Винсент Мушинген (?—1628) и аббат из Кремсмюнстера Антон Вольфрат (1582—1639).
      В 1623 г. наступил новый период внутриимперской политики Фердинанда. В самом начале года в Регенсбурге открылось собрание князей (Fürstentag), которое стало первым для Фердинанда после его избрания императором. Главным событием этого мероприятия явилось выполнение данного ранее обязательства Фердинанда передать своему кузену Максимилиану Баварскому право на Пфальцское курфюршество. Позднее между кузенами было заключено соглашение, согласно которому баварский курфюрст обязался в среднем выдать 12 млн гульденов для ведения военной кампании55. Среди наиболее видных княжеств, выступивших против этого решения, были Бранденбург, Саксония, а также Гессен-Кассель, которые безуспешно ссылались на имперское право56. По мнению немецкого исследователя Й. Арндта, результат Регенсбургского собрания ознаал «конституционный конфликт» в Империи57, что, по сути дела, вело к войне за имперскую конституцию58.
      Вскоре перед Фердинандом возникла новая серьезная проблема. В 1623 г. в войну против императора вступил датский король Кристиан IV (1588—1648)59. Спасти положение удалось благодаря поддержке Валленштейна, который за свой счет выставил армию. Как раз в этот период при Фердинанде стал укрепляться круг сторонников Валленштейна. Среди них видное место занимал тайный советник Фердинанда Герхард Квестенберг (1586—1646). Особой благосклонностью к Валленштейну отличался и Ганс Ульрих Эггенберг, видевший в нем и его армии средство для укрепления власти императора, в том числе перед католическими чинами Империи и, в особенности, перед Баварским герцогством. Одновременно в противовес сторонникам Валленштейна в начале 20-х гг. XVII в. при Фердинанде выделялись и его противники. Одним из них был знаток имперского права, известный своей алчностью вице-канцлер Империи и тайный советник императора Петер Генрих Штралендорф (1580—1637), который в отличие от Эггенберга не только был противником Валленштейна, но также выступал за сближение с Максимилианом Баварским. Фердинанд и его новый исповедник Ламормайни видели в Валленштейне не союзника, а средство по решению сложных военных и финансовых вопросов. С момента вовлечения Валленштейна в войну против датчан произошло некоторое укрепление позиций Фердинанда, в том числе и по отношению к Максимилиану Баварскому. Теперь армия Фердинанда находилась под командованием Валленштейна, в то время как армия Католической Лиги под командованием Иоганна Тилли (1559—1632) фактически подчинялась Максимилиану. Но даже при таком раскладе Фердинанд по-прежнему чувствовал прстоянное напряжение со стороны кузена. Это проявилось на следующем совещании курфюрстов в Мюльхаузене в октябре-ноябре 1627 г., когда со стороны князей выражались опасения относительно слишком усилившейся власти Валленштейна и, по сути, самого Фердинанда. Несмотря на ощутимую поддержку Фердинанда со стороны курфюрста Майнцского Георга Фридриха Грайффенклау (1573—1629), всем было понятно, что император не является единым предводителем католической партии в Империи. Наравне о Фердинандом рассматривалась и кандидатура его кузена Максимилиан, на стороне которого находился архиепископ Кёльнский Фердинанд Баварский. Но даже, несмотря на такое соотношение сил, военное противостояние между императором и баварским герцогом было маловероятно. Согласно протоколам переговоров участников Католической лиги, сам герцог Баварский надеялся на военную помощь Фердинанда60. Кроме этого, Максимилиан и Фердинанд были нужны друг другу, потому что их объединяли и некоторые внешнеполитические интересы. В одном из писем баварского герцога к императору видно, что и тот и другой были заинтересованы в поддержании напряжения между Испанией и Нидерландами, возможное примирение между которыми могло привести к тому, что, освободившись от Испании, нидерландские войска выступят на стороне протестантов в Империи61. А противостояние протестантам по-прежнему оставалось главной задачей императора и его баварского кузена.
      Особое беспокойство Фердинанда вызывал, на тот момент, саксонский курфюрст Иоганн Георг. Фердинанд не желал допустить, чтобы столь могущественное, по имперским меркам курфюршество как Саксония, оказало поддержку датскому королю. Опасения Фердинанда были не безосновательны. Иоганн Георг, хоть и не разделял кальвинистских взглядов Фридриха Пфальцского, был не доволен лишением того статуса курфюрста. В этом Иоганн Георг видел возможный прецедент в отношении других протестантских чинов Империи. Но, с другой стороны, в 1635 г. курфюрст получил от императора два маркграфства в Лаузице и мог надеяться на получение Магдебурга. Таким образом, император мог рассчитывать на лояльность саксонского курфюрста62.
      Не меньшие опасения у императора вызывал курфюрст Бранденбургский Георг Вильгельм (1595—1640) из династии Гогенцоллернов. Несмотря на нейтралитет Бранденбурга в военных действиях, во время датского периода войны войска Кристиана IV вступили на подконтрольную курфюрсту территорию. Фердинанд также стремился использовать Бранденбург для военных маневров своей армии в войне с датчанами. Это удалось императору после переговоров, успех в которых был достигнут благодаря одному из ближайших советников бранденбургского курфюрста — графа Адама Шварценберга (1583— 1641), склонившего курфюрста проявить большую уступчивость по отношению к Фердинанду. Нахождение императорских войск на территории Бранденбурга гарантировало неучастие Георга Вильгельма в Гаагском союзе против Фердинанда, созданном в конце 1625 г. под предводительством Дании, Англии и Нидерландов. Этим во многом определялось поведение бранденбургского курфюрста63.
      Кроме Саксонии и Бранденбурга у Фердинанда были сложные отношения с Гессен-Касселем — одним из крупнейших протестантских княжеств Империи. Исповедовавший кальвинизм ландграф Гессен-Кассельский Мориц (1572—1632) из Гессенской династии был одним из самых могущественных чинов, выступивших против Габсбургов во время датского периода войны. Однако слабым местом в антигабсбургской политике Морица стали сословия ландграфства, которые с трудом могли нести тяготы войны. Со своей стороны Фердинанд стремился договориться с сословиями и обострить внутренний конфликт в ландграфстве, чтобы лишить Морица поддержки. Эта затея удалась. В 1627 г. Мориц был вынужден отречься от престола в пользу своего сына Вильгельма V (1602—1637). Главным рычагом давления на Гессен-Кассель со стороны Фердинанда был давний спор ландграфства с другим представителем Гессенской династии — ландграфом Гессен-Дармштадским Людвигом V (1577—1626) — за так называемое Марбургское наследство. Первоначально, ландграф Гессен-Дармштадский придерживался нейтралитета в военных действиях. Лишь в надежде получить поддержку Фердинанда в вопросе о спорных территориях вокруг города Марбург, Людвиг V согласился выступить на стороне императора. Надежды Гессен-Дармштадского ландграфа оправдались. Фердинанд передал ему права правления Марбургом и близлежащими территориями. Приемник Людвига V ландграф Георг II (1605—1661) также продолжил прогабсбургскую политику, надеясь использовать поддержку Фердинанда в закреплении спорных территорий.
      Несмотря на то, что усмирение протестантских чинов занимало значительную долю внимания императора, в середине 20-х гг. XVII столетия до Фердинанда стали доходить тревожные новости из его наследственных владений в Австрии, где контрреформационная политика вызывала раздражение среди населения. Еще в 1619 г. австрийские протестанты под руководством Георга Эразмуса Тшернембла (1567—1626) заключили союз с восставшими чешскими сословиями. После подавления волнений в Австрии летом 1620 г., в марте следующего года император одобрил назначение в Верхней Австрии баварского штатгальтера Адама Херберсторфа (1585—1629), заслужившего славу противника протестантизма. Основными его методами было насильственное изгнание протестантских священнослужителей и их замена католическими. Такая политика вызывала справедливое недовольство австрийских протестантов, в том числе среди крестьян. Кульминацией противостояния стали вооруженные потасовки в местечке Франкенбург в 1625 году. В ответ, по приказу Херберсторфа, несколько человек были казнены без должного следствия. Это событие вошло в историю под название «Франкенбургская игра в кости» (Frankenburger Würfelspiel) и стало катализатором новой крестьянской войны в Верхней Австрии, начавшейся весной 1626 года. Однако уже зимой того же года основные очаги сопротивления восставших были подавлены.
      Радость Фердинанда по этому поводу была дополнена новостями с севера Империи о том, что успешные наступательные действия Валленштейна и Тилли против датчан привели к поражению войск датского короля в сражениях при Дессау и Лутгере в 1626 г., что фактически означало поражение Дании в войне. В дополнение к этому, укрепив свое влияние на побережье Балтийского моря, Фердинанд поддержал идею создания императорского флота, что было относительно новым и смелым предприятием.
      После усмирения датского короля могущество Фердинанда в Империи было настолько велико, что он решился нанести новый удар в борьбе с имперскими чинами. Он принял решение за поддержку датчан в 1628 г. лишить братьев Адольфа Фридриха I (1588—1658) и Иоганна Альбрехта II (1590—1636) титула герцогов Мекленбургских и передать герцогства Валленштейну, перед которым император был в неоплатном долгу. Со стороны Фердинанда это являлось показательной демонстрацией силы. Но по-настоящему смелый шаг император сделал весной 1629 г. — 6 марта без одобрения рейхстага Фердинанд издал печально известный эдикт о реституции64, ставший «ошеломляющим ударом» по протестантизму в Империи65. Согласно этому документу, восстанавливались права католической церкви на имущество, захваченное протестантами66. Эдикт представлял собой толкование Аугсбургского религиозного мира 1555 г. с позиции католической стороны и по сути означал новое распределение сил в Империи в духе контрреформации. Эдикт вызвал опасения у католических чинов Империи, с осторожностью относившихся к усилению власти Фердинанда, достигшего в это период высшей точки своего могущества67. Логичным завершением этой победы внутри Империи стало заключение мирного договора Фердинанда с королем Кристианом IV Датским в Любеке в мае 1629 г., по которому Дания официально выходила из войны.
      Наслаждаясь победой, Фердинанд стал участником нового общеевропейского военного конфликта, разраставшегося недалеко от южных границ Империи. Этот конфликт получил название войны за Мантуанское наследство (1628—1631). В декабре 1627 г. умер герцог Мантуи Винченцо II (1594—1627) — последний представитель прямой линии знаменитой княжеской династии Гонзага. В следующем году между представителями боковых ветвей рода Гонзага разгорелся спор за герцогство. В этом первоначально локальном конфликте одну из главных ролей стало играть враждебное Габсбургам Французское королевство. Поддержав в качестве наследника на герцогство кандидатуру Карла де Невера (1580—1637), Франция — противник Габсбургов — стремилась усилить свое влияние в Северной Италии. Такое развитие событий не устраивало ни Испанию, ни самого Фердинанда, видевших в этом прямую угрозу своему влиянию в Италии. Вдобавок ко всему, к этому времени Фердинанд во второй раз женился, на этот раз на Элеоноре Мантуанской (1598—1665), дочери бывшего герцога Мантуи Венченцо Гонзаги (1562—1612). Само бракосочетание состоялось еще в 1622 г., спустя восемь лет после смерти первой жены императора. Несмотря на то, что 44-летний Фердинанд был очарован красотой девушки, которая была моложе его на двадцать лет, высока была вероятность, что этот брак был связан с дальновидными планами императора претендовать на часть Мантуанского наследства.
      К моменту начала войны, в противовес Франции, Фердинанд и Испания оказали поддержку другому кандидату на наследство — 65-летнему герцогу Гвасталле Ферранте (1563—1630). Фердинанд понимал, что ему необходимо было заручиться поддержкой имперских князей. Именно этого он намеревался добиться на собрании курфюрстов, проходившем в Регенсбурге с июля по ноябрь 1630 года. Среди влиятельных советников Фердинанда значительную роль на этом мероприятии играли Трауттмансдорфф и Маррадас. Во время собрания 7 ноября 1630 г. Фердинанд даже короновал свою вторую супругу Элеонору Мантуанскую. По оценке Б. Штолльберг-Рилингер, этим жестом он намеревался подчеркнуть значимость своей династии и значение войны за Мантуанское наследство68. Это решение Фердинанд принял вопреки опасениям его духовника Ламормайни, скептически относившегося к Мантуанской кампании. Ведь поддерживая испанского короля в этой войне, Фердинанд рисковал вызвать на себя критику имперских чинов, в том числе и католических, которые не желали воевать за интересы ни австрийских, ни, тем более, испанских Габсбургов.
      Другой важной задачей императора в Регенсбурге было получить согласие курфюрстов поддержать кандидатуру его сына (будущего императора Фердинанда III) в качестве римского короля. В ходе дискуссий император был вынужден выслушать критику курфюрстов, которая касалась недовольства главнокомандующим армии Валленштейном. Столкнувшись с оппозицией, в том числе католических князей, Фердинанд был вынужден уступить. Императору не удалось ни склонить курфюрстов к поддержке кандидатуры своего сына, ни получить поддержку в Мантуанской войне. Было принято решение об отстранении от должности главнокомандующего армией императора Валленштейна и значительном сокращении самой армии. Это было очередной ошибкой и, одновременно, политическим поражением Фердинанда. Решение, принятое в Регенсбурге, было выгодно, прежде всего, новому противнику Фердинанда, войска которого в тот момент вступили на землю Империи.
      Этим противником стал шведский король Густав II Адольф (1611— 1632), который, прикрываясь лозунгами протестантской солидарности по отношению к имперским князьям, высадился в Померании незадолго до начала Регенсбургского совещания. С этого времени началась новая, шведская, фаза Тридцатилетней войны (1630—1635). Заняв Померанию и Мекленбург, шведы очень скоро начали представлять серьезную угрозу политическому влиянию Фердинанда на севере Империи. Вдобавок к этому в начале следующего, 1631 г., императора постигло новое разочарование. На этот раз печальные вести были получены из Лейпцига. По инициативе саксонского курфюрста Иоганна Георга, в феврале 1631 г. там открылся конвент, в котором приняли участие видные протестантские князья. По итогам встречи большинство ее участников подписали манифест, одним из пунктов которого были требования к Фердинанду о возвращении протестантам земель, отобранных по Реституционному эдикту 1629 года. Предполагалось также создание отдельной армии69, которая могла бы выступить как против шведов, так и против императора. По сути, это была попытка создания нового политического союза протестантских чинов в Империи.
      Лейпцигский конвент показал недовольство имперских протестантов как Фердинандом, так и шведским вторжением в имперские земли. Но на радость Фердинанду все усилия саксонского курфюрста в конвенте оказались безрезультатны. В этом помощь Фердинанду оказал его враг — шведский король Густав II Адольф, которому создание Лейпцигского союза также было не выгодно. Очень скоро шведы начали проводить политику создания собственного союза протестантских чинов против императора, где роль Лейпцигского конвента под предводительством Саксонии не играла никакой роли. Несмотря на недоверие протестантских чинов к шведам, эта цель шведского короля была достигнута. Катализатором к этому стало разрушение войсками Тилли протестантского Магдебурга в мае 1631 года. Следствием этого стало укрепление недоверия к Фердинанду со стороны крупных лютеранских курфюршеств — Бранденбурга и Саксонии. Под давлением со стороны шведского короля, они заключили со шведами союз против императора. Среди видных протестантов на сторону шведов перешел ландграф Вильгельм V. Если вспомнить политическое поражение его отца Морица от Фердинанда в 1627 г., то союз со шведами стал своеобразным реваншем со стороны гессен-кассельского ландграфа, рассматриваемый им как возможность отомстить императору.
      На фоне перехода протестантских чинов на сторону шведского короля настоящий удар по своему престижу Фердинанд почувствовал, когда 17 сентября 1631 г. объединенная шведско-саксонская армия нанесла поражение армии Тилли у Брейтенфельда. Но, несмотря на это поражение, так сильно взволновавшее Венский двор, шведы, сами того не осознавая, сыграли и положительную роль для императора. Она заключалась в том, что, разгромив, в том числе и войска Католической лиги, подконтрольной Максимилиану Баварскому, шведский король помог императору избавиться от вооруженных сил одного из влиятельнейших конкурентов Фердинанда. Несмотря на ту угрозу, которая исходила от шведов, спустя более чем десять лет после устранения Евангелисткой унии, Фердинанду фактически удалось значительно ослабить и влияние Католической лиги. Несмотря на то, что эта организация на протяжении долгого времени была союзницей императора, она играла роль военно-политического объединения, где влияние Фердинанда не было абсолютным.
      В это время внимание императора не надолго было обращено в сторону Испании. При посредничестве Кевенхюллера, в феврале 1631 г. в Вене был заключен брак между сыном и наследником императора Фердинандом и испанской инфантой Анной Марией (1606— 1646). Этот союз хоть и укрепил отношения двух ветвей Габсбургов, но, вопреки ожиданиям Фердинанда, не сыграл значительной роли в помощи со стороны испанцев в войне. Оценивая военную обстановку в Империи, Фердинанд имел серьезные причины для опасений. Уже к началу следующего, 1632 г., шведы контролировали значительные территории возле Рейна, во Франконии, Мекленбурге, Померании и Бранденбурге. Но особое беспокойство императора вызывал поход союзной шведам саксонской армии в Чехию, что воспринималось Фердинандом как угроза не столько имперским, сколько своим личным интересам. С другой стороны, перейдя границу Баварского герцогства весной 1632 г., основная армия шведского короля могла без труда достичь и австрийских владений Габсбургов, чего Фердинанд ни в коем случае не мог допустить. В данной ситуации, единственным выходом для него оставалось снова прибегнуть к помощи Валленштейна.
      Новое назначение Валленштейна главнокомандующим скоро дало свои плоды. Оттеснив саксонцев из чешских земель, он спровоцировал шведского короля остановить поход к наследственным владения Фердинанда в Австрии и повернуть на север. В ходе сражения при Лютцене 16 ноября 1632 г. шведский король погиб, что дало Фердинанду новую надежду руками Валленштейна склонить соотношение сил в Империи в свою пользу. Однако радость императора была недолгой. После гибели Густава Адольфа его место занял не менее хитрый и даже более осторожный политический противник Фердинанда канцлер Аксель Оксеншерна (1583—1654). Продолжая начинания Густава Адольфа, он предпринял попытку объединить юго-западные протестантские княжества под руководством Швеции70. В марте 1633 г. в городе Гейльбронн начались сложные переговоры между шведским канцлером и представителями южноимперских протестантских чинов. По итогам встречи, в апреле 1633 г. между Швецией и протестантами франконского, швабского, куррейнского и верхнерейнского имперских округов был заключен Рейльбронский союз. Основными целями союза были восстановление свобод протестантских чинов и установления мира под эгидой Швеции71. Заключившие соглашение князья обязывались выделить солдат и денежные средства для борьбы против Фердинанда. Однако опасность такого объединения для императора не была столь большой, как это могло показаться на первый взгляд. Вступившие в союз со шведами князья не имели политического и военного веса в Империи. Гораздо большее беспокойство у Фердинанда вызывало постепенное осложнение отношений с Валленштейном, самостоятельность которого во внешней политике становилась все более заметной. Выполнив свою задачу по ослаблению шведской и «союзных ей протестантских армий, Валленштейн вызывал особое недовольство со стороны иезуитского окружения Фердинанда и, в особенности, Максимилиана Баварского. Фердинанда раздражало как стремление главнокомандующего к независимым переговорам со шведами, так и слухи о его намерении надеть чешскую корону. Все это выливалось в противостояние между монархом и его военачальником. Особое недовольство Фердинанда вызывало нежелание Валленштейна передать сыну императора Фердинанду III часть полномочий в военном руководстве, а также стремление Валленштейна претендовать на авторитет самого императора72. Подверженный иезуитскому влиянию Фердинанд вскоре решился на отстранение Валленштейна от должности главнокомандующего. Окончательная точка в этом противостоянии была поставлена императором, решившимся на убийство Валленштейна, которое произошло 25 января 1634 г. в Эгере. Устранение главнокомандующего сыграло положительную роль в укреплении верховной власти в Империи, а значит и власти самого Фердинанда. Император лишился талантливого военачальника, но приобрел контроль над военными структурами. Со смертью Валленштейна из жизни императора ушел главный сторонник бывшего главнокомандующего — Эггенберг. В 1634 г. пост главного министра занял граф Трауттмансдорфф.
      В военной сфере на место Валленштейна претендовал старший сын императора — Фердинанд, при участии которого 5—6 сентября 1634 г. объединенные войска императора, Баварии и Испании нанесли крупное поражение шведам и их союзникам при Нёрдлингене. После этого южноимперские земли снова оказались под контролем Фердинанда, который тотчас же воспользовался сложившимся положением и предпринял попытку переманить на свою сторону колеблющихся протестантских союзников Швеции. 30 мая 1635 г. в Праге между императором и Саксонией был подписан мирный договор, к которому впоследствии присоединились многие протестантские княжества. После Реституционного эдикта и Любекского мира с Данией 1629 г. этот договор, названный Пражским миром, стал последним из важнейших документов, подписанных в правление Фердинанда. Согласно этому соглашению, действие Реституционного эдикта откладывалось для подписавших его имперских чинов на 40 лет. Оговаривалась амнистия протестантов, ранее воевавших против императора. Договор предусматривал, что император мог иметь собственную армию, состоящую из военных частей имперских чинов. В целом Пражский мир 1635 г. был ориентирован на раскол протестантского лагеря под предводительством Швеции и должен был способствовать освобождению земель Империи от шведских войск. Договор фактически вел к роспуску Гейльброннского союза, что стало новой политической победой Фердинанда. В дополнение к этому, в 1635 г. распалась Католическая лига, которая не только полностью не контролировалась императором, но и была свидетельством упадка правовых принципов в Империи73. Несмотря на эти победы, добиться вывода шведских войск из Империи императору так и не удалось. Среди князей существовало мнение, что подлинный мир мог быть достигнут только при возврате к старой имперской конституции, определявшей соотношение сил в Империи в конце XVI столетия74.
      Несмотря на то, что Пражский мир несколько выровнял соотношение сил в Империи, в 1635 г. императора ожидала новая опасность. На этот раз неприятное известие пришло от давнего соперника Габсбургов — Франции. Не желая полного ослабления шведских позиций в Империи, французский король Людовик XIII (1610—1643) и кардинал Ришелье (1585—1642) приняли решение о вступлении страны в военные действия против Габсбургов. Помимо французов, возмущение Фердинанда вызвало поведение некогда дружественного ему курфюрста Трирского Филиппа Кристофа Зётерна (1567—1652), чьи личные политические амбиции были выше интересов конфессиональной солидарности. Фердинанда беспокоило то, что с 30-х гг. XVII в. Зётерн был склонен к сепаратным переговорам со Швецией и Францией. Захват шведами крепости Филиппсбург в качестве контрибуции создал прецедент для наступления испанцев, захвативших 26 марта 1635 г. Трир и взявших в плен курфюрста. Теперь Франция оказалась перед выбором: взять на себя защиту Трира означало вступление в войну против Испании, а, значит, и Империи. Объявление войны становилось вопросом времени.
      С головой погруженный в сложные политические проблемы, в последние годы жизни Фердинанд занимался и судьбой своих детей. В 1635 г. старшая дочь императора Мария Анна вышла замуж за своего дядю герцога Баварии Максимилиана, продолжив, таким образом, традицию династических браков. Вскоре были начаты переговоры о браке второй дочери, Сесилии Ренаты, с польским королем Владиславом IV (1632—1648) из шведской династии Ваза. Важнейшим же последним политическим успехом для Фердинанда стало избрание его сына — будущего императора Фердинанда III — римским королем в Регенсбурге 22 декабря 1636 года. Значительная поддержка в этом вопросе была оказана курфюрстом Майнцским Анзельмом Казимиром Вамбольдтом Умбштадтом (1579—1647), в очередной раз доказавшим свою верность Габсбургам.
      К этому времени император чувствовал усталость от бесконечной войны. Его самочувствие постепенно ухудшалось. Еще находясь в Регенсбурге, Фердинанд почувствовал себя хуже, у него поднялась температура. Возвращение домой было не легким. Вскоре, вернувшись в Вену, 15 февраля 1637 г. император умер. Причина его смерти точно не установлена. Согласно Кевенхюллеру, налицо были все признаки водянки75. При вскрытии тела Фердинанда медики обнаружили, что его внутренние органы были в довольно плохом состоянии76, что и стало причиной болезни.
      В зависимости от политических и религиозных пристрастий правление этого монарха по-разному оценивалось современниками. При анализе общеполитической деятельности Фердинанда II заметим, что, слабость его личности и политики проявлялась, в первую очередь, в сильной зависимости от окружения. В силу воспитания и бескомпромиссности этому правителю не было присуще тонкое понимание политической ситуации в Империи, что повлекло за собой массу ошибок. Но, даже принимая это во внимание, стоит подчеркнуть, что чрезмерно резкие, а порой и безумные политические шаги императора по отношению к имперским чинам были ни чем иным, как проявлением политической смелости Фердинанда.
      Несмотря на строгую приверженность католическому вероисповеданию, Фердинанд не судил своих приближенных, исходя из конфессиональной принадлежности по рождению. Если посмотреть на ближайших сподвижников Фердинанда, становится понятным, что некоторые из них были рождены протестантами и лишь впоследствии перешли в католицизм, что не воспринималось Фердинандом с негативной позиции. Принадлежность к конфессии имела для императора второстепенное значение и в сфере финансов, где Фердинанд порой пользовался услугами партнеров некатолического вероисповедания.
      Кроме иностранных держав, основными субъектами политических отношений Фердинанда были имперские чины, как католические, так и протестантские. Будучи глубоко верующим человеком, император оставался сторонником политики агрессивного католицизма. Особо сложные отношения у него сложились с протестантскими чинами в Австрии и Чехии, курфюрстами Пфальца, Саксонии и Бранденбурга. Среди остальных не меньшее беспокойство императора вызывали герцоги Мекленбургские и ландграфы Гессен-Кассельские. Контрреформационная политика Фердинанда сопровождалось неправомерным лишением и передачей высоких титулов, привлечением иностранных войск в пределы Империи, а также реституционной политикой. Все это часто выходило за рамки основного закона Империи, следствием чего стало обострение конституционного кризиса.
      Помимо борьбы с протестантами, Фердинанд нередко сталкивался с проблемами внутри самого католического лагеря в Империи. Ближайший союзник и кузен Фердинанда — Максимилиан Баварский — не желал чрезмерного укрепления власти императора. Даже несмотря на передачу Баварии прав на Пфальцское курфюршество и династические связи, попытки императора игнорировать положения конституции вызывали опасения Максимилиана.
      На первый взгляд, большинство крупных военных кампаний Фердинанда в качестве эрцгерцога, а затем и императора, не принесли желаемого результата. За неимением должной поддержки Фердинанду гак и не удалось отстоять свои интересы в северной Италии. Не дождался он и конца Тридцатилетней войны. Не увенчались успехом попытки добиться вывода шведских и французских войск с территории Империи.
      Но эти неудачи частично возмещались победой партии императора в чешско-пфальцском (1618—1623) и датском (1625—1629) периодах Тридцатилетней войны. Даже в конце шведского периода (1630— 1635) в результате победы под Нёрдлингеном и подписания Пражского мира императору удалось добиться частичного ослабления шведского влияния в Империи. Параллельно правление Фердинанда II было ознаменовано уничтожением двух крупных военно-политических союзов в Империи — Евангелической унии и Католической лиги.
      Во многом благодаря Валленштейну в правление Фердинанда была предпринята попытка создания армии и флота, которые могли бы действовать только в интересах императора. Говорить же о стремлениях Фердинанда к абсолютизму в рамках Империи было бы не совсем правомерным, поскольку политическая структура Империи, не являвшейся государством, вряд ли могла бы соответствовать каким-либо серьезным абсолютистским настроениям.
      Фердинанд II умер 15 февраля 1637 г. в Вене и был похоронен через шесть дней в Граце в мавзолее.
      Примечания
      1. Здесь использованы часть девиза Фердинанда II (лат.) — «legitime certantibus corona» («Борец за правое дело заслуживает корону»), а также часть девиза ордена иезуитов — «Omnia ad maiorem Dei gloriam». («Во имя славы Божьей»), влияние которого на политику императора было очевидным.
      2. BARACK М. Die deutschen Kaiser. Stuttgart. 1888, S. 24: Текст оригинала: «Der Krieg schon seinen Anfang nahm, Als Ferdinand zum Throne kam». В действительности вступление Фердинанда на трон императора Священной Римской империи датируется 1619, а не 1618 г., в котором началась Тридцатилетняя война.
      3. Фердинанд II (1578—1637) — император Священной Римской империи в 1619— 1637 гг.
      4. KHEVENHULLER F.C. Annales Ferdinandei Oder Wahrhaffte Beschreibung Kaysers Ferdinandi Des Andern... Thaten-Leipzig. 1721 — 1726.
      5. LAMORMAINI W. Ferdinand II, Romanorum Imperatoris, Virtutes. Viena. 1638.
      6. HURTER F. Geschichte Kaiser Ferdinands II und seiner Eltern. Wien. 1850—1864.
      7. SILBERT J.P. Ferdinand der Zweite, römischer Kaiser, und seine Zeit. Wien. 1836; HUNKLER T.F. Histoire de Ferdinand II, empereur d’Autriche. Limoges. 1845.
      8. WURZBACH C. Habsburg, Ferdinand II. In: Biographisches Lexikon des Kaiserthums Oesterreich. B. 6. Wien. 1860, S. 184—188; STIEVE F. Ferdinand II. In: Allgemeine Deutsche Biographie. B. 6. Leipzig. 1877, S. 644—664; EDER K. Ferdinand II. In: Neue Deutsche Biographie. B. 5. Berlin. 1961. S. 83—85; HANTSCH H. Kaiser Ferdinand II. In: Gestalter der Geschichte Österreichs. Innsbruck-Wien-München. 1962, S. 157-170.
      9. STURMBERGER H. Kaiser Ferdinand II und das Problem des Absolutismus. München. 1957; HAAN H. Kaiser Ferdinand II und das Problem des Reichsabsolutismus. In: Historische Zeitschrift. B. 207. München. 1968, S. 297—345; FRANZL J. Ferdinand II. Kaiser im Zwiespalt der Zeit. Graz-Wien-Köln. 1978; WANDRUSZKA A. Zum «Absolutismus» Ferdinand II. In: Mitteilungen des Oberösterreichischen Landesarchivs. B. 14. 1984, S. 261-268.
      10. АЛЬБРЕХТ Д. Фердинанд II. В кн.: Кайзеры. Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на-Дону. 1997, с. 148—169.
      11. BIRELEY R. Religion and politics in the age of the counterreformation. Emperor Ferdinand II, William Lamormaini, S.J. and the formation of imperial policy. Charlottesville. 1981; BIRELEY R. Ferdinand II, Counter-Reformation Emperor, 1578— 1637. New York. 2014.
      12. KAMPMANN C. The Emperor. In: The Ashgate Research Companion to the Thirty Years’ War. London. 2014, p. 39—53.
      13. Фердинанд I (1503—1564) — император Священной Римской империи в 1558—1564 гг.
      14. Максимилиан II (1527—1576) — император Священной Римской империи в 1564— 1576 гг.
      15. Рудольф II (1552—1612) — император Священной Римской империи в 1576—1612 гг.
      16. CURTIS В. The Habsburgs. The History of a Dynasty. L.-N.Y. 2013, p. 131.
      17. KRAWARIK H. Exul Austriacus. Konfessionelle Migrationen aus Österreich in der Frühen Neuzeit. Wien. 2010, S. 46.
      18. BIRELEY R. The Jesuits and the Thirty Years War. Kings, Courts, and Confessors. Cambridge. 2003, p. 9.
      19. Эрцгерцогиня Мария — герцогу Вильгельму Баварскому. Грац 23 сентября 1590 г. In: LOSERTH J. Akten und Korrespondenzen zur Geschichte der Gegenreformation in Innenösterreich unter Ferdinand II. Erster Teil. Die Zeiten der Regentschaft und die Auflösung des protestantischen Schul- und Kirchenministeriums in Innenösterreich. 1590-1600. Wien. 1906, S. 5.
      20. Эрцгерцогиня Мария — императору Рудольфу II. Грац 10 сентября 1590 г. Ibid., S. 4.
      21. HURTER F. Op. cit., В. 3, S. 201-202.
      22. АЛЬБРЕХТ Д. Ук. соч., с. 148.
      23. HURTER F. Op. cit., В. 4, S. 577.
      24. STIEVE F. Op. cit., S. 645.
      25. Эрцгерцог Фердинанд — императору Рудольфу И. Инсбрук 24 октября 1592 г. Ibid., S. 65.
      26. HURTER F. Op. cit., В. 4, S. 575, 586.
      27. Ibid., S. 574.
      28. АЛЬБРЕХТ Д. Ук. соч., с. 148.
      29. MANN G. Wallenstein. Sein Leben erzählt von Golo Mann. Frankfurt am Main. 1971, S. 60.
      30. Ibid., S. 60.
      31. Совет, как с помощью католической религии эрцгерцог Фердинанд мог провести преобразование. Начало марта 1595 г. В кн. LOSERTH J. Op. cit., S. 140—149.
      32. См. например: Эрцгерцог Фердинанд — градоначальнику, судье и советнику Леобенскому. Грац 12 декабря 1595 г. Ibid., S. 174.
      33. Эрцгерцог Фердинанд — Никласу Бонгомо, администратору Крайны. Грац 14 октября 1596 г. Ibid., S. 208.
      34. BIRELEY R. Lamormaini. In: Neue Deutsche Biographie. B. 13. Berlin. 1982, S. 453.
      35. Ibid., S. 452.
      36. Маттиас (1557—1619) — император Священной Римской империи в 1612—1619 гг.
      37. Филипп III (1578—1621) — король Испании в 1598—1621 гг.
      38. WILSON Р.Н. The Thirty Years War. Europe’s Tragedy. London. 2009, p. 259.
      39. DUTHEL H. Söldner gesetzlos und gefürchtet. Die Hunde des Krieges. 2013, S. 299.
      40. ZWIEDINECK-SÜDENHORST H. von. Venedig als Weltmacht und Weltstadt. Nachdruck des Originals 1899. Paderborn. 2012, S. 166.
      41. SCHORN-SCHÜTTE L. Konfessionskriege und europäische Expansion. Europa 1500— 1648. München. 2010, S. 136.
      42. KOTULLA M. Deutsche Verfassungsgeschichte. Vom Alten Reich bis Weimar (1495— 1934). Berlin-Heidelberg. 2008, S. 81.
      43. Die Diarien und Tagzettel des Kardinals Ernst Adalbert von Harrach (1598—1667). Wien-Köln-Weimar. 2010, S. 222.
      44. KOTULLA M. Op. cit., S. 82.
      45. STIEVE F. Op. cit., S. 646.
      46. LANZINNER M. Maximilian I. von Bayern. Ein deutscher Fürst und der Krieg. In: Der Dreissigjährige Krieg. Facetten einer folgenreichen Epoche. Regensburg. 2010, S. 86.
      47. KOTULLA M. Op. cit., S. 83.
      48. Ibid., S. 83.
      49. STIEVE F. Op. cit., S. 663.
      50. BIRELEY R. Ferdinand II..., p. 144.
      51. Кевенхюллер — Эггенбергу. 9 января 1623 г. In: Briefe und Akten zur Geschichte des Dreissigjährigen Kriegs. Die Politik Maximilians I. von Baiem und seiner Verbündeten. 1618-1651. T. 2. В. 1. 1623, 1624. Bearbeitet von W. Goetz. Leipzig. 1907, S. 22-23.
      52. JÜTTE D. The Age of Secrecy. Jews, Christians, and the Economy of Secrets, 1400— 1800. Göttingen. 2015, p. 171.
      53. WHALEY J. Germany and the Holy Roman Empire. Vol. I. Maximilian I to the Peace of Westphalia 1493-1648. Oxford. 2012, p. 579.
      54. NORTH M. Weine Geschichte des Geldes. Vom Mittelalter bis heute. München. 2009, S. 102-103.
      55. Соглашение между Фердинандом II и Максимилианом Баварским по поводу военных расходов. 28 апреля 1623 г. In: Briefe und Akten..., S. 137—144.
      56. KOTULLA M. Op. cit., S. 84.
      57. ARNDT J. Herrschaftskontrolle durch Öffentlichkeit. Die publizistische Darstellung politischer Konflikte im Heiligen Römischen Reich 1648—1750. Göttingen. 2013, S. 42.
      58. FUNKA. Op. cit., S. 108.
      59. Годы жизни 1577—1648.
      60. Переговоры участников Католической Лиги в Регенсбурге. 26 января 1623 г. In: Briefe und Akten..., S. 49.
      61. Максимилиан Баварский — Фердинанду. 12 апреля 1623 г. Ibid., S. 123—124.
      62. ПРОКОПЬЕВ А.Ю. Иоганн Георг I, курфюрст Саксонии (1585—1656). Власть и элита в конфессиональной Германии. СПб. 2011, с. 608—609.
      63. См. подробнее: БЕЛЯЕВ М.П. Бранденбург в огне Тридцатилетней войны. В кн.: Кризис и трагедия континента. Тридцатилетняя война (1618—1648) в событиях и коллективной памяти Европы. М. 2015, с. 116—127.
      64. Abtruck. Einer Käyseriichen Declaration So Ihre Käyseri: May: wegen dess Geistlichen Vorbehalts / beym Religions Frieden / vnnd daher rührenden restitution, der Geistlichen Gueterherauss kommen lassen / auch nachzutrucken anbefohlen. Zu Rostock Bey Johan Hallervord Buchhändlemzu finden. Im Jahr Christi. 1629.
      65. GAGLIARDO J.G. Germany under the Old Regime 1600—790. New York. 2013, p. 54.
      66. PRESS V. Kriege und Krisen. Deutschland 1600—1715. München. 1991, S. 212.
      67. FUNKA. Op. cit., S. 109.
      68. STOLLBERG-RILINGER B. Des Kaisers alte Kleider. Verfassungsgeschichte und Symbolsprache des Alten Reiches. München. 2008, S. 190.
      69. STARBÄCK C.G., BÄCKSTRÖM P.O. Berättelser ur svenska historien. B. 4. Gustaf II Adolf. Stockholm. 1885, S. 317-318.
      70. PRESS V. Op. cit., S. 224.
      71. Ibidem.
      72. BASSET R. For God and Kaiser. The Imperial Austrian Army 1619—1918. New Haven. 2015, P. 31.
      73. KAMPMANN C. Op. cit., S. 40-41.
      74. FUNKA. Op. cit., S. 109.
      75. Этот довод приводит Хуртер в своем исследовании. См.: HURTER F. Geschichte Kaiser Ferdinands И..., В. 4, S. 565.
      76. Ibidem.
    • Исмагилова Р. Н. Эфиопия: история сомали
      By Saygo
      Исмагилова Р. Н. Эфиопия: история сомали // Вопросы истории. - 2017. - № 9. - С. 120-133.
      В работе анализируется сложная этнополитическая ситуация в штате Сомали в Эфиопии. Его история тесно связана с событиями на Африканском Роге. Введение системы этнического федерализма обострило отношения между многочисленными сомалийскими кланами. Один из них — огаден — много лет под руководством Национального фронта за освобождение Огадена вел борьбу за отделение от Эфиопии и создание вместе с соседними странами Великого Сомали.
      Конфликт на востоке Эфиопии — в Огадене, населенном народом сомали, продолжается более 50 лет. Эта территория была включена в состав Абиссинской империи в конце XIX в. в соответствии с колониальными договорами, подписанными Эфиопией, Италией и Великобританией. История Огадена включает имперский период, смягчившийся «социализмом» Хайле Менгисту Мариама, и современный этап, связанный с введением системы этнического федерализма.
      Сомали и народы центрального Эфиопского нагорья (амхара, тиграй) — два совершенно разных мира по языку (кушиты и семиты), религии (мусульмане и христиане), экономике (скотоводы и земледельцы), политике (эгалитарные клановые сообщества и государство), менталитету, традициям, обычаям и нормам морали. Это всегда была периферия эфиопского (абиссинского) государства. По своим культурным традициям и всему комплексу, составляющему понятие «идентичность», сомали скорее тяготеют к соседнему государству Сомали, чем к Эфиопии. Большое значение имеет и историческая память народа: сомали считают амхара завоевателями и колонизаторами. В 1993 г. был создан штат Сомали в составе прежней провинции Огаден, восточного Харарге и Бале. Он занимает огромную территорию 1,2 млн кв. км и является вторым по величине после Оромии.
      В административном отношении штат разделен на 9 зон. Шинилле, Джиджига, Лиибаан, Афдеер считаются стабильными; Вардеер (Вардхеер), Дегехабур, Корахе (Карахе), Годе (Годей) и Фик являются ареной столкновений между Национальным фронтом освобождения Огадена (Ogaden National Liberation Front — ОНЛФ) и войсками федерального правительства1.
      Общая численность населения штата Сомали составляет по переписи 2007 г. 4439 тыс. человек. Народ сомали насчитывают 4582 тыс. чел. (6,2% населения Эфиопии), из них в штате Сомали проживают 4315 тыс. чел. — 97,2% населения штата2. Всего же в штате насчитывается 85 этнических групп. Наиболее многочисленные из эфиопских народов — амхара — 29,5 тыс. (0,7%), оромо — 20,2 тыс. (0,5%), тиграй — 1,2 тыс. (0,03%).
      Хотя сомали можно найти во всех штатах, но их число в них незначительно. Больше всего их в штате Оромия — 89,8 тыс., Харар — 7,1 тыс., Амхара — 5,7 тыс., Южном — 2,6 тыс. (данные переписи 2007 г.).
      Сомали разделены государственными границами, и большинство их проживает за пределами Эфиопии в соседних странах Африканского Рога и в Кении.
      На основании данных исторической лингвистики, ученые Г. Мердок, Дж. Гринберг, X. Льюис и X. Флеминг пришли к единому выводу, что родиной народов, говорящих на языках восточно-кушитской группы, являются южная Эфиопия и северная Кения3.
      Эфиопские народы сомали, оромо, афар, сахо и другие (всего 21) говорят на близких языках. Это дает основание Льюису прийти к следующему выводу: если признать, что все сомали и близкие к ним народы ведут свое происхождение из северного Сомали, то надо насчитать 21 миграцию. Если же признать, что их родиной был район, расположенный в южной Эфиопии — северной Кении, речь пойдет о миграции на северо-восток только трех народов: афар, сахо и сомали4.
      Первые письменные упоминания о сомали и галла (оромо) относятся к XIII в. и принадлежат арабскому географу Ибн Саиду. Он пишет, что г. Мерка около р. Шебели был столицей страны хавийя и состоял из 50 деревень (или дистриктов, или племен). Ныне здесь живет сомалийский клан хавийя. Другой арабский ученый, ал-Идриси, пишет, что Мерка был районом «хадийя» в XII веке. Скорее всего речь идет о хавийя5.
      Устная традиция сомали ничего не говорит о его этногенезе. Многие сомалийские семьи и кланы считают себя потомками пришлых арабских шейхов или святых, которые женились на сомалийских женщинах. Но в исторических преданиях подобных сведений нет6.
      Этнотерритории сомалийских семей кланов дир, исаак (ишак), хавийя, раханвейн невелики по размерам и сравнительно ограничены, что свидетельствует о том, что они живут здесь издавна. Что же касается дарод, то они широко расселились в результате недавних миграций.
      У сомали существуют две ветви, различающиеся между собой по всем параметрам: собственно сомали (их предком был самали) и саб. Сомали — кочевники-скотоводы, живущие на большей части штата, саб — их потомки, некогда мигрировавшие на юго-запад, где в значительной степени благодаря смешанным бракам, они перемешались с банту и стали заниматься земледелием. У них другой язык, отличный от сомали, и другая социальная организация.
      Сомали, сохранившие свой образ жизни и культуру, считают себя выше, и с презрением относятся к саб.
      Сомали делятся на две больших группы: дарод и ирир. Каждая из них, в свою очередь, подразделяется на клановые семьи. Дарод превосходит ирир по численности. Они широко расселились по всему Африканскому Рогу и сильны политически.
      В Эфиопии преобладают кланы семьи дарод. Наиболее многочисленным и влиятельным среди них является клан огаден. Представителей этого клана можно найти также в соседних странах — на юге Сомали и в северо-восточной провинции Кении. Клан огаден (со множеством субкланов) составляет почти половину населения штата. Из других кланов наиболее значительны исса, гарре, джидвак, ишак (исаак) и шейкхал.
      Корни нынешнего конфликта кроются в экспансии Абиссинской (Эфиопской) империи во второй половине XIX века. Огаден традиционно рассматривался, как и другие периферийные районы, как буфер, отделяющий от европейского империализма и дающий возможности заниматься скотоводством. В XX в. к этому прибавился дополнительный интерес к его минеральным ресурсам и возможности создания крупных аграрных комплексов. Большинство хайлендеров — амхара, тиграй — считали народы периферии дикими, нецивилизованными, врагами своей культуры. Со временем эти этнические стереотипы закрепились и дают о себе знать по сей день.
      В период колониального господства (Италия, Великобритания) клан оставался единственным представителем и защитником интересов своих членов. Он способствовал сохранению социальной организации, норм обычного права и культурных ценностей, а также чувства солидарности, несмотря на границы.
      Укреплению этнической идентичности и единства содействовали и ритуальные церемонии. Они заключались в проведении один-два раза в год сийяро (siyaro), когда все члены клана собираются вместе. Обычно это случается в период засухи, голода, войны или других чрезвычайных ситуаций, но устраиваются они и в благоприятное время. Деньги на эту ритуальную церемонию вносят все без исключения7. Мужчины и женщины собираются отдельно: в соответствии с обычаями сомали, им не разрешается сидеть вместе и разговаривать.
      Браки внутри клана запрещены. Они возможны между кланами и особенно — с соседями оромо, что способствует укреплению связей и мирному сосуществованию.
      Так, мужчины гургура, как правило, женятся на девушках оромо. Поэтому гургура — это смешение двух этнических групп: сомали и оромо. Они говорят на двух языках8.
      Клановая система управления помогла сомали выжить. Благодаря разветвленным родственным связям они легко переходили границы в районе Африканского Рога и южнее — в Кении, торговали, молились, женились, общались с членами своих кланов. И ныне именно клан является центральной опорой сомалийского общества. Сомали трудно интегрироваться в современные общественные отношения, а государству нелегко управлять ими.
      Рассматриваемый регион — один из самых неспокойных. Его история тесно переплетена с событиями в других странах Африканского Рога. Сомали сначала вели борьбу против империи, затем против итальянской оккупации, снова против империи, затем против режима Дерга. В середине 1970-х гг. Фронт освобождения Западного Сомали (Western Somalia Liberation Front) начал против Дерга вооруженный мятеж, который перешел в войну 1977—1978 гг., закончившуюся победой Эфиопии. Фронт выступает за создание Великого Сомали.
      В последующие годы основным действующим лицом стал Национальный фронт за освобождение Огадена, созданный в 1984 году. Его организаторами выступили пять представителей интеллигенции, выходцы из Огадена, выпускники Сомалийского национального университета. Председателем созданного ими Высшего совета революции стал Абдирахман Махди, учитель по профессии. Однако, опасаясь действий против них Сиада Барре, главы соседнего Сомали, официально они объявили о создании ОНЛФ лишь в марте 1986 г. в Кувейте9.
      Национально-освободительный фронт Огадена называет населяющий этот район народ сомали «угнетенной нацией, колонизованной Эфиопией». Он поставил своей целью создание независимого государства Огадения, «полностью суверенного в соответствии с чаяниями народа». Старейшины огаденского клана были против того, чтобы организация действовала на их территории, и поэтому многие годы основная работа велась среди студентов-сомали на Ближнем Востоке.
      Правление Дерга и война с Сомали оказали прямое воздействие на Огаден. Волнения и политическая нестабильность привели к тому, что многие районы обезлюдели, население бежало от насилия и спасалось в лагерях для беженцев в соседнем Сомали. Фермеры амхара и тиграй покинули своих земли. В районе было введено чрезвычайное положение. Господство военных продолжалось до 1991 года. В течение нескольких лет здесь располагались кубинские солдаты. С целью разгрома сепаратистов-сомали властями была развернута кампания по созданию военных лагерей, куда сгонялись жители. В результате бомбардировок были уничтожены целые деревни. Население подвергалось дискриминации. Были запрещены сезонные миграции скотоводов, пограничная торговля. Это привело к падежу скота и голоду. В 1980-е гг. Огаден превратился в обширную зону боевых действий. События в соседнем Сомали, связанные с коллапсом государства и голодом, привели к потоку беженцев. В середине 1992 г. их число оценивалось в 594 тыс. человек. Кроме того 117 тыс. сомали вернулись в родные места10.
      С приходом к власти в 1991 г. нового правительства ситуация не улучшилась. Создание штата Сомали в 1993 г., как это ни странно, привело к конфликтам как внутри кланов, так и между ними. Они были связаны с выбором названия, определением представительства кланов, расположением столицы штата, его политическим будущим.
      В 1990-е гг. произошла трансформация ОНЛФ из политической организации в вооруженную сепаратистскую группировку. Это напрямую было связано с событиями в регионе.
      Накануне Лондонской конференции в июле 1991 г. правящая партия Революционно-демократический фронт эфиопских народов долго выбирала, кого из организаций сомали можно было бы на нее пригласить. Выбор пал на руководство Фронта освобождения Западного Сомали, во главе которого стоял Абдинассир Шейх Аден, скрывавшийся в Могадишо. Лидер партии подписал Переходную Хартию, и партия получила два места на конференции. От нее потребовали изменения названия. Отныне она стала называться Демократическая партия Западного Сомали (Western Somali Democratic Party). Еще два места были предоставлены Освободительному движению исса и гургура.
      Что же касается лидеров Национального фронта освобождения Огадена, то они обусловили подписание Хартии отказом правящей партии от управления Огаденом. В результате, их не пригласили на конференцию в Лондон.
      Однако в феврале 1992 г. один из лидеров ОНЛФ — Абдалахи Мохамед Сади — все-таки согласился подписать Хартию, при этом не отказавшись от идеи отделения Огадена в будущем. В результате ОНЛФ получил одно место в Переходном правительстве. На состоявшемся в январе 1992 г. Конгрессе ОНЛФ в Гарбо был избран центральный комитет в составе 45 чел. во главе с председателем Шейхом Ибрахимом, который в свое время получил образование в Университете Саудовской Аравии, где прожил много лет. Он был настроен против сближения с Эфиопией.
      Приближавшиеся выборы в парламент в 1992 г. привели к расколу всех сомалийских партий и организаций по клановому признаку. Огаденский клан противопоставил себя всем остальным11. Вскоре возникло не менее 13 политических организаций, каждая из которых представляла свой клан. Они планировали объединиться на выборах против огаденцев, но не смогли. Клан, традиционно являвшийся основой жизни общины, превратился в важный инструмент политической мобилизации.
      Избирательная комиссия в 1992 г. зарегистрировала 13 партий. Среди них: Освободительный фронт исса и гургура (Issa and Gurgura Liberation Front); Демократический фронт хорийял (Horyal Democratic Front); Демократическое движение эфиопских сомали (The Ethiopian Somali Democratic Movement), которое представляло клан ишак; Демократическая объединенная партия (The Democratic United Party) от хавийя южного Огадена; Лига демократических действий (The Democratic Action League); группа, представлявшая pep барре — земледельцев в Келафо, и еще одна, представлявшая клан шейкаш, Аль-Иттихад Аль-Ислами. Последняя — пан-сомалийская политическая организация, ставившая своей целью объединение всех сомали и создание Великого Сомали.
      Глава государства Мелес Зенауи предупредил старейшин и политических деятелей сомали, что право на отделение может быть осуществлено «народом и нацией, а не политической партией или кланом»12.
      Основным противником ОНЛФ внутри клана огаден на выборах была Демократическая партия Западного Сомали во главе которой стоял опытный и влиятельный политик Абдинассир Шейх Аден.
      Выборы в штате переносились трижды и, наконец, состоялись в январе 1993 года. Победу одержал ОНЛФ, получивший в Совете штата 79 мест из 111 (Демократическая партия Западного Сомали — всего 9). Регион Огаден был переименован в Региональный штат Сомали. В исполнительном совете (правительстве штата) из 19 членов огаденский клан был представлен 15 представителями, клан исса имел всего одного. Президентом штата (70% голосов) был избран Абдилахи Мохамед Сади, его заместителем — Сиад Бадрие Мохаммед (ОНЛФ). Однако через семь месяцев он был смещен Фронтом освобождения тиграй.
      Правительство штата, состоявшее из членов огаденского клана, столкнулось с огромными кадровыми трудностями. В результате многолетней деятельности военного режима гражданских служащих практически не было, а те немногие амхара и тиграй, которые работали при Дерге, уехали после смены режима. Все официальные документы были уничтожены. Новая администрация штата занялась поисками сомали на должности учителей, клерков, полицейских, врачей и др.
      В первые годы после создания штата Сомали в администрации, ввиду острого недостатка кадров, работало много сомали из соседнего одноименного государства. Власти предпочитали их, либо противников прежнего режима Дерга. Однако вскоре правительство сочло, что причина политической нестабильности в регионе во многом связана с вредным влиянием выходцев из Сомали, пропагандировавших идею Великого Сомали13. Поэтому они были уволены из административных органов штата.
      Помимо традиционных конфликтов, связанных с пастбищами и водными ресурсами, все чаще происходили конфликты, которые официальные власти назвали «политическими». Речь идет о борьбе кланов за представительство в органах власти, начиная от кебеле и кончая законодательным советом штата.
      Наиболее многочисленные кланы, имевшие большинство мест в администрациях кебеле и воред, считали их своей собственностью14.
      В качестве примера можно привести интересный и мало известный в науке материал об отношениях с кланом шейкаш, полученный эфиопским исследователем Аснаке Кефале в результате полевых исследований. Напряженные отношения между этим кланом и некоторыми огаденскими субкланами привели к конфликту и к смерти сотен людей, а также к массовым переселениям. Причиной стала борьба за представительство в местных органах власти.
      Члены клана шейкаш, по преданию, некогда переселились из Аравии с целью распространения ислама. Поскольку они занимались религиозной деятельностью, у них были добрые отношения с сомалийскими кланами. Этому способствовало и их активное участие в качестве посредников в урегулировании конфликтов по поводу пастбищ, водных ресурсов и др. Между шейкаш и сомалийскими кланами, особенно огаден, были распространены браки.
      После создания штата эти отношения стали меняться. Причина заключалась в том, что каждый сомалийский клан претендовал на свою территорию, что давало право на представительство в региональном парламенте и, может быть, создание собственной вореды под своим руководством. У шейкаш не было собственной территории. Они широко расселились среди различных сомалийских кланов.
      В 1992 г. они создали Демократическое движение народа шейкаш (The Sheikash People’s Democratic Movement), которое было включено в состав Демократической лиги эфиопских сомали. Национальный фронт освобождения Огадена противился открытию офиса партии шейкаш в Огадене15.
      Споры шейкаш и членов огаденских кланов по поводу структур местной власти и представительства в ней привели к конфликтам. Шейкаш были против сепаратистов ОНЛФ и аль-Иттихад. Конфликт продолжался в течение нескольких лет и в 1998 г. перед шейкаш встала проблема: а) продолжать бороться против господства огаденских субкланов за самоопределение внутри существующих воред; б) примириться с судьбой и жить под господством огаденских субкланов; в) покинуть Огаден и поселиться на новом месте и добиваться самоуправления. На многочисленном митинге в Марамейт в зоне Фик в июне 1998 г. было принято решение о переселении16. Тысячи людей мигрировали в отдаленную юго-восточную вореду Западный Ими в зоне Афдеер на границе со штатом Оромия. Они поселились в местечке Рассо, где уже жил их субклан.
      Представители других кланов, недовольные господствующим положением, которое в администрации занимал огаденский клан, вынашивали планы изменения ситуации. Президент штата Абдилахи Мохамед Сади, который не знал амхарского языка, не поддерживал контактов с правящей партией и продолжал настаивать на идее самоопределения и возможности отделения. К этому добавились внутриклановые противоречия, что в конечном счете привело к его падению. Он был обвинен в коррупции, арестован и просидел в тюрьме до июня 1994 года.
      В августе 1993 г. было избрано новое правительство штата во главе с Хассаном Джире Калинле (по клановой принадлежности аулихан-огаден). Кадров по-прежнему не было, финансовые субсидии, поступавшие от федерального правительства, расхищались.
      В 1994 г. началась разработка конституции штата. Разгорелись споры по вопросу о праве на отделение. В конце января 1994 г. ОНЛФ опубликовал Декларацию, в которой содержалось требование предоставления самоопределения для «Огадении». Однако через неделю десять сомалийских организаций выступили против этой декларации. Напряженность вокруг проблемы отделения переросла в кровавые столкновения. Несколько человек были убиты.
      Внутри ОНЛФ разрыв между сторонниками отделения и приверженцами федерального правительства все более углублялся. Сепаратистская группировка, во главе которой стоял Ибрахим Абдаллах Мах, начала вооруженную борьбу17. Некоторые члены правительства штата выступали за референдум. Было направлено письмо в Аддис-Абебу. В результате президент штата Хассан Джире Калинле был смещен советом штата в апреле 1994 г. «за препятствия, чинимые им народу штата воспользоваться благами переходного периода» и заключен в тюрьму. Были посажены также его заместитель и восемь членов совета штата. Новым главой штата стал беспартийный Абдурахман Угас Мохамед Кани.
      Неогаденские кланы настаивали на переносе столицы штата, находившейся на территории клана огаден, в Джиджигу. Этого требовала и администрация премьер-министра, грозя в противном случае разделить штат на два региона. В конце года многие члены правительства штата были уволены, как и его глава. Постоянные военные действия эфиопской армии против сомали привели к тому, что значительная часть огаденских кланов, вначале симпатизировавших федеральным властям, заняла противоположную позицию.
      Действия эфиопской армии, многочисленные аресты18 приводили ко все большему отчуждению сомали. Несмотря на репрессии, население оказывало поддержку ОНЛФ. Фронт поддерживали все огаденские кланы, но в первую очередь субкланы мохаммед зубейр, бах герри, макахил и толомогге19. До сих пор не сняты с повестки дня и планы создания Великого Сомали на основе воссоединения всей этнической группы, населяющей страны Африканского Рога и северную часть Кении.
      Идея создания Великого Сомали зародилась еще в 1940-е годы. Ее инициаторами стали члены Молодежного клуба сомали (Somali Youth Club), созданного в мае 1943 г. в Могадишо. На первых порах это была городская организация взаимопомощи. Ее членами были сомали в возрасте от 18 до 32 лет из числа торговцев, государственных служащих, жандармерии20. С середины 1940-х гг. деятельность клуба начала распространяться и на другие города бывшего Итальянского Сомали. Из организации взаимопомощи она все больше превращалась в националистическую, преследующую амбициозную цель объединить всех сомали. Клуб ставил своей задачей разрушить клановую систему, разъединяющую сомалийское общество, покончить с клановыми спорами и конфликтами. Существовала также программа расширения образования. При вступлении в клуб требовалось принести клятву — отказаться от клановой принадлежности и признать только свою этническую идентичность — сомали21.
      В 1945 г. на мирной конференции Э. Бевин, тогдашний министр иностранных дел Великобритании (1945—1951), выдвинул идею создания Великого Сомали под властью одной администрации (предпочтительно британской), под эгидой ООН «как средство улучшения жизни нации бедных верблюдоводов». Это была попытка консолидации британских интересов в Восточной Африке22. Идея широко обсуждалась в кругах, связанных с имперской политикой Великобритании, и колониальных ведомствах, но была решительно отвергнута США, Советским Союзом и Францией23. На уровне держав эта идея была похоронена.
      Но британская администрация поощряла усилия Клуба молодых сомалийцев по претворению этой идеи в жизнь, советуя создать политическую организацию. Клуб был реорганизован, и с мая 1947 г. стал называться Лига молодых сомали. Деятельность ее распространялась, помимо Итальянского Сомали, на Огаден и часть Эфиопии под юрисдикцией Британской военной администрации. Лозунг — «Сомали просыпайтесь, беритесь за руки, всегда помогайте слабым» — привлек тысячи новых членов24.
      Руководство Лиги в Могадишо было настроено решительно против Эфиопии, называя ее колонизатором. Среди членов Лиги численно преобладала семья кланов дарод. Они выступали против британской администрации, опорой которой являлся клан ишак. Идее Великого Сомали, включавшего и Огаден под началом Великобритании, не дано было осуществиться.
      Отношения ОНЛФ с правящей партией ухудшились в 1996 г., когда сомалийские парламентарии потребовали проведения референдума по вопросу о независимости штата. Естественно, это вызвало негативную реакцию. Власти усилили контроль и организовали коалицию неогаденских кланов. Это было сделать нетрудно: далеко не все сомалийские кланы хотели отделения и создания независимого государства или присоединения к соседнему Сомали.
      Антиогаденские настроения все более усиливались. Дело в том, что победа ОНЛФ на выборах 1992 г. и господствующее положение в регионе огаденского клана (их представители возглавили администрацию в штате) встревожило другие кланы, которые почувствовали себя ущемленными. Они обратились за помощью к федеральному правительству из боязни провозглашенного ОНЛФ плана отделения. Вскоре лидеры ОНЛФ были арестованы или эмигрировали за границу, а оставшиеся члены организации начали вооруженную борьбу.
      Столица штата была переведена из г. Годей, расположенного на территории огаденского клана, в г. Джиджига на севере. Из неогаденских кланов правящая партия решила создать проправительственную партию и противопоставить ее ОНЛФ. Для реализации этого плана был выбран Абдул Маджид Хуссейн из клана ишак, некогда бывший активистом студенческого движения, международным чиновником, позже — федеральным министром экономического развития и сотрудничества. С помощью правящей партии он превратился в ведущего сомалийского политика в Эфиопии.
      В начале февраля 1994 г. в Хараре был созван митинг сомалийских политических деятелей и старейшин, на котором выступил тогдашний президент Мелес Зенауи. После митинга всех его участников перевезли на военную базу Хурсо, недалеко от г. Дире Дава, где проходил учредительный съезд Демократической лиги эфиопских сомали (The Ethiopian Somali Democratic League). О важности мероприятия свидетельствует присутствие на нем тогдашнего премьер-министра Тамрата Лайне. Председателем новой партии был избран Абдул Маджид. В партию вошли 14 клановых фракций. Все они были представлены в центральном комитете.
      Лига стала правящей партией в штате и победила на выборах в 1995 г., что дало ей возможность занять руководящие должности на всех уровнях управления.
      Старейшины огаденского клана, обеспокоенные нараставшими внутриклановыми противоречиями на политической основе, в январе 1994 г. в Кебридехаре созвали Конференцию мира и единства сомалийской нации. Они рассчитывали выработать общие политические установки перед предстоящими выборами в 1995 году. ОНЛФ было предложено разоружиться. В партии произошел раскол: часть ее членов — сторонники отделения, во главе которых стоял шейх Ибрагим Абдалла, — провозгласила возобновление вооруженной борьбы. Шейх Ибрагим вернулся в Саудовскую Аравию, другие лидеры также покинули страну. В следующем году ОНЛФ подписал соглашение с Фронтом освобождения оромо, Исламским фронтом за освобождение Оромии (Islamic Front for the Liberation of Oromia) и Аль-Итихад Аль Ислами (al Itihad al Islami) о совместной борьбе за свержение режима Аддис-Абебы. Тем самым все мосты, ведущие к мирным отношениям с федеральным правительством, были сожжены.
      Так называемое «легальное крыло», которое считало возможным продолжение сотрудничества с властями, осталось в штате. В мае 1995 г. его члены создали свой центральный комитет из 47 членов. Председателем был избран Башир Абди Хассан. В 1996—1997 гг. борьба между различными сомалийскими политическими группировками и их лидерами, в том числе и в органах исполнительной власти штата, продолжилась. Конфронтация закончилась арестами и заключением в тюрьму ряда руководящих деятелей Демократической лиги эфиопских сомали по обвинению в «действиях против демократической системы». В 1998 г. «легальное крыло» ОНЛФ совместно с Демократической лигой эфиопских сомали создали Демократическую партию народов Сомали (Somali Peoples’ Democratic Party). Ее председателем был избран Абдул Маджид Хуссейн, заместителем от ОНЛФ — Кадар Муалим. Последний возглавил правительство штата.
      Экономическое и финансовое положение в штате было крайне тяжелым. Субсидии, поступавшие из федерального бюджета, разворовывались. Причем это не считалось ни растратой, ни воровством. Дело в том, что, согласно традициям и обычному праву кочевников, собственность внутри клана считалась священной и строго охранялась, а вне его — ничейной. К этой категории относилось все, что было связано с государством. Согласно существующей этике, помощь должна была в равных долях распределяться между кланами. Чиновники испытывали нажим со стороны старейшин и глав кланов, требовавших от них выполнения закона предков.
      Речь шла о «шехаде» — традиционной практике, существовавшей у сомали испокон веков, когда любой член клана может попросить деньги у того, кто их может дать. Это не попрошайничество, а взаимное обязательство. Согласно традиции, старейшины имели право просить деньги у чиновников, которым они помогли прийти к власти. Чиновник, который отказывался дать «шехад» члену своего клана, презрительно именовался «фаруд» («пустой карман»). Старейшины же в этом случае выносили вердикт: «этот человек отныне не принадлежит к нашему клану и должен быть заменен»25. Это был очень серьезный приговор, потому что принадлежность к клану у сомали была превыше всего.
      В конце 1999 г. был создан традиционный совет старейшин сомали — Гуурти (Guurti). Затем появились гуурти на всех уровнях. Их члены избирались самими старейшинами пропорционально численному составу кланов.
      Огаден с самого начала включился в Эфиопскую империю (1897 г.), испытывая двойную идентичность — как периферия Эфиопии и как часть огромной этнотерритории сомали, включавшей Кению, Джибути, Сомали. Из-за десятилетиями длившихся конфликтов и недоступности этот регион Эфиопии был заброшенным как чиновниками правительств, так и исследователями. Поэтому имеющаяся информация крайне скудная: идет ли речь о народах, экономике или социальных проблемах.
      Война в Огадене, конфронтация режима с огаденскими сомали касается не только территории, но связана также с экономикой: эфиопские власти заставляют кочевников платить налоги, а с недавних пор пытаются запретить процветающую приграничную контрабандную торговлю с соседними Сомали и Сомалилендом.
      За прошедшие годы со времени введения этнического федерализма этот район по-прежнему самый отсталый в Эфиопии В нем царствует голод, засуха, разруха, непрекращающиеся конфликты между правительственными войсками и мятежниками, между кланами и внутри кланов. Все это привело к катастрофической политической нестабильности, широко распространенной политической, организационной и финансовой дезорганизации внутри различных региональных правительственных структур26.
      Неудачи по вовлечению данного региона в русло федерализма нередко объясняют существующими традиционными структурами и институтами кочевых обществ, в том числе врожденным чувством эгалитаризма и независимости, духом мятежности, неприятием эфиопской культуры, включая христианство27. Д. Маркакис видит во всем глубокое чувство приверженности сомали своему клану («clannishness»)28. Называют также чувство дезинтеграции и неумолимую борьбу за власть и влияние, присущие огаденским сомали29.
      Ученые называют власть в штате неопатримониальной (неородовой). Она включает федеральных и региональных патронов, близких к правящей партии страны и к правящей партии штата — Демократической партии народа сомали. Эта группа сосуществует с политизированными патрилинейными клановыми структурами и законными местными властями30. И как результат всего этого — ротация, постоянные перестановки, увольнения чиновников на всех уровнях власти. Среди городской этнической элиты существует острая конкурентная борьба за «место под солнцем»: бюджетные ресурсы, административные посты. В борьбу включаются линиджи и вышестоящие иерархические структуры.
      Как и в целом по стране, все решения в штате принимаются правящей партией страны. Все главные посты на региональном уровне принадлежат деятелям правящей партии. При этом соблюдается «клановый баланс» и большинство постов принадлежит членам наиболее многочисленных линиджей и кланов31. Процветают протекционизм и коррупция.
      Однако, по-видимому, наиболее справедливым при объяснении причин происходящего в штате Сомали является неспособность федеральных властей установить подлинную автономию, отсутствие кадров и полная некомпетентность органов управления.
      Что же касается патрилинейной клановой системы, которая существует у сомали, то причина нестабильности не в ней, а в ее политизации, точнее, в политизации родства, его срастании с партийными и государственными структурами.
      Трудность в управлении штатом заключается также в том, что до сих пор четко не определены границы административных единиц (это же относится и к другим штатам). Все больше и больше клановые элиты требуют создания новых воред, число которых возрастает.
      Исследователи справедливо отмечают крайне слабое присутствие государства в регионе. По-существу, его роль сводится к поддержанию безопасности военными средствами, участию в урегулировании споров с помощью старейшин кланов, сбору налогов и распределению продовольственной помощи в сотрудничестве с западными донорами и неправительственными организациями. Более того, управление часто полностью парализовано по причине отсутствия чиновников высшего ранга, которых регулярно вызывают в Аддис-Абебу или столицу штата на политические или партийные заседания-тренинги32. Контроль за положением в регионах осуществляет Министерство по делам федерации. В штате Сомали оно играет решающую роль в разрешении конфликтов, осуществляет политику в отношении скотоводов-кочевников и должно обеспечить безопасность. До этого в регионе, как и в других периферийных штатах, был штат «технических советников» (как правило, амхара и тиграй) от правящей партии — Революционно-демократического фронта эфиопских народов — которые сосредоточили в своих руках власть. Они были приставлены к президентам штатов и главам региональных правительств.
      Министерство по делам федерации также имеет большое влияние особенно при выборе высших руководящих должностных лиц. При возникновении сложных проблем высшие официальные лица правительства и правящей партии штата вызываются в Аддис-Абебу для консультаций с представителями Министерства по делам федерации, другими министрами и руководящими деятелями партии. Так осуществляется руководящая и направляющая роль партии.
      Существует тесная связь между назначением на посты в администрации разных уровней и клановой системой. Так, если чиновника смещают с какого-то поста, его место занимает человек из этого же клана.
      Большое воздействие на политику и экономику в штате оказывают федеральная армия и силы безопасности, базирующиеся в различных военных лагерях. Во многих воредах офицеры национальной армии назначают и оказывают покровительство малообразованным политическим лидерам — членам своих кланов или субкланов. Это дает возможность офицерам манипулировать должностными лицами и старейшинами, а также осуществлять негласный контроль за положением на местах33.
      В неспокойных воредах, населенных преимущественно сомали из огаденского клана, таких как Фик, Корахе, Дегехабур, представители федеральной армии осуществляют постоянный контроль и могут оказывать давление на чиновников. Они задействованы также в пограничной торговле, получая от этого неплохую выгоду.
      Точное число жертв конфликта в Сомали неизвестно. Не исключено, что федеральные и региональные власти преувеличивают серьезность ситуации и насилия, с целью извлечения политической и материальной выгоды. Обвинение местных жителей, сотрудничающих с ОНЛФ и с аль-Иттихад, дает прекрасную возможность расправиться или избавиться от политических оппонентов или экономических конкурентов. Значительные суммы, выделяемые Аддис-Абебой региональным властям для обеспечения безопасности, попросту присваиваются. В некоторых случаях президенты штата под предлогом борьбы с мятежниками вооружают собственную клановую милицию. Это обеспечивает так нужную им поддержку старейшин клана34.
      Преувеличение региональными властями серьезности конфликтной ситуации с целью обеспечить в бюджете специальную статью «решение конфликта» — еще одна тактика, приносящая неплохие дивиденды от «торговли серьезным положением». Эта бюджетная статья, введенная в 1995 г. после переноса столицы штата из Годей в Джиджигу, предназначается для урегулирования многочисленных межклановых конфликтов и не связана с финансированием региональной милиции и полиции. Деньги на разрешение того или иного конфликта выделаются немалые. За израсходованные денежные средства отчета не требуется. Эта статья бюджета получила в народе название «большой проект»35. Поэтому разжигание и создание новых межклановых конфликтов — дело весьма выгодное для политических деятелей.
      Для расправы с конкурентами используется различная тактика: политическое обсуждение, псевдокриминальные обвинения. Они применяются в случае, когда надо узаконить отставку или арест того или иного должностного лица. К формальным правовым процессам, включая суд, прибегают весьма редко. Помимо общего обвинения: «препятствие развитию» или препятствие «народу региона пользоваться благами переходного периода», существуют два специфических типа расправы с политическими конкурентами: а) обвинения в коррупции и плохом управлении и б) поддержка ОНЛФ. Люди, поддерживающие фронт называются «нарушителями мира» («anti-peace elements»).
      В партийной и государственной структурах существуют так называемые сессии гем гема (gem gema sessions) — коллективная оценка с помощью критики и самокритики. Это институализированный механизм, созданный с целью контроля за умонастроениями и ротации кадров на всех уровнях управления, начиная от кебеле и кончая правительством штата. В штате Сомали ежегодно проводятся гем гема, в которых участвуют представители местной администрации, партийные деятели, члены совета старейшин кланов. Цель этого — обеспечить согласие с политикой правительства. Таких заседаний боятся, так как это может быть значимым сигналом для отставки любого неугодного должностного лица, а в штате Сомали, где конкурентами за власть выступают кланы, гем гема — официальный инструмент, предоставляющий прекрасную возможность избавиться от политического соперника и поставить на его место человека из своего клана.
      Учитывая существование такого социального института как клановая система, важное значение имеет вовлечение в процесс федерализации традиционной власти. Игнорирование в первые годы традиционных правителей сменилось пониманием необходимости их активного использования.
      С целью усиления контроля федеральные власти назначили во всех административных единицах (штаты, зоны, вореды) оплачиваемых старейшин — латалийе (lataliye) — «советников». Они действовали параллельно с официальными структурами. Их основная обязанность — доносить решения властей до населения, помогать местным властям в сохранении мира и порядка, мобилизовывать избирателей в период выборов. Путем инкорпорирования старейшин и глав общин (кланов, субкланов, линиджей, больших семей) в административную систему власти стремились установить и расширить свой контроль в сельских районах, населенных скотоводами-кочевниками. Эти люди, хорошо знающие обычаи и ситуацию, как нельзя лучше подходили для этих целей. Это было связующее звено между правительством и общинами.
      Выборы старейшин производит Гуурти (Совет старейшин). Чтобы стать избранным, необходимо соответствовать следующим критериям: не входить в состав оппозиционных группировок; не быть приверженцем «кланнизма» и фаворитизма; иметь хорошую репутацию в общине; знать нормы традиционного права и ислама. Должности членов Гуурти оплачиваются.
      Обязанность членов Совета старейшин заключается в помощи официальным государственным органами в урегулировании как межклановых конфликтов, используя обычное право и традиционные методы, так и конфликтов, возникающих между общиной и государством. Старейшины также играют значительную роль на выборах, мобилизуя население.
      Старейшины кланов у сомали имеют разные титулы: султан, угас, гарад, дамин и малак. Существует их строгая иерархия. Клановая система также иерархична. Все это неизменно учитывается как при назначениях должностных лиц во властных структурах, так и при выборах советов старейшин всех уровней.
      Центральное правительство умело использовало противоречия и соперничество между сомалийскими кланами и их подразделениями36. Небольшие по численности неогаденские кланы охотно подчинились с целью достичь господствовавшего влияния в регионе. Им удалось не допустить восстановления прежней власти огаденского клана и ОНЛФ.
      Неспособность сомалийских кланов к объединению, их соперничество и фракционность были на руку федеральному правительству. Это позволило продолжить прежнюю тактику «разделяй и властвуй», противопоставляя одни кланы другим, и контролировать обширный низменный регион, где присутствие центральной власти ограничено военными гарнизонами37.
      С критикой системы управления и патрон-клиентельных отношений все решительнее выступают молодые люди, известные в повседневной жизни как «интеллектуалы», или «турки». Это — выпускники Эфиопского колледжа по подготовке гражданских служащих — немногие сомали, которые имели возможность получить высшее образование. Они в основном живут в городах и занимают важные посты в региональной администрации, поддерживают, хотя и с оговорками, концепцию этнического федерализма и отвергают особую идентичность сомали в отрыве от Эфиопии. Но они испытывают давление со стороны старейшин своих кланов, требующих защиты интересов родственников, настаивающих на занятии ими важных должностей в правительстве или в других сферах, которые бы были прибыльны для клана. Противоречия и конфликты между юными интеллектуалами, которые считают, что им — образованной элите — принадлежит будущее, и старшим поколением политических лидеров, выражающим интересы традиционного общества, основанного на родственных связях, все более усиливаются.
      Интеграционным процессам способствуют и разветвленные родственные связи между Огаденом и Джибути (кланы исса и гадабурси) с Сомалилендом (гадабурси и ишак), центральным Сомали (хавийя, марехан, дигил, мирифле и другие) и с северной Кенией (семья кланов дарод)38.
      Небольшая часть населения штата относит себя к эфиопскому государству, националисты ОНЛФ, выступающие за создание Огадении, больше тяготеют к экономической интеграции с соседним Сомали39.
      Сомалийская диаспора отрицает такую идентичность, как «эфиопские сомали». Часть из них — сторонники пансомализма и считают штат Сомали неотъемлемой частью Великого Сомали и поэтому называют его Западный Сомали (Soomaali Galbeed).
      У руководства ОНЛФ отсутствует единая точка зрения на решение проблемы: как отмечалось выше, одни выступают за урегулирование отношений с эфиопским правительством, другие — умеренные националисты — даже сотрудничают с ним, третьи — настаивают на отделении и создании независимого государства.
      Положение в штате остается сложным. Напряженность и недоверие — основные черты политической жизни. Военные контролируют положение во многих районах штата. Ни о какой интеграции сомали в федеративную систему Эфиопии пока что говорить не приходится.
      Примечания
      1. Некоторые зоны переименованы: Шиниле (ныне Ситти), Джиджига (Фаарфан), Дегехабур (Джерер), Вардеер (Доло), Фик (Ногоб), Годе (Шабелле)
      2. Sammary and Statistical Report of the 2007 Population and Housing Census. Addis Ababa. 2008, p. 94—96.
      3. MURDOCK G.P. Africa. Its Peoples and their Culture History. N.Y.-Toronto-L. 1959, p. 319—320; 323—324; GREENBERG J.H. Studies in African Linguistic Classification. New Haven. 1955; LEWIS H.S. Historical Aspects of Genealogies in Northern Somali Social Structure. — Journal of African History. 1962, vol. 3, № 1, p. 35—48.
      4. LEWIS H.S. The Origins of Galla and Somali. — Ibid. 1966, vol. 7, № 1, p. 40—41.
      5. Ibid., p. 27.
      6. Ibid., p. 36.
      7. BAMBAKU TADESSE, YENECH TESFAYE, FEKADU BEYENE. Women in conflict and indigenous conflict resolution among the Issa and Gurgura clans of Somali in Eastern Ethiopia. — Journal of Conflict Resolution. 2010, vol. 10, № 1, p. 101.
      8. Ibid., p. 96.
      9. MARKAKIS J. Ethiopia: An Anatomy of a Traditional polity. N.Y. 1974, p. 215.
      10. HAGMANN T., MOHAMUD H. KHALIT. State and Politics in Ethiopia’s Somali Region since 1991, p. 29.
      11. MARKAKIS J. The Somali in Ethiopia. — Review of African Political Economy. 1996, vol. 23, p. 567.
      12. Ethiopian Herald, 11 February 1994. Цит. no: VAUGHAN S. Ethnicity and Power in Ethiopia. Edinburg. 2003, p. 210, note 215; ASNAKE KEFALE. Federalism and Ethnic Conflict in Ethiopia. A Comparative Study in the Somali and Benishangul-Gumuz Region. PhD Theses. Lerden. 2009, p. 134—135.
      13. Ibid., p. 143.
      14. Ibid., p. 144.
      15. Ibid., p. 150.
      16. Ibid., p. 151.
      17. Ethiopia: Prospects for Peace in Ogaden. Crisis Group. 6 August, 2013.
      18. Collective Punishment: War Crimes and Crimes against Humanity in the Ogaden Area of Ethiopia’s Somali Regional State. Human Rights Watch, June 2008.
      19. HAGMANN T. Beyond Clannishness and Colonialism: Understanding Political Disorder in Ethiopia’s Somali Region, 1991—2004. — Journal of Modern African Studies. 2005, vol. 43, № 4, p. 533, note 41.
      20. BARNES C. The Somali Youth League, Ethiopian Somalis and the Greater Somalia Idea, 1946—1948. — Journal of Eastern African Studies. 2007, vol. 1, № 2, p. 280.
      21. Ibid., p. 280.
      22. Ibid., p. 281.
      23. KELLY S. Britain, the United States and the End of the Italian Empire. — Journal of Imperial and Commonwealth History. 2000, vol. 28, № 3, p. 55—59. Цит.по: BARNES C. Op. cit., p. 281.
      24. Ibidem.
      25. MARKAKIS J. Ethiopia..., p. 316.
      26. Integrated Regional Information Network of the United Nations (IRIN). Ethiopia: Feature. — Somali Region Sets out its Programme. 2002, vol. 9, № 7.
      27. FAISALI ROBLE. The Death of an Era and the Demise of the Community: EPRDF’s Manipulation of Somali Clans — Ethiopian Review. 1996. April.
      28. MARKAKIS J. The Somali in Ethiopia, p. 570.
      29. ESCHER R. Nationalism and Particularism of the Ogaden Somali in Ethiopia. In: New Trends in Ethiopian Studies: Papers of the 12th International Conference of Ethiopian Studies. Lawrenceville. N.Y. 1994, vol. 1, p. 656.
      30. ERDMANN G,, ENGEL U. Neopatrimonialism Reconsidered — Critical Review and Elaboration of an Elusive Concept. Paper presented at the 45th annual meeting of the African Studies Association. Washington D.C. December 4—8, 2002.
      31. HAGMANN T., MOHAMUD H. KHAL1F. Op. cit., p. 33.
      32. HAGMANN T. Op. cit., p. 521.
      33. Ibid., p. 522.
      34. Ibid., p. 526.
      35. Ibid., p. 527.
      36. HAGMANN T., MOHAMUD H. KHALIF. Op. cit., p. 35.
      37. Ibidem.
      38. Ibid., p. 41.
      39. Ibid., p. 39.