Емельянов А. Л. Черный ислам

   (0 отзывов)

Saygo

Емельянов А. Л. Черный ислам // Новая и новейшая история. - 2016. - № 1. - С. 44-55.

Ислам появился в Африке1 в VIII в. Наибольшее распространение он получил в Западной Африке и на побережье Индийского океана. Подавляющее большинство мусульман Африки - сунниты. Шииты, в основном, представлены арабами и потомками выходцев из Индии и Пакистана (главным образом, на востоке континента). Среди мусульман представлены все четыре религиозно-правовые школы в суннизме - мазхабы, различающиеся большей или меньшей строгостью и особенностями толкования мусульманских законов: маликитский, ханафитский, ханбалитский и шафиитский. Самый распространенный из них - маликитский.

В Джибути, Западной Сахаре, Коморских островах, Мавритании, Сомали и Судане ислам является государственной религией. В Гамбии, Гвинее, Гвинее-Бисау, Мали, Нигере, Нигерии, Сенегале и Чаде больше половины населения - мусульмане. В Африке исламская цивилизация уже играет структурообразующую роль в общественной жизни, стремительно растет число приверженцев этой религии. Укоренение ислама в духовно-культурной сфере, сращивание с африканскими социальными институтами, его растущее влияние не может не способствовать трансформации этой религии в активную социально-политическую силу. Мусульманское представление о власти неразрывно объединяет духовную власть с полномочиями политическими и административными. В классическом арабском языке отсутствуют понятия “духовное” и “мирское”, “светское” и “религиозное”. Ислам выступает в качестве мобилизующего и консолидирующего начала. Африканская правящая элита находится под большим духовным и финансовым воздействием международных исламских организаций и влиятельных мусульманских стран, что нередко не учитывается при анализе и определении тенденций развития Африки.

Распространение ислама в Африке шло волнообразно. Первый этап относится к X-XIII вв., когда мусульманская ойкумена была одной из самых молодых и высокоразвитых, что само по себе редчайшее сочетание в мировой истории. Ислам распространялся, в основном, мирным путем через международную торговлю, мореплавание, заимствование городской культуры, ремесел, письменности. Марокканская династия Альморавидов исламизировала крупный торговый центр Аудагост в X в., в XI в. - ряд районов в Западной Африке. Исламскими были государства Гана, Мали, Сонгаи в районе верховьев реки Нигер и Канем в районе озера Чад.

Другое направление - к югу от Египта, где господствующей религией было христианство. В 733 г. народ беджа, обитавший на приморских равнинах северных отрогов Эфиопского нагорья, разрешил деятельность мусульманских проповедников.

Благодаря постепенному проникновению и лишь иногда завоеваниям крупнейшее в Африке христианское государство Нубия в XIII в. приняло ислам. В Эфиопию ислам проникал через север, где мусульманские вождества были на правах клиентов у правителей-христиан. На берегу Красного моря образовывались независимые султанаты. Выходцы с Аравийского полуострова обосновались на восточноафриканском побережье и Мадагаскаре, из Ирана - на Занзибаре и прилегающих к нему островах. Первая волна ислама отличалась высокой веротерпимостью и толерантностью.

Вторая волна исламизации началась в XVII в. и закончилась к началу XX в. Доминирующий тип распространения - насильственный. Выделяются три типа джихадов: антихристианский в Северо-Восточной Африке (хотя некоторые исследователи считают, что в такой форме решались чисто экономические проблемы, и что целью борьбы была не столько вера, сколько контроль над торговыми путями); антиколониальный в Западной Африке, где ислам стал знаменем противостояния европейской экспансии; махдистский в Судане и прилегающих к нему районах под лозунгом очищения веры.

В Восточной Африке исламизация была связана с распространением работорговли и проникновением купцов-мусульман в глубь континента. В Южной Африке - с появлением рабов-малайцев и индонезийцев, ввозом мусульман-индийцев в качестве рабочей силы. В тех районах, где исламизация проходила мирными способами, она была поверхностной, толерантной к традиционным культам и христианству. Исламизация в Тропической Африке не повлекла за собой полной или хотя бы серьезной арабизации местных языков.

Третья волна исламизации началась в середине XX в. и продолжается до настоящего времени. Ее “спусковым механизмом” послужило соединение массового антиколониального движения с политической борьбой. Мусульманская идеология противопоставлялась всему, что было связано с Европой, то есть, с точки зрения африканцев, колониализмом. После достижения независимости к распространению ислама подключились арабские государства, располагающие нефтедолларами. Ислам получил мощную организационную и финансовую подпитку. Он не только укреплялся в районах своего традиционного распространения, но даже там, где господствовало христианство и традиционные верования. Принципиальная особенность в распространении ислама в постколониальный период состоит в участии в этом процессе государства, которое в ряде стран способствует этому процессу, оказывая финансовое и организационное содействие, в других занимает позицию благожелательного нейтралитета.

Именно в послевоенный период можно говорить о появлении черного ислама. Первые сведения об отличиях в религиозной практике африканских мусульман появляются в европейской историографии на рубеже XIX-XX вв.2 Сам тёрмин “черный ислам” впервые появился в 1950 г.3, а первая ему посвященная монография - в 1962 г.4 Проникновение ислама в африканские общества осуществлялось через систему правовых и морально-бытовых норм, жесткое следование которым характерно для ислама более, чем для других мировых религий. Их степень влияния зависела от уровня развития. Чем он ниже, тем в большей степени сохранялись традиции. Например, мусульманские суды действовали, как правило, в городах, а в сельской местности нормы шариата не смогли вытеснить местные обычаи. Для африканцев самыми важными в мусульманской религии стали молитвенный ритуал, в особенности общая молитва, похоронные церемонии, запреты, а также исламская практика гадания и магии.

Традиционные верования входили в ислам отдельными элементами. Предки рассматривались как звено в цепочке, приводящей к Аллаху, посредники и заступники в отношении между ним и людьми. Подношения предкам рассматриваются как один из столпов ислама - милостыня. Церемонии и обряды земледельческого цикла практически полностью сохранились, но в них появились обращения к Аллаху. Ислам допускает существование множества добрых и злых существ, что укрепляет веру в предков и духов. По представлениям африканцев, Аллах не может заниматься повседневными нуждами людей, но он может передавать свою “магическую” власть священнослужителям, которые одновременно выполняют функции духовного руководителя, законоучителя, колдуна, мага, врачевателя, вызывателя дождя, толкователя сновидений. Широко распространены обереги в виде сур из Корана и их повсеместное использование в повседневной практике. В каждой, даже небольшой общине мусульман, есть свои святые, поклонение которым часто заменяет хадж. Часто практикуется перевод пятничной молитвы на местные языки, а Аллах получает наименование местного верховного или небесного божества, признается наличие у одного человека нескольких душ.

В Африке до настоящего времени ценятся те культы, которые совершаются коллективно, по примеру прежних племенных обрядов, либо совместно с ними. Христианство было ориентировано на индивидуальное восприятие, ислам - на большие группы людей. Он в большинстве случаев пропагандировался африканцами, что облегчало его адаптацию к местным условиям. Понятия и принципы ислама приходили в Африку уже в переосмысленном виде, приспособленном к африканской культуре. Мусульманская религия возникла в племенном обществе со слабовыраженными государственными структурами весьма схожими с африканскими.

Обрядовая практика ислама не требует ни заучивания длинных текстов, ни института законоучителя. Достаточно знать краткие молитвы и несколько условных жестов. Догматика ислама стабильна, но во многих внешних проявлениях она податлива влияниям, многочисленным местным дополнениям. Она не отрицает фундаментальных основ африканского общества, а во многих случаях укрепляет их. Это свойство ислама является важнейшей причиной его постоянно возрастающей популярности в Африке.

Влияние ислама в значительной степени определяется тем, что он представляет собой целостную систему, включающую культурные и моральные ценности, философию, регулирование политических отношений и отчасти экономической деятельности, так как в Африке собственные религиозные представления не получили достаточной степени теоретической зрелости.

Основные теологические положения ислама в Африке претерпели существенные изменения при сохранении внешней обрядности. Например, согласно традиционному арабскому исламу молитва представляет собой акт смирения перед Аллахом. В понимании африканцев она должна принести им защиту и милость Божью. Молитвы имеют смысл только в том случае, когда с ними можно связывать надежды на успех или, по крайней мере, устранение действия злых сил в земной, а не вечной жизни. Поэтому объектами просительных молитв обычно становятся умершие святые (часто просьбы подкрепляются какой-нибудь жертвой или приношением в мечеть), иногда Пророк или духи предков, редко сам Аллах.

Влияние исламской цивилизации сказалось в быту: был упорядочен ритм жизни, получили распространение новые одежды и привычки, многие местные языки обогатились новой лексикой. В течение столетий ислам преобразовал традиционные искусства, изменив и обогатив как формы архитектуры, музыкальных произведений, так и их содержание. Исламская община, ее идеологические воззрения в Африке не представляют собой единого целого. Ожесточенная борьба ведется между различными сектами, течениями, между официальными и неофициальными кругами за право считаться истинной верой. Даже сам черный ислам не един. Внутри системы веры, и особенно бытовой стороны есть некоторые особенности, которые позволяют разделить его на городской и деревенский. Разница между ними, прежде всего, в “возрасте”. Городской ислам - более старый, так как он, в основном, распространялся в крупных центрах торговли, среди купечества и привилегированных слоев населения. В деревню “массовый” ислам стал проникать на рубеже XVII-XVIII вв.

В городах находятся коранические школы, высшие учебные заведения, здесь складывались юридические системы, основанные на мусульманском праве, работало и формировалось духовенство, распространялся мусульманский календарь. В них появились хроники, исторические сочинения, поэмы и литературные произведения, написанные в русле мусульманских традиций на арабском либо на местных языках с использованием приспособленной к их произношению арабской графики. Возникла особая прослойка грамотных людей - переписчики, чтецы, придворные поэты и т.д., появились ремесленники, чья профессия была порождена этой книжной культурой (переплетчики, кожевники, резчики по дереву, изготавливавшие изящные подставки под Коран). Городской черный ислам ближе к классическим образцам.

Мусульманская вера в сельской местности имеет не книжный, а устный характер. Кораны в деревнях редки, в лучшем случае зачитываются тексты вслух. Для сельских мусульман священные книги переводятся на местные языки, хотя правомерность подобных действий многими не признается. Именно деревенским формам наиболее соответствует понятие черного ислама, где более зримо выступает его синкретический характер. Взаимосвязи мусульман в сельской местности, при сохранении кровнородственных и общинных связей, не столь крепки, как в городах.

На первый взгляд, между исламом африканцев и иных мусульман нет разницы. Он основан на своде законов, общих для всех правоверных. Мусульманскую культуру африканцы не приняли, теологические, философские, литературные и художественные ценности не утвердились на Черном континенте, хотя все источники для африканцев были открыты. Они блокировались ментальностью африканского общества. Традиционные африканские верования - одномерны и чрезвычайно практичны, а ислам пытался внести дуализм (Бог и дьявол, рай и ад, верующий и неверующий, дозволенные и запретные категории). Возникла некая амальгама африканских и мусульманских элементов, что позволяет выделить этот комплекс в особую исламскую субкультуру или черный ислам. Он довольно далеко отошел от ортодоксальных догм этой религии.

Там, где нет мечети, нередко происходит совмещение святилища культа предков с местом для моления мусульман, нередко проводят общие богослужения для мужчин и женщин. Для последних нет обязательно выполняемых ограничений в одежде. Не получили распространения ни паранджа, ни никаб, ни чадра и даже головной платок. Африканки не носят мешковатую одежду, скрывающую фигуру, а, наоборот, стремятся подчеркнуть привлекательные для мужчин части тела - грудь и ягодицы.

День рождения пророка совмещен с церемониями инициаций в системе половозрастных групп, обрезание происходит в зрелом возрасте, широко распространены клитеродектомия, институт временного брака. Африканские мусульмане не осуждают переход в христианство и обратно. Более того, широко распространены межконфессиональные браки, и не только в том случае, если замуж выходила христианка. Семейно-брачное право мало подверглось влиянию ислама и продолжает отличаться разнообразием в зависимости от традиций африканского народа.

Своеобразно понималась и борьба с язычеством и суевериями. Например, в 70-х годах XX в. в городе Яури, в Северной Нигерии, где ислам господствует с XVIII в., мусульманский закон строго запрещал традиционные верования, но снисходительно относился к европейским нововведениям, которые проникли значительно позже и не могли угрожать структурообразующим основам религии. Так, выпить традиционное пиво - суеверие, грех, а фабричное бутылочное - достойно истинного мусульманина. Африканские танцы рассматривались как язычество, современные - не осуждались. По всей исламской Африке широко распространено употребление пальмового вина как с ритуальными, так и с утилитарными целями. Оно насыщено витамином С и другими необходимыми для поддержания здоровья ингредиентами.

По-прежнему особой святостью наделяются большие деревья, реки, пещеры, горы, которые совмещаются с захоронениями особо почитаемых мусульманами святых. В этих местах присутствует барака5, к ним совершают малый хадж. На могилах предков повсеместно совершаются традиционные жертвоприношения. В деревнях практически нет мечетей, а ближайшие посещаются, как правило, по пятницам и по большим праздникам. Для пятикратного ежедневного намаза у крестьян нет времени, не так строго соблюдаются большой пост (тем более не проводится во время него ежеутренних и ежевечерних служб). Одежда, особенно женская, ничем не отличается от одежды представителей других конфессий и приверженцев традиционных культов. Не считается обязательным не только хадж, но и паломничество к могилам местных святых. В повседневной жизни деревенские жители руководствуются не мусульманским, а сельскохозяйственным календарем.

Практически по всей исламизированной Африке не соблюдаются запреты на изображение живых существ. Скульптурные изображения людей и животных и другая мелкая пластика являются неотъемлемым атрибутом подавляющего большинства африканских народов и основным видом туристических сувениров. А церемонии с использованием масок предков, духов и демонов проходят даже в мечетях. В мусульманских африканских семьях девочкам разрешают играть в куклы, довольно реалистично изображающие людей.

Также часто нарушаются пищевые запреты. Например, среди мусульман-темне Сьерра-Леоне свинья почитается как тотемное животное. Там, где в доисламский период были распространены собаки, их продолжают выращивать и в настоящее время. Не считается из ряда вон выходящим употребление во время поста еды, напитков, табака, алкоголя и наркотических веществ. Сами африканские мусульмане часто говорят об “исламизации” без “арабизации”.

Определенные ущербность и маргинальность исламской цивилизации в Африке компенсировали тарикаты, которые именуют также братствами, и благодаря которым в Западной, Центральной и Северо-Восточной Африке обратилась в ислам большая часть мусульман. Тарикаты - условное название духовно-религиозных или мистических исламских структур, в которых слились психофизическая практика (мусульманский мистицизм), доктринальные системы восприятия мира и самовыражения в рамках исламской мысли, обосновывающие способ служения Аллаху, и, наконец, динамичная социально-экономическая и социально-политическая организация. Тарика (от арабского - тропа, путь, способ) определяется как ответвление от шариа (религиозный закон, главная дорога). Чтобы вступить на подобный духовный путь, ученик или адепт нуждается в руководителе, который и является главой тариката. Они не стремятся порвать с ортодоксальной исламской общиной. Членство в тарикатах передается по наследству. Их структура не одинакова и изменяется в зависимости от этнической среды. Они могут иметь в качестве первичных звеньев земледельческие общины, кланы кочевников, различные по своему социальному составу и характеру деятельности.

Провозглашая равенство в вере, аскетизм, тарикаты постепенно становились активными субъектами экономики, продолжая миссионерскую деятельность первых мусульманских купцов, сочетавших духовные и мирские цели и выполнявших от имени Аллаха требования просветительского, этического и экономического характера. В результате устанавливался новый характер социальных связей, когда кровнородственные отношения, бывшие многие века основой единства общества, заменялись отношениями духовной близости и экономической подчиненности руководителям тарикатов. Марабуты6, мудрецы и знатоки Корана, обладающие харизмой и барака, одновременно были и удачливыми бизнесменами. Старейший тарикат Кадирия был основан в XII в. За прошедшее время от него отпочковалось до сотни самостоятельных тарикатов.

Соблюдение достаточно строгой иерархической дисциплины и послушание приверженцев главе тариката позволило некоторым из них со временем занять сильные позиции в торговле, сельском хозяйстве и даже банковском деле во многих странах Западной Африки, особенно в Сенегале. Сегодня тарикаты - не только религиозные институты, но и влиятельная политическая, экономическая, социальная сила, которая оказывает непосредственное влияние на функционирование и развитие многих западноафриканских государств.

Для африканцев, сильно тяготеющих к традиционным культам и обрядам, влияние и деятельность марабутов компенсируют безликость монотеистического божества. Они считаются своего рода посредниками между богом и человеком, на них смотрят как на людей, наделенных барака. В Африке существует убеждение, что она может передаваться при непосредственном контакте. Поэтому могилы особенно известных при жизни марабутов, а также руководителей тарикатов, которым приписываются такие же качества, становятся местом паломничества, а предметы, которыми они пользовались, приобретают ценность реликвий. Власть в тарикатах, которые были основаны марабутами, наделенными баракой, передается по наследству.

Марабуты одновременно являются колдунами, ясновидящими, целителями. Значительная часть их религиозной активности посвящена созданию амулетов, талисманов, которые являются непременным атрибутом подавляющего большинства верующих. Среди сенегальских мусульман распространена пословица: “Обеспечить безопасность двумя способами лучше, чем одним”.

В современный период ислам стал составной частью политической жизни многих стран Африки, и рост его влияния может существенно изменить политический облик многих из них. Мусульманские социально-политические институты не только воздействуют на соответствующие государственные структуры, но и выступают иногда как наиболее действенная им альтернатива. Все активнее становятся силы, ратующие за построение общества, основанного на исламских законах и духовных ценностях.

Для населения предписания ислама во многом норма жизни, оно ищет духовную опору, объяснение социальных катаклизмов. Политики часто обращаются к Корану, полагая, что мусульманство больше соответствует реалиям Африки и способно стать идейно-психологической платформой нового общества и государства. В сознании африканцев закрепляется убеждение, что только ислам может защитить нравственные и культурные устои семьи и общества от наступления “растленного” Запада, сохранить их самобытность, оградить от политических потрясений. Превращение его в инструмент тоталитарного духовного подчинения масс осуществляется не столько “сверху”, сколько “снизу”. До настоящего времени невозможно окончательно определить, является ли политизация ислама в Африке реакцией на структурный кризис, охвативши все области жизни Черного континента, или же результатом глубинного цивилизационного процесса. Типологически исламские идейные течения (если исключить споры по проблемам вероучения), можно подразделить на традиционалистские, связанные с противниками любых новшеств и западных демократических институтов, за сохранение системы в существующем виде, и реформаторские. Они представлены самым широким спектром мнений. Это и консерваторы, ратующие за воскрешение эгалитаристских элементов, и те, кто готов заимствовать только научные и технические идеи, и те, кто считает возможным использование неисламских социально-политических институтов и учений.

Важная особенность политизации религии на государственном уровне состоит в том, что ислам интегрируется в трайбализм и национализм в качестве средства легитимизации власти и стабилизации политического положения. Наконец, характер данной религии как своеобразной культурной и социальной общности, духовной силы выразился в выдвижении идеи исламского социализма, третьего или среднего пути развития, в основе которого лежит “исламское государство” и “исламская экономика”. Немаловажное значение имеет также стремление политических лидеров использовать мусульманство как средство вовлечения масс в политическую жизнь, пользуясь разочарованием африканцев в западных концепциях развития. В этих условиях обращение к исламу дает возможность поднять свое национальное достоинство и противопоставить Западу, опередившему в материальной области, “нетленные ценности”.

Мусульманская экономическая альтернатива, с точки зрения ее сторонников, выражается в особом пути развития, свободным от капиталистического угнетения и коммунистического безбожия. Ислам создает истинно гуманные условия для жизни и деятельности индивида, устраняет все социальные недуги и устанавливает гармонию между личностью и государством.

Исламская экономика основывается на трех идеях:

1) “Аллаху принадлежит то, что в небесах и на земле”. Эта фраза из Корана дает возможности широкой трактовки понятия “собственность”. Из нее исключаются только природные ресурсы, которые должны использоваться в интересах уммы - религиозной общины мусульман. Предусматривается вмешательство государства в экономическую жизнь.

2) Труд в его любых проявлениях (включая управленческую, религиозную, предпринимательскую деятельность) рассматривается как единственный законный источник получения доходов.

3) Аллах является единственным источником как общественного, так и частного богатства, поэтому оно, прежде всего, должно использоваться в интересах уммы, и лишь потом в личных целях.

Основные принципы исламской экономики до настоящего времени находятся в процессе становления, поэтому я остановлюсь только на тех, которые рассматриваются мусульманами как уже устоявшиеся:

1) Все люди в своей хозяйственной деятельности имеют равный доступ к природным богатствам и ко всему тому, что “даровал Аллах”.

2) Любой мусульманин имеет право на коллективную или индивидуальную частную собственность.

3) Разрешена любая деятельность, не противоречащая исламским законам и ценностям и не наносящая вред умме.

4) Средства производства должны использоваться в интересах уммы.

5) Обязательное перераспределение частных накоплений в пользу бедных в соответствии с предписаниями ислама.

В последние годы на волне мусульманского ренессанса появились лидеры харизматического толка. В качестве примера можно назвать Хасана Тураби - родоначальника и лидера реформаторского движения в Судане. Религия, по его мнению, представляет собой ту основу, которая могла бы объединить представителей различных социальных слоев, более того, разных народов, в том числе и немусульманских - всех, кто заинтересован в реальном прогрессе.

Ислам, по Тураби, может и должен распространяться в мире без насилия и принуждения, которые лишь отвращают от него людей. Этот процесс должен вестись открытыми и привлекательными для общества средствами, активно разрушать отжившие устои, охватывая широкие социальные сферы, и направлять людей к будущему, а не к прошлому. Реформизм Тураби не ограничивается социальной сферой, но затрагивает и вопросы религиозной жизни, также нуждающейся в обновлении. Подлинное изменение мусульманского общества может обеспечить его переход на качественно новый этап исторического развития для успешного решения стоящих перед ним социальных проблем.

Большим влиянием в последние десятилетия в Африке стал пользоваться радикальный ислам - салафизм (от арабского ас-салаф ас-салих - праведные предки). Его сторонники называют себя либо салафитами (салафийюн), либо единобожниками (муваххидун), либо просто мусульманами (муслимун). Своими корнями это течение связано с именем выходца из Сирии улема Таки ад-Дина ибн Таймийи аль-Харрани ад-Димашки, известного как ибн Таймийа (1263-1328). Он в общем виде сформулировал те идеи, которые в настоящее время составляют концептуальную основу салафизма.

Салафитские группировки отличаются тем, что в их учении, которое они расценивают как единственно правильную трактовку ислама, присутствуют два непременных, системообразующих, присущих салафизму положения: о такфире (обвинение в неверии - куфр - всех мусульман, кто не согласен с салафитами) и джихаде, который преподносится как вооруженная борьба, вменяемая в обязанность каждому мусульманину против неверных (кяфиров). Необходимо при этом иметь в виду, что данные термины - не просто оценочные характеристики, а шариатско-правовые категории. Их использование по отношению к тому или иному мусульманину или группе мусульман предполагает обязательность применения конкретных санкций.

Основные черты салафизма: создание отдельных от других мусульман общин; отказ от традиционных форм почитания старших и уважения марабутов; отказ от культа святых; обращение исключительно к Корану и Сунне Пророка в качестве источника веры; демонстративно выраженное недоверием к любым, за исключением исламской, юридическим системам; враждебность по отношению к тарикатам, которые расцениваются “пуританами ислама” как новаторские и еретические секты, искажающие смысл и содержание веры. Все мировые религии, включая классический ислам, призывают к самосовершенствованию, “работе над собой”. Приверженцы салафизма априори “безгрешны”, их основная задача - “исправить других”. Там, где получают распространение подобные формы ислама, возникают свои органы самоуправления, там имущественные, семейные и уголовные проблемы решаются лидером местной мусульманской общины на основе шариата. Представители действующей власти встречаются с населением только на свадьбах и похоронах. Салафитские проповедники всегда среди простых людей.

Религиозное учение делит мир на “дар уль ислам” - землю ислама, территорию, где действует религиозный закон и где политически господствуют мусульмане, и “дар уль харб” - землю войны, территорию, где исламский закон не действует, где мусульмане подвергаются притеснениям, а также где ислам еще не распространился. Главная задача мусульманской уммы - стремиться к тому, чтобы “дар уль харб” превратился в “дар уль ислам”. Пути к этому могут быть разными - военные завоевания, проповеди истинной религии - ислама и добровольное обращение населения в эту религию.

Другой важнейшей установкой мусульманской доктрины является джихад, который трактуется как усердие, старание, любая форма деятельности мусульман (индивидуальная или коллективная), направленная на следование по пути Аллаха. Он обязателен абсолютно для всех мусульман. Джихад разделяется на большой и малый. Большой джихад - борьба со своими собственными отклонениями от пути Аллаха. Малый - джихад меча, он может проявляться в двух формах. Наступательный джихад - распространение ислама на “дар уль харб”. Оборонительный джихад - объявляется при угрозе исламу или нападении на “дар уль ислам”.

Принцип джихада отвергает все законы старого мира неверных и призывает к революционной борьбе за торжество ислама. При этом джихад трактуется как применение насилия в разных формах для достижения религиозного идеала.

Понятие “черного ислама”, хотя и введено в научный оборот несколько десятилетий назад, до сих пор не получило однозначной трактовки в религиоведении. Автор статьи не берется решить столь сложный и комплексный вопрос, но хочет обратить внимание, прежде всего, на исторические аналогии. “Сравнение - не доказательство”, как говорят &французы. Тем не менее, мы вряд ли смогли бы дать характеристику протестантизма не только в первые десятилетия возникновения этого религиозного направления, но даже и в первые два столетия. Кроме того, некоторые фундаменталистские африканские течения в диахронном рассмотрении весьма схожи если не с цвинглианством и кальвинизмом, то с катарами или вальденсами. Они также были гонимы всем “цивилизованным” миром того времени, то есть католической церковью.

Она считала, и ее в этом поддерживало большинство европейского населения, что обладает монополией на истину. Все, что не соответствовало “стандартам” католицизма, должно быть осуждено, а лучше уничтожено. Возникавшие на окраине христианской ойкумены протопротестантские организации в первые века своего существования не давали никаких “поводов” к тому, что они могут стать одной из структурообразующих составляющих нового мира - современного, или, более привычно - капиталистического.

Именно поэтому я хочу остановиться на деятельности двух организаций - Союз исламских судов (СИС) в Сомали и Западноафриканской провинции Исламского государства (ЗПИГ), более известной как “Боко Харам” (“западное образование - грех” на языке хауса)7. Я хочу обратить внимание лишь на один аспект - почему они имеют массовую поддержку среди африканского населения. В средствах массовой информации и политологических работах на эти организации навешивают ярлык “террористические” (что, разумеется, полностью соответствует еврохристианским критериям). Но никогда не было, чтобы нелегитимное, с их точки зрения, насилие на протяжении длительного времени поддерживали большие человеческие коллективы.

Примером самоорганизации африканских больших человеческих коллективов снизу может служить деятельность СИС в Сомали, где десятилетия идет “война всех против всех”. Эти структуры не были судебными в обычном понимании, а стали политизированными органами исламского самоуправления. Первый исламский суд был создан в Могадишо в 1993 г. Его успехи в деле обеспечения безопасности населения в разоренной войной стране оказались столь очевидными, что исламские суды стали появляться один за другим по всей стране. СИС создал сеть медицинских и образовательных учреждений, занялся борьбой с преступностью, организовал охрану местных бизнесменов, за что взимал с них определенную плату, боролся с распространением наркотиков и порнографии.

На этой основе возникла тоталитарная система власти, которую поддерживало местное население. Полицию сменила исламская милиция, были введены шариатские суды. За воровство ампутировали руки. В некоторых районах начались казни тех, кто не молился пять раз в день. СИС стал взимать с населения налог на джихад. Преподавание в школах было переведено на арабский язык. СИС имел свои вооруженные отряды, свои тюрьмы, проводил боевые операции. И хотя он был в стороне от политических процессов, тем не менее, его влияние постепенно росло. При всей спорности политической модели, основанной на средневековых нормах, подобная государственность была явно предпочтительнее для сомалийцев, чем анархия и разгул криминала.

В 2000 г.  лидеры исламских судов создали Совет осуществления шариата. В мае 2004 г. он был реформирован в Высший совет Союза исламских судов Сомали. Лето 2005 г. ознаменовалось очередным поворотом в гражданской войне.  Исламские суды, до этого ограничивавшие свою деятельность только защитой подконтрольных им территорий, перешли в наступление с целью распространения своего влияния на все Сомали. В октябре 2006 г. эти организации были объединены в одну структуру. Избрание президентом Абдуллаха Юсуфа Ахмеда в 2004 г. изменило ситуацию. Его намерение пригласить в страну иностранных миротворцев, в том числе из Эфиопии, заставило СИС сплотиться. Клановые противоречия помешали Ахмеду, новоизбранному парламенту и правительству договориться между собой.

СИС начал постепенно устанавливать контроль над территорией страны. Это встревожило клановых руководителей, которые в феврале 2006 г. создали альянс. Большинство полевых командиров видело в исламистах прямую угрозу своему влиянию, другие же просто рассчитывали на получение под новую структуру дополнительной иностранной помощи. США поддержали альянс, и исламисты объявили ему войну. В июне 2006 г. СИС овладел Могадишо. Появилась возможность для консолидации сомалийского общества на основе шариата. СИС открыто поддерживала Эритрея.

В Сомали обозначилась реальная возможность прихода к власти СИС, поэтому международное сообщество не обратило внимания на агрессию Эфиопии в декабре 2006 г. Оно поддержало полевых командиров и возвратило Могадишо правительству Абдуллаха Юсуфа Ахмеда. США предоставляли эфиопским военным данные спутниковой разведки и необходимую тыловую поддержку, а американский флот блокировал сомалийское побережье. Отряды СИС, которые практически не имели тяжелого вооружения, не могли противостоять эфиопской бронетехнике. После открытого вмешательства США, уничтоживших несколько видных полевых командиров СИС и нанесших серию авиационных ударов по скоплениям исламистов, в январе 2007 г. отряды СИС были рассеяны, а организация перешла на подпольное положение. Исламисты перешли к партизанской войне, периодически нападая на эфиопских военнослужащих и силы Переходного национального правительства. Они пользуются поддержкой населения и религиозных лидеров, во многом благодаря своеобразному порядку, который оно принесло в контролируемые районы, а также тем, что в отличие от войск переходного правительства, эфиопских сил и различных клановых группировок не совершало массовых злоупотреблений по отношению к мирным жителям.

Другой формой самоорганизации исламских больших человеческих коллективов стало ЗПИГ. Оно появилось не сразу и прошло определенный путь развития. В 1980 г. в северонигерийском городе Кано студенты медресе и молодежь с городских окраин под руководством проповедника Мохаммеда Марвы начали вооруженный джихад за очищение ислама. Движение получило название по прозвищу его основателя “Майтацине” (“тот, кто проклинает” на языке хауса). Поводом к выступлению стало принятие конституции 1979 г., которая провозгласила отделение церкви от государства. Марва утверждал, что федеральное правительство не заслуживает поддержки правоверных мусульман и призвал их к созданию новой государственности и исламской экономики. В практику Майтацине входил временный захват мечетей с целью “перевоспитания” мулл, а также оказание давления на государственных и общественных деятелей-мусульман.

Марва стал широко известен благодаря использованию религиозно-манических практик. Подавляющее большинство населения Нигерии продолжает верить в колдовство и контакты со сверхъестественным миром. Поэтому среди мусульманского Севера быстро распространился слух о способности Марвы с помощью сур Корана заговаривать воду. Если ее выпивал “истинный” мусульманин, то он обретал сверхъестественную силу и способность быстро выучить наизусть Коран.

Из “Майтацине” в 1995 г. вышла организация “Боко Харам”8. Она стремилась к созданию исламского государства. “Боко Харам” посчитала недостаточной уступку федеральных властей, которые разрешили использование норм шариата в 12 из 19 северонигерийских штатов. Ее лидер М. Юсуф (убит в 2009 г.) отвергал все формы светской власти, еврохристианскую культуру, науку и образование. Деятельность обеих организаций не имела этнической окраски, их целью было восстановление справедливости, как они это понимали. Они призывали к ликвидации социального и имущественного неравенства, коррупции, ставшей структурообразующим элементом во всех сферах жизни, трайбализма, клановости, безработицы, справедливого распределения доходов как между представителями власти, сотрудниками государственных предприятий, аффилированными с ними предпринимателями и основной массой населения, так и между богатым нефтедобывающим Югом и преимущественно сельскохозяйственным Севером. Основными объектами воздействия ЗПИГ были мусульмане, которые погрязли в “светскости” и “грехах”. В этом отношении она напоминает махдистское государство конца XIX в., предшественник черного ислама. Например, в нем был запрещен хадж, изучение и толкование Корана. Главными своими противниками махди Мухаммад Ахмад и его преемник халиф Абдаллах считали “вероотступников” турок и египтян и даже запрещали своим воинам нападать на “язычников”, видя в них союзников в борьбе. Деятельность нигерийских джихадистов также начиналась с обвинения других мусульман в “неверии” (такфир).

Нигерийские фундаменталисты исходят из положения об абсолютной власти Аллаха над всем сущим и над людьми. Власть в обществе должна принадлежать религиозным деятелям, разделяющим идеи “истинной веры”, то есть халифу Исламского государства и его приближенным. Настоящие лидеры не назначаются, и не избираются, даже внутри уммы, а выделяются самим Аллахом. Власть исходит из ниспосланной свыше некой божественной сверхидеи, которая существует независимо от людей и помимо их воли. Истинным верующим является тот, кто правильно ее понимают, то есть, говоря современным языком, обладает монополией на истину. Все остальные, включая подавляющее большинство мусульман, являются “язычниками”, так как им не хватает истинной религиозности. Они лишь внешне копируют обряды поклонения Аллаху, но не понимают природу божественности. Именно поэтому в настоящее время человечество вернулось в период доисламского невежества (джахилийя), которое опаснее и греховнее предыдущего. Подлинное предназначение ЗПИГ - помочь “заблуждающимся” и “язычникам” обрести истинную веру. Для этого приемлемы любые пути, а цель оправдывает средства ее достижения.

ЗПИГ привлекает сторонников доступными для самых широких народных масс требованиями восстановления справедливости, искоренения коррупции, снижения налогов, ликвидации уличной преступности. Особенно привлекательны идеи радикалов для молодежи - отнять и поделить накопленные в еврохристианской цивилизации материальные ценности благодаря ограблению черного населения, разумеется, с их точки зрения. Эта простая и ясная цель дает мотивацию к борьбе, обеспечивает социальные лифты, снимает внутреннюю напряженность в подавляющем большинстве проявлений еще традиционном обществе Северной Нигерии.

Военное крыло ЗПИГ в последние годы превратилось из разрозненных непрофессиональных отрядов в целостную структуру под единым командованием. Боевики проходят специализированную подготовку в Алжире, Афганистане, Мавритании, Сомали. Финансовую и военную помощь, включая добровольцев из соседних и не только стран Африки, ЗПИГ получает также и от различных исламистских структур, объединенных под общим брендом “Аль-Каида”, сомалийского “аш-Шабаб”, афганского “Талибана”.

В результате костяк относительно немногочисленных, но хорошо подготовленных отрядов состоит из профессионалов, готовых умереть за свою идею. Все боевики хорошо вооружены, владеют современными средствами связи. Единоначалие и жесткая вертикаль подчинения выгодно отличает отряды ЗПИГ от нигерийской армии. Руководство исламистов не только получает всю необходимую информацию от сочувствующих офицеров-мусульман, но и солдаты в ночное время принимают участие в акциях боевиков9.

Значительная часть местного населения поддерживает ЗПИГ, что подтверждается “неуязвимостью” джихадистов и их минимальными потерями. Это объясняется не только близостью идеологических взглядов. Убийства мирных жителей, грабежи, реквизиция продовольствия скорее являются исключениями. Боевикам категорически запрещено сексуальное насилие над местными женщинами. Массовые изнасилования сопровождают все африканские конфликты. До настоящего времени широко распространено представление, что солдат, надругавшийся над женщиной, на некоторое время становится неуязвимым для пуль. “Провинциализм” ЗПИГ остался в далеком прошлом. В настоящее время она одна из опорных структур исламистского “интернационала”, организационно не оформленного, но реально существующего.

Африка - единственный континент, население которого не имело своей религии, которая является одним из структурообразующих элементов любой цивилизации, и не приняло ни одну из мировых религий, как, например, Латинская Америка - католицизм. Под “религией” для современного Черного континента подразумевается весь комплекс культурных, политических, экономических, конфессиональных, ментальных и т.д. отличий, которые объединяют и организуют большие человеческие коллективы в единый организм. С моей точки зрения, черный ислам сможет стать тем средством, которое объединит африканские цивилизации в африканскую цивилизацию.

ЗПИГ нельзя рассматривать только как секту фанатиков &(хотя с точки зрения еврохристианской цивилизации они таковыми и являются), вера которых значительно отличается от той, которой придерживается большинство нигерийских мусульман. Как показывает исторический опыт, будущее часто принадлежит именно такому типу организаций. ЗПИГ пользуется поддержкой и пониманием большинства мусульман севера Нигерии, которые пока по разным причинам не готовы присоединиться к новой форме религии. Но в ЗПИГ большие человеческие коллективы видят возможность ликвидировать ту “несправедливость”, которая, по их мнению, возникла в результате наложения современных (капиталистических) отношений на традиционный менталитет. В результате возникли уродливые “химеры” радикального толка, которые со временем могут трансформироваться в новые политические, экономические, религиозные, культурные и т.д. структуры, приспособленные для конкретных условий Черного континента.

Радикальный ислам в Черной Африке всерьез и надолго. Это начинают понимать даже руководители тех стран Африки, где еще не так давно вообще не было мусульман. Например, руководители Анголы в соответствии с действующим законодательством полгода назад запретили ислам и снесли все мечети. Даже если ЗПИГ будет ликвидирована как СИС, то вместо нее в любом африканском большом человеческом коллективе обязательно появятся аналогичные структуры. Идеологию невозможно победить с помощью оружия. Она может утратить свое влияние на массы только в том случае, если они воспримут иное учение.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Под “Африкой” автор подразумевает Африку южнее Сахары, или Тропическую и Южную Африку.
2. См., например: Le Chatelier A. L’Islam dans L’Afrique occidentale. Paris, 1899; Ferrand G. L’element Arabe et Souahili en Malgahe. - Journal Asiatique, 1903, № 11-12, p. 451-483; Arnaud R. L’Islam et la politique musulmane francaise. - Ranseignements coloniaux de L’Afrique francaise, 1912, № l, p. 3-29, 115-127, 142-154.
3. Andre C. P. J. L’Islam noir. Paris, 1924.
4. Froelich J. C. Les Musulmans d’Afrique noir. Paris, 1962.
5. Божественная благодать, она является синонимом святости, имеющим определенную харизматическую силу у избранных людей, добродетелью или своего рода флюидом, передаваемым верующим.
6. Мусульманский священнослужитель, “живой святой”; ранее - аскет, готовивший себя для войны за веру.
7. В августе 2014 г. лидер “Боко Харам” Абубакар Шекау объявил о создании Исламского халифата. Через полгода он стал провинцией Исламского государства.
8. По просьбе Нигерии 23 мая 2014 г. СБ ООН внес “Боко Харам” в список террористических организаций.
9. Adesoji А. О. Between Maitatsine and Boko Haram: Islamic Fundamentalism and the Response of the Nigerian State. - Africa Today, 2011, № 57 (4), p. 101-102.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Жигульская Д. В. Алевиты в Турецкой Республике
      Автор: Saygo
      Жигульская Д. В. Алевиты в Турецкой Республике // Восток (Oriens). - 2013. - № 3. - С. 29-35.
      Статья посвящена статусу алевитов и их месту в общественной жизни Турции. Особое внимание уделяется официальной позиции властей в отношении культурно-религиозного и социального явления, которое представляет собой алевизм. Статья базируется в основном на работах турецких авторов, как отстаивающих позиции алевизма, так и, напротив, поддерживающих официальную политику властей.

      Пир Султан Абдала

      Саз

      Меч Али Зульфикар
      \
      Хаджи Бекташ Вели
      Алевизм в современной Турции все чаще выходит за пределы религии и идеологии, становясь не только социальной доктриной, но и инструментом общественной борьбы. Тема алевизма занимает все более заметное место в работах социологов, политиков и религиозных деятелей.
      Проблема алевитов (кызылбашей) в Турции всегда носила политизированный характер. Точно так же и в наши дни исламисты и радикальные “левые” круги либо рассматривают алевизм вне ислама и пытаются противопоставить его исламу, либо, что происходит все чаще, предпринимают попытки ассимилировать алевизм и втянуть его в “курс суннитско-ханафитской доктрины”. Таким образом, алевитский вопрос пока остается в большей степени сферой столкновения интересов различных идеологических групп и течений, нежели предметом научного изучения [Аверьянов, 2011, с. 81].
      Факты притеснения алевитов в Османской империи широко известны. Так, в документах XVI в. кызылбаши предстают как “религиозные и политические преступники” [Гордлевский, 1962, с. 203]. Кызылбаши обвинялись в уклонении от молитвы, в проведении ночных радений, во время которых совершался “свальный грех”, в грабежах и насилиях [Гордлевский, 1962, с. 203]. Османские власти оценивали алевитов как источник угрозы. Поэтому вначале алевиты Анатолии поддержали революционное движение, возглавляемое Мустафой Кемалем Ататюрком. Для их лидеров была весьма привлекательной его цель - упразднить монархию и халифат, представлявшие интересы ортодоксального ислама. Алевиты встретили провозглашение республики с воодушевлением. Реформы, предпринятые в первые годы республиканским правительством, и объявленный курс в направлении к секуляризму не могли не радовать алевитов. Так, турецкий историк Недждет Сарач в своей работе “Политическая история алевитов. 1300-1971” говорит о том, что алевиты горячо поддерживали республику, и приводит слова постнишина1 алевитов Велиеттин Челеби Эфенди, который призывал алевитов поддержать республику: “Мустафа Кемаль - человек, освобождающий нас из рабства, великий человек” [Saraç, 2011, s. 216].
      Однако вскоре ситуация осложнилась. 30 ноября 1925 г. парламент принял закон № 677, опубликованный в “Ресми газете” (Resmi gazete) 13 декабря 1925 г. Этот закон предписывал частичное закрытие мест, предназначенных для культовых мероприятий, таких как текке2, завийе3, тюрбе4 и другие, и упразднение религиозных титулов, таких как, например, шейх5 или сейид6 (677 Sayılı Tekke ve Zaviyelerle Türbelerin Şeddine Ve Türbedarlıklar İle Bir Takım Unvanların Men ve İlgasına Dair Kanun). Закон не отразился на суннитском населении страны, но ударил по алевитам. Ситуация усугублялась еще и тем, что суннитская культура, которая преобладала в городах, вела к постепенному отчуждению верующих от “народного ислама” и ассимиляции алевизма.
      Стоит отметить, что в западном востоковедении существует традиция противопоставлять “народный” ислам “классическому”. Так, хорошо известная модель мусульманского общества, предложенная английским философом и социальным антропологом Э.А. Геллнером, являет собой радикальную версию этой дихотомии. История мусульманского мира, согласно этой модели, состояла из периодов, в течение которых “высокий ислам” и “ислам народный” сменяли друг друга до тех пор, “пока модернизация не начала разрушать социальные основы народного ислама и вести к необратимому смещению в сторону городской реформы ислама, основанной на писании...” [Bruinessen, 2008, p. 128].
      Особенно интенсивной миграцией сельского населения в города были отмечены 1960-е годы. В результате миграционной волны и новых социально-экономических условий в Турции институты алевизма практически перестали существовать. Алевитская молодежь, выросшая в турецких городах и Европе, стала прибегать к иным источникам знания, нежели к культуре и традициям алевизма. Алевиты оказались слабо представлены в государственных учреждениях. Религиозные нормы и система образования были сформированы, отвечая потребностям исключительно суннитского населения. Алевиты стали подвергаться влиянию других религиозных взглядов и отходить от собственных традиций.
      1960-1990-е годы характеризовались урбанизацией и ассимиляцией алевитов. Не обошлось и без конфликтов. Отношения суннитов и алевитов в этот период были омрачены рядом кровавых событий, наиболее громкие из которых - погромы в Мараше (1978) и Чоруме (1980). В результате этих погромов сотни алевитов были убиты или вынуждены бежать. 2 июля 1993 г. был совершен один из наиболее жестоких погромов - в Сивасе, который завершился поджогом гостиницы “Мадымак” и гибелью 37 человек.
      Примечателен факт, что до 1980-х гг. существовала явная тенденция, согласно которой алевизм воспринимался в качестве оппозиционной политической традиции, но не культурной. Ситуация изменилась в 1980-е гг. благодаря сильному давлению, которому подверглись левые течения, и как ответ на догмы суннитского ислама, пропагандируемые государством. Поскольку политические ассоциации были запрещены, алевиты стали создавать культурные общества, подчеркивая именно культурный, а не религиозный аспект своей деятельности. Это способствовало возрождению и распространению алевитского ритуала и обрядности [Bruinessen, 2008, p. 135-136].
      В частности, начиная с 1990-х гг. в Турции и Западной Европе стали проводиться бесплатные курсы игры на сазе7, алевитские радения - самах, концерты, на которых исполнялись песни в алевитской традиции, выставки, посвященные алевитской тематике. Следует отметить, что все мероприятия были открытыми - их разрешалось посещать всем желающим, даже тем, кто не являлся алевитом. Это способствовало знакомству с алевизмом. Дети алевитов, проживавшие в больших городах и отдалившиеся от своих корней, начали заново постигать свою культуру.
      1990-е годы отмечены резким подъемом алевитских общин. Они стремились выделиться из общей массы населения, заявить о себе как о независимом сообществе, отличном от других, предпринимали усилия для популяризации своего прошлого.
      Это привело к возникновению как в Европе, так и в Турции трех типов организаций: ассоциаций, фондов и джем-эви8. Поскольку условия функционирования для фондов были более привлекательны, чем таковые для ассоциаций, а закрыть фонд сложнее, некоторые ассоциации решили со временем стать фондами. Наиболее известные алевитские фонды: C.E.M. Vakfı, Karaca Ahmet Vakfı, Şahkulu Sultan Vakfı, Hacı Bektaş Veli Anadolu Kültür Vakfı, Gazi Cemevi Vakfı. В последнее время наблюдается тенденция объединения фондов и ассоциаций с целью организовать федерации. Вслед за Alevi Bektaşi Federasyonu была основана Alevi Vakıfları Federasyonu [Yaman, Erdemir, 2006, s. 173].
      Сегодня алевиты ведут через свои фонды в Турции активную деятельность. Отношение к этой деятельности правительства страны можно проследить по высказываниям и заявлениям представителей правящей партии и членов правительства, а также представителей Управления по делам религии.
      В современной Турции крайне актуален вопрос о соотношении секуляризма и религии в жизни страны. Один из важнейших вопросов, поставленных нынешним премьер-министром Р.Т. Эрдоганом на повестку дня: что представляет собой ислам в Турции - форму турецкой культуры или содержание этой культуры. Долгие годы секуляристского курса во внутренней политике оказали мощное воздействие на ислам в Турции, и его можно охарактеризовать как особый синтез светских и религиозных ценностей.
      С тех пор как партия Эрдоган выиграла выборы 2001 г. и пришла к власти, заняв 2/3 мест в меджлисе, она постоянно старается соблюсти баланс между исламом и секуляризмом. Турецкий политолог, социолог и историк Шериф Мардин указывает на непоследовательность курса Эрдогана и его попеременное тяготение то к исламу, то к секуляризму [Mardin, 2011, s. 93-94]. Начиная с 2005 г. ответ на вопрос, какую роль исламу отводит в Турции Эрдоган, все еще неясен, так же как и смысл, который он вкладывает в понятие демократия.
      Управление по делам религии признает наличие разных форм ислама в Турции и формулирует свое отношение к этому следующим образом: “Хотя большая часть населения Турции мусульмане, ислам здесь не являет собой монолитную структуру. Современное восприятие и исповедование ислама варьируется от мистического и народного ислама до консервативного и более умеренного. Управление по делам религии признает это многообразие и развивает умеренное, толерантное и всеобъемлющее восприятие мусульманской религии” [Bardakoğlu, 2009, p. 33]. Оно заявляет, что ведет политику распространения среди мусульман правдивых знаний об исламе, но вместе с тем не отрицает у людей наличие собственных предпочтений, наклонностей и воззрений. Управление стремится вовлечь в свою деятельность всех людей, которые считают себя мусульманами, вне зависимости от того, посещает человек мечеть или нет [Bardakoğlu, 2009, p. 57]. Оно указывает на то, что восприятие алевитами религиозных догм не является исламским, подчеркивая, что на протяжении всей истории наблюдалось многообразие интерпретаций [Bardakoğlu, 2009, p. 112].
      Диверсификация внутри алевитского общества основывается на восприятии и трактовке ислама, а также на религиозной практике. Известны случаи, что даже в соседних алевитских деревнях способы отправления религозного культа отличаются. Наряду с религиозным существует и этнический фактор: алевиты-турки и алевиты-курды. Большую роль в вопросе самоидентификации и самовыражения играют культурный и географический факторы.
      Проблема самосознания и самоидентификации - одна из важнейших, стоящих сегодня перед алевитами. По мнению турецкого ученого Фарука Билиджи, существует четыре группы алевитов. Первую группу, сформировавшуюся в ходе индустриализации, урбанизации и общей модернизации в Турции, он называет “материалистской”. Вторую группу, довольно многочисленную, он видит в последователях исламского мистицизма. К третьей группе Билиджи относит традиционалистов - приверженцев джаферитского толка шиитского ислама9. И наконец, он выделяет четвертую группу алевитов, называя ее “новой” и характеризуя ее “как тяготеющий к шиизму алевизм” (Shi'i-inclined Alevism) [Bilici, 2006, p. 350].
      Первую группу алевитов Фарук Билиджи определяет как популистское движение с идеологией поддержки угнетенных и вследствие этого считает ее элементом классовой борьбы. Эта группа значительно активизировалась после военного переворота 1980 г. в Турции и распада Советского Союза. Знаменем движения стала историческая фигура Пир Султан Абдала10. Хикмет Йылдырым, Генеральный директор Ассоциации Пир Султан Абдала, так определяет алевизм этого типа: “Это движение, которое в борьбе угнетателей и угнетенных всегда принимает сторону последних. Алевизм не располагается всецело внутри, но и не за пределами исламской религии” [Цит. по: Bilici, 2006, p. 350-351].
      Взгляды второй группы базируются на основных понятиях исламского мистицизма и гетеродоксии, грани которых до сих пор недостаточно четко определены. Главный тезис, выдвигаемый этой группой, которая концентрируется вокруг легендарного образа Хаджи Бекташа Вели, - любовь к Богу каждого индивидуума [Bilici, 2006, p. 353]. Известный турецкий политик и писатель Реха Чамуроглу пишет: “Личные качества человека должны быть подвергнуты оценке и не с точки зрения благочестия и набожности, как этому учит ортодоксальная мусульманская доктрина, но с позиции любви, которую он несет” [Çamuroğlu, 1994, s. 22-34].
      Третья группа, которая, как отмечает Ф. Билиджи, считает себя неотъемлемой частью мусульманской религии, концентрируется вокруг фонда Джема (Cem Vakfı) и его периодического издания.
      Эта группа, которая стала популярной благодаря своим требованиям к Управлению по делам религии и об оказании им финансовой помощи со стороны государства в строительстве культовых зданий - джем-эви, представляет серьезную проблему для официального ислама. Она воспринимается в качестве алевитской секты - последователей учения имама Джафера ас-Садика [Bilici, 2006, p. 353]. Данное течение в шиитском исламе было признано суннитами наряду с четырьмя суннитскими мазхабами. Одно из основных отличий джафаритов то, что они отвергают кийас (суждение по аналогии), а в Сунне признают только те хадисы, которые передаются со слов Ахл-и Бейт, также они допускают принцип “благоразумного скрывания веры” (ат-такийа).
      Говоря о последней, четвертой группе алевитов, Ф. Билиджи указывает на существование мечетей Ахл-и Бейт в Чоруме и Зейнебийе в Стамбуле, которые являются своеобразной институциональной манифестацией появления “нового направления алевизма”. Алевиты этого толка имеют периодические издания Ondört masum (издается в Чоруме под руководством Т. Шахина) и Aşure. Члены этой группы, которые заявляют, что являются последователями двенадцати имамов и иранского варианта шиизма, проводят четкое различие между бекташизмом и алевизмом, яростно отвергая первый и связывая последний с шиитами-иснаашаритами11 [Bilici, 2006, p. 356]. Представители этой группы считают, что “мусульманская религия должна войти в каждый уголок жизни” и что она содержит заповеди и запреты, которые не могут подвергаться изменениям и модификации в зависимости от времени и места [Şahin, 1995, s. 20]. Согласно философской концепции этой группы, алевизм - путь двенадцати имамов, и алевиты должны стараться следовать ему. Эти алевиты полностью отвергают связь с Управлением по делам религии или учреждение Алевитской ассамблеи. Каждая отдельная алевитская община должна создать свою Ахл-и Бейт Мечеть, полностью независимую от Управления по делам религии [Bilici, 2006, p. 356].
      Представляется, что грани между изображенными Фаруком Билиджи тремя первыми группами алевитов не столь категоричны и отчетливы, скорее они размыты. Первая и третья группы близки: они стоят за права угнетенных. Что касается второй группы, выделенной Ф. Билиджи, скорее всего речь здесь идет о бекташи, нежели об алевитах. Безусловно, эти два течения очень близки, но все же не едины. Что же касается последней группы, ее существование кажется крайне сомнительным. Если оно и возможно, то по форме своей и идеологическому наполнению оно выходит за рамки алевизма и является одной из форм крайнего шиизма. Хочется подчеркнуть, что идея классовой борьбы, отстаивание прав угнетенных и свободы религиозного самовыражения на протяжении веков сосуществовали в том культурно-религиозном и социальном явлении, которое именуется алевизмом в Турции.
      Касаясь концептуальной стороны взаимоотношений между Управлением по делам религии и алевитскими общинами, нужно отметить, что Управление не стало, основываясь на Коране и хадисах, открыто заявлять, что алевизм несовместим с понятием ислама, и те, кто защищает эту веру, являются еретиками, а предприняло попытку ассимилировать алевитов тремя способами. Первый - отнести алевизм к фольклорному явлению или субкультуре, отрицая его значимость на теологическом уровне. Второй - считать алевизм сектой или религиозным орденом и выступать против их присутствия в Управлении по делам религии. И наконец, третий - занять нейтральную позицию, указывая на то, что алевизм используется в качестве инструмента влияния атеистами, материалистами, марксистами, христианами и евреями.
      Размышляя над проблемой расхождения во взглядах между алевитами и официальным суннитским исламом, Фарук Билиджи предлагает свой вариант выхода из непрерывной конфронтации.
      «Пусть алевиты верят, что часть сур была изъята из Корана и заменена другими, а некоторые суры, которые воспринимаются дословно, должны быть трактованы метафорически; пусть культы в алевизме не согласовываются с принятыми в классическом исламе, но нужно учитывать, что алевиты осознают себя мусульманами (в большинстве). И если, умирая, алевит пожелает быть погребенным согласно мусульманским обрядам на мусульманском кладбище, кто вправе сказать ему: “Ты не мусульманин?”. Кто вправе сказать алевитам: “Вы невежественные, непросвященные люди с гор?”. Если они верят в то, что настоящая молитва это не пятикратный намаз, но скорее “дуа”, и в то, что в исламе женщины и мужчины равны, кто имеет право запретить им эту веру?» [Bilici, 2006, p. 364].
      Характеризуя современную религиозную ситуацию в Турции, Управление по делам религии утверждает, что здесь установилась и религиозная свобода как таковая, и существование вариаций в самой религии (intra-religious freedom) [Bardakoğlu, 2009, р. 145].
      Однако существует достаточно причин для того, чтобы не согласиться с официальной точкой зрения правительства страны и Управления по делам религии. Так, представляется, что созданное республиканским правительством Управление по делам религии отвечало потребностям исключительно суннитов-ханафитов и пренебрегало интересами алевитов, а Конституция 1921 г., провозгласившая в качестве формы правления Турецкого государства республику, претерпела изменения 29 октября 1923 г. Во второй статье Конституции появилась следующая формулировка: “Религия Турецкого государства - ислам. Официальный язык - турецкий”. На основании Конституции в удостоверениях личности теперь значится следующая формулировка: “Вероисповедание - ислам, ханафитский мазхаб” [Saraç, 2011, s. 207].
      Тем не менее в последние годы заметно, что Управление старается адаптироваться к новому государственому подходу и меняет свою политику. Очевидно, что некоторые изменения последних лет связаны со стремлением войти в Европейский союз, 2 Восток, № 3 и Управление по делам религии вынуждено признавать, что “алевизм входит в понятие ислама” и декларирует “обеспечение организации религиозных богослужений для них”. Но в действительности Управление продолжает препятствовать алевитам, что привлекло внимание международной общественности и постепенно стало одной из центральных тем в докладах ЕС [Yaman, Erdemir, 2006, s. 57].
      Вопрос о правовом статусе алевитов стоит чрезвычайно остро, являясь одним из камней преткновения на пути вступления Турции в ЕС. Средствам массовой информации принадлежит важная роль в освещении алевитских проблем. Тематика алевизма, игнорируемая ранее, сейчас представлена гораздо чаще. Проблемы алевитов, как правило, обсуждаются в СМИ, особенно активно в периоды кризиса и в связи с историко-юбилейными датами (такими, как фестивали Абдал Мусы или Хаджи Бекташа12). Несмотря на все эти изменения, СМИ не дают полноценного освещения этой тематики. Особенно дискриминирующим можно назвать вещание TRT (государственная медиакорпорация), которая выпускает религиозные программы только для суннитов. Как естественный результат, алевиты начали создавать собственные программы на радио и телевидении. Радиостанции, которые большей частью транслировали алевитскую музыку, стали выпускать программы, посвященные алевизму. Наиболее популярны следующие радиостанции: Cem Radyo, Radyo Barış, Yön FM. Первым телевизионном каналом алевитов стал CEM TV. За ним последовали SU TV и Düzgün TV [Yaman, Erdemir, 2006, s. 51].
      Интернет - еще одна площадка, на которой действуют алевиты. Большое количество интернет-сайтов запускается с 1996 г. Это личные сайты алевитов, живущих в Европе, США или Турции, и культурно-популярные сайты.
      Количество джем-эви также растет по всей Турции начиная с 1990-х гг., особенно этот процесс заметен в Стамбуле, в котором существует более 40 джем-эви в районах Йенибосна, Картал, Окмейданы, Сарыгази, Халкалы, Йенидоган, Кючюкчекмедже, Адалар, Гази, Икителли, Кагытхане, Алибейкей, Гюрпынар, Тузла, Мальтепе, Харамидере, Эсэнйурт, Нуртепе и других [Yaman, Erdemir, 2006, p. 54].
      Безусловно, можно отметить определенную закономерность в том, что законодательные и политические реформы, предпринятые в рамках стремления Турции войти в ЕС, способствуют расширению свободы вероисповедания и защите прав религиозных меньшинств.
      Сегодня сотни джем-эви повсеместно открыты в Турции, но им недостает законного статуса. Алевиты вынуждены открывать свои религиозные центры под различными завуалированными названиями. Это объясняется тем, что законы были составлены в соответствии с суннитским восприятием религии, которое не признает джем-эви в качестве мест религиозного поклонения. Алевиты же требуют признания джем-эви в качестве таковых и присвоения им статуса мечетей.
      Еще один принципиальный вопрос, который алевиты озвучивают и пытаются разрешить на протяжении десятилетий, - финансирование религиозных учреждений и религиозного образования. В то время как сунниты получают поддержку от государства (им выделяются земля и материальные средства), алевиты лишены этого. Кроме того, в Турции существуют учреждения, в которых обучают суннитских богословов. Деятельность их финансируется из государственного бюджета. Равноправие в сфере религиозного образования остается еще одним принципиальным требованием алевитов. По мнению алевитов, учебный план, спецкурсы, содержание, преподавательский состав и последующее трудоустройство созданы в соответствии с нормами суннитского ислама. В этой связи они выдвигают требование, согласно которому преподавательский состав, учебный план и образовательные материалы должны быть пересмотрены. Они хотят, чтобы были созданы образовательные учреждения для обучения людей, которые могли бы руководить религиозными службами алевитов. Важным является вопрос религиозного образования в школе (особенно в начальных классах), так как, по мнению алевитов, их дети разрываются между информацией, полученной в школе, и тем, чему их учат родители. Виной этому считается то, что школьные программы составлены исключительно в соответствии с суннитским исламом и его воззрениями.
      Алевиты Турции и Европы ведут сегодня крайне активную деятельность во всех сферах жизни: в политике, религии, культуре, общественной жизни и т.п. Дальнейшая судьба алевизма в Турции зависит от многих обстоятельств, и оценка может быть дана только с учетом целого ряда факторов: развития политической ситуации, статуса религии в государстве, настроений в обществе.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Постнишин в переводе с фарси означает “сидящий на шкуре”. Лидер алевитской общины.
      2. Текке - суфийская обитель.
      3. Завийе - то же, что и текке. Суфийская обитель.
      4. Тюрбе - гробница святого-вели.
      5. Шейх (шайх) - глава суфийского братства, настоятель обители.
      6. Сейид (сайид, саид) - потомок пророка Мухаммада (через его дочь Фатиму и внука Хусайна).
      7. Саз - струнный музыкальный инструмент.
      8. Джем-эви - особое место для радений в общинах алевитов.
      9. Джафериты (джафариты, ал-Джа’фарийа) - последователи джаферитской (имамитской) религиозно-правовой школы, названной по имени 6-го имама шиитов-имамитов Джа’фара ас-Садика (ум. 765 г.).
      10. Пир Султан Абдал - один из крупнейших суфийских поэтов Турции XVI в., проповедовал идеи братства бекташийа, участвовал в восстании кызылбашей против османского правительства.
      11. Иснаашариты (“двунадесятники”, “дюжинники”) - название шиитов-имамитов, признавших последовательно двенадцать имамов из рода ‘Али б. Аби Талиба. Это название появилось после 874 г., когда “исчез” малолетний 12-й имам и физически прекратился род имамов, признанных шиитами-имамитами. Постепенно название имамиты перешло исключительно к иснаашаритам.
      12. Фестивали культуры алевитов, названные в честь наиболее почитаемых святых.
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Аверьянов Ю.А. Хаджи Бекташ Вели и суфийское братство бекташийа. М.: Издательский дом Марджани, 2011.
      Гордлевский В.А. Избранные сочинения. Т. III. М.,1962.
      Bardakoğlu Ali. Religion and Society. New Perspectives from Turkey. Ankara: Publications of Presidency of Religious Affairs, 2009.
      Bilici Faruk. Islam institutionnel, Islam parallèle. De l’Empire Ottoman à la Turquie contemporaine (XVI— XXsiècles). Istanbul: Les editions ISIS, 2006.
      Bruinessen, M., van. Religious Practices in the Turko-Iranian World: Continuity and Change // M.-R. Djalili, A. Monsutti & A. Neubauer. Le monde turco-iranien en question. Paris-Karthala-Geneve: Institut de hautes études internationals et du développement, 2008.
      Çamuroğlu Reha. Günümüz Aleviliğinin Sorunları. İstanbul: Ant Yayınları, 1994.
      Mardin Şerif. Türkiye, İslam ve Sekülarizm. Makaleler 5. İstanbul: İletişim Yayınları, 2011.
      Saraç Necdet. Alevilerin siyasal tarihi. Kitap I (1300-1971). İstanbul: Cem Yayınevi, 2011.
      Şahin Teoman. Alevilere söylenen yalanlar, Bektaşilik soruşturması. Ankara: Armağan yayınları, 1995.
      Yaman Ali & Erdemir Aykan. Alevism-Bektashism: a Brief Introduction. Alevilik-Bektaşilik: Kısa bir Giriş. İstanbul: Barış matbaacılık, 2006.
    • Дербицкая К. Ю. Марокко во франко-германских отношениях в 1907-1909 гг.: конфронтация и компромисс
      Автор: Saygo
      Дербицкая К. Ю. Марокко во франко-германских отношениях в 1907-1909 гг.: конфронтация и компромисс // Восток (Oriens). - 2012. - № 4. - С. 23-38.
      В международных отношениях кануна Первой мировой войны марокканский вопрос представлял собой один из самых значимых узлов противоречий. Он породил два острых кризиса, в нем тесным образом переплетались конкуренция европейских держав, антиколониальная борьба местного населения и соперничество за власть внутри самого султаната. Но какой бы остроты ни достигали противоречия на марокканской почве, европейским государствам удавалось найти компромисс. В конечном счете соперничество держав из-за Марокко так и не стало поводом к большой европейской войне, хотя значительно способствовало ее приближению.


      Мулай Абд аль-Азиз

      Мулай Абд аль-Хафиз

      Морис Рувье

      Стефан Пишон

      Альхесирасская конферен­ция
      Одним из важных этапов развития борьбы держав за Марокко стал период 1907-1909 гг. Он вместил в себя первую попытку нахождения компромисса на марокканской почве между Францией и Германией - соперницами в султанате и участницами антагонистических блоков; ее провал; резкое обострение франко-германских отношений, едва не приведшее к новому кризису, и временное урегулирование разногласий, закрепленное в формальном соглашении. Оно на некоторое время обеспечило мирное течение марокканского вопроса рассматриваемого периода, предотвратив его обострение. На развитие событий оказали влияние как внешние факторы (Боснийский кризис), так и внутренние события в Марокко (гражданская война).
      Генеральный акт Альхесирасской конференции 1906 г. стал логическим завершением событий Первого марокканского кризиса. Он закреплял три принципа дальнейшего существования Марокко: его суверенитет, территориальную целостность и принцип “открытых дверей”, на чем особенно настаивала Германия. При этом устанавливалась международная опека над султанатом с преобладающей ролью Франции и Испании [Delonche, 1916, p. 55-318].
      Казалось, что Альхесирасский акт носил компромиссный характер: перед французами и испанцами открывались новые перспективы дальнейшего проникновения в султанат; немцы сохранили за собой свободу торговли; а само Марокко юридически продолжало существовать как независимое государство со своим правительством и султаном, руководящим внешней и внутренней политикой. Однако на практике итоги Альхесираса оказались не столь однозначными. Как было замечено во французской газете “Фигаро” от 09.04.1906 г.: “Конференция завершилась, но решение марокканского вопроса только началось” [цит. по: Сергеев, 2001, с. 54]. В первую очередь это касалось Франции и Германии: Великобритания после соглашения 1904 г. уже не проявляла активного интереса к султанату, а Испания играла второстепенную роль в судьбе Марокко [Allendesalazar, 1990, p. 3]. Таким образом, решение марокканского вопроса фактически было сведено к проблеме франко-германских отношений в султанате.
      Еще в 1904 г., заключая “сердечное согласие” с англичанами, французы рассчитывали на беспрепятственную экспансию в Марокко. Французское общественное мнение и политические круги расценивали результаты Альхесираса как несомненный успех своей дипломатии. Наиболее активные колониалисты, выражавшие интересы крупного французского банковского и торгового капитала, на страницах подконтрольных им изданий высказывались в пользу “беззастенчивого” проникновения в султанат, полного его подчинения и фактически его завоевания, не забывая подчеркнуть, что намерения французов в Марокко исключительно миролюбивые [Andrew, Kanya-Foster, 1971, p. 119; BCAF, Janvier 1908, p. 7-8; Hanotaux, 1912, p. 56]. Однако стремительный рост заинтересованности Германии в судьбе этой арабской страны, властное вмешательство кайзера Вильгельма в марокканские дела во время кризиса 1905 г. и непреклонная позиция, занятая немецкими дипломатами в Альхесирасе, расшатали те устои, на которых Париж предполагал построить свою деятельность в Марокко. Растущие колониальные и мировые притязания Германии убедительно доказали, что она - важная фигура, без участия которой не может решаться ни один вопрос международного характера.
      Французский кабинет, с октября 1906 г. возглавляемый Ж. Клемансо и министром иностранных дел С. Пишоном, оказался перед выбором стратегии проникновения в султанат. Становилось очевидным, что его дальнейшее подчинение будет возможным только с согласия Германии, полученного, вероятно, ценой уступок. Не случайно именно в это время внутри французского правительства возникла группировка во главе с бывшим министром финансов М. Рувье, которые отстаивавали интересы кругов, связанных с немцами в вопросе строительства Багдадской железной дороги и считавших, что сотрудничество с Германией поможет решить марокканский вопрос и окажется благоприятным для Франции и французского рынка в целом [Earle, 1924, p. 294].
      Германия, оказавшаяся в Альхесирасе в меньшинстве, была вынуждена признать неудачу в предпринятых ею попытках помешать планам французов в Марокко. Хотя превращения султаната во французский протекторат в 1906 г. не состоялось, немцы были вынуждены уступить по важнейшим вопросам. В частности, это касалось учреждения Государственного марокканского банка, руководство которым фактически осуществлял Парижский банк; французы контролировали таможню, отвечали за разработку проекта реформ, призванных модернизировать султанат, а на самом деле - поставить его в еще большую зависимость от европейцев. Инструкторами марокканской полиции были назначены французские офицеры, что позволяло Парижу контролировать внутреннюю жизнь султаната. Они, как говорили в Париже, “наградили” Марокко уставами о полиции, о принудительном отчуждении, о налогах [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 36].
      Дипломатическое поражение немцев в 1906 г. привело к появлению неоднозначных настроений в Германии. С одной стороны, в условиях углубления англо-немецкого антагонизма и в особенности после заключения англо-русского соглашения в 1907 г.1 особую популярность в Германии получили представления об “окружении ее врагами”, активно обсуждаемые на страницах националистической печати и подогреваемые различными шовинистическими и милитаристскими кругами во главе с Пангерманским союзом [Балобаев, 1965, с. 4-5]. С другой стороны, в Берлине пересмотрели свой взгляд на Францию. По словам рейхсканцлера Б. фон Бюлова, в Берлине окончательно убедились, что Франция не имела ни малейших помыслов нападать на Германию в 1905 г. или чинить ей какие-то препятствия в Европе [Бюлов, 1935, с. 327]. За ее спиной стоял более сильный соперник - Англия, которая не только держала в поле зрения внешнюю политику Парижа, но и смогла прийти к соглашению с Россией - страной, на сближение с которой Берлин возлагал немалые надежды2. Тогда в немецких политических кругах зародилась идея использовать любую возможность, чтобы разбить англо-русское звено Антанты [Бюлов, 1935, с. 339]. Франция могла стать той картой, с помощью которой Берлин смог бы перетасовать установившийся европейский порядок, поэтому к 1907 г. в Берлине решили занять “миролюбивую” позицию.
      Однако соображения “высокой политики” и реалии марокканской действительности оказались далеки друг от друга. Итоги Альхесираса предоставили французам карт-бланш на действия в Марокко, чем они тотчас воспользовались. Естественно, что проявленная ими активность внесла серьезный разлад во взаимоотношения сторон “на местах”. Противоречия становились все глубже, борьба все острее, и в конечном итоге франко-германское соперничество стало доминировать в экономической, политической и общественной жизни султаната.
      Одним из ярких показателей отсутствия взаимопонимания между державами было четкое разделение проживавших в Марокко европейцев на два лагеря: “французский блок”, в состав которого помимо французов входили представители Англии, Испании, Португалии и США, и сторонники Германии, в числе которых были выходцы из Италии, Нидерландов, Австро-Венгрии и Бельгии [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 18]. Пребывавший в то время в Марокко русский подданный Г. Шталь писал: “Германская и французская колонии живут в плохо скрываемой вражде, а интриги свили себе прочное гнездо” [АВПРИ, д. 2752, 1907, л. 20]. Вторя ему, немецкий представитель Ф. Розен утверждал, что «французский посланник Реньо ведет здесь систематическую “политику заговоров” против Германии; заручившись поддержкой “блока”, немецкой стороне остается лишь подчиниться решению большинства» [АВПРИ, д. 2752, 1907, л. 23]. Как правило, в своих донесениях из Марокко европейские представители сходились во мнении, что отношения между двумя сторонами были натянутыми.
      Примером борьбы держав за преобладающее положение в султанате служит малоизвестный эпизод с выборами инженера, который должен был возглавить проведение общественных работ в стране. Следуя условиям Альхесирасского акта, в феврале 1907 г. марокканское правительство (махзен) заявило об избрании на эту должность нейтральной фигуры - бельгийца, что было одобрено бельгийским правительством, Германией, Италией и Австро-Венгрией. Однако Франция выступила решительно против, заявив, что в силу преобладающих в Марокко франко-испанских интересов на этот пост должен быть назначен француз или испанец. На удивление, этот, в сущности, второстепенный инцидент довольно сильно обострил отношения между французами и немцами, причем последние были юридически правы. Тогда французские представители обвинили членов немецкой дипломатической миссии в организации сговора с махзеном, назвав их действия недопустимыми, и предложили решить данный вопрос голосованием. В течение трех месяцев стороны жили в состоянии “холодной войны”, плели интриги, прибегали к угрозам. Российский поверенный в делах в Танжере Е.В. Саблин в секретной телеграмме российскому министру иностранных дел А.П. Извольскому отмечал: “В высшей степени трудно примирить три затронутых самолюбия: марокканское, бельгийское и французское, к коим прибавится еще и германское, если кандидатура бельгийца будет отвергнута”3 [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 34].
      В итоге благодаря ловкой дипломатической игре и настойчивости французского посланника в Танжере Реньо победил ставленник Парижа. По свидетельству Е.В. Саблина, как такового голосования не состоялось, поскольку немецкие и бельгийские представители воздержались от выражения своего мнения, а со стороны других европейских дипломатов никаких возражений не последовало [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 45]. Так французы смогли обойти своих соперников, успешным образом доказав свое преимущественное положение в стране. Немцы же во время “инженерного инцидента” вели себя непоследовательно, что предопределило их поражение в этом деле. Первоначально французский инженер был для них неприемлем, что побудило их сделать все возможное, чтобы воспрепятствовать франко-испанской комбинации. Однако к моменту развязки вопроса они резко изменили свое мнение, и на состоявшихся в мае 1907 г. выборах кандидата даже не обмолвились о своем бельгийском ставленнике. Докладывая в Петербург, Е.В. Саблин указывал на частые отъезды немецкого посланника Ф. Розена в Берлин, где он, видимо, получил инструкции не обострять отношения с французами по столь незначительному вопросу [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 34]. Этот факт еще раз доказывает, что в Берлине искали пути мирного разрешения марокканских недоразумений.
      На практике итоги Альхесираса привели лишь к углублению франко-германских противоречий в Марокко. В сложившейся ситуации Россия оказалась одной из немногих держав, которая увидела, что именно компромисс между двумя соперничавшими государствами будет лучшим вариантом разрешения их “глухого спора на магребинской почве”. Стоит отметить, что Россия не принимала участия в дележе Марокко, а российская дипломатическая миссия была скорее наблюдательной4. Как отмечал один из членов дипломатической миссии России в Марокко, П.С. Боткин: “Никаких интересов у нас нет; с обоими конфликтующими блоками мы в отличных отношениях. ... Почти все здешние представители склонны видеть в нас единственную державу, могущую играть беспристрастную роль между Германией и Францией в их недоразумениях в Марокко” [АВПРИ, д. 1392, 1907, л. 18]. Правда, российские представители в султанате в своих донесениях в Петербург неоднократно замечали, что проживавшие в Марокко французы дорожат содействием России и надеются на ее голос в разрешении “щекотливого” марокканского вопроса.
      Эти надежды были отнюдь не беспочвенны. Россия оказала Франции содействие в Альхесирасе, а теперь, когда конкуренция с немцами становилась острее, французы стали еще больше ценить ее дружелюбную позицию в марокканском вопросе. В лице России они видели дополнительный голос, который давал им преимущество в случае дальнейшего обострения борьбы с немцами. При этом стоит учесть, что Россия, будучи союзницей Франции, не была связана с ней никакими соглашениями по марокканским делам, что в принципе развязывало ей руки в отношениях с немцами, поскольку они касались Марокко.
      Однако проживавшие в султанате российские дипломаты в своих донесениях неоднократно заявляли, что для России в условиях борьбы двух группировок посредническая роль была более желательной. Так, Е.В. Саблин писал: “Будет ли Марокко со временем принадлежать Германии или Франции - одинаково для нас невыгодно. В первом случае Германия, несомненно, проникнет в Средиземное море, а во втором, убедившись, что Марокко неотъемлемо от Франции, она естественно станет искать других компенсаций и, может быть, нам не безразличных. Так не будет ли для нас выгоднее занять в марокканском вопросе положение посредника, имеющего целью примирить притязания этих держав и путем взаимных уступок приводить их к соглашению?”. На донесении Саблина рукой Николая II была сделана надпись: “Очень дельно. Царское село. 20.02.1907 г.” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 43].
      Таким образом, первоначальные расчеты французов на однозначную поддержку со стороны Петербурга оправдались лишь отчасти. В секретной инструкции, отправленной МИД П.С. Боткину, говорилось, что для России будет целесообразно не препятствовать французскому проникновению в Марокко, однако в случае обострения вопроса она не должна открыто поддерживать свою союзницу Францию, а скорее способствовать разрешению вопроса большинством голосов. При этом уточнялось, что “мы отнюдь не должны поступаться теми выгодами, которые создает для России, не связанной специальными соглашениями и своими собственными реальными интересами, возможность достаточно самостоятельно распоряжаться своим голосом в споре держав” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 50]. В основе марокканской политики России в данный период лежала не просто поддержка французской стороны, а главным образом воспрепятствование проникновению Германии в Средиземное море.
      Реакция российских представителей в Марокко на полученные из Петербурга инструкции была лаконичной: “Будем стараться примирить Францию и Германию на марокканской почве” [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 65]. Однако в планы российских дипломатов вмешалась марокканская действительность, и соперничество держав ока­залось сильнее попыток поиска компромисса. В самом султанате, вдалеке от большой политики и дипломатических игр, франко-германское сотрудничество соседствовало с жесткой конкуренцией, что в результате породило недовольство местного населения усилением европейского проникновения. Антиколониальное движение стало новым фактором, вмешавшимся во франко-германские взаимоотношения.
      Сложившаяся после 1906 г. внутриполитическая ситуация в Марокко была крайне сложной. Бессилие местного правительства остановить поглощение страны европейцами, внутренние раздоры привели шерифскую монархию в окончательный упадок; безденежье ослабило власть правящего султана Мулай Абдельазиза, сделав его еще более зависимым от европейских займов. Эти факторы создавали благодатную почву для активизации борьбы заинтересованных держав, имевших для этого все необходимые инструменты: французы - преимущественное положение, созданное Альхесирасом, и наличие довольно большого количества войск на территории соседнего Алжира, а немцы “имели за собой яблоко раздора - самого султана и махзен” [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 65].
      Стоит отметить, что влияние немцев на султанское правительство и самого М. Абдельазиза были довольно сильными. Расстановка сил, установившаяся при дворе, своими корнями уходила в начало 1900-х гг., к истокам марокканского вопроса. Благодаря умелой политике немецких представителей среди подданных султана сложилось стойкое убеждение, что единственной державой, от которой Марокко могло бы получить реальную помощь и на которую можно рассчитывать как на друга, была Германия. А остальные - “либо безразличны, либо враждебны” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 78]. Инициатива махзена по любым вопросам являлась, по сути, инициативой Германии, что ударяло по политическим позициям их французских соперников.
      В этой связи возникает вполне логичный вопрос: можно ли с уверенностью утверждать, что французы действительно одержали победу в Альхесирасе? На мой взгляд, французский “триумф” был преднамеренно раздут представителями тех кругов, для кого Империя шерифов стала не только жизненно необходимой целью, но и вопросом статуса и престижа проводимой ими марокканской политики. Естественно, что установившийся международный характер попечительства над султанатом не отвечал устремлениям французского правительства, а непрекращавшееся соперничество с другими державами сильно затрудняло дело дальнейшего подчинения страны. Вместо того, чтобы стать полноценным “хозяином” Марокко, французам досталась роль своеобразного “европейского жандарма”. Постоянно возникавшие инциденты внутри султаната только усложняли положение Парижа и все более запутывали марокканский вопрос. Царившее на Кэ д’Орсе ликование и марокканская действительность оказались далеки друг от друга: на фоне постепенной и миролюбивой немецкой тактики французы казались местному населению агрессорами, намерившимися захватить их страну.
      События не заставили себя долго ждать. В марте 1907 г. по Марокко прокатилась волна убийств проживавших там европейцев. Особый протест в Париже вызвала учиненная фанатичной толпой расправа над французским доктором Мошаном. Тогда в Марракеше ходили слухи, что вдохновителем убийства был некий Гольцман, немец по происхождению, уверявший арабов, что врач был неофициальным проводником политики французов [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 64]. Ответной реакцией Франции на этот эпизод стала оккупация ее войсками пограничных с Алжиром территорий с центром в г. Уджда5.
      Летом того же года в Касабланке вспыхнул очередной мятеж. В августе 1907 г. одна из французских строительных компаний приступила к сооружению порта и железной дороги. В ходе работ, которые велись неподалеку от мусульманского кладбища, произошла драка, было убито девять человек, трое из которых оказались французами, а двое - испанцами. В убийстве были заподозрены марокканцы, которые на самом деле хотели добиться прекращения работ, и обвинение, предъявленное им французами, оказалось ложным. Вскоре драка переросла в столкновение между европейцами и марокканцами, длившееся несколько дней. Почти сразу же к жителям Касабланки присоединились соседние племена, и касабланкская драка быстро превратилась в антиевропейский мятеж. В ответ французы, действуя совместно с испанцами, подвергли город бомбардировке. Тогда же, заявив “об уважении суверенитета султана в соответствии с Альхесирасским актом” и под предлогом “восстановления прежнего мира и порядка в Марокко”, французские войска во главе с генералом д’Амада перешли фактически к открытому захвату приатлантической области Шавийя [BD, 1928, vol. VII, № 78].
      Формально действия французов выходили за рамки Альхесирасского акта, не предусматривавшего применения военной силы для наведения порядка в султанате. В одной из встреч с фон Бюловом французский посол в Берлине Ж. Камбон уверял его, что французы не проводят завоевания страны, а, руководствуясь миролюбивыми намерениями, защищают безопасность проживавших там европейцев. При этом от имени французского правительства он выражал надежду, что касабланкские события не разрушат тех дружественных отношений, которые выстраивались постепенно между двумя державами [DDF, 1946, vol. XI, № 131, 145].
      Являлись ли сделанные французской стороной заверения достаточными для Берлина или для нее было нежелательно расстраивать отношения с Парижем - вопрос спорный. Тем не менее на Вильгельмштрассе сочли действия французов вполне естественными. В подтверждение своего миролюбивого курса немцы заявили, что не намерены чинить каких-либо затруднений французам в Марокко или настраивать против них шерифское правительство, о чем немецкому представителю в Танжере Ф. Розену были даны самые полные инструкции [BD, 1928, vol. VII, № 73, 78, 79]. Занятая берлинским кабинетом позиция произвела благоприятное впечатление на французское правительство, так как она могла оказать существенную помощь в деле дальнейшего продвижения франко-германских отношений в сторону потепления, смягчив или даже совсем устранив недоброжелательное отношение Германии к действиям французов на марокканском побережье.
      На самом деле оккупация марокканских провинций была способом показать немцам, что на интриги или любые иные попытки обойти себя в Марокко французы ответят не только дипломатическими мерами, но и военной экспансией. О том, что Франция была озабочена не сколько отмщением за убийство Мошана, сколько намерением использовать это событие и как повод для интервенции, ибо она не оставляла своей цели добиться окончательного подчинения султаната своей власти, и как способ внести раздор в “германо-марокканскую дружбу”, свидетельствуют русские дипломатические донесения. Так, посол в Париже А.И. Нелидов передавал сделанное ему признание французов о том, что “французское правительство решило действовать в Марокко без всякого предварительного обращения к махзену” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 78].
      В результате французских действий позициям немцев был нанесен существенный урон, а в скором времени местное население окончательно утратило веру в них как в спасителей от французов. Как заметил один из ближайших сподвижников Абдельазиза, английский агент при дворе султана Каид Маклин: “Французы 2.5 года ждали, чтобы отплатить марокканцам за их германофильство” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 317]. Для Европы же французская агрессия означала, что Париж приложит все усилия, чтобы расширить и упрочить свое господство в Империи шерифов. А немцам, по образному замечанию Е.В. Саблина, “оставалось только торопиться, иначе французы вернут себе утраченное положение, ничего не спрося и ничего им не дав” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 320].
      Становилось очевидно, что Германия не будет оставаться безучастной к усилению французского военного присутствия в Империи шерифов и попытается оградить свои “права”. Во многом желание продолжать проведение активной политики в отношении Марокко было обусловлено давлением со стороны представителей крупного банковского капитала и тяжелой промышленности: концернов Круппа, Кирдорфа, Тиссена, Маннесмана, оказывавших сильное влияние на внешнюю политику Берлина [Гейдорн, 1964, с. 56]. Они выступали за продолжение экспансии с целью получить возможность пользоваться богатствами марокканской земли. В поисках источников сырья и рынков сбыта для товаров немецкой промышленности, переживавшей период бурного подъема, они были готовы убедить немецкое правительство отказаться от политических притязаний в султанате и при получении соответствующих уступок предоставить французам право быть “первой скрипкой в марокканском оркестре держав” [Dugdale, 1929, p. 78].
      Стоит отметить, что в период 1906-1909 гг. немцы достигли больших коммерческих успехов в Марокко, создав серьезную конкуренцию другим европейским державам. Так, германо-марокканский оборот достигал 11 млн марок и составил 14% от общего внешнего оборота этой страны; по экспорту немцы занимали третье место, а к 1909 г. впервые вышли на первое, по импорту - на второе, опередив французов; более 200 торговых домов Германии имели свои представительства в различных марокканских городах; немцы активно участвовали в предоставлении различных займов султанскому правительству; наконец, именно Немецкому банку султан поручил чеканку монеты [Рудаков, 2006, с. 82-83].
      К началу 1907 г. в Париже и в Берлине практически одновременно заговорили о возможности преодоления взаимных разногласий на марокканской почве. Немаловажно, что эти идеи появились не в дипломатических ведомствах и министерских кабинетах, а в среде французского и немецкого торгово-промышленного и банковского капитала. В марте 1907 г. Е.В. Саблин сообщал в Петербург, что проживавшие в Марокко представители различных крупных немецких банков уверяли его в готовности работать в султанате сообща с французами [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 69]. В самом Берлине император Вильгельм заявлял, что возможность франко-германского сотрудничества зависит от желаний и потребностей предпринимателей, имевших свои экономические интересы в Марокко, что могло бы подвести две державы к заключению соглашения более общего плана [DDF, 1946, vol. XI, № 175].
      Стоит также заметить, что ввиду разразившегося в 1907 г. финансового кризиса и по мере роста французских и немецких аппетитов представители крупнейших концернов, банков и торговых домов были готовы пойти на сближение со своими соперниками с целью извлечения максимальной прибыли из этих связей. Но именно это обоюдное стремление держав, как говорил один из активных сторонников франко-германского сближения, Камбон, могло привести к еще большим осложнениям марокканского вопроса, нежели в 1905 г. [DDF, 1946, vol. XI, № 41].
      Впервые о возможности реального франко-германского сотрудничества заговорили в январе 1907 г., когда немецкая сторона предложила Ж. Камбону достичь экономической и финансовой кооперации в Марокко [DDF, 1946, vol. XI, № 81]. В это же самое время лидер французских колониалистов и близкий друг Рувье - Э. Этьен отправился с частным визитом в Берлин, где встречался с кайзером и графом фон Бюловом. В ходе этих встреч политиками затрагивался вопрос франко-германского взаимодействия и возможного сближения двух держав в Марокко. Как отмечал Ж. Камбон в своем донесении французскому министру иностранных дел С. Пишону, описывая одну из таких встреч, император одобрительно воспринял готовность французской стороны к сотрудничеству, заметив при этом довольно иронично, что французы стремятся заключить entente со всем миром. Кайзер также напомнил, что немцы неоднократно делали попытки наладить отношения с Францией, однако та “вместо дружественной руки поворачивалась к ним спиной”. Парируя императору, Этьен предложил договориться по колониальным вопросам и решить вопрос с границами в Африке. “Это уже вчерашний день, сегодня нам нужен союз, - ответил Вильгельм” [DDF, 1946, vol. XI, № 79].
      Вскоре инициированные немецкой стороной переговоры переместились из Европы в Марокко. Летом 1907 г. германский представитель в Танжере Г. Лангверт получил от своего правительства указание начать неофициальный диалог с французскими посредниками “на местах” [DDF, 1946, vol. XI, № 89, 140]. Уже в августе 1907 г. Лангверт вместе со своим французским коллегой Сент-Олером были готовы предоставить обоим правительствам предварительный проект будущего соглашения о франко-германском сотрудничестве в Марокко. В частности, предполагалось, что французы и немцы смогут договориться о взаимодействии в торговой сфере с сохранением принципа “открытых дверей”, что отвечало немецким интересам. Но при этом немцы отказывались бы от своих политических притязаний в Марокко, на чем особенно настаивала французская сторона [DDF, 1946, vol. XI, № 135, 140, 148]. На практике предполагалось создание совместных “международных” предприятий, основу которых составлял франко-германский капитал, но и участие других заинтересованных держав приветствовалось [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 18].
      Однако в 1907 г. эти переговоры не принесли положительных результатов: во многом виной этому оказалась неготовность французского и немецкого правительств решиться на важный шаг. В Париже С. Пишон не признал законным обмен письмами между представителями двух государств в Танжере [DDF, 1946, vol. XI, № 175]. Сказалось и влияние его ближайшего политического окружения, предупреждавшего, что французская общественность с ее идеей возвращения национального престижа, утраченного после войны 1870-1871 гг., негативно воспримет известие о попытках своего правительства договориться с немцами. Как заявил один из французских представителей Комитета по делам Африки, “для нее (Германии. - К.Д.) Марокко служит приманкой, с помощью которой она хочет, чтобы мы захватили наживку, которая привела бы нас к курсу Германской империи” [Malcolin, 1931, p. 216]. Не случайно переговоры проходили в атмосфере строжайшей секретности.
      Более того, сказались и опасения возможной реакции союзников - испанцев в Марокко и англичан в Европе - на известия о попытках французов договориться за их спиной. Если с первыми французов связывало совместное попечительство над султанатом, то с англичанами их отношения выходили далеко за границы Марокко, поскольку были связаны обязательствами в рамках Антанты. Некогда бывшие соперниками, они стали союзниками не только в Империи шерифов, но и в Европе. Лондон таким образом получал возможность поддерживать выгодное ему равновесие на континенте, взамен же он оказывал немалую помощь французам во всех их марокканских делах [Романова, 2008, с. 116]. Поэтому даже сам факт франко-германских переговоров был бы негативно воспринят британцами, а реакция на них могла создать французам ненужные затруднения. “В принципе мы не против возможного франко-германского экономического сотрудничества в Марокко, - писал С. Пишон, - но здесь это сотрудничество может быть возможным в рамках договоренностей, достигнутых с Испанией и Англией. В этом случае мы можем найти возможное сотрудничество с немцами только в той сфере, в которой испанцы и британцы отказались бы принять участие...” [DDF, 1946, vol. XI, № 85]. Невзирая на поиски взаимопонимания с немцами, в Париже склонялись к традиционной внешнеполитической линии и поддерживали союзнические отношения с Англией и Россией, что в целом способствовало сохранению уже сложившегося баланса сил в Европе и не нарушало существовавшей системы. Наконец, в самый разгар переговоров начались волнения в Касабланке.
      В свою очередь, и немецкое правительство оказалось неготовым так легко отказаться от Марокко. В своем официальном ответе Парижу, принимая во внимание тенденции к наметившемуся сближению двух держав, оно посчитало бессмысленным продолжать вести диалог, поскольку дипломатическим переговорам должны были предшествовать дискуссии в экономических кругах, имевших свои интересы в Марокко [DDF, 1946, vol. XI, № 174]. Возможно, более весомым аргументом для прекращения переговоров послужило то, что взамен на установление над Марокко французской власти немцы не получали серьезных компенсаций. При этом вопрос о получении уступок, касавшихся других территорий или строительства Багдадской железной дороги, немецкой стороной не затрагивался [DDF, 1946, vol. XI, № 130, 146].
      А между тем ситуация 1907 г. благоприятствовала этому: играя на настроениях своих конкурентов, усиленных успехами в Альхесирасе, используя свое влияние при дворе султана, Германия могла добиться гораздо более значительных уступок, нежели она получила двумя годами позже. Как отмечал Е.В. Саблин: “Если бы они (немцы. - К.Д.) действовали более проницательно и, гладя марокканскую мышку, гладили бы в то же время французского кота - дело было бы иначе” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 34].
      Франко-германские переговоры 1907 г. показали, что оба государства были открыты для ведения диалога и одинаково заинтересованы в установлении взаимного сотрудничества в Марокко. Кроме того, была продемонстрирована шаткость позиций французов в султанате, и рост немецкого влияния мог обернуться для них серьезными трудностями. Становилось все более очевидным: если Париж не намерен отказываться от своих устремлений в Марокко (что в принципе уже стало невозможным), он неминуемо должен прийти к соглашению с Германией.
      Стоит отметить, что переговоры все же имели практические итоги. В ноябре 1907 г. было создано первое совместное предприятие “Союз марокканских копей”, участниками которого стали недавние соперники - французский концерн “Шнайдер-Крезо” и немецкий концерн Круппа. По замечанию немецкого статс-секретаря В. фон Шена, они стали “сторонниками сближения двух держав”, что еще раз подтверждало: идея сотрудничества держав исходила скорее из потребностей финансовых групп, а не по инициативе политических элит [DDF, 1946, vol. XI, № 317]. Капитал распределялся следующим образом: большая часть принадлежала французам, представленным “Кампани Марокэн”, концерном “Шнайдер-Крезо” и банкирами Отриеном и Гонтье, за ними шли немецкие компании “Дойч кайзер” и “Гельснекичнер”. Англичане были представлены компаниями “Кин и Вильямс”, а итальянцы и испанцы - отдельными заинтересованными промышленниками. Соотношение акций держав в новой компании было следующим: 45% - Франция, 20% - Германия, 11% - Англия, 10% - Испания, 14% - Италия, Бельгия и Португалия [Allendesalazar, 1990, p. 219].
      Еще в апреле 1908 г. в Берлине и в Париже продолжали говорить о необходимости заключения entente [DDF, 1946, vol. XI, № 317]. Однако вскоре произошло новое обострение франко-германских противоречий. В касабланкских событиях 1907 г.
      и последовавшей оккупации ряда провинций марокканцы обвинили правящего султана М. Абдельазиза. По стране прокатилась волна недовольства: на улицах, в мечетях, торговых местах говорили, что султан продал свою страну “неверным”, “связался с врагами Бога и религии и попал в зависимость от них” [Hajoui, 1937, p. 82-83]. Проевропейская политика султана и вмешательство держав во внутреннюю жизнь Империи шерифов подорвали ее экономическую и политическую стабильность, что в результате привело к началу гражданской войны весной 1908 г. Во главе “священной войны” против “неверных” встал младший брат М. Абдельазиза и наместник Юга Мулай Хафид.
      В разразившейся междоусобице, словно следуя прежней традиции соперничества, французы и немцы поддержали противостоящие стороны. Так, для продолжения борьбы за свой трон Абдельазиз получал материальную помощь от французов, которые показали все двуличие своей марокканской политики: “одной рукой давали помощь, а другой - захватывали пядь за пядью марокканскую землю” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 52]. В свою очередь, Хафид, которого французы называли “религиозным фанатиком, страдающим манией величия”, был поддержан немцами. Кроме того, они оказались единственными из европейцев, кто принял прибывшую в Берлин марокканскую миссию на правительственном уровне [DDF, 1946, vol. XI, № 319]. Взамен Хафид пообещал предоставить немцам концессии на добычу руды в южном Марокко [Воронов, 2004, с. 123].
      Таким образом, в борьбе братьев за марокканский престол стороны не выступали беспристрастными наблюдателями, а решили использовать ее в своих интересах. В одном из своих донесений П.С. Боткин подчеркивал, что марокканские дела были бы лучше, если бы «оба соперника были предоставлены сами себе и господа Реньо и Розен перестали бы быть первый “азизистом”, а второй - “хафидистом”» [АВПРИ, д. 1393, 1908, л. 78]. Поддерживая Хафида, немцы убедительно показали, что по-прежнему способны оказывать сильное влияние на внутриполитическую обстановку в Марокко и что без их согласия французские планы в султанате могут не осуществиться. По сути, гражданская война стала катализатором дальнейшего углубления франко-германского соперничества на марокканской почве и свидетельствовала о перемене настроений во взаимоотношениях двух держав.
      В результате непродолжительных, с марта по июль 1908 г., военных действий Хафид разбил своего брата и уже в августе в Фесе, а затем и в других городах был провозглашен законным правителем страны. Поражение Абдельазиза было крайне отрицательно воспринято в Париже и расценено как удар по всей французской политике в Марокко [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 67]. Примечательно, что в день провозглашения М. Хафида султаном перед зданием, где пребывала немецкая миссия, собралась большая толпа, которая поддерживала Германию и выкрикивала лозунг “Долой Францию!” [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 69].
      Сразу после своего восшествия на престол новый султан занялся выводом страны из затяжного политического и экономического кризиса, а также продолжил борьбу с внутренней оппозицией. Понимая тяжесть проблем и шаткость своего положения, новые власти в Фесе прекрасно осознавали, что при ограниченных ресурсах им предстоят огромные расходы. Султан нуждался в финансовой поддержке, которую он мог получить в виде займа у европейских держав. Таким образом, он фактически повторял судьбу своего предшественника: став финансово зависимым от европейцев, Хафид превращался в пешку в их руках. Как отмечал российский поверенный в делах Е.В. Саблин: “Альхесирасский акт гарантирует суверенитет султаната, но имени султана не называет. Лучшим султаном для Марокко будет тот, кто будет лучшим для Европы” [АВПРИ, д. 1392, 1907, л. 55].
      Исходя из этих соображений, М. Хафид принялся налаживать связи с европейскими державами. Не случайно, на наш взгляд, немцы оказались первыми, к кому он обратился с просьбой об официальном его признании. А то, что уже в начале сентября 1908 г. кайзер Вильгельм направил в европейские столицы ноту о своем намерении признать Хафида легитимным правителем, призывая всех остальных последовать его примеру, явилось еще одним свидетельством того, что в период междоусобицы симпатии Хафида были на стороне немцев, и действовал он в интересах Берлина [BD, 1928, vol. VII, № 105]. В сентябре 1908 г. ко двору нового султана была направлена немецкая миссия во главе с консулом В. Нюрдорфом, выступившим от имени своего правительства с инициативой установления дипломатических отношений [Hajoui, 1937, p. 85].
      Франция, поддерживаемая Испанией и Англией, заявила о нарушении немцами договоренностей, достигнутых на Альхесирасской конференции: если одна из держав, без согласия других, признает кого-либо законным султаном, любая другая может в ответ выдвинуть свою, угодную ей кандидатуру [BD, 1928, vol. VII, № 94]. Так Хафид, сам того не желая, оказался “между двух огней”, а его фигура стала предметом торга держав. В результате долгой дипломатической переписки и обмена нотами стороны смогли достигнуть компромисса: французы согласились с победой М. Хафида, дружественного Германии султана, взамен на признание им всех пунктов Генерального акта Альхесирасской конференции и прочих обязательств, данных его предшественником.
      Казалось, что соперники в Марокко - французы и немцы - смогли найти точку соприкосновения и решить возникшие разногласия. Однако новый инцидент неожиданным образом до предела обострил отношения двух держав, став одной из последних серьезных проверок их взаимодействия в Марокко.
      25 сентября 1908 г. германский консул укрыл шестерых дезертиров из французского Иностранного легиона, трое из которых были немцами. При посадке беглецов на стоявший на рейде немецкий корабль они были арестованы французскими офицерами, которые пригрозили сопровождавшему дезертиров секретарю консульства, избили и связали находившегося при нем сотрудника охраны консульства. Германские дипломаты, возмутившись нарушением консульской неприкосновенности, потребовали извиниться за насилие, учиненное над персоналом консульства. Французское правительство, считая выдвинутые обвинения необоснованными, решительно отвергло сделанные немцами заявления, обвинив их в укрытии дезертиров.
      Для французов эпизод с дезертирами превратился в вопрос национального престижа, именно поэтому они категорически не намеревались уступать немцам [BCAF, Octobre 1908, p. 271]. Ситуацию подогревала начавшаяся газетная перепалка, которая использовалась колониальными кругами и шовинистической прессой для разжигания националистических чувств среди общественности. Одновременно в сентябре 1908 г. состоялся съезд Пангерманского союза в Берлине, на котором выражались надежды на усиление боеготовности флота и признавалось необходимым увеличение военной мощи Германии [Балобаев, 1965, с. 9].
      События развивались настолько стремительно, а ситуация достигла такой остроты, что в британском Форин офис заговорили о возможном европейском конфликте. В случае франко-германского столкновения Англия была готова выступить на стороне Франции [BD, 1928, vol, VII, № 135].
      Ситуация продолжала накаляться. В октябре 1908 г. французское посольство в Петербурге сообщило российскому МИД о возможном нападении Германии на Францию [Бестужев, 1962, с. 67]. В то же самое время французский председатель совета министров Ж. Клемансо заявил, что пойдет на войну с Германией из-за Марокко. Вслед за этим Париж проинформировал Россию о возможности такой войны [Воронов, 2004, с. 129]. Россия, в свою очередь, подтвердила верность Франции “при всех случайностях” [DDF, 1946, vol. XI, № 554].
      Так марокканский вопрос переставал быть делом исключительно двух держав и при участии третьих лиц (Англии и России, а вслед за ними и Испании) мог перерасти в крупное международное столкновение. В самой Германии в ноябре 1908 г. была проведена подготовка к мобилизации. Как писал русский военный атташе в Берлине А.А. Михельсон, “мысль о возможности войны по столь пустому предлогу, как инцидент в Касабланке, означает высокую степень международной напряженности” (цит. по: [Виноградов, 1964, с. 53]).
      Происшедшие осенью 1908 г. события стали пиком в развитии взаимоотношений двух держав в рассматриваемый период. Напряжение вполне могло спровоцировать начало очередного международного кризиса на марокканской почве. Стало ясно, что франко-германское соперничество “на местах” было невозможно прикрыть звучащими в европейских столицах речами о дружественных намерениях государств по отношению друг к другу. Но в тот момент Франция и Германия пошли на компромисс и несколько месяцев спустя оповестили Европу о подписании совместного соглашения.
      Причину столь резкой смены настроений во франко-германских взаимоотношениях следует искать на Балканах, где в это же самое время взрывоопасный характер приобрели события, связанные с аннексией Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины6, чему воспротивились Россия, Турция и Сербия. Планируя присоединение этих провинций, в Вене рассчитывали на поддержку со стороны Германии и невмешательство Франции и Англии, что оставляло бы Россию без помощи ее союзников по блоку. Отстаивать в одиночку свои претензии и тем более обострять ситуацию до вооруженного конфликта с объединенными силами Тройственного союза Россия, конечно, не решилась бы. В этом смысле касабланкский инцидент, серьезно поссоривший Париж и Берлин, внес свои коррективы в планы австрийского МИД. Поэтому Австро-Венгрия попросила Германию скорее уладить марокканские распри, чтобы на случай конфликта с Россией на Балканах не раздражать ее союзницу [DDF, 1946, vol. XI, № 172, 188].
      Позиция Германии в боснийском вопросе оказалась решающей: не принимая прямого участия в самих балканских событиях, она поддержала своего союзника и решительно встала на сторону Австро-Венгрии. Не случайно именно в это время в Берлине вспомнили о недавних попытках найти взаимопонимание с французами в Марокко. Расчет немецких политических кругов был прост: использовать “слабое место” французов, коим являлся вопрос о Марокко, пообещать им преимущественные права и таким образом, преодолев взаимные разногласия, решить задачи более масштабного характера. “Купив” подобным образом нейтралитет Парижа, Германия одновременно решила бы несколько задач: во-первых, урегулирование марокканского вопроса, во-вторых, ухудшение взаимоотношений внутри Антанты путем обострения франко-русско-английских связей и, наконец, сохранение прежнего порядка на Балканах.
      В Париже также посчитали Боснийский кризис удобной возможностью полюбовного разрешения марокканского вопроса: немцы были поглощены балканскими событиями, что отвлекало их от проблем султаната. Так почему же не вспомнить о былых разговорах о возможном сотрудничестве в этой части Африканского континента и не добиться от Германии полной свободы действий? Именно такие идеи отстаивала сформировавшаяся в это время в палате депутатов группа, в состав которой вошли члены колониальной партии во главе с Е. Этьеном, члены Комитета по делам Марокко, политический редактор газеты “Тан” Тардье, министр финансов Ж. Кайо, отстаивающий интересы тех промышленных кругов, которые были нацелены на сотрудничество французского и немецкого капитала в султанате [Edwards, 1963, p. 500]. Немецкий поверенный в делах фон Ланкен писал, что с началом Боснийского кризиса настроения в Париже переменились в сторону сближения с Германией, даже невзирая на касабланкский инцидент [DDF, 1946, vol. XI, № 443].
      Расчет немцев оказался верным: Англия и Франция под разными предлогами уклонились от принятия конкретных мер против Австро-Венгрии, не проявив тем самым никакого участия к интересам России. А Германия путем умелой дипломатической игры смогла “отомстить” Петербургу за его сближение с Англией [Романова, 2008, с. 162].
      Боснийский кризис, показав наличие определенных противоречий между европейскими государствами и обнажив проблему взаимоотношений внутри союзнических блоков, в конечном счете оказал решающее влияние на франко-германское сближение в Марокко. В этих условиях ни одна из сторон не стремилась к созданию нового очага международной напряженности. Поэтому обострение марокканской проблемы в 1908 г. не приобрело характера международного кризиса, а локализовалось в рамках франко-германских отношений. В этой связи события осени 1908 г. в Марокко можно обозначить как несостоявшийся кризис: балканская чаша весов в конечном счете оказалась для Германии весомее, а во Франции посчитали нецелесообразным обострять отношения с Австро-Венгрией из-за второстепенных, с точки зрения Клемансо и Пишона, вопросов [DDF, 1946, vol. XI, № 487, 503, 548]. Здравый смысл и царившие в столицах настроения показали, что достижение компромисса между двумя державами являлось наиболее целесообразным способом выхода сторон из конфликтной ситуации. Уже с конца ноября 1908 г. напряженность в отношениях между Францией и Германией на марокканской почве стала постепенно затихать. Тогда же обе державы договорились передать урегулирование касабланкского инцидента на арбитраж7.
      Результатом происшедших перемен стало начало второго этапа франко-германских переговоров, длившихся с октября 1908 г. по февраль 1909 г. Переговоры велись в атмосфере строжайшей секретности в Берлине и Париже.
      Примечательно, что уже в октябре 1908 г. во время одной из встреч со статс-секретарем фон Шеном Ж. Камбон сделал попытку связать Боснийский кризис и касабланкский инцидент с целью создания благоприятной почвы для франко-германского сближения [DDF, 1946, vol. XI, № 491]. Через месяц, в ноябре 1908 г., на открытии новой сессии Имперского Рейхстага в своей приветственной речи кайзер Вильгельм подчеркнул дружественное отношение к Франции и выразил стремление Берлина пойти навстречу “стараниям нынешнего Французского кабинета, направленным на улучшение взаимных отношений” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 81].
      13 декабря 1908 г., во время встречи французского министра финансов Ж. Кайо и немецкого поверенного в делах фон Ланкена, первый открыто предложил исключить марокканскую проблему из числа спорных. Стороны официально заверили друг друга, что для Франции султанат “жизненно необходим из-за непосредственной близости его к Алжиру”, а для Германии важен “исключительно из-за коммерческих интересов”. Вопрос о компенсациях, который Берлин хотел бы получить взамен, фон Ланкен предложил решать Парижу. По окончании встречи оба дипломата выразили надежду на достижение скорейшего взаимопонимания в условиях обострения ситуации на Балканах [DDF, 1946, vol. XI, № 503].
      Казалось, что фундамент будущего соглашения был заложен, но фон Бюлов не был сильно воодушевлен вновь открывшимися переговорами между державами, и в декабре 1908 г. отказался выступать прямым инициатором подписания соглашения. Стоит отметить, что конец 1908 г. - начало 1909 г. стал наивысшей точкой развития Боснийского кризиса: его участники все чаще говорили о неизбежности войны [Виноградов, 1964, с. 114-116]. Возможно, именно в это время в Берлине окончательно осознали необходимость использовать удачно складывавшуюся ситуацию для урегулирования отношений с французами, другой такой возможности могло просто не представиться.
      Решающее воздействие на перемену настроений в Берлине оказали участники “Союза марокканских копей”. Еще в начале декабря 1909 г. В. фон Шен заявил, что этот синдикат может выступить в роли инструмента франко-германского сближения [Edwards, 1963, p. 504-505]. В конце декабря 1908 г. - начале января 1909 г. в Париже представители “Союза” совместно с французскими промышленниками организовали конференцию, на которой открыто заявили о своей готовности к сотрудничеству в Марокко и выразили надежду на скорейшее заключение франко-германского соглашения [Edwards, 1963, р.506]. В конечном итоге заинтересованные в султанате финансовые и промышленные круги подтолкнули свои правительства к подписанию соглашения.
      Результаты не заставили себя долго ждать. На состоявшейся 6 января 1909 г. встрече Ж. Камбона и фон Шена стороны обсудили предмет будущего соглашения: экономическое сотрудничество немцев и французов в Марокко взамен на признание преобладающего политического влияния в нем последних. 27 января 1909 г. фон Шен оповестил Камбона о согласии Германии принять достигнутые в ходе совместных встреч договоренности и использовать в качестве основы будущего соглашения предложенный в 1907 г. проект [DDF, 1946, vol. XI, № 507, 596].
      Таким образом, сочетание международной обстановки с внутренними обстоятельствами в Марокко создало благоприятную атмосферу для подписания 9 февраля 1909 г. франко-германского соглашения [Delonche, 1916, р. 318].
      Обе стороны объявляли о своей приверженности Альхесирасскому акту и провозглашали своей целью “предотвращение взаимных недоразумений”. Германия признавала “особые политические интересы Франции в Марокко” и “обязалась не препятствовать этим интересам”. Франция, со своей стороны, обещала поддерживать целостность и независимость марокканского государства и гарантировала экономическое равноправие Германии в коммерческой и промышленной деятельности в Марокко. Договаривающиеся стороны также объявляли, что “они будут способствовать совмест­ному участию своих граждан в делах, которые те пожелают предпринять”.
      Соглашение дополнялось секретными письмами Камбона и фон Шена. В письме Ж. Камбона говорилось, что немцы впредь не будут занимать должности в Марокко, имеющие политический характер, а в будущих совместных предприятиях французская сторона будет иметь преимущества. В ответном письме фон Шен выражал свое согласие с этими предложениями [Delonche, 1916, р. 318].
      Известие о подписании франко-германского соглашения вызвали неоднозначную, но вполне ожидаемую реакцию в европейских столицах. Так, в британском Форин офис его встретили довольно холодно, заявив: “Мы отказались от своих притязаний в Марокко с тем, чтобы способствовать утверждению там французов. Но в наши намерения отнюдь не входило отступать перед немцами. Между тем французы делают быстрые уступки, которым мы имели бы возможность противодействовать, ввиду чего мы, вероятно, скоро перейдем к более деятельному участию в марокканских делах, где наша торговля в некоторых портах сильнее французской” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 61]. При этом британский министр иностранных дел Э. Грей заметил, что франко-германское соглашение не гарантирует в будущем невмешательство Берлина в марокканские дела [DDF, 1946, vol. XII, № 1]. Подобные отклики имели под собой вполне логичное объяснение: потепление франко-германских отношений и готовность своего союзника пойти на уступки одному из главных соперников в угоду экономическим интересам шли вразрез с основополагающими принципами Антанты.
      В Петербурге, помня о предательской позиции французов в ходе Боснийского кризиса, были уверены, что это соглашение выходило за пределы Марокко8 и что теперь во всей внешней политике французы будут идти заодно с Германией, а значит и с Австро-Венгрией, что приблизит их к Тройственному союзу. В Петербурге даже высказывались в пользу разрыва с не оправдавшей себя Антантой [Игнатьев, 1962, с. 53]. В свою очередь, Испания, союзник французов во всех марокканских делах, крайне отрицательно восприняла данное соглашение. Увидев в нем ущемление интересов своей страны, глава испанского кабинета А. Маура потребовал особого “тройственного” соглашения и вскоре инициировал франко-испано-германские переговоры, намереваясь получить свою часть марокканского султаната. Он посчитал, что таким образом испанцы смогут немного “усмирить аппетит французских колониалистов” [DDF, 1946, vol. XII, № 225].
      В целом франко-германская декларация не встретила серьезных возражений со стороны заинтересованных держав. По сути, она давала больше преимуществ французской стороне: не делая никаких территориальных уступок, устранив своего основного конкурента, французы могли теперь победоносно завершить подчинение султаната своей власти. Как писала в то время французская пресса: “Отныне цель устойчивого международного положения Шерифской монархии была достигнута, а миролюбивый и последовательный характер действий французов в марокканских делах признался и Германией” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 86].
      Более того, эта декларация “отодвинула призрак постоянно висевшей над Парижем опасности столкновения с Германией из-за Марокко” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 21]. В этой связи весьма символично выраженное немецкой стороной желание, чтобы именно французский представитель в Марокко Реньо оповестил М. Хафида о состоявшемся соглашении. Тем самым он заявлял марокканскому правителю, что впредь в своих конфликтах с Францией он не может рассчитывать на поддержку Германии. Последняя, как следовало из текста, не претендовала на политические права в этой части Африканского континента и довольствовалась экономическими привилегиями.
      Оценивая характер этого соглашения, можно сказать, что если бы его подписание произошло в 1907 г., то намерения немцев действительно выглядели бы исключительно коммерческими. Однако к 1909 г. ситуация была иной: кризис на Балканах смешал карты Германии. Обеспечение свободы действий на Балканах своему союзнику - Австро-Венгрии и подрыв сил Антанты в данном регионе оказались в тот момент задачами гораздо более важными, нежели решение отошедшего на второй план марокканского вопроса. Не оставляя своей идеи борьбы за мировое господство, помня о дипломатическом фиаско в Альхесирасе, немцы расценили Боснийский кризис как благоприятный фактор ослабления влияния России на Балканах. Желая сыграть на внутренних противоречиях между странами - участницами Антанты и зная о стремлении французских политических кругов содействовать Германии в мирном урегулировании балканских событий, на Вильгельмштрассе посчитали более целесообразным уступить в частном вопросе, с тем чтобы сохранить основную линию своего внешнеполитического курса. Таким образом, нейтральная позиция французов была фактически обеспечена немцами ценой внешне невыгодного для них соглашения, а чувство национального самолюбия уступило место холодному расчету. Не случайно в России это соглашение назвали “договором купли-продажи”: все, что в нем уступалось одной из сторон, оплачивалось другой [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 52].
      Хотя подписанный в 1909 г. документ был временным соглашением, он выходил за рамки частной проблемы. Его по праву можно назвать знаковым событием в истории развития как марокканского вопроса, так и международной жизни рассматриваемого периода. Его подписание сделало возможным достижение компромисса в отношениях двух держав - не просто серьезных конкурентов в Марокко, но принадлежавших к противостоящим блокам. Объективно соглашение стало логичным завершением тех примирительных тенденций, которые наметились в политике обоих европейских государств после 1906 г., а сам марокканский вопрос был решен в том ключе, как того добивалось французское правительство. Можно сказать, что соглашение стало результатом обдуманного плана согласования политических устремлений Франции с экономическими интересами Германии.
      Во франко-германских отношениях в Марокко в 1907-1909 гг. наблюдалась интересная закономерность. Частые столкновения двух держав на марокканской почве по различным вопросам хотя и способствовали дальнейшему углублению противоречий и обостряли борьбу за свои интересы, но на практике каждое новое событие толкало конфликтующие стороны искать пути компромисса и приближало их к соглашению. Таким образом, динамика франко-германских отношений вокруг Марокко носила синусоидальный характер. После Альхесираса возобновилось острое соперничество “на местах”, последовавшая попытка дипломатического урегулирования была неудачна, но увенчалась созданием “Союза марокканских копей”. Новое обострение, вызванное гражданской войной и касабланкским инцидентом, завершилось заключением соглашения 1909 г. Сгладив на время остроту противоречий, оно тем не менее окончательно не устранило франко-германскую вражду вокруг марокканского султаната, и уже через год державы столкнулись вновь, что спровоцировало начало Второго марокканского кризиса. Это означало, что соглашение не изменило самой сути внешней политики двух держав: франко-германские взаимоотношения развивались в рамках дальнейшей поляризации мира и усиления антагонизма Антанты и Тройственного союза.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Условия данного соглашения преследовали цель сгладить англо-русские противоречия на Ближнем и Среднем Востоке. Его подписание завершило создание Антанты (см: [Остальцева, 1977; Романова, 2008, с. 80-86]).
      2. Речь идет о Бьеркском соглашении 1905 г., не вступившем в силу.
      3. По сообщению Е.В. Саблина, “самолюбие Франции в большей степени было задето инициативой махзена, которая несомненно была вызвана германским влиянием”.
      4. Другой мало заинтересованной державой были США.
      5. По сообщению Е.В. Саблина, в немецкой дипломатической миссии в Марокко переход французов к открытым военным действиям считали прямым подтверждением того, что доктор Мошан погиб как неофициальный осведомитель Парижа. А местная печать назвала его “первой жертвой франко-немецкого соперничества” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 68].
      6. Формально они входили в состав Османской империи, но по решению Берлинского конгресса 1878 г. были оккупированы Австро-Венгрией. Последняя давно рассматривала эти стратегически важные провинции как плацдарм для усиления своего влияния на Балканах.
      7. Касабланкский инцидент был окончательно улажен в октябре 1909 г. на третейском разбирательстве в Гаагском трибунале, которое вынесло компромиссное решение: признать вину немцев, оказавших помощь дезертирам не своей национальности, и неправомерность применения французами силы для защиты якобы оказавшихся в опасности своих граждан [DDF, 1946, vol. XI, № 544].
      8. В частности, в депеше в МИД российского посла в Париже А.И. Нелидова от 19.02.1909 г. содержится намек на то, что во время франко-германских переговоров одновременно затрагивался вопрос о Багдадской железной дороге и что французы намеревались уступить немцам, чтобы заполучить Марокко. Однако эти подозрения оказались беспочвенными [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 21].
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 151. Политархив. Оп. 482.
      Балобаев А.И. Милитаристская пропаганда в Германии в 1908-1909 гг. // Труды Томского государственного университета им. В.В. Куйбышева. Т. 180. 1965.
      Бестужев И.В. Борьба в правящих кругах России по вопросу внешней политики во время Боснийского кризиса // Исторический архив. 1962, № 5.
      Бюлов Б. Воспоминания. М.-Л., 1935.
      Виноградов К.Б. Боснийский кризис 1908-1909 гг. - пролог Первой мировой войны. М., 1964.
      Воронов Е.Н. Франко-русские дипломатические отношения накануне и в период марокканских кризисов (1900-1911 гг.). Дисс. ... канд. ист. наук. Курск, 2004.
      Гейдорн Г. Монополии. Пресса. Война / Пер. с нем. Г.Я. Рудого. М., 1964.
      Игнатьев А.В. Русско-английские отношения накануне первой мировой войны (1908-1914 гг.). М., 1962.
      Остальцева А.Ф. Англо-русское соглашение 1907 г.: влияние русско-японской войны и революции 1905­1907 гг. на внешнюю политику царизма и на перегруппировку европейских держав. Саратов, 1977.
      Романова Е.В. Путь к войне. М., 2008.
      Рудаков Ю.М. Германия и Арабский Восток в конце 19 - начале 20 в. М., 2006.
      Сергеев М.С. История Марокко. М., 2001.
      Allendesalazar J.M. La diplomatica Espanola y Marruecos 1907-1909. Madrid, 1990.
      Andrew C.M., Kanya-Forster A.S. The French “Colonial Party”: Its Composition, Aims and Influence, 1885­1914 // Historical Journal. 1971, № XIV.
      British Documents on the Origins of the War (1898-1914) (BD) / ed. by G.P. Gooch and H. Temperley. L., 1928.
      Bulletin du Comité de VAfrique française (BCAF). P., 1908.
      Delonche L. Statut international du Maroc. P., 1916.
      Documents diplomatiques francais, 1871-1914 (DDF). P., 1946.
      Dugdale E.T.S. German Diplomatic Documents, 1871-1914. Vol. 2. L., 1928-1929.
      Earle E.M. Turkey, The Great Powers and the Bagdad Railway. N.Y., 1924.
      Edwards E.W. The Franco-German Agreement on Morocco, 1909 // The English Historical Review. Vol. 78, No. 308 (Jul.1963).
      Hajoui Mohammed Omar el. Histoire diplomatique du Maroc (1900-1912). P., 1937.
      Hanotaux G. Etudes diplomatiques. La politique d’équilibre, 1907-1911. P., 1912.
      Malcolin С. French Public Opinion and Foreign Affairs 1870-1914. L., 1931.
    • Лепехова Е. С. Особенности конфессиональной политики правительства в Японии в VII-VIII вв. (на примере Кодекса "Сонирё")
      Автор: Saygo
      Лепехова Е. С. Особенности конфессиональной политики правительства в Японии в VII-VIII вв. (на примере Кодекса “Сонирё”) // Восток (Oriens). - 2013. - № 3. - С. 22-28.
      Данное исследование посвящено проблеме конфессиональной политики государственной власти в Японии в VII-VIII вв. в отношении буддизма на основе изучения отдельных статей из специального законодательного кодекса “Сонирё” (“Правила и ограничения для монахинь и монахов”), введенного правительством для контроля за буддийской сангхой. Этот кодекс являлся частью единого свода законов “Тайхорё”, принятого в конце VII в. и составленного на основе китайских законодательных статутов периодов Суй (581-618) и Тан (618-907). Стремясь интегрировать буддизм в систему государственного управления, правительство рицурё пыталось ввести буддийскую сангху в рамки конфуцианской законодательной системы, ставившей на первое место служение обществу. Получив привилегии такие же, как у правительственных чиновников, буддийские монахи и монахини должны были относиться к службе государству как к своему личному долгу.

      Суйко

      Принц Сётоку

      Дзито

      Кокэн

      Сёму
      Период с VII по VIII в. в Японии характеризуется кардинальной переменой государственного и общественного строя, когда за удивительно короткий срок страна, где преобладал родоплеменной строй, превратилась в централизованное государство с развитой бюрократической системой (рицурё).
      Примечательно, что именно в этот период буддизм, появившийся в Японии в VI в., постепенно превратился в государственную религию при поддержке императорского двора. Политика, проводимая императорами Тэмму (673-686), Сёму (724-749), императрицами Дзито (686-697) и Кокэн (756-783), способствовала превращению буддизма в средство государственной идеологии. Одновременно с внедрением буддизма в систему государственной власти, в правление императрицы Суйко, в 603 г. была введена система 12 государственных рангов (канъи дзюникай), заимствованная из Китая. В том же году был возведен дворец Охарида-но мия, структура которого, как полагает Осуми Киёхару, восходила к китайским императорским дворцам династии Суй. По замыслу его создателей, это должен был быть первый императорский дворец, в котором вершились государственные дела и проводились придворные церемонии. Дворцовые помещения в нем располагались в соответствии с китайскими представлениями о симметрии - с запада на восток [Osumi Kiyoharu, 2010, p. 68]. В следующем году был введен придворный этикет, предписывающий придворным посещать и покидать императорский дворец в соответствии с правилами, основанными на конфуцианском этикете.
      Следует отметить, что в начале VII в. конфуцианская культура, так же как и буддизм, распространялась главным образом благодаря буддийским монахам из Кореи, прибывшим в Ямато по приглашению императрицы Суйко. Им была отведена особая роль: они должны были обучать молодых аристократов не только буддийской философии, но и другим наукам, принятым при китайском и корейском дворах: астрономии, географии, искусству составления календаря, даосской магии. Наставником вышеуказанных наук для придворных стал монах Кванкын родом из Пэкче, а другой монах, Хёджа, стал учителем принца Сётоку и поддерживал с ним связь до самой смерти престолонаследника [Нихон сёки..., 1997, т. II, c. 91].
      Отношение правительства к буддизму как к государственной религии лучше всего раскрывается в законодательном кодексе для буддийского духовенства “Сонирё” (“Правила и ограничения для монахинь и монахов”). Этот кодекс является частью единого свода законов “Тайхорё”, принятого в конце VII в. и составленного на основе китайских законодательных статутов периодов Суй и Тан.
      Прежде чем перейти к рассмотрению “Сонирё”, необходимо упомянуть о “Винае” (или “Пратимокше”) - буддийском каноне по монашеской дисциплине и нравственному воспитанию, который регулировал поведение членов сангхи.
      Говоря о винае, следует уточнить, что подразумеваются два значения этого слова. Первое обозначает винаю как общее название нравственно-этических учений, правил, заповедей, обетов и т.д. для всех буддийских школ. Второе значение этого слова относится к “Винае-питаке” (“Корзина руководств по нравственному воспитанию”) - первой многотомной книге буддийского канона Трипитаки. В первой ее части подробно излагается буддийский устав (обязательные правила поведения для монахов и монахинь, правила проживания, одевания и т.д.), известный также как “Пратимокша” [Matsunaga, Matsunaga, 1987, vol. I, p. 49].
      Введение “Винаи”, призванное консолидировать буддийскую общину, парадоксальным образом способствовало ее окончательному расколу и появлению различных философских школ буддизма, каждая из которых интерпретировала “Винаю” по-своему. Ко времени проникновения буддизма на Дальний Восток сложилось четыре типа винаи: виная четырех категорий школы дхармагупта (яп. сибунрицу), виная десяти чтений школы сарвастивада (яп. дзюдзюрицу), виная пяти категорий школы махишасака (яп. гобурицу) и виная махасангиков (яп. макасогирицу) [ibid.].
      Из всех вышеназванных текстов только виная пяти категорий получила широкое распространение. В Китае она легла в основу школы лю (яп. рицу), созданной монахом Даосюанем (596-667), учеником Сюань-цзана.
      В Японии же виная появилась с конца VI в. благодаря деятельности буддийских монахов из Пэкче [ibid., p. 49-52]. Однако она долго не находила практического применения, что создало определенные трудности в отношениях между буддийской сангхой и государством на раннем этапе. Об этом свидетельствует указ императрицы Суйко от 624 г., поводом для издания которого послужило преступление, совершенное одним из монахов. Согласно этому указу, были учреждены специальные административные должности содзё и содзу для надзора за монахами и монахинями, причем содзё был назначен буддийский монах, а содзу - государственный чиновник. Также был назначен чиновник ходзу, отвечавший за храмовое имущество. Как следствие этого, была проведена перепись буддийских храмов, монахов и монахинь. Согласно ей, в период правления Суйко насчитывалось 46 будийских храмов, 816 монахов и 569 монахинь, итого в общей сложности - 1385 буддийских монахов в стране [Нихон сёки..., 1997, т. II, с. 111].
      Как считают исследователи Дайган и Алисия Мацунага, то, что у буддийской сангхи в Японии долгое время не было четко прописанного монашеского устава, можно объяснить следующим образом: учения различных школ, проникших в Японию, были преимущественно философскими и не связанными ни с практическими сторонами религии, такими как поведение духовенства, ни со сложным вопросом посвящения [Matsunaga, Matsunaga, 1987, vol. I, p. 49].
      Необходимость введения единой винаи для всех буддийских школ в Японии стала осознаваться представителями верховной власти с первой половины VIII в. По этой причине император Сёму (724-758) отправил двух священников - Эйэя из храма Гангодзи и Фусё из Дайандзи - в Китай.
      После десяти лет обучения в Китае Фусё (Эйэй скончался от болезни) убедил отправиться с ним в Японию известного наставника винаи Цзянчжэня (яп. Гандзина).
      Гандзин принадлежал к школе винаи дхармагупта (кит. сы фэн люй; яп. сибунрицу ), чье толкование винаи считалось стандартным для китайских школ. В 753 г. он прибыл в Японию и воздвиг в храме Тодайдзи первый кайдан - платформу для посвящения в соответствии с традициями сибунрицу, и трактовка этой школы отныне стала основополагающей в Японии. Аналогичные кайданы были воздвигнуты в храмах Якусидзи и Каннондзи (провинция Цукуси).
      В 754 г. в храме Тодайдзи состоялась торжественная церемония посвящения, во время которой император Сёму, его жена и дети, а также их свита из 440 человек приняли от Гандзина шила - свод моральных правил, которые надлежало применять каждый день на практике буддистам-мирянам. В биографии Гандзина, составленной его современником Оми-но Мифунэ уточняется, что государь, государыня и наследный принц приняли от Гандзина “заветы бодхисаттвы” и в тот же день около 400 монахов и монахинь отринули прежнюю винаю, дабы следовать законам сибунрицу.
      Кодекс “Сонирё”, в свою очередь, состоял из 27 статей, которые были публично оглашены перед высокопоставленными монахами в 701 г. в храме Дайандзи [Augustine, 2005, p. 23]. Согласно “Антологии толкований рицурё” (“Рё-но сюгэ”) (868 г.) “Сонирё” был составлен на основе “Даосэнгэ” - китайских кодексов для буддийских и да­осских монахов эпохи Тан. К сожалению, они сохранились лишь частично, поэтому Футаба Кэнко попытался реконструировать их на основе цитат из “Рё-но сюгэ” [Futaba Kenko, 1994, p. 65-66]. Согласно его исследованиям, “Даосэнгэ” был составлен в Китае в начале VII в. Судя по всему, императорский двор эпохи Тан рассматривал даосских и буддийских монахов как своего рода “религиозных государственных чиновников”, поэтому им запрещалось проповедовать вне храмов. Правительство опасалось, что странствующие монахи своими проповедями могут подстрекать народ к мятежу, и поэтому проводило жесткую грань между официальными и самопровозглашенными монахами [ibid.].
      Большинство статей из “Сонирё” составлено на основе соответствующих из “Даосэнгэ”. Тем не менее Накаи Синко отметил, что по меньшей мере четыре статьи из “Сонирё” не имеют аналогов в “Даосэнгэ”. Он объясняет это тем, что часть статей были добавлены позже составителями “Рё-но сюгэ” под влиянием японских реалий периода Асука [Nakai Shinko, 1994, p. 83]. Так, в статье 25 кодекса “Сонирё” предписывалось высылать монахов или монахинь в отдаленные провинции, если они трижды нарушат монастырское покаяние. Хотя в “Даосэнгэ” могла существовать статья о ссылке, все же, как указывает Накаи, подобное разделение между столицей и провинциями не было характерно для Китая VI-VII вв., где было несколько геополитических центров. Статья 19, требующая от монахов во время путешествия спешиваться и скрывать свое лицо при встрече с чиновниками третьего ранга и выше, также отсутствует в “Даосэнгэ” [Nakai Shinko, 1994, p. 84].
      Основное различие между “Даосэнгэ” и “Сонирё” состояло в том, что основная цель “Сонирё” была направлена на ограничение деятельности монахов вне государственных храмов и святилищ, в то время как “Даосэнгэ” стремился прежде всего уравнять в правах даосских и буддийских монахов. Так, статья 23 “Сонирё” предписывала налагать строгую епитимью на монахов и монахинь, которые читают проповеди мирянам вне стен храма и распространяют среди них сутры и изображения Будды. Самих слушателей следовало привлекать к уголовной ответственности [Тайхорё, 1985, с. 72].
      Монахам и монахиням запрещалось не только проповедовать в местах, не предназначенных для этой цели, но и заниматься гаданием, раздачей талисманов, шаманством и лечением людей (статьи Nakai Shinko, 1994, p. 1 и 2) [Тайхорё, 1985, c. 66]. Это показывает, что буддийские монахи пользовались популярностью среди простого народа прежде всего как гадатели и целители, однако правительство не устраивало распространение буддизма в стране вне государственного контроля. В соответствии со статьями 2 и 5 монахов, самовольно покинувших монастырь, установивших молельню без санкции властей и поучающих народ, следовало немедленно расстригать [Тайхорё, 1985, c. 67].
      Правительство стремилось регулировать каждый шаг представителей буддийской сангхи. Даже если монах или монахиня намеревались вести жизнь отшельников, об этом следовало уведомить “Ведомство по делам духовенства” (“Согосэй”), созданное еще при императрице Суйко. Официальные и монастырские власти должны были знать, что отшельник постоянно находится в определенном горном убежище, которое ему запрещалось покидать [Тайхорё, 1985, c. 69].
      Статьи 18 и 26 кодекса “Сонирё” запрещали монахам и монахиням приобретать в частное владение садовые участки, дома и имущество, заниматься торговлей и ростовщичеством, принимать в дар рабов, скот и оружие [Тайхорё, 1985, c. 70, 73]. Это свидетельствовало о попытках установить контроль правительства над перераспределением земельной собственности между храмами, начатых еще при императоре Тэмму. Следует, однако, иметь в виду, что эти запреты не относились к крупным буддийским храмам, которые продолжали владеть земельными угодьями и иметь рабов. Примечательно, что рабы, принявшие монашество, не преследовались по уголовному кодексу, как те, кто сделал это тайно, однако если потом их расстригали за проступки или они сами возвращались в мир, то снова автоматически становились рабами [Тайхорё, 1985, c. 72].
      Статья 21 заслуживает особого внимания, поскольку в ней статус монахов и монахинь приравнивается к положению правительственных чиновников. Например, если монах или монахиня совершали уголовное преступление, за которое обычному человеку полагалось 100 палок, на них налагалась епитимья. Даже если монах или монахиня совершали более тяжкое преступление, их все равно судили по монастырским предписаниям. Однако эти меры не действовали, если священнослужитель был замешан в антиправительственном заговоре. В этом случае его полагалось судить как государственного преступника [Тайхорё, 1985, c. 71].
      Правительство жестоко карало тех лиц, которые самовольно постригались в монахи, не пройдя систему государственного посвящения (сидосо)1. Впервые сидосо упоминаются в летописных источниках, относящихся ко времени правления императора Сёму. Однако Дж.М. Августин полагает, что предпосылки появления этого феномена относятся ко второй половине VII в., когда император Тэмму начал вводить новую систему земельного налогообложения [Augustine, 2005, p. 50].
      Эта система основывалась на прикреплении трудового населения к земле и сопровождалась увеличением налогов и различных повинностей (трудовой и воинской). В условиях частых стихийных бедствий и эпидемий периода Нара для многих крестьян эти условия становились невыносимыми. Стремясь избежать уплаты налогов, многие становились бродягами или прибегали к фиктивному уходу в монахи. В свою очередь власти всячески пытались противостоять бродяжничеству, в том числе и самовольному пострижению в монахи. Так, статья 16 предупреждает: “Если монах или монахиня с целью обмана прибегнут к такому мошенничеству, как передача [своего] имени другому человеку, то подвергать его (ее) расстригу и наказанию по уголовному кодексу. Вместе с тем и приобретателя [имени] подвергать одинаковому наказанию” [Тайхорё, 1985, c. 70]. Как указывают средневековые комментаторы “Сонирё” - монахи Рёсяку и Гикай, передача своего монашеского имени другому человеку подразумевала, что лицо, получившее монашеское имя, принимает и монашеский обет. Также сообщается о случаях, когда монахи продавали свои имена мирянам, желавшим выдать себя за монахов, получивших официальное посвящение. При этом, как утверждает один из комментаторов, Гикай, среди сидосо было широко распространено приобретение имен уже умерших монахов за деньги [Augustine, 2005, p. 51]. Поэтому для предотвращения подобной практики в статье 20 от буддийского духовенства и провинциальных губернаторов требовалось докладывать о смерти монаха или монахини каждый месяц в управление по делам буддизма “Сого” и Государственный совет [Тайхорё, 1985, с. 71].
      Наказания для сидосо и всех, кто был связан с ними, определяются в статье 22: “Если кто-либо тайно пострижется в монахи или присвоит чужое монашеское имя, а также если расстрига оденет монашеское облачение, то наказывать по уголовному кодексу. Если об истинных обстоятельствах знали настоятель монастыря и другие пастыри, а также проживающие в той же келье, то всех их расстригать. Если проживающие в той же келье не только знали об этом, но и приютили такое лицо и предоставили ему ночлег на одну ночь и более, то на всех налагать епитимью в 100 суток. Монаха или монахиню, знавшего истинные обстоятельства и предоставившего бродяге или беглецу один ночлег и более, также подвергать епитимье в 100 суток. Если основное преступление бродяги окажется более тяжким, то судить монаха по уголовному кодексу” [Тайхорё, 1985, с. 72].
      Говоря о наказаниях по уголовному кодексу для самопровозглашенных монахов, средневековые комментаторы Рёсяку и Гикай указывают, что чаще всего их приговаривали к одному году каторжных работ [Augustine, 2005, p. 51]. Иноуэ Мицусада, исследовавший “Сонирё”, отмечает в связи с этим, что наказания для сидосо были наиболее жестокими, поскольку самопровозглашенные монахи подрывали контроль государства над буддийской церковью [Inoue Mitsusada, 1982, p. 291-354].
      Что же касается наказаний для монахов и монахинь, то их Иноуэ подразделил на две категории:
      А. Нарушения законов рицурё:
      1. Государственная измена (ст. 1);
      2. Посвящение в монахи без санкции правительства (ст. 3, 16, 20, 22);
      3. Отшельничество и проповеди вне стен храмов и монастырей (ст. 5, 13);
      4. Неповиновение министерству, ведомству и правительственным чиновникам, надзирающим за монахами и монахинями (ст. 4, 8, 17, 19).
      Б. Нарушения монашеского устава:
      1. Убийство, воровство и другие преступления против морали (ст. 1);
      2. Ложные учения, предсказания, целительство, шаманство (ст. 2, 5, 23);
      3. Раздоры в буддийской общине (ст. 4, 5, 14);
      4. Постоянное нарушение монашеского устава (ст. 5, 7, 9, 10, 11, 12, 18, 26).
      Как указывает Иноуэ, в обеих категориях самые жесткие наказания установлены за преступления против статьи 1 [Inoue Mitsusada, 1982, p. 291-354].
      Статьи “Сонирё”, включенные Иноуэ в категорию Б, являлись специальными законами, ужесточавшими монашеский устав буддийской сангхи. Монахам и монахиням следовало вести высокодобродетельный образ жизни ради того, чтобы в ходе религиозной практики обрести сверхъестественные магические способности. Статьи из категории А были направлены на применение этих способностей для блага государства. Другими словами, правительство признавало харизматическую силу буддийского духовенства и стремилось ввести ее в рамки конфуцианской законодательной системы, ставившей на первое место служение обществу.
      Как отмечает Абэ Рюити: “Правительство намеревалось превратить сангху в бюрократический аппарат, предоставив ей освобождение от государственных законов и защищая монахов и монахинь, как представителей императора” [Abe Ryuichi, 1999, р. 28]. Это мнение разделяет и Хаями Тасуку: «Правительство рицурё считало основной задачей “Сонирё” интегрировать буддизм в систему управления, сделав монахов и монахинь представителями императора. Получив привилегии, такие же, как у правительственных чиновников, они должны были относиться к службе государству как к своему личному долгу. Тайное пострижение в монахи или передача монашеского имени другому человеку, считавшиеся в “Сонирё” столь же тяжкими преступлениями, как и мятеж, свидетельствует о целенаправленном стремлении государства превратить сангху в организацию “монахов-чиновников” (кансо). Создание функционирующего бюрократического аппарата монахов и монахинь являлось основным намерением Рицурё» [Hayami Tasuku, 1986, p. 14].
      Несмотря на жесткие меры и ограничения, правительство тем не менее позволяло сангхе самой избирать высших руководителей, которые получали от властей официальное признание. Хотя эти лица и обладали правом наказывать монахов и монахинь, совершивших самые серьезные преступления, они также подлежали наказанию в том случае, если не могли или не хотели сообщить о нарушениях другими монахами “Сонирё” официальным властям.
      При сравнении “Винаи” и “Сонирё” до сих пор остается неясным, в какой мере они повлияли друг на друга. Дж.М. Августин полагает, что китайский кодекс “Даосэнгэ” мог быть составлен на основе двух винай: винаи школы дхармагупта (кит. сы фэн люй; яп. сибунрицу) и винаи школы махишасака (кит. у фэн люй; яп. гобурицу) [Augustine, 2005, р. 55]. Несмотря на то, что в Японии периодов Асука-Нара получила распростра­нение виная сибунрицу, все же следует отметить, что у “Винаи” и “Сонирё” больше различий, нежели сходства.
      Основное отличие “Винаи” от “Сонирё” заключалось в том, что кодекс “Сонирё” освобождал буддийских монахов и монахинь от уплаты налогов, податей, военных и трудовых повинностей, как и государственных чиновников. Взамен от буддийского духовенства требовалась лояльность по отношению к правительству и исправная служба, даже если она и заключалась в проведении буддийских церемоний в государственных храмах и соблюдении монашеского устава. Поэтому наказания для монахов и монахинь в “Сонирё” были более жесткими, нежели те, что были предписаны в “Винае”.
      Тем не менее изучение событий официальной хроники VIII в. “Сёку Нихонги” («Продолжение “Анналов Японии”») показывает, что между законами рицурё в отношении буддийского духовенства и их применением на практике существовала большая разница. Как сообщается в хронике, в 760 г. монах Кэтацу из храма Якусидзи во время игры в кости проиграл монаху Ханьё из того же храма и убил его. Согласно законам рицурё его следовало казнить за это преступление, однако в действительности он был расстрижен и сослан в провинцию Мицу. Другой монах из Якусидзи, Гёсин, был обвинен в ворожбе с целью уничтожения своего соперника при дворе. Светское лицо по законам рицурё в этом случае подлежало казни. Вместо этого Гёсин был понижен в должности и переведен из столичного храма в провинциальный монастырь Симоцукэ [Abe Ryuichi, 1999, р. 33].
      Исследователь Футаба Кэнко полагает, что подобное отношение к буддийскому духовенству было связано с верой нарских императоров в шаманскую силу монахов и монахинь. Даже если адепты буддизма и не получали правительственного разрешения на постриг, то они считались “чистыми” и наделенными силой и благодатью, если следовали религиозным предписаниям [Futaba Kenko, 1984, р. 309-316].
      Другой исследователь, Хаями Тасуку, считает, что вмешательство государства в дела буддийской общины было связано с двусторонней религиозной властью японского императора, который одновременно был верховным священником синтоистских богов и защитником Закона Будды:
      «Если строгое соблюдение заповедей, сопровождавшееся непрерывной религиозной практикой, которая гарантировала чистоту монахам и монахиням, удалившимся от мира, - пишет Хаями, - увеличивало магический и религиозный эффект от буддийских служб, то это также означало повышение религиозного авторитета императора, чье покровительство придавало буддизму статус официальной государственной религии. Требование государства, чтобы монахи и монахини соблюдали заповеди, исходит из древних японских религиозных представлений, которые налагали запрет на осквернение, как физическое, так и духовное. Поскольку “боги ненавидят нечистоту”, во время синтоистских служб от участников требовалось соблюдать чистоту, например, не есть мясо и соблюдать целибат. Выражение “поклонение богам и служение Буддам должно равным образом совершаться в чистоте”, которое часто фигурирует в императорских эдиктах периода Нара, символично для религиозного воззрения, в котором критерии синтоистского богослужения применялись для буддийских монахов и монахинь» [Hayami Tasuku, 1986, p. 15].
      Это объясняет, почему власти более сурово карали монахов и монахинь, уличенных в прелюбодеянии. “Осквернившиеся” священнослужители теряли не только свой религиозный и моральный авторитет в глазах населения, но и те экстраординарные способности, которыми им полагалось обладать, дабы служить на благо государства.
      Рассматривая проблему отношений между синтоизмом и буддизмом в Японии VII-VIII вв., многие исследователи отмечают различия в государственном законодательстве по отношению к буддизму и синтоизму. Если в отношении синтоизма законодательство носит скорее регулирующий характер, то к буддизму, как видно из многих статей “Сонирё”, оно предъявляет больше запретов. Это можно объяснить тем, что синтоизм был связан с кровнородственной структурой общества. Каждый член любой социальной группы с рождения участвовал в отправлении синтоистских ритуалов и находился под покровительством родового божества (удзигами). Синтоизм был полностью растворен в повседневности и по этой причине не имел идеологических противников.
      Что касается буддизма, то в период Нара он часто использовался политическими элитами в Японии в качестве средства идеологической борьбы. При этом основным оппонентом пробуддийски настроенных деятелей являлось конфуцианство, а не синтоизм. В этом отношении Япония унаследовала китайскую традицию противостояния конфуцианства и буддизма в вопросе о выборе модели государственного управления. Сторонники буддизма при этом склонялись к теократии и ритуально-магическому воздействию на окружающую действительность. Представители же конфуцианства (прежде всего влиятельный род Фудзивара) отдавали предпочтение китайской системе управления на основе полного соблюдения всех законов рицурё. Кульминация этой борьбы пришлась на середину VIII в. и выразилась в попытках монаха Докё захватить власть, провозгласив себя императором.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Так определяют значение сидосо Накаи Синко и Иноуэ Каору, основываясь на указаниях средневековых комментаторов (см.: [Nakai Shinko, 1973, p. 61-62; Inoue Kaorn, 1997, с. 15]).
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Нихон сёки. Анналы Японии / Пер. и коммент. А.Н. Мещерякова. Т. II. СПб.: Гиперион, 1997.
      Тайхорё / Пер. с древнеяп. и коммент. К.А. Попова. М.: Наука, 1985.
      Abe Ryuichi. The Weaving of Mantra. Kukai and the Construction of Esoteric Buddhist Discourse. N.Y.: Columbia University Press, 1999.
      Augustine J.M. Buddhist Hagiography in Early Japan: Images of Compassion in the Goyki Tradition. L.: Routledge Curzon, 2005.
      Futaba Kenko. Nihon kodai bukkyoshi no kenkyu. Kyoto, 1984.
      Futaba Kenko. Soniryo to sengekyoho to shitenno dosokyaku // Ritsuryo kokka to bukkyo. Tokyo: Yuzankaku, 1994.
      Hayami Tasuku. Ritsuryo kokka to bukkyo // Ronshu nihon bukkyoshi: Nara jidai. Tokyo, 1986.
      Inoue Kaoru. Gyoki Boshi // Gyoki Jiten. Tokyo: Kokusha Konkokai, 1997.
      Inoue Mitsusada. Nihon kodai shisoshi no kenkyu. Tokyo, 1982.
      Matsunaga D., Matsunaga A. Foundation of Japanese Buddhism. Vol. I. Tokyo, 1987.
      Nakai Shinko. Nihon kodai bukkyo to minshu. Tokyo: Hyoron sha, 1973.
      Nakai Shinko. Soniryo no hoteki kigen // Ritsuryo kokka to bukkyo. Tokyo: Yuzankaku, 1994.
      Osumi Kiyoharu. The Acceptance of the Ritsiryo Codes and the Chinese System of Rites in Japan / Studies on the Ritsuryo Sysrem of Ancient Japan. In comparison with Tang // Acta Asiatica. № 99. Tokyo, 2010.
    • Хазарский альманах т. 2
      Автор: Чжан Гэда
      Хазарский Альманах. Киев-Харьков-Москва. 2004 г.
      Международный сборник статей по хазарской проблематике.
    • Хазарский альманах т. 2
      Автор: Чжан Гэда
      Хазарский альманах т. 2
      Просмотреть файл Хазарский Альманах. Киев-Харьков-Москва. 2004 г.
      Международный сборник статей по хазарской проблематике.
      Автор Чжан Гэда Добавлен 17.02.2015 Категория Периодика