Ланда Р. Г. Фархат Аббас

   (0 отзывов)

Saygo

Человек, о котором пойдет речь ниже, вроде бы бесследно исчез, канув в политическое небытие более 20 лет назад и так и не добившись осуществления ни одной из своих идей. Более того, многие его всегда считали оторванным от жизни мечтателем, неисправимым идеалистом, не понимавшим время, в котором он жил. Но так ли это? Действительно ли жил иллюзиями творец "алжирской утопии", как его называют и сейчас? И если это так, то почему же не ослабевает интерес к его личности, к его концепциям и книгам? Почему многие свидетели его деятельности еще при жизни "фармацевта из Сетифа" посвящали ему тома своих мемуаров?

Ferhat_Abbas_-_algerischer_Staatspr%C3%A4sident.jpg

Ferhat_Abbas.jpg

Abbas%2C_Boudiaf%2C_Bitat%2C_Ben_Bella_et_Ait_Ahmed_en_1962.jpg

Ferhat Abbas, Mohamed Boudiaf, Rabah Bitat, Ahmed Ben Bella et Houcine Aït Ahmed

Abdelhamid-mehri-ferhat-abb.jpg

Abdelhamid, Mehri, Ferhat Abbas

O._Derdour.jpg

Слева направо Francis Ahmed, Lamine Debaghine, Abderrahmene Kiouane, Fehat Abbas, Cheikh Omar Derdour, Mostefa Lakhak. Сидит на стуле Mohamed El-Ghassiri

Une_d%C3%A9l%C3%A9gation_du_FLN_au_Caire.jpg

Слева направо Krim Belkacem, Fathi Dib, Abane Ramdane, M'Hammed Yazid, Lamine Debaghine, Saad Dahlab, Benyoucef Benkhedda, Ferhat Abbas

Фархат Аббас продолжает и сейчас удивлять и своих соотечественников, и иностранных исследователей, и французов, которые с весьма значительным опозданием сожалеют, что таких людей, как он, в Алжире больше нет или почти нет. Но почему-то мало кто из них задается вопросом, в чем же причина исчезновения таких людей, "мусульман-французов", чтивших французскую культуру и вообще все французское до самозабвения и самоотречения.

По мнению А. Наруна, бывшего депутата парламента Франции от Алжира и близкого друга Аббаса, "неталантливые властители" Франции оттолкнули от себя тех, кто, пользуясь доверием алжирцев, могли бы их повести по пути "федерализма и интеграции" под сень "тысячелетнего французского отечества". Однако на деле "их умеренность, признанная слишком поздно, без конца попиралась и оскорблялась" и "в один прекрасный день легальная борьба, которую вели эти люди, была захлестнута плебейской решимостью новой волны". Через два года в книге, написанной совместно с уроженцем Алжира маршалом А. Жюэном, Нарун еще раз подтвердил свой тезис, указав на нетерпимость европейских колонистов Алжира, их "непрерывно крепнувшую жажду власти"1. Однако, только этим причины неудачи Аббаса и ему подобных не исчерпывались.

"Ошибка Франции, я думаю, в желании сделать алжирцев французами по обязанности", - писал один из видных писателей Алжира М. Фераун в своем письме классику французской литературы XX века, известному философу А. Камю2. Фераун был далек от политики и видел не все аспекты сложного комплекса почти полуторавековых франко-алжирских связей. Но он верно уловил самое главное - элемент насилия, угнетения, несправедливости, незримо (а иногда и весьма зримо) присутствовавший во всем, что делали французы в Алжире, и непоправимо портивший то, что они делали. Вся жизнь Аббаса - подтверждение данного тезиса, ибо он, олицетворяя парадоксальное сочетание либеральных убеждений и "искреннего стремления принадлежать исламу", прошел тяжкий путь от надежд на возможность отечества, единого для мусульман и европейцев, к осознанию "запутанности, неоднозначности и жесткости франко-алжирских отношений, порожденных колонизацией"3.

Он родился 24 октября 1899 г. в семье простого, неграмотного, но весьма предприимчивого и трудолюбивого крестьянина Саида Бен Ахмеда Аббаса в селении Шальма области Баборской Кабилии на северо-востоке Алжира. Ее населяли арабизированные берберы ("восточные кабилы", в отличие от лучше сохранивших берберский язык жителей расположенной к западу Джурджурской Кабилии), говорившие в основном по-арабски, но помнившие былые традиции своих берберских предков, не раз поднимавших восстания против колонизаторов. После подавления самого крупного из них - знаменитого восстания Мукрани в 1871 г. - семья Аббаса, как и остальные крестьяне в округе, была лишена своих земель и изгнана. Дед его, став безземельным батраком, даже сменил родовое имя Бендауи на имя другого предка - Аббаса, "человека зажиточного, набожного, смелого и справедливого". Семья жила в горном селении Тахер, на границе с долиной Жижеля, которую освоили прибывшие из Франции после 1871 г. 400 беженцев из Эльзаса, построившие там центр колонизации с характерным названием Страсбург. Маленький Аббас с детства знал, что земли долины когда-то принадлежали изгнанным в горы алжирцам. Тем более, что от бабушки и матери он слышал много рассказов и легенд о борьбе его предков из племени бану амран против захватчиков и задолго до учебы в школе знал о причиненных завоевателями разрушениях, "вырубленных оливковых деревьях, сожженном урожае..., горьком подчинении, нищете побежденных, у которых отняли землю, добровольном отъезде на Восток двоюродных братьев"4.

В то же время его семья не бедствовала. Отец, у которого было 12 детей, в том числе 5 сыновей, заботился также о 5 братьях и сестрах. Неустанно трудясь на фермах европейцев, он сблизился с одним из них, наладил совместную с ним торговлю скотом и, разбогатев, сумел купить сначала 20 га, а затем - и 40 га земли. Это было больше, чем имел в конце XIX в. средний алжирский землевладелец. Не вызывает удивления поэтому сравнительно быстрая карьера Саида Бен Ахмеда, последовательно получившего звания каида, а затем - башаги (правителя округа), наиболее высокие, какие мог тогда получить алжирец в системе колониальной администрации. Позже он даже стал командором ордена Почетного легиона. За какие заслуги? Об этом можно получить представление из "Политического завещания" Фархата Аббаса, написанного им в 1946 г. во французской тюрьме, но опубликованного лишь в 1994 году5. В нем он сурово осудил отца, который, чтобы "сохранить свой красный бурнус" (форму одежды каида. - Р. Л.), "жестоко наказывал туземца" всего за 2 франка недоплаченного налога. Кстати, отец к тому времени уже умер (в ноябре 1945 г.), передав свой пост старшему сыну Си Аммару (Фархат был третьим сыном).

Фархат Аббас родился уже тогда, когда семья стала зажиточной. И его отец, будучи человеком религиозным и необразованным, самостоятельно выучившим французский язык, очень заботился о том, чтобы его сыновья получили хорошее образование. Старшие Си Аммар и Ахмед стали чиновниками, четвертый сын, Хамид, умер в Париже, будучи студентом-юристом, а самый младший, Мухаммед Салах, получив диплом агронома, работал потом в родном селении. И хотя в дальнейшем Фархат не всегда мог поддерживать контакт с братьями, влияние семьи, влияние среды мелких предпринимателей и средних чиновников французской службы всегда сказывалось в логике его концепций и политического поведения, хоть он, конечно, был на голову выше всей своей родни.

Он последовательно учился во "франко-арабской" школе Тахера, потом - в Джиджелли (нынешнем Жижеле), где следы пребывания карфагенян, римлян, османов и герцога де Бофора (потерявшего при неудачном штурме города в XVI в. до 2 тыс. французов и всю артиллерию) напоминали ему о былой славе родины, в колледже Филиппвилля (ныне - Скикды), где он всегда писал самое лучшее сочинение на французском языке. То же было в лицее Константины, когда-то древней Цирты, столицы Нумидии и ее легендарных агеллидов (царей) Массинисы и Югурты, где многочисленные памятники города и ближайших мест, таких как Тимгад, Джемила, Бон, красноречиво свидетельствовали о богатой истории страны и ее борьбе за независимость, не прекращавшейся в течение тысячелетий. Жадно впитывая все впечатления, зачитываясь Вольтером, Дидро, Шатобрианом, Бальзаком, Анатолем Франсом, он в то же время мало что узнавал об арабской культуре и арабском литературном языке, сильно отличавшемся от родного ему разговорного диалекта, тем более - в полуберберской Баборской Кабилии. "Честно говоря, - признавал он впоследствии, - мои познания в арабском языке, увы, недостаточны. То же самое можно сказать о большинстве моих товарищей"6.

"Деарабизация" Алжира была частью колониальной политики Франции. "Антиарабский расизм, - писал Аббас в 1962 г., - был цементом общества колонизаторов"7. При некотором полемическом преувеличении этого заявления его все же придется признать в основе своей верным. Колонизаторы в принципе не хотели приобщения алжирцев к какой-либо культуре. Поэтому вплоть до обретения страной независимости до 90% коренных жителей оставались неграмотны. Среди остальных лишь единицам удавалось получить образование на арабском языке в странах Востока или в медресе, обычно функционировавших в обителях суфийских братств. Что же касается начального образования, то его получили в 1890 г. 10 тыс. чел. (менее 2%), в 1908 г. - 33 тыс. (4,3%), в 1914 г. - 47 тыс. (5%) алжирцев школьного возраста. Еще меньше было число получивших среднее образование (по 84 чел. в год до 1900 г., по 150 - до 1914 г.). Высшее образование в Алжире в 1914 г. получили всего 46 коренных жителей8. Но вся эта крайне малочисленная тогда элита обучалась на французском языке. Аббас был ее частью и, как и его товарищи, восхищался Францией, ее историей, культурой, наукой и т. п. Именно это обстоятельство привело к тому, что впоследствии, открывая в ноябре 1962 г. заседание Учредительного собрания Алжира в качестве его председателя, он вынужден был признать: если арабский язык станет официальным, "я буду первым, кто не сможет говорить по-арабски так, как бы хотел"9.

Еще раньше, в 1953 г., лидер алжирских революционеров А. Бен Белла (уроженец совсем другого, западного, края страны), выступая на сессии Лиги арабских государств, вынужден был говорить по-французски. "Конечно, - вспоминал он потом, - французский язык великолепен, но в этом случае он произвел ужасное впечатление. Какой был скандал! Какое кощунство! Выступая перед арабскими братьями, я видел, как они морщились, и понимал их чувства: арабский язык был одновременно орудием и флагом нашего братства. Но что я мог сделать? Я был рядовым алжирцем, а рядовые алжирцы... забыли благородный язык их предков"10. Правильнее было бы сказать, что алжирцев старались заставить забыть арабский классический язык, объявив его "мертвым" наряду с латынью.

Фархат Аббас довольно долго был в Алжире не только жертвой, но и чем-то вроде символа подобной "деарабизации". Получив диплом бакалавра, он прослужил в 1921 - 1923 гг. в армии (в военном госпитале) и ушел с нашивками сержанта. Впоследствии он отстаивал право алжирцев на те же должности и чины в армии, какие получали французы, так как именно на военной службе он ощутил нечто вроде дискриминации, хотя и "чувствовал себя французом, не являясь им фактически". Поступив в Алжирский университет, где тогда числилось не более 8 алжирцев, он "не спеша и без энтузиазма" проучился 8 лет на медицинском факультете, занимаясь одновременно историей и философией, но еще больше интересуясь политикой, ибо с 1912 г. (когда ему было 13 лет) в стране развернулось движение "младоалжирцев", требовавшее отмены юридического и налогового неравноправия, предоставления прав французских граждан в обмен на согласие служить во французской армии и представительства в парламенте Франции11.

"Младоалжирская элита выражала полную непримиримость этнокультурного "третьего сословия", взявшего слово от имени угнетенного общества". Но, получив в основном требуемое в 1919 г., младоалжирцы разделились на ряд групп. 20-летний Аббас примкнул к ассимиляционистскому течению "франко-мусульман", выступавшему за "равенство людей и цивилизаций", за право быть одновременно мусульманином и французом. С 1919 г. в Алжире с более радикальной программой демократических преобразований выступил эмир Халид, бывший капитан французской армии, которого поддержали коммунисты и алжирские эмигранты во Франции. И хотя Халид был выслан из Алжира в 1923 г., влияние его еще долго сохранялось. С 1922 г. зарождается в стране и движение улемов-реформаторов во главе с выдающимся теологом, оратором, писателем, публицистом и педагогом шейхом Абд аль-Хамидом Бен Бадисом, который впоследствии носил почетное звание "Муршид аль-Умма" (Наставник нации). Бен Бадис и его сторонники открывали частные школы с обучением на арабском языке, отстаивали национальную культуру и самобытность алжирцев. Не разделяя во многом взглядов Бен Бадиса, Аббас был "тронут его могучим идеализмом" и впоследствии вспоминал: "Он удостоил меня своей дружбы и своей поддержки"12.

Политическая активность самого Аббаса в 1922 - 1929 гг. выразилась в его многочисленных статьях в газетах "Л'Икдам" (органе эмира Халида), "Трэ д'юньон" (демократа-антиколониалиста В. Спильмана), "Ат-Такаддум" ("Прогресс") лидера ассимиляционистов Белькасема Бентами и других. В 1926 г. он стал президентом Ассоциации студентов-мусульман университета Алжира (их было всего 50 чел. на 2 тыс. европейцев), а в 1927 г. - президентом Ассоциации студентов-мусульман всей Северной Африки. На этом посту он пробыл до 1931 г., когда по окончании университета стал владельцем аптеки в гор. Сетиф. Однако политика уже стала его главной страстью и основным занятием, особенно после того, как он в 1930 г. стал вице-президентом Национального союза студентов Франции и делегатом международного конгресса студентов в Брюсселе. В 1931 г. он издал сборник своих статей под заголовком "Младоалжирец: от колонии к провинции". В рецензиях его называли "олицетворенный парадокс", отмечая, что его можно и "отправить в ссылку за антифранцузские взгляды", и "похвалить за чувство преданности". Но противоречия его текстов были отражением противоречий жизни Алжира в то время и, в еще большей степени, выражением противоречивой эволюции взглядов Аббаса в 20-е годы, формирования его собственной концепции. Тогда он еще думал, что из колониальной ситуации можно выйти либеральным путем проповеди "разумного компромисса". Вместе с тем он никогда не терял связи со своим народом, подчеркивая: "Неразрывная нить связывает меня с этими людьми, которые меня любят и которых я люблю. Их кровь - моя кровь"13.

Для верного понимания этого периода политической жизни Аббаса можно привести мнение о нем известного французского публициста и политолога Ж. Лакутюра, высказанное уже почти на финише политической карьеры Аббаса, через 30 лет после выхода в свет его "Младоалжирца". Во многом перекликаясь с Наруном и другими биографами Аббаса, Лакутюр писал: "Вся жизнь Фархата Аббаса - это история поисков отечества, сначала - во Франции, затем - вне Франции, наконец, в борьбе против Франции". Эта эволюция была неизбежна для человека, как считает Лакутюр, "столь углубленного в общественную жизнь и коллективную психологию французов". По его мнению, "история жизни Фархата Аббаса, как и история современной Франции, доказывает одно... - а именно - народы нуждаются в достоинстве и один из атрибутов этого достоинства - принадлежность к национальной группе, признанной как таковая"14.

Впоследствии Аббас, вспоминая 20-е годы, как бы воспроизводил, прямо этого не говоря, несколько наивную логику своих рассуждений того времени. Вот как он описывал отношение к Франции многочисленных алжирцев (солдат, рабочих, учащихся), оказавшихся в метрополии в годы первой мировой войны: "Во Франции они нашли французский народ в трудных обстоятельствах, обнаружив, что он отличается от колонистов в Алжире, а французские крестьяне, как и они, неграмотны и несчастны. И наши феллахи-солдаты стали питать надежды на солидарность французского народа". Но иногда он от этой логики отступал и пересматривал свою позицию. Так по поводу реформы 1919 г., предоставившей французское гражданство некоторым категориям алжирцев, Аббас, в 20-е годы считавший эту реформу приемлемой, в 1962 г. указывает, что "в основе" она "не внесла никаких изменений в наше положение подданных"15.

И его можно понять. В 20-е годы он стремился всячески сблизиться с Францией, не отделяться от нее, а слиться с нею. А в 60-е годы для него жизненной проблемой стала уже национальная самобытность и идентичность, о которой он стал задумываться не ранее конца 30-х годов, после горького опыта в условиях самовластия "сеньоров" европейской колонизации, интриг властей, полицейских преследований и прочих темных сторон "цивилизаторской миссии" Франции в Алжире.

Последовательно избиравшийся в 30-е годы в муниципалитет Сетифа, генеральный совет департамента Константины, Финансовые делегации Алжира, Аббас вплотную столкнулся с хозяйничавшими в стране тогда "королями виноделия" и прочими владельцами тысяч гектаров виноградников и плантаций цитрусовых, банков, промышленных и судоходных компаний. Эти магнаты, нередко лично участвуя в политической жизни, фактически поделили страну на "удельные княжества". В центре всем заправлял миллиардер Ж. Дюру, владевший газетой "Эко д'Альже", но с ним конкурировало семейство Перрье, опиравшееся на поддержку монархистов из "Аксьон франсэз" и контролировавшее почти все крайне правые газеты Алжира. На востоке страны аналогичное соперничество шло между "несменяемым" мэром и депутатом гор. Константина Э. Морино, издававшим газету "Репюбликэн" и более "либеральным" сенатором (ранее - депутатом) П. Кюттоли, владельцем "Депеш де Константин".

"Это было царство феодалов, - вспоминал впоследствии Аббас. - Режим породил подлинные династии. Политическая география Алжира - это мозаика твердынь. От отца к сыну переходило господство той или иной семьи в определенном районе. Эти хозяева Алжира охотно относили себя к левым или правым... Подобная классификация ничего не означала. Различие между кланами никогда не выходило за пределы дворцовых ссор. Клерикалы, как и франкмасоны, были согласны в главном: сохранении привилегий колонизации и эксплуатации араба". Недаром В. Спильман, близкий тогда к Аббасу, комментируя хвастливое заявление заместителя мэра г. Алжир Паске-Бронда о том, что "ось туземной политики находится все же в Алжире", иронически замечал: "А почему не в кабинете архимиллионера Миранте (директора "управления делами мусульман" в администрации генерал-губернатора. - Р. Л.)? Это было бы ближе к истине"16. Алжирцы и демократические элементы европейского населения страны (как и левые силы во Франции) все острее и непосредственнее чувствовали именно в 30-е годы отлаженность системы колониального двоевластия.

Через свои многочисленные газеты, журналы, профессиональные организации, синдикаты и союзы "сеньоры" колонизации активно влияли на администрацию, критикуя или похваливая ее, поучая и наставляя. Очень часто при этом на первом плане оказывались они сами: крупный латифундист Г. Аббо возглавлял Федерацию мэров Алжира, "мучной король" Ж. Дюру был сенатором, в сенате Франции впоследствии оказались также богатейший винодел А. Боржо и крупнейший судовладелец Л. Скьяффино.

"Этап за этапом, - писал позднее Аббас, - Алжир стал подчиняться двум властям: де юре - Парижу, де факто - городу Алжиру. Колонист осуществлял обе власти. Он был французом в Париже и первым алжирцем в Алжире". Не удовлетворяясь этим, "сеньоры" перманентно "обижались" на Париж, предъявляли претензии на расширение их представительства в парламенте (например, Дюру предлагал увеличить число депутатов от Алжира с 6 до 11), даже сетовали, что они якобы "лишены инициативы и самостоятельности", а судят в Париже о них как о "туземце и еврее". Они считали, что в 1914 - 1918 гг. погибло "слишком мало" алжирских интеллигентов (всего 21 человек), что-де, говорит об их "нелояльности" Франции17.

Аббас испытывал отвращение ко всему этому. Но к необходимым выводам пришел не сразу: "В век иллюзий трудно было не видеть миражи. Лично я думал, что алжирец находится накануне своего 1789 года. Европеец, окруженный своими арабскими мандаринами... был феодалом, Франция была королем". Но так он считал в 1962 г., а в 20 - 30-е годы он думал иначе. И, возможно, потому, что он и ему подобные молчали, Алжир считался тогда, как писал А. Тойнби, "спокойной точкой бурного региона"18.

Чего же хотел тогда последовательно выражавший взгляды ассимиляционистов, сторонник младоалжирцев, поклонник Клемансо и Жоннара (либерального губернатора Алжира в 1919 г.) доктор фармакологии Аббас? Он призывал к своего рода "лояльному согласию" ислама ("нашей духовной родины") и Франции ("нашей интеллектуальной родины") во имя борьбы против "болезней, голода и нищеты", к "равному партнерству" алжирцев (как "учеников") и французов (как "учителей"), подчеркивая, что равноправия алжирцы могут достичь "только с помощью французской цивилизации". При этом Аббас как бы сражался на два фронта, убеждая в необходимости ассимиляции не столько алжирцев, сколько французов: "Хотите ли вы сделать Алжир братом французской земли? Обучите алжирца, свяжите его экономически и административно с метрополией, заинтересуйте его в этом деле. Вы хотите цивилизовать эту землю? Цивилизуйте ее обитателей. Другой формулы нет". По его мнению, это уже почти было достигнуто: "Мы - французы с личным статусом мусульман, который сводится к условиям брака и наследования! Во всем остальном к нам полностью применимо французское законодательство".

Не соглашаясь на выборочную "натурализацию" (предоставление французского гражданства), Аббас требовал ее применения в массовом масштабе, отлично сознавая, что в противном случае немногие алжирцы-"граждане" останутся на жалких ролях бессильных одиночек (как впоследствии и случилось). В то же время он выступал за сохранение арабского языка и "мусульманской культуры", считая необходимым "уважать то, что достойно уважения, т. е. моральную силу ислама, статус мусульманина и его индивидуальность". Он подчеркивал, что "ислам - это не мечеть и не марабут" (суфийский дервиш в Магрибе. - Р. Л.), а прежде всего - "культ семьи, ячейки социального организма, порядок, покоящийся на Боге и авторитете отца". Он даже считал, что "ислам - это чистая демократия, покоящаяся на интеллектуальной культуре", что было явным перегибом. Но ему это было необходимо, дабы попытаться заставить колонизаторов уважать культуру Востока как таковую.

"Азия, - писал он, - остается матерью всех благородных идей. Это благословенная земля цивилизаций Индии и Китая, земля Моисея... христианства, ислама, Ганди. Это, в некотором роде, мозг человечества". Это неожиданное для Аббаса восхваление "азиатизма" явно было сознательным ходом. Показательно было и его обращение к реформам Ататюрка в Турции и Ибн Сауда в Аравии как положительным примерам для Алжира. И он предостерегал: "Но если за цивилизаторской деятельностью Франции должно следовать презрение к туземцу, его порабощение и эксплуатация... христианизация и разрушение ислама, то мусульманскому интеллигенту останется лишь оплакивать свою страну и все свои надежды". Опасаясь этого, Аббас несколько позже буквально заклинал правительство в Париже: "Мы - сыновья нового мира, рожденного французским духом и усилиями французов"19.

Понимая противоречивость ситуации в Алжире, он старался всех примирить, доказывая бесперспективность и опасность старой колониальной политики, тем более - вредящего Франции сепаратизма "сеньоров". Он предлагал двигаться этапами, самым насущным из которых считал "этап школы, дороги и больницы", к ним присоединяя в дальнейшем "почту, жандармерию, медицинскую помощь, безопасность". Подводя итоги, он старался быть оптимистом: "Несчастья завоевания уже исчезают из нашей памяти. Завтра они будут забыты"20.

Изложенная Аббасом программа - не только самое подробное и серьезное обоснование ассимиляционизма, но и самое широкое его истолкование, в котором уже чувствуются точки соприкосновения с национализмом. Дело не только в том, что Аббас - ярко выраженный представитель либерального, наиболее "вестернизированного" течения общественного мнения Алжира 20- 30-х годов. Дело еще и в его дальнейшей идейной эволюции и политической практике, отразивших все метаморфозы позиции патриотической части национальной буржуазии и интеллигенции Алжира, постепенно вливавшейся в антиколониальное движение и временами игравшей в нем серьезную роль. Поэтому первые шаги Аббаса на политической арене столь интересны, тем более, что о его жизненном пути и общественной деятельности существуют самые различные мнения, в том числе - взаимоисключающие. Из них наиболее заслуживает внимания следующее: "Если из всех руководителей, принадлежащих к нашей культуре, он - тот, чья ссора с Францией является особенно ожесточенной, то это происходит потому, что она долго носила и до сих пор кое в чем носит характер семейного конфликта"21. Иными словами, давно знавшие Аббаса французы отказывались верить в его разрыв с ними, даже когда он уже произошел.

Его биографы, вспоминали, что он с детства был под влиянием известной младоалжирской газеты "Рашиди", что еще находясь в армии, стал сотрудничать в левой газете "Трэ д'юньон", начав публиковать в ней с 1922 г. статьи под романтическим псевдонимом "Кемаль Абенсераж" (составленным из имен вождя турецкой революции Мустафы Кемаля Ататюрка и персонажа "арабофильского" романа Шатобриана "Последний из Абенсеражей"). В этих статьях 1922 - 1924 гг. он резко полемизировал с апологетами колониализма вроде Г. Аббо и Л. Бертрана, показывая дискриминацию алжирцев при прохождении военной службы, выезде на заработки во Францию, оплате за равный труд и т. д.

Аббаса возмущало, что "араб не имел никакой власти, отсутствовал в Париже и был юридически неправомочен в Алжире". Остро ощущая несправедливость колониального гнета (его студенческие годы совпали с периодом преследования эмира Халида в 1923 - 1924 гг., подавлением движения рифов в соседнем Марокко в 1926 г. и "торжествами Столетия" колониального завоевания Алжира), он пытался бороться с колониалистами при помощи французских либералов, в частности - губернатора М. Виоллетта (согласившегося, к тому же, быть почетным председателем Ассоциации студентов-мусульман, действительным президентом которой с 1926 г. стал Аббас). В основанном Аббасом журнале "Эт-Тельмид" (Студент) Виоллетт опубликовал статью, в которой, в частности, говорилось: "Мусульманские студенты, оставаясь мусульманами, должны с помощью образования стать настолько французами, чтобы никакой француз, сколь ни укоренились в нем одинаково презренные расовые или религиозные предрассудки, не посмел бы оспаривать их принадлежность к французскому братству"22.

Аббас мечтал о том, что "младоалжирцы должны стать зародышем преобразования архаического в некоторых отношениях мусульманского общества в современное, технически оснащенное для конкуренции с европейскими обществами", и что "арабские народы по примеру Японии хотят учиться у Европы, не отрекаясь от своей цивилизации и традиций". Он, тогда еще не став политическим деятелем, уже уловил главное в социальной психологии нового типа алжирца, сформировавшегося после первой мировой войны: возросшее чувство собственного достоинства, уважения к своему прошлому, своей культуре и национальной самобытности. Но это новое он пытался уместить в рамки ассимиляционизма, который по-прежнему оставался для него политическим идеалом.

Пользуясь доверием Виоллетта, Аббас совместно с ним изучал возможности "превращения Алжира во все более и более французскую страну". Новый губернатор П. Борд также старался приблизить его к себе. Поэтому в разгар "маскарадов, военных шествий и банкетов" его всюду приглашали и приветствовали. Но от этого ничего не менялось. Аббас чувствовал, что его слушают, но не слышат{23}.

В 30-е годы он вступил в созданную в 1927 г. Федерацию туземных избранников (ФТИ), включавшую 150 муниципальных и генеральных советников, финансовых делегатов и других выборных лиц из среды алжирцев. Ее глава, врач М. Бен Джаллул, был всего на 3 года старше Аббаса, но пользовался широкой популярностью: о нем слагали песни, ему посвящали стихи, называли его "любимым вождем", со всех концов страны посылали ему письма, жалобы, просьбы. Однако Бен Джаллул был тщеславным и амбициозным оппортунистом без комплексов, который гораздо больше заботился о хорошем отношении к нему колониальных властей, чем о каких-либо принципах, и при этом ревниво оберегал свое положение "кумира толпы" от какой-либо конкуренции, в частности - со стороны лидера улемов-реформаторов Бен Бадиса. Аббас, как личность безусловно превосходивший Бен Джаллула, сознательно держался в тени до поры до времени, сосредоточившись на изложении своих взглядов и концепций в газете "Антант" (Согласие), формально бывшей органом ФТИ, но практически ставшей его газетой, в которой он был и редактором, и основным автором всех ее 134 номеров, вышедших в 1934 - 1939 годах24.

Практически Бен Джаллул и Аббас придерживались до 1936 г. единой позиции. В октябре 1934 г. Бен Джаллул говорил, что он - слуга Франции, думает и говорит по-французски. Через год он уверял, что "туземная элита... станет более французской, чем когда-либо". Примерно тогда же Аббас заверял: "Нашим социальным идеалом является солидарность с французами Алжира и метрополии". А министру внутренних дел Франции он сказал: "Алжиру остается лишь путь ассимиляции". Однако, в отличие от Бен Джаллула, у Аббаса, "человека двух культур, не было "двойной жизни": одной - внутренней, частной, мусульманской; другой - публичной, политической, республиканской". Он вовсе не был ни "вульгарным агитатором" (по мнению Парижа), ни беспочвенным романтиком ассимиляционизма, как считал ведущий знаток Магриба во Франции Ш.-А. Жюльен. Сам он потом говорил: "Пусть не думают, что я был одурачен. Романтизм... был лишь кажущимся. Наоборот, я стоял обеими ногами на земле. Решив бороться на почве "колониальной законности", я избрал путь, казавшийся мне наиболее коротким25.

В этой искренности, цельности натуры, столь редкой для политика, в сохранении честности и личной порядочности даже тогда, когда он ошибался, и была сила Аббаса как общественного деятеля. В этом же, по нашему мнению, секрет уважения к нему, в том числе его оппонентов, беспощадно критиковавших все его промахи и ошибки. Пожалуй, последней и самой значительной из этих ошибок, оставивших след в истории Алжира, была его знаменитая статья "Франция - это я", опубликованная в феврале 1936 года.

Незадолго до этого, в октябре 1935 г., "плодом пылкой кампании Аббаса" явилась замена губернатора Карда, слишком покорного "сеньорам", на более либерального Ле Бо. Успех, очевидно, усилил профранцузские чувства Аббаса. И он написал в своей статье: "Если бы я нашел "алжирскую нацию", я был бы националистом. Но я не стану умирать за алжирское отечество, поскольку его не существует... Мы раз и навсегда избавились от всех химер, чтобы решительным образом связать наше будущее с делом Франции в этой стране". И хотя далее все это оговаривалось необходимостью достижения общности интересов Алжира и Франции, услышаны были только первые роковые слова о том, что нация и отечество для Алжира - это "миф". Естественно, это вызвало негативную реакцию.

Наиболее убедительно возражал Аббасу возмущенный Бен Бадис: "Алжирская мусульманская нация сформировалась и существует, как все прочие нации на земле. У нее есть своя история, богатая самыми высокими свершениями, религиозное и языковое единство, своя культура, свои традиции. Поэтому мы говорим, что эта алжирская мусульманская нация - не Франция, не может быть Францией и не хочет ею быть". Улемы-реформаторы к тому времени много сделали для возрождения национальной культуры Алжира на арабском языке, выдвинув формулу: "Алжир - моя родина, ислам - моя религия, арабский - мой язык"26.

Все это, правда, не помешало Аббасу в его сотрудничестве с разными силами Алжира в рамках созванного в июне 1936 г. Мусульманского конгресса, объединившего практически всех алжирцев - от улемов до коммунистов. Во главе исполкома Конгресса стал Бен Джаллул, а Аббас в него был введен как делегат ФТИ. Конгресс принял "Хартию требований алжирского мусульманского народа", в которой многие пункты еще раньше, в течение ряда лет отстаивались Аббасом. Кстати, делегация Конгресса, вручавшая "Хартию" премьер-министру Франции Л. Блюму, особенно настаивала на том, что "Алжир, французская земля, населенная французами, имеет право на полное внимание Франции". Ряд требований "Хартии" был осуществлен (об амнистии политзаключенных, об отмене дискриминации алжирцев, о применении в Алжире нового французского социального законодательства). Но в дальнейшем "сеньоры" колонизации прочно заблокировали остальные реформы и добивались путем интриг, угроз и провокаций сильных среди алжиро-европейцев фашистских лиг срыва всех мероприятий Мусульманского конгресса в Алжире. Вскоре от руководства конгрессом был отстранен Бен Джаллул, тайно связанный с фашистами и призывавший алжирцев отвергнуть вожаков, "чуждых вашей расе или вашей религии". Стычки, убийства, погромы, судебные преследования по ложным обвинениям постепенно отравили политический климат Алжира и перессорили участников Мусульманского конгресса. Усилившаяся к концу 1937 г. полемика между ними привела к распаду их эфемерного единства.

Фактический раскол произошел и внутри ФТИ. 28 июля 1938 г. Аббас объявил о создании Алжирского народного союза (АНС), а Бен Джаллул 31 июля - о рождении Алжирского франко-мусульманского объединения (АФМО). Обе организации просуществовали недолго и через год исчезли. Но если АФМО было просто попыткой чисто предвыборного блокирования элиты разных партий, то АНС имел более серьезную идеологию и программу, главными пунктами которой были: "За равенство и политическую свободу; за хлеб, за минимум заработной платы, за образование на арабском языке; за просвещение мусульманской молодежи; за свободу отправления культа; за равенство рас и братство людей; за социальную гигиену; против колониального империализма". Эти пункты были приемлемы, пожалуй, для всех алжирских партий, однако толкование они получили вполне в духе "избранников", так как "близкую победу республиканских свобод над колониальным империализмом" Аббас думал обеспечить "выполнением долга каждым алжирцем, французским подданным, причисляющим себя к французской национальности и французской культуре". На этом противоречия в ориентации новой партии не кончались: статья 1-я ее устава говорила о "праве народов на самоопределение", а статья 2-я - о желании партии "следовать эволюции и эмансипации Алжира в рамках французской провинции". Вместе с тем Аббас в проекте программы партии раскрывал свои намерения: "Для победы нужны действия масс. Сук (рынок. - Р. Л.), мавританское кафе, последнее гурби (хижина. - Р. Л.) должны стать полем действия... Мы хотим, чтобы Алжир сохранил свое лицо, свой язык, свои обычаи и традиции. Присоединение не означает ассимиляции"27.

Аббас и его сторонники за годы Народного фронта многому научились. Но, поняв бесплодность ассимиляционизма, они еще были не в силах порвать с ним до конца. Этому мешали традиционная двойственность позиций, боязнь репрессий властей, привычка к "благонадежности", наконец - образование и воспитание. Особенностью этой переходной позиции сторонников Аббаса было не только желание покончить с ассимиляционизмом, наряду со сменой идейных позиций, но и вырваться также за ограниченные рамки ФТИ, остававшейся своего рода полуклубом-полугильдией политических дельцов. Некоторые требования (например, об эмансипации и обучении женщин) косвенно указывали на социальную среду, в которой Аббас рассчитывал найти понимание: это были преимущественно "развитые" (т. е. получившие французское образование и воспитание) алжирцы, каковых во всей стране тогда насчитывалось не более 10 тыс. чел. Сравнительно большой размер членского взноса (12 фр. - зарплата городского рабочего за 2-3 дня) подтверждал желание новой партии в основном привлечь к себе зажиточные слои "испытанных борцов" ФТИ.

Все это предопределило малочисленность и социальную узость АНС. В него вступило лишь меньшинство "избранников", оставшихся одновременно членами ФТИ. Всего в партии было 600 - 700 чел., хотя говорилось о 6 тысячах. Не был проведен съезд, не утверждались ни устав, ни программа. В целом задуманная Аббасом реформа ФТИ не удалась. Многие отворачивались от него только из-за наличия у него "общей газеты и общих активистов" с АФМО.

С началом второй мировой войны Аббас писал накануне отъезда в армию: "Если демократическая Франция перестанет быть могучей, наш идеал свободы будет навсегда похоронен". Его директива в ноябре 1939 г. секциям АНС "функционировать до конца войны" осталась на бумаге. Вернувшись из армии, он попытался в декабре 1940 г. установить контакт с губернатором Алжира адмиралом Абриалем, но тот выгнал его, "весьма крепко выражаясь". Тогда Аббас отправил в апреле 1941 г. письмо маршалу Петену с изложением "от имени алжирской молодежи, крестьян и рабочих" насущных проблем Алжира. Он предлагал ввести равноправие алжирских и французских служащих, отменить военный режим на территориях юга страны, улучшить положение "оставшихся восточными" алжирских крестьян и т. д. Несмотря на "благожелательный" ответ Петена, ничего не изменилось. Более того, ему пригрозили арестом за попытку вступаться за "франкмасонов"28.

После высадки английских и американских войск в Алжире в ноябре 1942 г. Аббас, Бен Джаллул и их коллеги по ФТИ (А. Сайях, А. Тамзали) направили властям "Послание мусульманских представителей". В нем они, соглашаясь участвовать в войне на стороне союзников, требовали созыва конференции алжирцев для выработки их "нового политического, экономического и социального статуса". Не получив ответа, они созвали совещание 12 представителей разных политических партий и выработали новый документ, представленный в марте 1943 г. губернатору Пейрутону, "Манифест алжирского народа". Его составители требовали "ликвидации колонизации", "признания права народов на самоопределение", "предоставления Алжиру собственной конституции" с гарантией всех прав и свобод, отмены "феодальной собственности" (включая "сеньоров" колонизации), признания арабского языка официальным, освобождения политзаключенных. Манифест подписали 56 (первоначально - 35) наиболее видных деятелей Алжира, среди которых были лидеры ФТИ, улемы-реформаторы и подпольщики из радикальной националистической Партии алжирского народа (ППА). Вождь последней А. Мессали Хадж (тогда высланный в Сахару) позже стал главным конкурентом Аббаса в борьбе за симпатии алжирцев. Хотя Мессали всегда принижал роль Аббаса в антиколониальном движении, его партия признавала значение Манифеста как объединителя усилий народа. Аббас, сплотивший тогда вокруг идей Манифеста (автором которого был он) даже многих своих противников, потом констатировал, что эта солидарность оставалась "необъяснимой" для властей29.

Маневрируя, губернатор Пейрутон создал комиссию по рассмотрению проблем мусульман. В нее Аббас и 22 его сторонника представили в мае 1943 г. "Проект реформ" (или "Дополнение к Манифесту"), где развивали идеи в духе радикализма ППА, предлагая создать в Алжире государство и созвать Учредительное собрание, предусмотреть равенство алжирцев и французов, дать алжирским частям французской армии флаг с национальными цветами Алжира. Комиссия одобрила "Проект реформ" (также составленный в основном Аббасом), но новый губернатор Ж. Катру (сам родом из Алжира) сказал, что "не допустит независимости", ибо "единство Франции и Алжира - догма". Тогда Аббас попытался заключить союз с ППА, дважды встретившись с освобожденным Мессали Хаджем, но потерпел неудачу30.

В сентябре 1943 г. Аббас был арестован за "подстрекательство" к неповиновению властям. Всеобщий протест вскоре привел к его освобождению после двухмесячного заключения. Но, выйдя на свободу, Аббас обнаружил, что почти все бывшие "избранники", включая 12 подписавших Манифест, вернулись, как он выразился, "в овчарню администрации". Тем временем власти подготовили ордонанс от 7 марта 1944 г., который предоставил 60 тыс. алжирцев (предпринимателям, чиновникам, лицам с дипломами об образовании, ветеранам армии) полные права французских граждан, а остальным алжирцам-избирателям (1600 тыс. чел. в то время) дал право выбирать 2/5 всех выборных лиц в Алжире. Подписавший ордонанс Шарль де Голль хотел прежде всего "обеспечить... войскам необходимое содействие", учитывая наличие в их рядах множества алжирцев31. Это была, конечно, уступка, но запоздавшая лет на 10. Поэтому Аббас, установив контакт с улемами и Ахмедом Мессали, создал 14 марта 1944 г. в Сетифе ассоциацию "Друзья Манифеста и свободы", провозгласившую своей целью защиту и пропаганду принципов Манифеста, борьбу с "насилиями и агрессией империалистических держав в Африке и Азии, с применением силы против слабых народов". Решительно осуждая "оковы, произвол и расистские догмы колониального режима", ассоциация считала своим долгом "сделать близкой всем идею алжирской нации, желающей создания в Алжире автономной республики, федерированной с обновленной, антиколониалистской и антиимпериалистической Французской республикой".

По некоторым данным, Аббас собирался создать "единый фронт от Мессали до Узгана" (генсека Алжирской коммунистической партии. - Р. Л.). Но АКП отказалась, упрекнув его "в поспешности и предпочла создать другое объединение - Друзья демократии и свободы". Узган явно делал это по указанию Андре Марти, тогда контролировавшего АКП от имени ЦК ФКП. В 60-х годах марксисты Алжира признали это "ошибкой" и "отсутствием у партии четкой оценки силы национального движения". В то же время Мессали Хадж поддержал Аббаса, но - с оговоркой: "Если я и верю, что ты хочешь создать Алжирскую республику, ассоциированную с Францией, то я совсем не верю Франции. Она тебе ничего не даст"32.

Но Аббас придерживался других взглядов. Возможно, отчасти это определялось и обстоятельствами его личной жизни в то время. Он тогда как раз расстался со своей первой женой, Фатимой Зохрой Халлаф, дочерью богача из Жижеля, с которым Аббас всегда не ладил. Вскоре он в кругу своих друзей-европейцев в Сетифе познакомился с Марсель Штотцель, дочерью рабочего-эльзасца, с детства хорошо знавшей разговорный арабский язык. Она стала его подругой, потом - женой (в 1946 г.), присутствовала на его лекциях, правила его тексты, вела хозяйство, с трудом сводя концы с концами, так как Аббас все время кому-нибудь помогал. Они прекрасно относились друг к другу и не расставались всю жизнь.

Ассоциация Аббаса довольно быстро добилась значительных успехов. Вступить в нее высказали желание, по разным данным, от 350 тыс. до 600 тыс. алжирцев, образовавших 165 секций. С 15 сентября 1946 г. она стала издавать тиражом в 30 тыс. экземпляров еженедельную газету "Эгалитэ", пользовавшуюся большой популярностью в массах. Росту влияния ассоциации во многом способствовало непрерывно ухудшавшееся состояние экономики Алжира. В июне 1944 г. Аббас заявил: "Ничто не заставит нас отказаться от наших требований. Ради их достижения мы пойдем в тюрьму и, если надо, на эшафот. Надо поблагодарить генерала де Голля за все, что он для нас сделал, но это - не то, чего мы хотим. Это - не алжирское правительство"33.

К весне 1945 г. экономическое положение Алжира еще более ухудшилось. Прекращение торгового обмена с Францией с ноября 1942 г. привело к отсутствию притока капиталов из метрополии, резкому падению снабжения населения, многократному росту цен на промышленные товары и продукты питания. Деревня, ослабленная мобилизациями, в 1943 - 1945 гг. сильно пострадала от засухи, а в 1944 - 1945 гг. - еще и от саранчи. В результате этого общий урожай зерна в 1944 г. был 10 млн. центнеров вместо 17 млн. в 1939 г., а в 1945 г. - 5 млн. центнеров, т. е. почти в 4 раза меньше, чем до войны34. Это привело к подлинному голоду в алжирской деревне и спекуляции хлебом, создав почву для роста экстремистских настроений бунтарства и отчаяния, которые в полной мере использовала примкнувшая к "Друзьям Манифеста", но сохранившая организационную самостоятельность ППА.

Члены ППА и улемы были ближе к массам, чем сторонники Аббаса. Но деятельность улемов сводилась к проблемам культуры и религии, тогда как ППА, более динамичная и близкая к чаяниям народа, стала доминировать внутри ассоциации. На ее съезде в марте 1945 г. сторонники ППА добились решения о создании правительства и парламента Алжира и о том, чтобы "сражаться за независимость". Аббас пытался кончить дело компромиссом, создав для этого внутри ассоциации центральную комиссию из 6 чел. (по 2 - от "избранников", ППА и улемов) и возглавив "Временный комитет мусульманского Алжира". Но ассоциация явно вышла из-под контроля ее основателя. ППА стала переходить к подготовке вооруженной борьбы. Аббас, опасаясь этого, еще 23 марта 1945 г. призвал актив ассоциации "не отвечать на провокации и провокаторам". Он все еще возлагал надежды на "автономию Алжира без революционного действия", на "тайные и словесные обещания" американцев и на отступление де Голля под давлением США. Однако времена наступили иные: алжирцы преисполнились небывалого ранее чувства национального достоинства, не забывали поражения Франции в 1940 г. и "знали, что жезл маршала Жюэна (их командира в Италии в 1943 - 1944 гг.) - результат их храбрости, самопожертвования и вклада в разгром фашизма". Отныне они намеревались не просить, а требовать. И чем больше гибло алжирцев, воевавших в Италии, на Рейне и Дунае, тем больше росло возмущение тем, что "еще раз многочисленные жертвы... оказывались напрасны"35.

8 мая 1945 г. в гг. Сетиф и Гельма были расстреляны полицией демонстрации алжирцев по случаю дня Победы. В ответ вспыхнуло восстание, охватившее почти всю Баборскую Кабилию. Оно было жестоко подавлено. Погибло 88 французов и от 20 тыс. (по данным Аббаса) до 45 тыс. (по сведениям ППА и спецслужб США) алжирцев. 4560 чел. были арестованы, из них 2 тыс. были приговорены к смерти (28 казнены). Около 700 чел. были отправлены на каторгу и в тюрьмы. Ассоциация "Друзья Манифеста и свободы" была распущена, несмотря на непричастность к организации восстания. Аббас был арестован еще 8 мая и просидел 11 месяцев в тюрьме вместе с главой улемов Баширом аль-Ибрахими, которого он потом называл "своим духовным наставником". Впоследствии он вспоминал: "Это чудо, что я не был расстрелян за мятеж, спровоцированный от моего имени самим колониальным режимом при сообщничестве некоторых лиц из ППА. В Сетифе и Гельме колонисты кричали: "Аббаса на виселицу!""36.

Освобожденный 16 марта 1946 г., Аббас немедленно создал Демократический союз Алжирского Манифеста (УДМА) - "политическую партию со своими секциями, дисциплиной и доктриной". Он решительно отмежевался от ППА, объявив ее национализм "анахронизмом", но предложив ей блок под лозунгом "Ни ассимиляции, ни нового хозяина, ни нового сепаратизма". Тем самым Аббас отказывался от независимости, что ППА принять не могла (к тому же, Мессали был освобожден на два месяца позднее Аббаса). В целом программа УДМА была идентична программе "Друзей Манифеста". Вместе с тем с июня 1946 г. началась переписка Аббаса с тунисским лидером Хабибом Бургибой, признававшим "родственную связь идей, концепций и тактики" его партии и партии Аббаса. Бургиба лишь призывал Аббаса переориентироваться с Франции на Англию и США37.

На выборах в Учредительное собрание Франции в июне 1946 г. УДМА получил 459 тыс. голосов (71%) и 11 депутатских мест из 13, отведенных алжирцам. Аббас подчеркивал, что все депутаты УДМА - "федералисты, а не сепаратисты" и представляют "молодой народ, объединенный с великой свободной нацией". В собрании они выступили практически единым фронтом с АКП и ФКП, которые и поддержали внесенный фракцией УДМА законопроект о конституции Алжира как "присоединившегося государства" Французского союза. Проект гласил: "Французская республика признает полную автономию Алжира". Вводилось двойное гражданство для всех алжирцев и французов. Парламент избирался всеобщим голосованием на основе пропорционального представительства. Он избирал президента, а тот предлагал ему кандидатуру премьер-министра. Внешняя политика и оборона оставались в ведении Франции. "Мы удовлетворялись, - вспоминал Аббас в 1980 г. - внутренней автономией, дабы убедить французов во Франции. Что же до французов Алжира, то мы давали им три вида гарантий: сохранение двойного гражданства, сохранение на 20 лет двойной коллегии (выборщиков. - Р. Л.) с постепенным введением единой, равенство в распределении полномочий и министерских постов также на 20 лет... Но нас не приняли всерьез"38.

Учредительное собрание даже не стало рассматривать проект по существу. Его отклонение явилось вторым, после майских событий 1945 г., ударом по иллюзиям "лояльного сотрудничества" с Францией, объективно усилившим позиции сторонников франко-алжирского разрыва, прежде всего ППА, в ущерб позициям Аббаса.

На выборах в Национальное собрание Франции ППА сменила "этикетку" (по Аббасу) и выступила под именем Движения за торжество демократических свобод (МТЛД). УДМА призвал к бойкоту выборов. В то же время власти, опасаясь "экстремизма" Мессали, аннулировали списки МТЛД в ряде мест и вообще всячески ему мешали. МТЛД поэтому получило всего 153 тыс. из 464 тыс. голосов алжирцев и 5 мест депутатов. Его депутаты выступали за ликвидацию колониального режима путем плебисцита, возрождение "арабской культуры" и "мусульманской религии". На деле МТЛД было лишь верхушкой айсберга, представляя часть вышедших из подполья кадров ППА, тайная жизнь которой продолжалась. В декабре 1946 г. УДМА завоевал 4 из 7 мест, отведенных алжирцам в Совете республики (сенате) Франции, получив 385 из 700 голосов муниципальных советников39. Но им не удалось победить в начавшейся борьбе вокруг проектов Статута Алжира, тем более, что против них с идентичными проектами выступала "Группа мусульманского федерализма" во главе с Бен Джаллулом.

Утвержденный в сентябре 1947 г. Статут формально гарантировал алжирцам права французов, но власть сохранил в руках губернатора. Алжирское собрание (по 60 делегатов от алжирцев и европейцев) занималось лишь вопросами бюджета и финансов, причем губернатор мог счесть его "некомпетентным" в любом вопросе и добиться его роспуска. В спорах между ним и собранием арбитром служил французский парламент. Статут содержал ряд своего рода "обещаний": Алжирскому собранию предоставлялось право "практически осуществить" голосование для женщин-мусульманок, отмену специального режима территорий Юга и системы "смешанных" коммун, независимость мусульманского культа от государства, равноправие арабского и французского языков. Но все эти посулы так и остались на бумаге. "За 7 лет после одобрения Статута, - писал Ш. -А. Жюльен, - ни одно из его положений, благоприятных для алжирцев, не было осуществлено"40.

Статут был реакционнее любого представленного ранее проекта. Он сохранял в неприкосновенности все учреждения колониального режима в Алжире. Поэтому его утверждение явилось новым ударом по иллюзиям той части алжирцев, которая надеялась на эволюцию Алжира к независимости при сохранении связей с Францией. От имени УДМА Аббас критиковал Статут, именуя его "маскарадом" и "карикатурой". МТЛД сочло весь ход выработки Статута подтверждением правильности своей позиции. После утверждения Статута Мессали выступил за немедленный разрыв с Францией, призывая больше не довольствоваться реформами и полумерами. На муниципальных выборах в октябре 1947 г. МТЛД завоевало почти все места по 2-й коллегии, получив более 60% голосов. Оно было представлено в 120 муниципалитетах, полностью контролируя советников-алжирцев всех крупных городов - Алжира, Орана, Константины, Тлемсена, Бона, Блиды и Бужи. Выборы вместе с тем свидетельствовали о небывалой поляризации политических сил, ибо в 1-й (французской) коллегии победу одержали крайне правые, не допускавшие и мысли "отделить судьбу" Алжира от судьбы Франции. Аббас в этой связи выразил в ноябре 1947 г. опасение по поводу раскола страны "на два непримиримых блока", из которых один, по его словам, воплощал "смертельную демагогию", а второй - "расистскую реакцию"41.

Выборы в Алжирское собрание 4 - 11 апреля 1948 г. показали, что власти окончательно решили не считаться с алжирцами. Были использованы все средства давления и прямой фальсификации. В 1-й коллегии 59 мест достались колониалистам разных оттенков и лишь 1 - АКП, во 2-й коллегии были избраны 9 делегатов от МТЛД и 8 - от УДМА, а 43 были на деле назначенными марионетками. На первом же заседании Аббас был лишен слова, один делегат МТЛД арестован, остальные - покинули заседание. В стране установилась открытая диктатура "сотни сеньоров", которая делала совершенно невозможной планировавшуюся УДМА "революцию путем закона"42. Аббас еще надеялся на что-то, начав издание новой газеты "Ля Репюблик Альжерьенн" и выступая в Совете республики Франции с льстящими "сеньорам" заявлениями, вроде следующего: "С точки зрения европейца, то, что создано французами, может вызвать у них чувство гордости. У Алжира есть сегодня структура подлинного современного государства: он оснащен, пожалуй, лучше всех североафриканских стран и может выдержать даже сравнение со многими странами Центральной Европы. Со своими 5000 км железных и 30 000 км шоссейных дорог, портами Алжир, Оран, Бужи, Бон, Филиппвиль, Мостаганем, крупными плотинами и водохранилищами, организацией общественных служб, финансов, бюджета и образования, широко удовлетворяющих потребности европейского элемента, он может занять место среди современных государств". Разумеется, подобные речи ему не прощали многие, прежде всего - мусульманские экстремисты и националисты ППА, с 1947 г. имевшие тайную сеть боевиков в городах и партизан в горных районах. Эту сеть в 1950 г. раскрыла французская полиция. Поэтому губернатор М. Нежлен говорил Аббасу: "Должен ли я желать вам реализации вашей мечты об Алжирской республике? Ваша голова упала бы тогда через четверть часа после моей". Аббас признавал: "Я этого опасаюсь". Однако, продолжая встречаться с Нежленом и, очевидно, думая этим чего-то достичь, Аббас все же вынужден был честно признать, что политика губернатора - это "сплетение демагогических обещаний и колониалистского патернализма"43.

"Алжир 1950 г., - пишет современный историк П. Эвено, - был гораздо ближе к сегрегации в Соединенных Штатах или к южноафриканскому апартеиду, чем к республиканскому идеалу". В тюрьмах сидело 30 тыс. чел., в основном - за "покушение на целостность французской территории", т. е. за призывы к независимости. Продолжались немотивированные аресты, пытки, облавы в селах. 50% алжирских детей умирали в возрасте до 5 лет. Школу посещали все дети европейцев и столько же (200 тыс.) детей алжирцев, хотя их было в 12 раз больше. Из 9 млн. алжирцев 1,5 млн. были безработными. Половину постоянно занятых в деревне составляли безземельные или малоземельные. Годовой доход алжирца был в 11 раз меньше среднего дохода жителя Франции. В то же время прибыли 24 крупнейших компаний Алжира выросли в 1947 - 1953 гг. в 14 раз44.

17 июня 1951 г. колониальные власти в очередной раз фальсифицировали выборы в Алжире. В ответ на это АКП, МТЛД, УДМА и Ассоциация улемов создали Алжирский фронт защиты и уважения свободы в целях борьбы за права и свободы алжирцев. Однако он просуществовал чуть больше года и вскоре распался из-за непримиримых противоречий между его участниками. Причем УДМА покинул его ряды одним из первых. Аббас тогда переживал трудное время, буквально разрываясь между возмущением диктатом колонизаторов, которые "солидаризовались со своими" (т. е. с европейцами), и угасающими надеждами на помощь Франции в обновлении Алжира и очищении его от феодализма "наших каидов, башага и марабутов"45.

Он отмалчивался, но его ближайший помощник по руководству УДМА А. Буменджель уже тогда откровенно заявлял: "Выбор, продиктованный отчаянием, неизбежно будет обращен против Франции". Однако власти не обращали на эти предостережения никакого внимания. Для них УДМА был незначительной организацией - всего 6 - 7 тыс. в 1951 году. Позднее Аббас писал об этом времени: "После 1948 г. фактически больше не было реального контакта между Алжиром и Францией. Обе страны отвернулись друг от друга". Справедливости ради надо сказать, что сам Аббас все время старался этот контакт поддерживать. Но это вело лишь к падению влияния УДМА (численность которого к 1954 г. не превышала 3 тыс. чел.), к "драме партии", обреченной на застой в условиях произвола властей, к дискредитации ее идеи "ассоциации с великой французской демократией". Характеризуя позицию "выжидания", занятую УДМА, французский исследователь Р. Ле Турно констатирует ее логичность: "Эти недавно разбогатевшие интеллигенты не были революционерами и хотели освобождения Алжира в рамках законности". Последнее относилось скорее к верхушке партии. Но ее большинство составляли учащиеся молодые алжирцы в Алжире и во Франции, которых Аббас и его друзья "учили сопротивляться произволу, вооружали гражданским самосознанием для защиты их интересов и свободы". Однако "энтузиазм и иллюзии молодежи испарялись при столкновении с тяжелой действительностью". В результате она считала оппозицию УДМА властям "недостаточной" и уходила из партии. К тому же, писал Ле Турно, "налицо был социальный разрыв между УДМА... и массой голодного, легко воспламеняющегося населения"46. Именно на это население опирались партизанские отряды, появившиеся в горах еще в 1947 г., и ячейки боевиков-подпольщиков ППА - МТЛД. В июне 1954 г. 22 делегата этих отрядов и ячеек избрали Революционный совет из 5 "исторических вождей", которые развернули подготовку вооруженного восстания и образовали Фронт национального освобождения (ФНО), военной ветвью которого стала Армия национального освобождения (АНО). В ночь на 1 ноября 1954 г. они подняли восстание, в результате которого АНО выросла за год с 3 тыс. до 15 - 20 тыс. бойцов и стала серьезной угрозой колониальному режиму47.

Аббас потом уверял, что он был в курсе подготовки восстания. Это возможно, так как летом 1954 г. он побывал в Каире, где узнал от лидера зарубежной делегации ФНО М. Хидера, что "события близятся". После этого он встретился с премьером Франции П. Мендес-Франсом и министром внутренних дел Ф. Миттераном в тщетной попытке убедить их пойти на уступки алжирцам. В ответ он не услышал ничего определенного. За три недели до восстания он предупредил Францию в своей газете, что "Алжир вовсе не спокоен и разрыв очень быстро может стать окончательным"48.

После начала восстания, которое быстро переросло в освободительную антиколониальную революцию, Аббас, еще недавно называвший Алжир "нацией мусульман и европейцев, живущих в братском союзе", стал заявлять, что "вне закона в Алжире - только сам колониальный режим", за что и был обвинен в "призыве к мятежу". Впоследствии он уверял, что ЦК УДМА уже 2 ноября 1954 г. "решил помогать восстанию всеми средствами"49. К концу ноября большинство членов МТЛД примкнуло к ФНО, а руководство улемов еще раньше решило: "Настал час, назначенный Аллахом, следовать благородным путем к победе или гибели со славой". Аббас, с мая 1955 г. установивший тайные связи с повстанцами, вскоре заявил губернатору Ж. Сустелю: "Все храбрые люди взялись за оружие. Трусы же разговаривают с властями" Сам он, тем не менее, колебался. Позднее он скажет французскому журналисту: "Я - не пулеметчик. Но когда в Алжире прогремел первый выстрел, я сказал "браво". Почему? Отвечать надо вам. Я - символ раздираемого сегодня Алжира"50.

Медленно, с трудом, Аббас отходил от своей прежней линии на "лояльное сотрудничество", понимая, что 30 лет борьбы за то, чтобы стать французом, ничего не дали. В августе 1955 г. был убит его племянник Алауа Аббас, по одной версии - "за сотрудничество с врагом", по другой - в результате "полицейской провокации". Ныне трудно установить истину, но все же это явно был акт запугивания, с целью заставить Аббаса сделать окончательный выбор. Он его уже сделал раньше, но потом вспоминал это убийство как одно из "зол революции" - "ужасное насилие, обращенное против своих". АНО тогда уже так усилилась, что даже европейские колонисты стали давать ей деньги в обмен на личную безопасность. 25 августа 1955 г. Аббас вместе с Бен Джаллулом и другими выборными лицами создал "группу 61", которая выдвинула "алжирскую национальную идею", отвергая разработанный Сустелем план "интеграции" Алжира. В январе 1956 г. Аббас уже открыто заявил о своем присоединении к ФНО, а в апреле 1956 г. прибыл в Каир, где и был вскоре введен в руководство ФНО51.

В Каире он занялся организацией миссий ФНО в Триполи, Дамаск и Берн, посетил во главе делегации ФНО остров Бриони, где И. Броз-Тито, Г. А. Насер и Дж. Неру выдвинули проект решения проблемы Алжира путем прекращения огня, признания "равенства всех жителей Алжира" и их права на алжирское отечество. В августе 1956 г. на съезде ФНО в Суммаме Аббас стал членом Национального совета алжирской революции (НСАР). Исповедуя взгляды, близкие к взглядам Бургибы, с апреля 1956 г. руководившего Тунисом, и наладив с ним переписку, он получил тогда прозвище "алжирский Бургиба", что, конечно, не отвечало реальности, так как внутри ФНО все решали военные лидеры, а Аббас был тогда не более чем их дипломатическим представителем, да еще с весьма непрочным положением. В частности, глава внешней делегации ФНО Бен Белла осуждал съезд в Суммаме за то, что он ввел в руководство "политических деятелей, всегда выступавших против перехода к вооруженной борьбе" (прямой намек на Аббаса). Позднее Х. Бумедьен (в 1960 - 1962 гг. начальник генштаба АНО) выразился еще жестче: "Негативный аспект Суммамского съезда - это вхождение в руководство ФНО бывших лидеров улемов... или нотаблей УДМА, по которым 1 ноября прозвонил колокол. Надо было бы дать революции созреть, что облегчило бы выдвижение новых кадров из рядовых бойцов"52.

Эти заявления - лишь отголосок той жесткой борьбы, которая велась с 1954 г., прежде всего - среди эмигрантов, за руководство алжирской революцией, а потом - и за власть в независимом Алжире. Стоит заметить при этом, что Аббас был включен в НСАР не эмигрантами, каковыми были тогда Бен Белла (в Каире) и Бумедьен (в Марокко), а руководителями кабильских партизан Р. Аббаном и. Б. Кримом. Аббан был главным идеологом ФНО - АНО, создавшим его структуры, программу и тактику. "Человек тонкого ума и большого организаторского таланта", он мог бы быть, по мнению многих, "единственным алжирцем, способным сохранить единство элиты после независимости"53.

Борьба велась не только внутри ФНО. Все восемь лет войны в Алжире Франция противопоставляла ФНО "третью силу" в лице "племени да-да", т. е. поддакивающих колониальным властям, среди которых было немало влиятельных в стране феодалов, марабутов, чиновников со стажем и ветеранов французской армии. Все эти люди защищали свои чины, награды, пенсии, традиционный престиж среди алжирцев. Кроме того, часть МТЛД, которая пошла за Мессали Хаджем, превратилась в ярых противников ФНО. "Мессалисты, - писал Аббас, - ... везде были против нас в Алжире и во Франции. Это было причиной наших потерь в людях, братоубийственных сражений и растрат сил. Именно из-за Мессали его последователи разминулись с историей". Аббас как бы брал реванш за былые неудачи в 30-летнем соперничестве. Мессали отвечал бранью в адрес "коррумпированных буржуев" и "авантюристов типа Фархата Аббаса". Всего же за 1954 - 1962 гг. в стычках ФНО с мессалистами погибло в Алжире и в среде эмиграции во Франции 10 тыс. чел. и 25 тыс. были ранены54.

В ходе боев 1956 - 1957 гг. АНО понесла тяжелые потери. Исполком НСАР вынужден был покинуть Алжир и перебраться за рубеж, где разногласия между лидерами лишь обострились. Аббан требовал возвращения в страну, но другие лидеры его не поддержали и он пал жертвой заговора. К тому времени другие лидеры (Бен Белла, Айт Ахмед) оказались в плену. Поэтому авторитет Аббаса как человека, не замешанного в интригах и борьбе за власть, а также - пользовавшегося авторитетом в Алжире и за его пределами, стал расти. С августа 1957 г. он председательствовал на сессиях НСАР, возглавил делегацию ФНО на встрече глав государств Магриба в Танжере в мае 1958 г., руководил исполкомом НСАР в июле 1958 г. при решении важнейших вопросов революции. Он пользовался поддержкой Бургибы, заявляя: "Я - бургибист. Я не отделяю себя от Бургибы и полностью с ним согласен"55.

19 сентября 1958 г. в Каире было провозглашено создание Временного правительства Алжирской Республики (ВПАР) во главе с Ф. Аббасом. Во многом этому способствовала роль Аббаса как примирителя всех течений, умевшего встать выше мелких дрязг и придать "зарубежному ФНО" солидность и респектабельность. К этому времени он стал уже более искушенным политиком, многое пережив и узнав не только о хитросплетениях дипломатии великих держав и стран Востока, общаясь с Бургибой, Насером, королем Марокко Мухаммедом V, Тито, Неру, Чжоу Эньлаем. Еще больше он узнал о закулисной жизни лидеров ФНО в Египте, Тунисе и Марокко. В августе 1957 г. он узнал от Аббана о разногласиях между ним и Бен Беллой (с октября 1956 г. находившимся во французской тюрьме), между ним и другими лидерами. Его потрясло тогда предчувствие Аббана: "Я не знаю, увижу ли я конец войны". Сторонясь карьеристов в окружении, да и в составе ВПАР, Аббас злил их своим "либеральным оппортунизмом", стремлением избежать крайних мер (в частности, он добился освобождения двух представителей Мессали, арестованных еще в 1955 г. в Каире по просьбе Бен Беллы), выводить из-под удара интеллигентов (так он спас М. Харби, будущего идеолога "алжирского социализма", а потом - профессора университета Сен-Дени во Франции, от расстрела, который ему грозил за "плохие советы" одному из министров ВПАР).

Он осуждал "зависть" и "соперничество", подтачивавшие силы зарубежной элиты ФНО, так как понимал, что о Франции даже в разгар сражений многие алжирцы, особенно - работавшие в метрополии или учившиеся во французских школах, "судили не без нюансов", так как знали, что "Францию нельзя смешивать с колониализмом и колониалистами". Аббас понимал, что войну поддерживают далеко не все его соотечественники, и предвидел не только "ужасные последствия конфликта", но и то, что "в случае его дальнейшего разрастания исход его станет сомнительным". Французская армия в Алжире была доведена до 800 тыс. чел. к осени 1958 г. и располагала 250 вертолетами, 1400 самолетами, тысячами орудий, минометов. В ней служило до 200 тыс. алжирцев, в то время как АНО, потеряв за 5 лет боев 145 тыс. чел, насчитывала к 1959 г. не более 46 тыс. бойцов с 44 тыс. единиц оружия, включая 850 единиц тяжелого вооружения (орудий, минометов). При этом основная часть АНО все больше перемещалась за границы Алжира, отступая на территорию Туниса и Марокко. Так возникли "внешняя" и "внутренняя" АНО. Первая из них усиливалась, получая деньги и вооружение из арабских и других стран (в частности, из СССР и Китая), превращаясь не столько в военный, сколько в политический фактор. А вторая слабела, истекая кровью в неравной борьбе56.

В подобных условиях многое зависело от международного общественного мнения, ООН, политических тенденций в самой Франции, где постепенно усиливалось движение за мир в Алжире. Поэтому Аббас прилагал значительные усилия по привлечению на сторону Алжира общественности всех стран, от Китая и Кореи до Латинской Америки (с ноября 1958 г. по июнь 1959 г. он посетил 15 государств), по организации демаршей в ООН и по налаживанию тайных контактов с де Голлем, ставшим с июня 1958 г. главой Франции. Соратник Аббаса Буменджель, когда-то (в 1944 г.) бывший сотрудником де Голля, с начала 1957 г. поддерживал тайный контакт с секретарем генерала Г. Палевским. Сам де Голль до своего возвращения к власти допускал, что "Алжир рано или поздно будет независимым". Но, став президентом Франции, он предложил "организации Фархата Аббаса" только "прекращение огня" и "сдачу оружия военным властям". К этому его побуждали и успехи французской армии в 1958 г., и неудачи АНО, и нагнетавшийся ультраколониалистами истеричный шовинизм во Франции57.

Много значил и "коллективный колониализм" стран Запада, которые участвовали вместе с Францией в эксплуатации недр Алжирской Сахары и были заинтересованы в сохранении над ней контроля Франции. Поэтому они предоставляли Франции займы и кредиты, вооружение и военные материалы, даже добровольцев для Иностранного Легиона, в рядах которого в Алжире сражались в 1959 г. до 40 тыс. немцев. Постепенно это приходило в противоречие с замыслами де Голля "восстановить независимость нашей политики и нашей обороны", избавившись от "англосаксонской гегемонии". Но в 1958 - 1960 гг. этот процесс только еще начинался, и не всегда было ясно, куда он пойдет. Сам де Голль потом признавал, что для него было "моральным испытанием" отказаться от колоний, "свернуть наши знамена, закрыть большую книгу нашей истории".

Тем более, что значительна была политико-дипломатическая поддержка западных держав, систематически голосовавших в пользу Франции в ООН и тем самым мешавших ООН до 1960 г. принять какое-либо четкое решение в пользу народа Алжира. "Запад, - говорил Аббас от имени ВПАР, - несет тяжелую ответственность за продолжение войны. Он не только морально оправдывает истребление нашего народа, но также оказывает французскому империализму значительную материальную поддержку. Алжир включен в Атлантический пакт против его воли. Французские дивизии, оснащенные НАТО, сражаются в Алжире. Французский военный бюджет питается американскими и германскими кредитами". Дабы помешать всему этому, Аббас (обычно вместе с 1 -2 членами ВПАР) особенно часто посещал страны Азии и Африки, чтобы заручиться их поддержкой в ООН. С той же целью он посетил в сентябре - октябре 1960 г. КНР и СССР, был принят А. Н. Косыгиным, тогда зам. председателя Совета Министров СССР. 30 октября 1960 г. Аббас заявил: "Нам нужны союзники и мы их нашли в Пекине и Москве". Американская пресса пыталась нейтрализовать пропаганду ФНО, склоняя алжирцев к капитуляции, которая якобы "предпочтительнее, чем долгая и тяжелая война", и одновременно выступая с нападками на политику Франции в Алжире. Истинную подоплеку зигзагов тактики США в алжирском вопросе выдал один из американских органов печати: "Война в Алжире настраивает всю Северную Африку против Запада. Боятся, что продолжение войны оставит Запад в Северной Африке без друзей, а Соединенные Штаты - без баз"58.

После поездки в Алжир в августе 1959 г. де Голль отметил: "Везде, где я проезжал по селам, крестьяне, которых военные собирали передо мной, держались с полной почтительностью, но молча и непроницаемо". В одной из деревень Кабилии мэр сказал ему по поводу приветственных криков: "Мой генерал, не принимайте это всерьез. Здесь все хотят независимости". Но де Голль желал оставаться "хозяином положения, никогда не допуская, чтобы политические завихрения, колкости прессы, нажим иностранцев, эмоции армии, волнения местного населения влияли бы на избранный мною путь". В сложной игре он учитывал все и, сомневаясь в шансах на успех "интеграции" (полной ассимиляции) и "откола" (т. е. независимости), был уверен в согласии алжирцев на "ассоциацию" Алжира и Франции: "Поднимая знамя восстания, люди, подобные Фархату Аббасу, Криму Белькасему, Буменджелю, Бен Хедде... были слишком проникнуты нашими идеями, слишком привязаны к нашим ценностям, слишком хорошо осознавали географические, исторические, политические, экономические, интеллектуальные, социальные условия существования их страны, связывавшие ее с нашей, чтобы не захотеть ассоциации". Поэтому он и не спешил с переговорами, надеясь убедить ФНО в своей правоте.

Но после произошедшего в апреле 1961 г. "путча генералов", намеревавшихся устроить государственный переворот, де Голль решил больше не терять времени. Начавшиеся вскоре переговоры шли 9 месяцев, постоянно балансируя на грани срыва, так как обе стороны стремились навязать друг другу свои условия. Генерал был недоволен тем, что ВПАР требовало "то предварительного вывода наших войск, то передачи заранее всей действительной власти в стране руководящему органу мятежа, то нашего отказа от обеспечения особого положения для французской общины".

Завершение этих переговоров происходило уже без Аббаса. Причины его смещения с поста главы ВПАР на сессии НСАР 9 - 27 августа 1961 г. не совсем ясны до сих пор. Говорили, что он якобы не использовал "второе дыхание" революции - начавшийся в декабре 1960 г. массовый подъем антиколониалистского движения в городах, что де Голль будто бы не простил Аббасу проявленного к нему "неуважения" в 1943 г. и дал понять в ходе переговоров, что они пошли бы успешнее, если бы Аббаса сменил "кто-либо более авторитетный". Все это не очень убедительно. Аббас, как и другие лидеры ФНО, приветствовал "второе дыхание" революции, ибо оно давало новый шанс на победу, подкрепляя дипломатические усилия ВПАР. Де Голль прекрасно понимал, что Аббас - наиболее авторитетная фигура среди элиты ФНО и, главное, наиболее расположенная к диалогу с Францией. Известно, что де Голль, позвав к себе делегата правительства Франции и главкома французской армии в Алжире в конце 1958 г., сказал им: "Ну вот, господа, здесь - весь Алжир". Но потом добавил: "О нет: здесь нет Фархата Аббаса". И это не было шуткой: в декабре 1960 г. народные демонстрации в Алжире шли под лозунгами: "Да здравствует ВПАР! Да здравствует Фархат Аббас!"

Больше оснований считать, что против Аббаса выступил генштаб АНО во главе с Бумедьеном, якобы опасавшийся, что "ВПАР согласится на искусственную независимость, превращавшую Алжир во французскую неоколонию". Но и здесь многое сомнительно. "Когда я был председателем ВПАР, - писал потом Аббас, - я много раз защищал Бумедьена от его врагов... Я был о нем хорошего мнения, считал его хорошим мусульманином и настоящим патриотом, особенно же - большим тружеником, который знал, как получить максимум пользы от своих сотрудников". К тому же, после своей отставки Аббас продолжал поддерживать контакт с Бумедьеном через его "майора Слимана", заместителя начальника генштаба АНО Каида Ахмеда, бывшего активиста УДМА59.

Скорее всего Аббас пал жертвой той борьбы за власть, которая кипела в верхах "зарубежного ФНО" с 1957 года. Он не устраивал многих именно потому, что был уважаем, обладал безупречной репутацией и не был связан ни с одной из фракций, хотя и считался главой всех "умеренных" в НСАР. А против них выступали и "радикалы" из бывшего МТЛД во главе с Бен Хеддой, своего рода "национал-марксистом" (его старший брат был членом ЦК АКП), и генштаб АНО, и могущественные "три Б" - Белькасем Крим, Бентоббаль Лакдар и Буссуф Абд аль-Хафид. Первый из них контролировал действия АНО (сталкиваясь как "главнокомандующий" на этой почве с Бумедьеном), второй руководил структурой и невоенными акциями ФНО, третий ведал спецслужбами, финансами и снабжением (впоследствии разоблаченный как убийца Аббана, он был признан также и наиболее коррумпированным в элите ФНО ввиду тесных связей с богатым греческим судовладельцем Ниархосом). "Три Б" попытались сместить Аббаса еще во время совещания верхушки АНО в августе - декабре 1959 года. Однако тогда эта попытка провалилась из-за отсутствия единства среди самих "трех Б" и нежелания игравших ключевую роль 10 полковников АНО допустить к власти кого-либо из них, их стремления сохранить во главе В ПАР нейтрального гражданского политика. Тем более и во Франции, и в Китае, и в других странах тогда считали, что "Алжир - это Фархат Аббас", хотя де Голль и говорил: "Я никогда не отдам Алжир Фархату Аббасу". Тем не менее, Аббас называл де Голля "пророком" и "великим каидом" (вождем по-арабски), предлагая ему встретиться, ибо он, Аббас, "тоже великий каид"60.

Уйдя в отставку, Аббас стал больше времени проводить с женой Марсель и сыном Абд аль-Халимом, который учился во французском лицее в г. Тунис, где они тогда жили, и, по словам отца, "был очень силен в истории Франции". Сам же Аббас продолжал писать свои мемуары, а в ноябре 1961 г. он появился в Нью-Йорке при обсуждении в ООН алжирского вопроса, участвовал в заседаниях НСАР в Триполи, где продолжали кипеть страсти и большинство выступало теперь уже и против "трех Б", и против нового главы ВПАР Бен Хедды, прозванного "китайцем" за его восхищение Китаем и Вьетнамом. Когда НСАР открыто раскололся в июне 1962 г., Аббас выступил против ВПАР, на стороне вновь созданного Политбюро ФНО, фактически - на стороне Бен Беллы. Многие потом считали, что он сделал это по соображениям "приспособленчества" и "личных интересов, а не интересов Алжира". Сам он впоследствии признал свою ошибку и то, что "политически и социально он мог быть только на стороне ВПАР". Тем более, что последняя сессия НСАР в Триполи была, по его словам, "вульгарным сведением счетов, без чести и достоинства".

Однако эти его суждения - плод более позднего времени, когда изменились его отношения и с Бен Хеддой, и с Бен Беллой, и с Бумедьеном. А тогда, в 1962 г., он выступал против Бен Хедды, человека более левых и даже радикальных взглядов, вытеснившего его с поста главы ВПАР, фактически - ставленника ненавистных тогда всем "трех Б", который относился к Аббасу "презрительно" и "сектантски" непримиримо. К тому же, Бен Белла хорошо принял Аббаса в 1956 г. в Каире, а после своего ареста часто писал ему из тюрьмы. Освобожденный из нее в марте 1962 г., он поспешил прежде всего нанести визит Аббасу. Так же внимательны к Аббасу были члены генштаба АНО во главе с Бумедьеном, тогда поддерживавшие Бен Беллу. И хотя с ними со всеми Аббас во многом расходился (например, он считал, что европейцы должны остаться жить в Алжире), он встал на их сторону, считая, как он потом признался своему сыну, что "тандем Бен Белла - Бумедьен был меньшим злом", что за ним шло большинство, способное устранить "угрозы единству страны". Тем более он получил накануне отъезда из Туниса 29 июня 1962 г. письмо Бумедьена с приветствиями и признанием его заслуг, а весь его 550-километровый путь до родного Сетифа охранялся АНО и закончился триумфальной встречей с 15 тыс. земляков. Вскоре он выехал из Сетифа в Тлемсен, где примкнул к Политбюро ФИО, вместе с которым и въехал в столицу в конце июля 1962 года61.

Это был разгар "постыдного лета", т. е. трудного становления независимого Алжира, когда, по словам Бен Хедды, господствовали "безответственность, авантюризм, демагогия,... ложь и двоедушие". Характерно, что, хотя Аббас был тогда в клане Бен Беллы, Бен Хедда также пытался привлечь его на свою сторону, предлагая ввести Аббаса либо в состав В ПАР, либо Политбюро. Это лишний раз говорит о том, что даже в то время кризиса и хаоса Аббас продолжал пользоваться авторитетом у самых разных групп элиты, чему способствовал выход в свет в июле 1962 г. в Париже его мемуаров "Колониальная ночь", в которых он описал политический опыт своего поколения с 1919 г. по 1954 год. Внутри клана Бен Беллы Аббас с самого начала решительно выступал против установления в Алжире однопартийного режима. С ним не спорили, как выяснилось потом - до поры до времени. Он был нужен. И только потом он понял, что его место тогда было рядом с Бен Хеддой, тщетно пытавшимся укротить хаос в стране и провозглашавшим: "Государство будет слугой народа, а не его жандармом"62.

После выборов 20 сентября 1962 г. в Учредительное собрание Алжира Аббас стал его председателем. В этом качестве он провозгласил Алжир "народной и демократической республикой" (АНДР) 26 сентября 1962 года. Однако в течение последовавших "восьми месяцев сосуществования" с режимом Бен Беллы он убеждался все больше и больше в невозможности примирить свои убеждения с тем, что происходило в стране, где ФИО строил "социализм по Фиделю Кастро". Позднее Аббас констатировал: "Наш народ, бывший героем в борьбе, не смог противостоять произволу личной власти", став "безразличной толпой", "чуждой общественным делам массой". В мае 1963 г. он написал письмо Бен Белле с протестом против "классовой борьбы" и "личной власти". Его все больше и больше возмущали засилье военных (с мая 1963 г. Бумедьен стал первым вице-председателем правительства), превращение профсоюзов в "приводной ремень" ФИО, смещения, эмиграция или аресты ветеранов революции, в том числе - ее "исторических вождей" Б. Крима, М. Хидера, М. Будиафа. Аббас выработал свой проект конституции Алжира, дававший широкие права парламенту. Однако Бен Белла, созвав собрание актива ФНО, выработал свой проект, предусматривавший президентскую республику и господство единственной партии. Тогда Аббас подал в отставку 13 августа 1963 г. в знак протеста против узурпации прав Учредительного собрания "пресловутыми партийными кадрами", против "сосредоточения власти в одних руках" и превращения представителей народа в "простых фигурантов".

Он не нашел сочувствия ни у кого, даже у своих бывших коллег по УДМА. Но, когда в январе 1964 г. в стране прошли забастовки и многие из них шли под лозунгом: "Да здравствует Фархат Аббас!", Бен Белла назвал его "лидером лишь по имени", связанным с "буржуазией и теми, кто набивает карманы за счет обездоленных". На съезде ФНО в апреле 1964 г. его сочли символом "буржуазных тенденций" и "врагом социалистического выбора". 3 июля 1964 г. он был арестован и в октябре того же года выслан в Сахару. Сопровождавший его полицейский снял с него наручники, сказав: "Я не согласен держать в наручниках моего отца и отца нашей независимости". Марсель дважды приезжала к нему в ссылку, преодолевая 1700 км пути. Аббас в заключении много размышлял о марксизме и его неприменимости к Алжиру, противопоставлял ему "демократический и гуманный социализм", включавший, по его мнению, "исламское руководство в сфере религиозного образования, права собственности и наследования, социальную поддержку". Возражая марксистам он писал потом в своих мемуарах: "Разве алжирский пролетариат способен взять власть? Где его кадры, техники, теоретики?" И добавлял, что в Алжире "нет сегодня социальных и исторических условий, чтобы революция подобного рода имела бы шансы на успех"63.

Он был освобожден 8 июня 1965 г., за 11 дней до свержения Бен Беллы, в последний месяц своего правления амнистировавшего многих своих противников. Аббас одобрил действия Бумедьена 19 июня 1965 г., но сожалел, что, "встав у власти, он стал делать то же самое", что и Бен Белла. Аббас недоумевал, как мог Бумедьен, выпускник Аль-Азхара, "сойти с пути ислама и свободы на путь сталинского тоталитаризма... Он довел личную власть и культ личности, которые осуждал у своего предшественника, до того, что не было дня, чтобы пресса, радио, телевидение не говорили о его заслугах, достижениях, успехах". Аббас остался в тайной оппозиции к режиму, "переодевающему коммунизм в белый бурнус верующего". Он в третий раз открыл в Сетифе свою аптеку (ее закрывали и французы, и Бен Белла), где собирались многие старые друзья, ветераны УДМА, бывшие депутаты, улемы. Аптека процветала и он жил, не испытывая нужды в средствах, периодически наезжая в столицу или во Францию, где он продал свою квартиру в Париже, но купил другую в Ницце. При этом он продолжал критиковать режим, хотя друзья советовали ему "отдохнуть". Аббас всегда возмущался несправедливостью, коррупцией, аморальным поведением, в том числе - бывших единомышленников. От одного из них он услышал: "Алжир стал огромным пирогом. Почему бы мне не взять мою часть?" Многие останавливали его на улице, спрашивая: "Когда же кончится такая независимость?".

В марте 1976 г. Аббас подписал вместе с Бен Хеддой, своим старым соперником, шейхом Хайреддином, своим давним другом и депутатом, и Х. Лахвалем, бывшим генсеком МТЛД 50-х годов, "Воззвание к алжирскому народу", в котором резко осуждались режим личной власти, бесправие народа, отсутствие свободы слова и разжигание вражды с Марокко из-за Западной Сахары. Авторы "Воззвания" были немедленно арестованы. Но "Воззвание" поддержала нелегальная оппозиция (партии М. Будиафа, Х. Айт Ахмеда) и даже бывший "ответственный за аппарат ФНО" Каид Ахмед, создавший комитет защиты арестованных деятелей. Французская пресса писала о начале "партизанской войны буржуазии" против Бумедьена. Аббаса лишили всех контактов, приписав ему связи с французами, с Марокко и с партизанами, вновь появившимися тогда в Кабилии. Однако доказать это обвинение в суде не удалось и дело было закрыто в 1982 г. уже при новом президенте Шадли Бенджедиде, сменившем в 1979 г. умершего Бумедьена. До этого Аббас, освобожденный в 1977 г., оставался под надзором полиции64.

С 1980 г. Аббас жил в кругу семьи на пенсии от правительства Алжира и парламента Франции (членом которого он был в 1946 - 1955 гг.). Он не вернулся в Сетиф, где его аптека была закрыта в очередной раз в 1976 г., и проводил время между лечением в Ницце и завершением мемуаров в Кубе (богатом районе алжирской столицы). Результат его усилий - книги "Анатомия одной войны" (1980 г.) и "Конфискованная независимость" (1984 г.). В первой из них он вскрыл подоплеку многих событий 1954 - 1962 гг., увязав с. ними ряд негативных явлений в жизни независимого Алжира, в частности - массовую эмиграцию алжирцев во Францию и обострение берберского вопроса, исход европейцев, столь нужных Алжиру, привычку к силовому решению всех проблем. Аббас воздал должное де Голлю, "впервые в истории колонизации Алжира" укротившего в 1960 - 1961 гг. ультраколониалистов. После этой книги он переиздал свое первое произведение - "Младоалжирец" (1931 г.), но снабдил его новым предисловием, объяснившим, почему он возвращается к себе самому 50-летней давности, подчеркивая свою верность и исламу, и французской культуре с ее "ценностями демократии и подлинного гуманизма". Редкий политик решился бы на такое, тем более - переживший столь непростую эволюцию взглядов, как Фархат Аббас! Но переиздание статей 20 - 30-х годов доказало не только последовательность, честность и искренность автора. Оно, по признанию самих французов, представило ценный исторический документ, доказавший, почему "вооруженное восстание стало единственным выходом".

Книга 1984 г. - это фактически последнее завещание 85-летнего Аббаса. В ней он подвел все итоги, расставил все точки над "и". Его оценки образны и выразительны: "ислам - это социальный цемент и общий знаменатель, стирающий присущие нашей стране трибализм и партикуляризм"; "под руководством Бен Беллы Алжирская республика вела себя как прелюбодейка: официально будучи замужем за исламом, она тайно спала в кровати Сталина"; "личный труд и предприимчивость - гарантии экономического успеха"; "этатизм ведет лишь к лени, растратам и безответственности". Характеристики тех, кто вместе с ним "делал историю" Алжира, часто горьки и гневны - он не простил им краха своих лучших надежд, особенно Бен Белле: "Я пытался противиться его крайностям... Но все зря. Окруженный кучкой безответственных леваков, в большинстве своем иностранцев, даже апатридов, отвернувшись от алжирской реальности и принципов ислама, президент... сделал из своего "социализма" оружие репрессий против тех, кто претендовал на ответственность и власть наряду с ним. Он хотел править и говорить только сам. Роль "сильного человека" Алжира заставила его потерять голову... Он похоронил правила демократии, использовал нашу независимость только к своей выгоде,... предпочитая консультироваться со своей "мафией", а не с представителями народа". Аббас предвидел, что демократизация в Алжире не будет легким делом: "Бюрократия - как говорят русские, "номенклатура" - захватила все командные посты 22 года назад и не захочет уступать свое место или же принять какой-либо контроль над собой. Она будет отклонять любую реформу или глубокую перемену, пока нас не постигнет новая драма"65.

Фархат Аббас умер 24 декабря 1985 г., не дожив до "новых драм" - алжирской "политической весны" 1989 - 1991 гг. и гражданской войны 1992- 1999 гг., отголоски которой слышны еще и сегодня. Но его долгая жизнь - буквально кладезь богатого политического опыта и ценных уроков для последующих поколений. Он часто терпел поражения и был далеко не так удачлив, как многие его единомышленники, например, Бургиба. Но сами его ошибки и заблуждения, иллюзии и несбыточные надежды, выводы, которые он делал из своих неудач, и успехи, всегда служившие опорой для дальнейшего движения вперед, могут научить многому. Этот либеральный интеллигент, которого вечно упрекали в "реформизме" и "оппортунизме", прошел свой путь мужественно, ни при каких обстоятельствах не отступая от своих принципов, особенно - демократии и свободы. И он всегда оставался принципиальным, честным, порядочным и гуманным независимо от поста, который занимал, или положения (чаще всего трудного), в котором находился.

Примечания

1. NAROUN A. Ferhat Abbas ou les chemins de la souverainete. P. 1961, p. 8, 12; JU1N A., NAROUN A. Histoire parallele: la France en Algerie. 1830 - 1962; P. 1963, p. 235.

2. FERAOUN M. Textes sur l'Algerie. P. 1962, p. 12.

3. STORA B., DAOUD Z. Ferhat Abbas. Alger. 1995, p. 9.

4. Ibid., p. 14, 19 - 20, 47.

5. Revue francaise d'histoire d'outre-mer. T. LXXXI. P. 1994, N 303.

6. ABBAS F. Le Jeune Algerien. De la colonie vers la province. P. 1931, p. 89.

7. ABBAS F. La nuit coloniale. P. 1962, p. 99.

8. NAGY L. La naissance et le developpement du mouvement de liberation nationale en Algerie (1919 - 1947). Budapest. 1989, p. 33; AGERON CH. -R. Histoire de l'Algerie contemporaine. P. 1969, p. 70, 85.

9. GORDON D. C. The passing of French Algeria. Lnd. 1966, p. 112.

10. MERLE R. Ahmed Ben Bella. Le Mesnil-sur-l'Estree. P. 1965, p. 93 - 94.

11. STORA B., DAOUD Z. Op. cit., p. 28 - 29, 34.

12. MEYNIER G., KOULAKSSIS A. L'Emir Khaled, premier Zaim? P. 1987, p. 53; STORA B., DAOUD Z. Op. cit., p. 37.

13. STORA B., DAOUD Z. Op. cit., p. 41 - 46; ABBAS F. Le Jeune Algerien, p. 67.

14. LACOUTURE J. Cinq homes et la France. P. 1961, p. 266, 323.

15. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 114 - 115; AGERON CH. -R. Les Algeriens musulmans et la France. P. 1968, p. 1226.

16. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 100 - 101; Spielmann V. Le droit a la cite algerienne. Alger. 1934, p. 13.

17. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 105; ejusd. Le Jeune Algerien, p. 17 - 18; L'Afrique latine. Alger. 1924, N 8a, p. 361 - 362.

18. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 114; TOYNBEE A. Survey of International Affairs. 1925. The Islamic World. Lnd. 1927, p. 181.

19. ABBAS F. Le Jeune Algerien, p. 69 - 138, 145; The Muslim World. Hartford (USA), 1974, N 3, p. 104.

20. ABBAS F. Le Jeune Algerien, p. 96 - 149.

21. LACOUTURE J. Op. cit., p. 266.

22. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 105.

23. Ibid., p. 121; NAROUN A. Op. cit., p. 35 - 45.

24. STORA В., DAOUD Z. Op. cit., p. 56.

25. JULIEN CH.-A. L'Afrique du Nord en marche. P. 1952, p. 110 - 124; KESSOUS M. El-A. La verite sur le malaise algerien. Bone. 1935, p. IX; MELIA J. Le triste sort des indigenes musulmans d'Algerie. P. 1935, p. 208 - 209; ABBAS F. La nuit coloniale, p. 122 - 123; NAROUN A. Op. cit., p. 52; STORA В., DAOUD Z. Op. cit., p. 11.

26. NAROUN A. Op. cit., p. 50; LE TOURNEAU R. Evolution politique de 1'Afrique du Nord musulmane. 1920 - 1961. P. 1962, p. 319; L'Entente franco-musulmane. Alger-Setif, N 24, 23.11.1936; АХМАД ТАУФИК АЛЬ-МАДАНИ. Жизнь в борьбе (на араб. яз.). Т. II. Алжир [1976], с. 184 - 222.

27. JULIEN CH.-A. Op. cit., р. 117; LE TOURNEAU R. Op. cit., p. 333.

28. Revue algerienne des sciences juridiques, economiques et politiques. Alger, 1972, N 4, p. 993- 998; BENAZET H. L'Afrique francaise en danger. P. 1947, p. 41; JULIEN CH.-A. Op. cit., p. 278 - 279.

29. BENAZET H. Op. cit., p. 43 - 44; NAROUN A. Op. cit., p. 86; SARRASIN P.-E. La crise algerienne. P. 1949, p. 174 - 175; ABBAS F. La nuit coloniale, p. 143; JULIEN CH.-A. Op. cit., p. 283; Realites algeriennes. Alger. 1953, p. 126. Полный текст Манифеста см. "Du Manifeste a la Republique Algerienne". Alger. 1948, p. 25 - 43.

30. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 151; "Du Manifeste... ", p. 45 - 54; HARBI M. Aux origines du FLN: le populisme revolutionnaire en Algerie. P. 1975, p. 17; Oriente Moderno, 1954, N 11, p. 462.

31. ДЕ ГОЛЛЬ Ш. Военные мемуары. Ч. 2. М. 1957, с. 666 - 668, 675; "Du Manifeste... ", p. 59; JULIEN CH. -A. Op. cit., p. 297; SARRASIN P. -E. Op. cit, p. 428.

32. "Du Manifeste... ", p. 61 - 63; ABBAS F. La nuit coloniale, p. 150 - 151; Essai sur l'histoire du mouvement ouvrier algerien de 1920 a 1954. (Ed. PAGS), s. d., s. 1., p. 26.

33. AGERON CH. -R. Histoire de Г Algerie, p. 93; ARON R., LAVAGNE F. et autres. Les origines de la guerre d'Algerie. P. 1962, p. 98 - 101; Realites algeriennes, p. 127.

34. Oriente Moderno, 1954, N 11, p. 465; The World Today. Lnd. 1948, N 2, p. 85.

35. HARBI M. Op. cit., p. 20; LE TOURNEAU R. Op. cit., p. 348; NAROUN A. Op. cit., p. 106; OUZEGAN A. Le Meilleur Combat. P. 1962, p. 95, 102; Realites algeriennes, p. 102.

36. ABBAS F. Autopsie d'une guerre. P. 1980, p. 33, 126 - 127.

37. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 168; BOURGUIBA H. La Tunisie et la France. P. 1954, p. 189-193; HARBI M. Op. cit., p. 25.

38. ABBAS F. Autopsie d'une guerre, p. 137 - 138; BENAZET H. Op. cit., p. 65 - 66; "Du Manifeste... ", p. 164 - 167; LE TOURNEAU R. Op. cit., p. 357.

39. BENAZET H. Op. cit., p. 68; HARBI M. Op. cit., p. 28 - 29; JULIEN CH. -A. Op. cit., p. 315 - 316.

40. "Du Manifeste... ", p. 99 - 114; JULIEN CH. -A. Op. cit, p. 380.

41. BENAZET H. Op. cit., p. 96; АЛЛЯЛЬ АЛЬ-ФАСИ М. Освободительные движения в Арабском Магрибе. Каир. 1948, с. 36 (на араб, яз.); DE GAULLE CH. Discours et messages. P. 1974, p. 139 - 141; HARBI M. Op. cit., p. 31.

42. ESPRIT. P. 1948, N 10, p. 541; Le Probleme Algerien. Le mouvement national algerien. Alger. 1951, p. 42; La Republique Algerienne. Alger. 16.IV. 1954.

43. ARON R., LAVAGNE F. et autres. Op. cit., p. 220; NAEGELEN M. -E. Mission en Algerie. P. 1962, p. 93.

44. EVENO O. L'Algerie. Sarthe (France), 1994, p. 21 - 22; The Islamic Review. Woking (England), 1952, July, p. 32; Le Probleme Algerien. Violation des libertes individuelles. Alger. 1951, p. 14 - 18, 40; Liberte. Alger, 2.1X.1954, 29.X1I.1954.

45. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 185 - 193; SIVAN E. Communisme et nationalisme en Algerie. P. 1976, p. 169 - 171; Esprit, 1951, N 10, p. 525; The Islamic Review, 1951, N 11, p. 38.

46. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 189 - 195; ARON R., LAVAGNE F. et autres. Op. cit., p. 310; LE TOURNEAU R. Op. cit., p. 371 - 372; La Republique Algerienne. 16.IV.1954.

47. SOUSTELLE J. Aimee et souffrante Algerie. P. 1956, p. 224; QUANDT W. Revolution and Political Leadership: Algeria, 1954 - 1968. Cambridge (Mass.), 1969, p. 93.

48. ABBAS F. Autopsie d'une guerre, p. 46; STORA B., DAOUD Z. Op. cit., p. 191; La Republique Algerienne. 08.X.1954.

49. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 230; CLARK M. K. Algeria in turmoil. N. Y. 1959, p. 83; COURRIERE Y. Le temps des Leopards. P. 1969, p. 153; L'Echo d'Alger. Alger. 10.V.1955.

50. ЖАНСОН К. и Ф. Алжир вне закона. М. 1957, с. 235 - 237; АХМАД ТАУФИК АЛЬ-МАДАНИ. Ук. соч. Т. II, с. 412; STORA B., DAOUD Z. Op. cit., p. 205.

51. ABBAS F. Autopsie d'une guerre, p. 98; STORA В., DAOUD Z. Op. cit., p. 233.

52. FRANCOS A., SERENI J. -P. A. Un Algerien nomme Boumediene. P. 1976, p. 66; MERLE R. Op. cit., p. 113; OPPERMANN T. Le probleme algerien. P. 1961, p. 245; STORA В., DAOUD Z. Op. cit, p. 253 - 258.

53. GILLESPIE J. Algeria. Rebellion and Revolution. Lnd. 1960, p. 105; QUANDT W. Op. cit., p. 100.

54. ABBAS F. Autopsie d'une guerre, p. 61; Le Figaro. P. 22.1V.1960; Le Monde, 20.111.1962.

55. Les Archives de la Revolution Algerienne. P. 1981, p. 194 - 200; DUCHEMIN J. Histoire du FLN. P. 1962, p. 325; LEBJAOUI M. Verites sur la revolution algerienne. P. 1970, p. 151 - 160.

56. ABBAS F. L'lndependance confisquee. Mesnil-sur-l'Estree (France). 1984, p. 31, 193 - 194.

57. COURRIERE Y. L'heure des colonels. P. 1970, p. 262; LEBJAOUI M. Op. cit., p. 144 - 146; SALAN R. Memoires. Fin d'un empire. T. 1. P. 1970, p. 12.

58. DE GAULLE CH. Memoires d'espoir. P. 1970, p. 15 - 27, 42; Memorandum sur la denonciation du traite de l'Atlantique Nord par GPRA. Tunis. 1960, p. 6 - 7; El Moudjahid. Tunis, 25.IV. 1960, 08.IX.1960; L'Humanite, 24.IV.1958.

59. ABBAS F. L'lndependance confisquee, p. 50; DE GAULLE CH. Op. cit., p. 89 - 138; FRANCOS A., SERENI J. -P. Op. cit., p. 91; LACOUTURE J. De Gaulle. P. 1965, p. 117; QUANDT W. Op. cit., p. 141, 144.

60. BEN KHEDDA B. L'Algerie a l'independance. La crise de 1962. Alger. 1997, p. 77 - 80; STORA В., DAOUD Z. Op. cit., p. 305, 316, 319.

61. ABBAS F. L'lndependance confisquee, p. 48, 185; STORA В., DAOUD Z. Op. cit., p. 342, 357- 360.

62. BEN KHEDDA B. Op. cit., p. 21, 85.

63. ABBAS F. L'lndependance confisquee, p. 9 - 14, 59 - 73; STORA В., DAOUD Z. Op. cit., p. 370 - 375.

64. ABBAS F. L'lndependance confisquee, p. 96, 103 - 106, 131; STORA В., DAOUD Z. Op. cit., p. 380 - 385.

65. ABBAS F. Autopsie d'une guerre, p. 13 - 138; ejusd. L'lndependance confisquee, p. 90 - 91, 97, 185, 214; STORA В., DAOUD Z. Op. cit, p. 390; Le Monde, 27.XI.1981.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, принцессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных походах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Владимир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не признать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.
      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, также не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяслава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Berry M.E. Hideyoshi
      Автор: hoplit
      Berry M.E. Hideyoshi. Harvard University Press, 1982. 
    • Berry M.E. Hideyoshi
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Berry M.E. Hideyoshi
      Berry M.E. Hideyoshi. Harvard University Press, 1982. 
      Автор hoplit Добавлен 28.04.2018 Категория Япония
    • Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского
      Автор: Saygo
      Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского // Вопросы истории. - 2015. - № 9. - 95-118.
      20 сентября 1246 г. по приказу Батыя в Орде были убиты черниговский князь Михаил Всеволодович и его боярин Фёдор. Это событие, произведшее, безусловно, сильное впечатление на современников, отразилось как в русских, так и в иностранных источниках. Папский посол Джованни дель Плано Карпини, побывавший в ставке Батыя весной 1247 г., летописец Даниила Галицкого, летописи Северо-Восточной Руси и житийное Сказание об убиении Михаила единогласно свидетельствуют, что Михаил был казнен за демонстративный отказ выполнить языческие обряды, обязательные перед личным посещением хана: в частности, отказался поклониться идолу Чингисхана1. Историками уже давно замечено, что отказ от исполнения религиозных обрядов мог быть лишь поводом для убийства Михаила, а подлинные его причины носили иной характер2. Дело в том, что неисполнение требований посольского церемониала, хотя бы и связанных с религиозными обрядами монголов, не могло повлечь за собой смертной казни. Монгольские правители отличались веротерпимостью и не требовали от своих подданных перемены религии.
      Убийство Михаила, как совершенно нетипичный, с точки зрения монгольских обычаев, случай, отметил уже Плано Карпини: «И так как они (монголы. — А.М.) не соблюдают никакого закона о богопочитании, то никого еще, насколько мы знаем, не заставили отказаться от своей веры или закона, за исключением Михаила, о котором сказано выше»3.
      Весьма вероятно, что требование поклониться идолу Чингисхана предъявлялось и другим русским князьям, посещавшим ставку Батыя, в частности, Ярославу Всеволодовичу и Даниилу Романовичу. Об этом может свидетельствовать сообщение летописца Даниила Галицкого о встрече его князя в Орде с неким «человеком Ярослава» по имени Сонгур: «пришедшоу же Ярославлю человеку Сънъгоуроуви, рекшоу емоу: “ Брат твои Ярославъ кланялъся коустоу и тобе кланятися”»4. Можно согласиться с доводами А.А. Горского, что под «поклонением кусту» летописец подразумевает поклонение монгольским идолам, среди которых главным был идол Чингисхана, располагавшийся рядом с каким-то священным деревом5.
      Вероятно, через этот ритуал прошел и Даниил Романович; во всяком случае, описание выпавших ему испытаний летописец заключает словами: «и поклонися по обычаю ихъ, и вниде во вежю его (Батыя. - A.M.)». Впрочем, не исключено, что Даниилу каким-то образом удалось избежать исполнения наиболее унизительных обрядов («избавленъ бысть Богомъ и злого их бешения и кудешьства»)6. Последнее может означать, что требования монголов не всегда носили обязательный характер.

      При таких обстоятельствах неисполнение Михаилом Всеволодовичем условий придворного церемониала могло быть лишь внешним поводом к расправе с ним. Этот факт не ускользнул от внимательного взгляда Плано Карпини, отметившего, что монголы для «некоторых» подчиненных им правителей «находят случай, чтобы их убить, как было сделано с Михаилом и с другими», «выискивают случаи против знатных лиц, чтобы убить их»7. Современные исследователи также говорят об изначально предвзятом отношении Батыя к Михаилу, обусловленном, прежде всего, политическими причинами8.
      «Пролитие крови в Орде, — пишет А.Г. Юрченко, - событие из ряда вон выходящее (обычно монголы прибегали к отравлению). Не подлежащий сомнению факт — обезглавливание князя — указывает на то, что Михаил игнорировал какое-то весьма существенное монгольское предписание, но оно лежит вне сферы придворных церемоний»9. На этом основании историк отказывается доверять «агиографической легенде», представленной в русских источниках и в рассказе Карпини, записанном, по всей видимости, со слов русского информатора. «Скорее всего, - пишет Юрченко, - русская версия трагической истории князя Михаила является от начала до конца вымышленной; в противном случае она имела бы повторы»10.
      В качестве подлинной причины расправы Батыя с черниговским князем историками выдвигалось убийство по приказу последнего монгольских послов в Киеве осенью 1239 г.11 или опасные для татар контакты Михаила с Западом - венгерским королем и римским папой12 — или же, наконец, интриги против черниговского князя его главных соперников в борьбе за Киев - Даниила Романовича и Ярослава Всеволодовича. К числу возможных противников Михаила, повлиявших на его трагическую судьбу, иногда относят даже других черниговских князей, недовольных его слишком большими властными амбициями13.
      Однако любое из этих предположений на поверку оказывается либо недостаточно подкрепленным источниками, либо не может считаться достаточным основанием для вынесения смертного приговора в Орде.
      Как устанавливает Горский, известие об убийстве Михаилом татарских послов в Киеве появилось только в московском великокняжеском летописании 70-х гг. XV в., куда оно попало из сравнительно поздней редакции Жития Михаила Черниговского14. Следовательно, это известие нельзя считать аутентичным, а сообщаемые в нем сведения — достоверными.
      Родственные связи черниговского князя с венгерским королем Белой IV, на чьей дочери женился сын Михаила Ростислав, а также возможные контакты с Апостольским престолом через побывавшего в Лионе в 1245 г. архиепископа Петра, возможно, и не вызывали одобрения у монголов, но сами по себе эти связи не могли стать основанием для вынесения смертного приговора. Во всяком случае, связи с Западом, в частности, с венгерским королем и римским папой, поддерживали и другие русские правители, благополучно посещавшие ставку Батыя, прежде всего, Даниил Галицкий.
      Интриги, которые нередко пускали в ход друг против друга русские князья, добиваясь расположения хана и стремясь устранить политических конкурентов, разумеется, могли спровоцировать враждебный настрой ханского двора в отношении Михаила, посетившего Батыя после своих главных соперников в, борьбе за Киев. Однако ко времени визита в Орду Михаил уже не мог претендовать ни на Киев, ни на Галич, а лишь искал подтверждения своих прав на Чернигов. Но самое главное — для вынесения смертного приговора требовались более веские основания, чем личная неприязнь к Михаилу его соперников среди русских князей. И эти основания должны были лежать в совершенно иной сфере: прежде всего, Михаил должен был иметь вину перед монгольским ханом, а не перед другими русскими князьями.
      В канун монгольского нашествия на Южную Русь наиболее сильные ее князья Даниил Романович Галицкий и Михаил Всеволодович Черниговский, долгие годы боровшиеся друг с другом за власть над Киевом и Галичем, бежали из родной земли и через некоторое время оказались в Мазовии. Первым приют у мазовецкого князя Конрада, своего дяди по матери, получил Михаил. Перед самым нападением татар на Польшу к сыну Конрада Мазовецкого Болеславу прибыли Даниил и Василько Романовичи и также получили убежище. Более того, по словам Летописца Даниила Галицкого, «вдастъ емоу (Даниилу. — А.М.) князь Болеславъ град Вышгородъ»15 (ныне город Вышогруд (Wyszogryd) в Плоцком повяте Мазовецкого воеводства).
      Теплый прием, оказанный мазовецкими князьями Романовичам, очевидно, вызвал недовольство со стороны Михаила Всеволодовича, который покинул Мазовию и вместе со своей семьей и казной отправился в «землю Воротьславьскоу»16.
      Наше внимание привлекает одна подробность летописного рассказа. Достигнув Вроцлавской земли, Михаил «приде ко местоу Немецкомоу именемъ Середа». Здесь неожиданно на него напали местные жители из числа немцев, отняли имущество и перебили людей, в том числе убили неназванную по имени внучку князя: «оузревши же Немци, яко товара много есть, избиша емоу люди, и товара много отяша, и оуноукоу его оубиша»17.
      Упомянутый летописцем город Середа нередко отождествляют с польским городом Серадзем на реке Варте, притоке Одера (ныне повятовый центр в Лодзинском воеводстве). К такому мнению пришел еще Н.М. Карамзин18, его придерживаются и некоторые современные авторы19.
      Отождествление названий Середа и Серадз основано лишь на фонетическом сходстве и не учитывает указания летописи о том, что Михаил направлялся «в землю Вроцлавскую». Следовательно, город «именем Середа» должен был находиться где-то под Вроцлавом. Кроме того, Середа названа в летописи как «место немецкое», что, по-видимому, указывает на жившее здесь немецкое население.
      Таким немецким городом неподалеку от Вроцлава может быть только существующий доныне польский город Сьрода-Сленска в Нижнесилезском воеводстве (польск. Środa Śląska), имеющий также немецкое название Ноймаркт-в-Силезии (нем. Neumarkt in Schlesien). Этот город был одним из центров немецкой колонизации, усилившейся после женитьбы в 1187 г. силезского князя Генриха I Бородатого на Гедвиге Андехс-Меранской20. Приглашенные Генрихом немецкие колонисты поселились в Сьроде в первой четверти XIII в., получив значительные привилегии; уже в 1230-х гг. в городе было распространено магдебургское право, точнее одна из его разновидностей - ноймарктское право21.

      Генрих I Бородатый

      Ядвига Силезская

      Свадьба Генриха Бородатого и Ядвиги Силезской

      Генрих II Благочестивый

      Болеслав Рогатка
      Долгое время исследователи связывали рассмотренное нами известие Галицко-Волынской летописи с содержащимся в так называемой Краледворской рукописи (чеш. Rukopis krälovödvorsky; нем. Königinhofer Handschrift) поэтическим сказанием об убиении немцами татарской царевны Кублаевны, которое стало причиной нападения татар на Чехию. Юная красавица, дочь хана Кублая, отправилась в путешествие на Запад в сопровождении десяти юношей и двух девушек. На ее сокровища и драгоценный наряд польстились немцы, устроившие засаду на дороге, по которой ехала Кублаевна, напали на нее, убили и ограбили. Узнав об этом, хан Кублай собрал несметные рати и пошел войной на Запад22.
      В.Т. Пашуто, ссылаясь на исследование А.В. Флоровского, отметил, что нападение немцев на Михаила Всеволодовича, «между прочим, послужило поводом к созданию в Чехии повести об убиении татарской царевны»23. Это же замечание находим в работах Мартина Димника, автора единственной на сегодня научной биографии князя Михаила Всеволодовича24.
      Действительно, реальный исторический факт — описанное в летописи убийство немцами русской княжны — мог послужить толчком к созданию легенды, которая с течением времени утратила историческую основу: русская княжна в ней превратилась в татарскую царевну. Такой вывод, еще в 1842 г. сделанный Франтишеком Палацким25 прочно закрепился в последующей литературе26.
      В результате бурных дискуссий второй половины XIX — начала XX в. большинство исследователей пришло к выводу, что Краледворская рукопись, как и близкая к ней Зеленогорекая, является подделкой, изготовленной Вацлавом Ганкой и Йозефом Линдой ок. 1817 г. и выданной за отрывки более обширных манускриптов XIII века27. Но даже самые решительные скептики признавали, что сказание о Кублаевне и ряд других эпизодов созданы на основе древних исторических преданий, отразившихся в силезском фольклоре и памятниках средневековой письменности28.
      Одним из них была песня об убийстве в Сьроде татарской княжны, впервые опубликованная в 1801 г. в еженедельнике «Вроцлавский рассказчик» (Der Breslaulische Erzähler) филологом и фольклористом Георгом Густавом Фюллеборном (Fülleborn) (1769-1803). Собственно говоря, песня повествует о победе над татарами жителей Сьроды, сумевших завлечь захватчиков в западню. Сюжет об убийстве княжны завершает песню. Широкую известность это произведение приобрело после его публикации в 3-м выпуске знаменитого сборника старинных немецких песен «Волшебный рог мальчика» (Des Knaben Wunderhom. Alte deutsche Lieder), изданном в 1808 г. в Гейдельберге Ахимом фон Арнимом й Клеменсом Брентано29.
      В 1818 г. в издаваемом Йозефом фон Хормайром «Архиве географии, истории, государствоведения и военной науки» (Archiv für Geographie, Hystorie, Staats- und Kriegskunde) была опубликована еще одна легенда с подобным сюжетом. Хозяин замка Дивин близ Микулова (ныне — город Подивин в районе Бржецлав, Южноморавского края Чехии) принял у себя двух дочерей хана Кублая, путешествовавших по западным странам, и не смог удержаться от соблазна присвоить их небывалые сокровища. Убив обеих девушек, он сбросил их тела в пропасть. Однако девы воскресли и грозно поднялись из бездны, взывая о мести, застыв в виде двух огромных скал, упирающихся прямо в замок. По этим приметам хан Кублай легко нашел убийцу и жестоко отомстил всей Моравии30.
      И все же, разоблачение Краледворской рукописи как фальсификата ослабило интерес к европейским параллелям известия Галицко-Волынской летописи. Большинство новейших исследователей вообще не касаются этого популярного некогда сюжета, и многие результаты прежних изысканий ныне прочно забыты. Так, по мнению Н.Ф. Котляра, «приключение в Силезии» беглого черниговского князя, «когда жители какого-то города разграбили обоз Михаила и убили его внучку, не отражено ни в других русских, ни в известных нам иноземных источниках»31. В новейшем чешском издании Галицко-Волынской летописи известие об убийстве немцами внучки Михаила вообще оставлено без комментария32.
      Между тем, как мы уже отметили, вопрос о европейских параллелях интересующего нас летописного сообщения не исчерпывается сведениями из Краледворской рукописи и, следовательно, не может быть поставлен в зависимость от отношения к этому памятнику.
      Во второй половине XIII в. вскоре после канонизации Ядвиги Силезской (Гедвига Авдехс-Меранская, жена и мать силезских князей Генриха I Бородатого и Генриха II Благочестивого) было составлено ее жизнеописание, известное как Житие или Легенда о Святой Ядвиге (лат. Vita Sanctae Hedwigis или Legenda de vita beate Hedwigis quondam ducisse Slesie, нем. Das Leben der Hedwig von Schlesien) Существуют две латиноязычные редакции памятника — краткая minora) и пространная (Legenda majora), дошедшие до нас во множестве списков XIV—XVIII веков. В большинстве списков обе редакции следуют друг за другом, к ним добавлены общее введение; генеалогический трактат и таблица, а также канонизационная булла папы Климента IV от 26 марта 1267 года33.
      Существует также представленная несколькими списками иллюстрированная версия легенды. Ее древнейший список датирован 1353 годом. Рукопись изготовлена на пергамене по заказу легницкого и бжеского князя Людвига I Справедливого (ок. 1321—1398) мастером Николаем Прузиа из предместья Дубина (Nicolai pruzie foris civitatem Lubyn) для церкви Св. Ядвиги в Бжеско. В XVII—XIX вв. рукопись хранилась в городе Остров-над-Огржи (чеш. Ostrov, нем. Schlackenwerth), отсюда — принятое в литературе ее название — Островский или Шлакенвертский кодекс. После второй мировой войны манускрипт был вывезен в Северную Америку, в настоящее время он хранится в Исследовательском институте Гетти (Лос-Анджелес, США) (Getty Research Institute. Ms. Ludwig XI 7)34.
      Для наших дальнейших наблюдений важно отметить, что только девять миниатюр Островского кодекса 1353 г. находят прямое соответствие с текстом легенды, читающимся в этой рукописи. Остальные пятьдесят две миниатюры выполнены на отдельных листах и тексту легенды не соответствуют.
      Из несоответствующих тексту легенды миниатюр Островского кодекса три относятся к теме монгольского нашествия на Силезию. Две миниатюры представляют битву при Легнице и смерть Генриха Благочестивого в бою, третья изображает вражеское войско под стенами Легницкого замка с отсеченной головой князя Генриха, насаженной на монгольское копье35.
      Во второй четверти XV в. для Костела Святого Духа во Вроцлаве неизвестным мастером был изготовлен триптих со сценами из Жития Святой Ядвиги. Среди изображенных на нем сюжетов были три упомянутые сцены сражения под Легницей и осады города татарами, повторяющие (с незначительными изменениями) миниатюры Островского кодекса. Во время второй мировой войны центральная часть триптиха была утрачена, а уцелевшие его части ныне хранятся в Национальном музее в Варшаве36.
      В 1424 и 1451 гг. были сделаны два перевода Жития Святой Ядвиги на немецкий язык, сохранившиеся в списках того же времени. Особого внимания заслуживает перевод 1451 г., выполненный по латинской рукописи, переписанной в 1380 г. по повелению легницкого князя Руперта I (1347—1409) для одного из знатных жителей Вроцлава. Перевод 1451 г. сохранился в виде иллюстрированной рукописи (Хорниговский кодекс, по имени заказчика Аштона Хорнига - Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, rkp. sygn.: IV F 192), очень близкой по содержанию текста и миниатюрам к Островскому списку, однако миниатюры Хорниговского кодекса выполнены более искусно и тщательно37.
      Еще один немецкий перевод Жития Святой Ядвиги (близкий к переводу 1451 г., но не тождественный ему) был положен в основу первого печатного издания памятника, увидевшего свет во Вроцлаве в 1504 г. в типографии Конрада Баумгартена, незадолго перед тем переехавшего из Оломоуца. В этом издании читаются семь дополнительных сюжетов, отсутствующих во всех ныне известных списках легенды. Все дополнительные сюжеты тематически связаны с нашествием татар38.
      В оригинальных дополнениях печатного издания легенды раскрываются причины татарского вторжения в Польшу и описывается маршрут движения захватчиков через Силезию. Наряду с описаниями, основанными на народных преданиях, здесь содержится немало реальных деталей, находящих прямые или косвенные подтверждения в других источниках. Прежде всего, это касается описаний битвы под Легницей, смерти Генриха Благочестивого и последующей осады татарами Легницы, изложенных в издании 1504 г. на основе источников, более древних, чем основной текст немецкой версии легенды39.
      В первом печатном издании текст легенды сопровождают шестьдесят семь снабженных подписями гравюр, выполненных в технике ксилографии, иллюстрирующих, в том числе, оригинальные известия о татарах. Эти миниатюры в деталях отличаются от рисунков известных ныне лицевых списков легенды, хотя, несомненно, происходят из одного с ними источника, по-видимому, оригинальные известия немецкого издания читались в каком-то более раннем латиноязычном памятнике, генетически связанном с Легендой о Святой Ядвиге, поскольку некоторые из этих известий находят параллели в миниатюрах на вставных листах Островского кодекса 1353 г., в котором отсутствуют соответствующие изображениям тексты. Исследователями давно сделан вывод, что миниатюры, выполненные на отдельных листах Островского кодекса, древнее его текста или, во всяком случае, списаны с более древних оригиналов40.
      О существовании первоначальной латинской версии оригинальных известий о татарах, воспроизведенных в немецком издании 1504 г., может свидетельствовать недавнее открытие нового средневекового источника — Истории князя Генриха (лат. Historia ducis Hernici). Латинский текст этого произведения, писанный почерком конца XV в. (так называемый позднеготический курсив), обнаружен Станиславом Солицким на трех чистых страницах латинского издания Нюрнбергской хроники Хартмана Шеделя (fol. 259v-260v), хранящегося ныне в Библиотеке Вроцлавского университета (Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, inkunabui sygn.: XV F 142)41.
      Изданная Антоном Кобергером в Нюрнберге в 1493 г. Всемирная хроника Шеделя (лат. Liber Chronicarum, нем. Die Schedelsche Weltchronik) пользовалась исключительной популярностью, поскольку содержала ок. 1800 гравюр и карт, выполненных в технике ксилографии и раскрашенных (в некоторых сохранившихся экземплярах) от руки. В один год были изданы латинский текст книги, написанный Хартманом Шеделем и ее немецкий перевод, выполненный Георгом Альтом42.
      Сравнительно-текстологический анализ, проведенный Ст. Солицким, показывает, что История князя Генриха могла быть одним из источников оригинальных дополнений о татарах в немецком издании Жития Святой Ядвиги43.
      Для нас важно отметить, что, в новонайденной Истории князя Генриха читается тот же рассказ об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, ставшем причиной разорения Силезии татарами. По-видимому, этот рассказ можно считать первой известной ныне письменной фиксацией латиноязычного оригинала Повести об убиении татарской царевны. Немецкоязычная версия повести в составе печатного издания Жития Святой Ядвиги Силезской, представляет собой несколько более расширенную редакцию этого же памятника.
      Один из рассказов, дополняющих восьмую главу Жития Святой Ядвиги, в немецком издании 1504 г. озаглавлен «Как бюргеры и община города Ноймаркта убили татарскую императрицу вместе с ее господами, рыцарями и кнехтами, и не более как две девушки из ее служанок оттуда ушли живыми» (Alhy dy burger und dy gemeyne der stat zu dem Newmargk erschlagen dy Tatteriscbe keyszerinn mytsampt yren herren ritter unnd knechten und nicht mer dan czwo meyde vonn yren dynerinn dar vonn lebende quamenn).
      В отличие от варианта Краледворской рукописи в немецкой версии Жития Святой Ядвиги жители Ноймаркта убивают не дочь, а супругу татарского правителя, называемого «императором» (keyszer): «Они поддались этому злому и необдуманному совету и убили господ, рыцарей и кнехтов вместе с императрицей и ее девушками и служанками, и никого не оставили в живых, кроме двух из ее девушек, которые прятались в темном подвале и в ямах и таким образом с большой осторожностью и трудностями вернулись домой в свою страну. И когда они таким образом вернулись домой, они рассказали своему господину императору с большим плачем и жалобами о печальной смерти его супруги, как и где это произошло, и сказали: “О всемогущий император, мы с твоей супругой императрицей и ее князьями и господами следовали через некоторые города и страны христиан, которые оказывали нам большие почести и тому подобное, за исключением одного города по имени Ноймаркт, который расположен в Силезии. Там наша императрица вместе с ее князьями и господами была злейшим образом избита и убита бюргерами этого города, а мы двое оттуда бежали в великом страхе и нужде”. Как только этот император услышал о такой печальной участи своей супруги, и о своих господах и рыцарях, он чрезвычайно ужаснулся и, движимый гневом, сказал, что его голове не будет покоя до тех пор, пока это убийство, совершенное в отношении его супруги, не отплачено христианам большим кровопролитием и опустошением их страны. После и обратился к богатым людям, которые должны были ему помочь посчитаться с христианами за смерть своих господ и супруги императора. В некоторое время собралось до пятисот тысяч человек»44.
      Из дальнейшего повествования выясняется, что татарского императора, чью супругу убили жители Ноймаркта, звали Батус (Bathus), и это убийство спровоцировало нападение татар на Венгрию, Русь и Польшу: «Тогда этот татарский император, называемый Батус, собрал злых людей и разделил свое войско на две части, и с одним войском прибыл он лично в Венгрию. И это было во времена короля Беле, по Рождеству Христову в 1241 году, во время папы римского Гоннория Третьего и императора Римской империи Фридриха. И пролилась большая кровь в Венгрии, что невозможно описать, и были убиты великие господа, епископы и прелаты, и герцог Колманус, брат короля. После этого он послал другое войско через Русь и Польшу. Предводителем был один король по имени Пета, который со своим войском также причинил горе, разбои и пожары в этих странах, такие немыслимые, что невозможно описать. Жалобы об этом часто доходили до благородного герцога Польши и Силезии Генриха Второго Бородатого, сына святой женщины Блаженной Гедвиги. Он хотел об этом расспросить и услышал о великих зверствах татар, которые они совершили в отношении девушек, женщин и церквей...»45.
      Начало истории путешествия татарской императрицы в христианские страны и посещения ею Силезии изложено в предыдущем рассказе немецкой редакции Жития Святой Ядвиги по изданию 1504 г., озаглавленном «Что последовало за тем, как татарская императрица приготовилась с ее господами, графами и рыцарством [к путешествию], после того, как ей и ее господам император разрешил осмотреть земли и города христиан и познакомиться с их правителями и рыцарством» (Alhy volget hernach, wie dy Tatteriśche keyszerin sich zubereytthe mith vili yrer herren, grafFenn und ritterschafften, nach dem und yr der keyszer yr herre erlaw’bet het czu beschawenn dy lande unnd stette der cristenheyt unnd auch yre herlichkeyt und ritterschafft).
      Здесь мы читаем: «И когда император увидел, что его жена намеревается осмотреть землю христиан, то он позаботился о том, чтобы ее сопровождало сильное и достойное общество его князей, графов и рыцарства, снабженное золотом, серебром и драгоценными камнями в большом количестве и несказанной красоты, а также сопроводительными письмами, чтобы можно было безопасно въезжать и выезжать, избегать каких-либо препятствий, как и подобает императрице великого государства. Итак, она с теми господами, которым император вручил такие дары, с большой радостью обозревала земли христиан, где ее и ее рыцарство принимали с честью и чтили большими дарами от князей, господ, земель и городов, как и подобает при приеме такой могущественной императрицы. И наконец, она прибыла на границу Силезии, к месту, называемому Зобтенберг или Фюрстенберг, об этих горах старые хроники говорят, что это родина древних благородных князей Силезии и Польши, и два мощных замка были здесь заложены в то время, а именно Фюрстенберг и Леубес, которые сейчас преобразованы в упорядоченный монастырь Святого Бенедикта Ордена цистерцианцев, а в то время самым известным городом в Силезии был Ноймаркт, построенный князьями вышеназванных замков; к этому то городу Ноймаркту и прибыла вышеупомянутая императрица с ее господами и рыцарством, его»46.
      Немецкие оронимы Зобтенберг (Czottenberg) и Фюрстенберг (Furstenbergk) соответствуют польскому Слеза Ślęźa - гора, высшая точка польской части Судетского Предгорья, расположенная в 30 км к юго-западу от Вроцлава, на северном склоне которой находится город Собутка (польск, Sobótka, нем. Zobten am Beige). Слеза играла важную роль в истории Силезии, здесь находилось древнее языческое святилище, а впоследствии несколько замков, монастырей и храмов, с которыми связано множество древних легенд и преданий. Сведения о происхождении польского княжеского рода Пястов не из Гнезно, а из какого-то древнего замка на горе Слезе, по-видимому, были принесены монахами-аррозианцами, переселившимися отсюда во Вроцлав ок. 1170 г. и основавшими в силезской столице монастырь Блаженной Девы Марии на Арене47.
      Ойконим Леубес (Lewbes) соответствует польскому Любяж (Lubiąż). Монастырь у деревни Любяж (ныне в Волувском повяте Нижнесилезского воеводства) был основан ок. 1150 г. бенедиктинцами, но спустя несколько лет перешел к цистерцианцам, став со временем крупнейшим духовным и интеллектуальным центром, известным далеко за пределами Польши (польск. Opactwo Cysterskie w Lubiążu; нем. Das Kloster Leubus; лат. Cuba или Abbatia Lubensis). Выходцы из него основали несколько других цистерцианских монастырей, играли видную роль в церковной и культурной жизни Центральной Европы48.
      Далее находим объяснение причин, подтолкнувших жителей Ноймаркта к убийству татарской императрицы: «И как только граждане увидели и заметили такие большие и несказанные сокровища, которые императрица имела при себе, то они собрались вместе, держа совет, и сказали друг другу, что было бы нелепо отпустить эту женщину чужой веры с таким большим богатством, с серебром, золотом и драгоценными камнями; поэтому мы должны напасть на нее с ее господами и слугами, убить их, а ее сокровища разделить между нами и нашими гражданами»49.
      Во всех основных деталях рассказ об убийстве татарской императрицы немецкого издания Жития Ядвиги Силезской совпадает с рассказом, читающимся в новонайденной латиноязычной Истории князя Генриха. В этом произведении описывается, главным образом, история завоевания татарами Силезии и гибели Генриха Благочестивого в битве на Легницком Поле, для обозначения которого использовано позднейшее немецкое название Вольштад/Вальштат (нем. Wahlstat; польск. Legnickie Pole). Очевидно, автор имел дело с каким-то более ранним источником, сведения которого он сопровождает своими краткими комментариями и предположениями. Начинается рассказ с описания события, ставшего причиной вражеского нашествия, — убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта.
      «Начинается история [сражения] князя Генриха, сына святой Ядвиги, с императором турок или татар в местечке Вольштад. В землях язычников жил некий татарский император, который содержал при себе законную супругу, согласно с обычаями тех земель и языческими обрядами. Эта императрица [однажды] услышала рассказ неких знатных людей о нравах, местоположении и состоянии здешних (христианских. — А.М.) земель и о достойных похвалы установлениях христианских королей, князей, баронов, рыцарей и граждан; эти люди в ту пору неоднократно посещали отдаленные края ради обретения воинских навыков и упражнения в военной науке для защиты христианской веры. От их частых рассказов эта императрица распалилась усердием и любовью — не знаю, под воздействием какого духа. Она без устали донимала слух своего императора благочестивыми и настойчивыми просьбами и, хотя неоднократно оставалась в смущении, не будучи выслушанной, не отказывалась от своей просьбы и совершенно не желала успокоиться до тех пор, пока ее не выслушали»50.
      Наконец, уговоры достигли цели: «Император, тронутый и побежденный ее вкрадчивыми и непрерывными мольбами, даровал ей свое согласие и снабдил императрицу немалой, как и подобало ее высокому достоинству, свитой из баронов и рыцарей, богатым запасом золота, серебра и прочих ценностей, а также, как мне кажется, письмом с требованием обеспечить ей безопасный и надежный путь для следования через земли христиан и беспрепятственного возвращения в собственную языческую обитель. Получив от императора эти и другие царские отличия, она с радостью и ликованием начала путешествие в земли христиан и, куда бы ни приходила, всюду встречала величайший почет и дары»51.
      Далее следует рассказ о событиях в Ноймаркте: «Наконец она прибыла в Ноймаркт. Его жители, обратив внимание на столь великое богатство, окружавшее ее, стали совещаться и сказали друг другу: “Нельзя выпускать из наших земель такую язычницу, а потому давайте убьем ее вместе со свитой и разделим между собой добычу”, и, бросившись на нее и повергнув ее вместе со свитой, не пощадили никого, кроме двух девушек, которые спрятались в кладовых и тайниках, а затем при помощи переводчиков смогли добраться до своей земли»52.
      Убийство императрицы жителями Ноймаркта стало непосредственной причиной нашествия Татар на Польшу и Венгрию: «Император, оставив мытье головы, стал беспокойно и настойчиво допрашивать их (спасшихся девушек. — А.М.) о судьбе госпожи. Они ответили: “О непобедимейший император! Мы говорим и возвещаем Вам дурную весть. Ибо мы исходили всю землю христиан, и наша госпожа вместе со всей свитой была принята весьма любезно, да так, что и описать нельзя, и одарена драгоценностями, золотом и серебром — за исключением одного города, который называется Ноймаркт; там наша госпожа вместе со своими воинами была жестоко убита”. Император, услышав столь дурные вести, был возмущен и, распалившись гневом, объявил великий трехлетний поход, говоря: “Не упокоится голова моя, я с радостью взыщу с христиан плату за их жестокость и коварство”»53.
      Далее автор Истории князя Генриха переходит к описанию трагических событий татарского нашествия: «В год 1241 от Воплощения Господа, во времена папы Гонория и императора Фридриха II. Тот же татарский император, захватив и жестоко подчинив себе восточные земли, разделил войско на две части, вторгся в соседнюю Венгрию и Польшу и вступил с ними (христианами. — А.М.) в полевое сражение, в котором были убиты князь Коломан, брат короля Венгрии и [князя] Польши, вместе с прусским магистром и многими другими принцами и знатными людьми, а затем сами язычники, захватив часть Лужицы, были истреблены христианами близ города Лобенау. Тем временем прибыл сам император со своими соратниками и захватил часть Силезии»54.
      Ойконим Лобенау (Lobenaw), очевидно, соответствует нижнелужицкому Любнев — ныне город Люббенау или Шпреевальд (нем. Lubbenau/Spreewald; н.-луж. Lubnjow/Biota, в.-луж. Lubnjow) в земле Бранденбург в Германии. Упоминание о победе христиан над язычниками-татарами под Люббенау отсутствует в немецком издании Жития Святой Ядвиги и не подтверждается никакими другими источниками. Возможно, как полагает Ст. Солицкий, Lobenaw является искажением силезского Lubiąż; не исключено также, что на рассказ о татарском нашествии 1241 г. здесь могли наложиться события более позднего времени55.
      Как видим, в рассказах Ипатьевской летописи, немецкой версии Жития Святой Ядвиги и латиноязычной Истории князя Генриха совпадают время (канун вторжения монголо-татар в Силезию) и место (город Середа/Ноймаркт) описываемых событий, названы одни и те же виновники случившегося (немцы), указан один и тот же мотив совершенного ими убийства (грабеж), а в качестве жертвы во всех случаях выступает знатная и богатая женщина, родственница сильного правителя, сопровождаемая сравнительно небольшой свитой.
      Можно согласиться с Бенедиктом Зентарой и Станиславом Солицким, что русский и европейские источники, несомненно, отражают одно и то же событие. И этим реальным историческим событием могло быть только ограбление немецкими жителями Ноймаркта обоза русского князя Михаила Всеволодовича и убийство его внучки56.
      Судя по всему, убийство русской княжны было не единственным случаем такого рода. Немецкие жители Сьроды-Сленской вели себя весьма независимо даже в отношении польских князей. Под 1227 г. цистерцианский хронист Альбрик из аббатства Трех Источников в Шампани сообщает о гибели гнезненского князя Владислава, зарезанного ночью некой немецкой девушкой, которую тот будто бы пытался изнасиловать: «А сей Владислав, который был князем гнезненским после своего дяди, великого Владислава, умертвив упомянутого Лешека и пленив князя Генриха Вроцлавского, человека правоверного, в конце концов гибнет по Божьему указанию от собственной разнузданности следующим образом: ночью он возлег вместе с одной немецкой девушкой, а она, не терпя насилия над собой, храбро уколола его в живот кинжалом, который тайно держала при себе, и он умер»57.
      Запутанный характер этого сообщения долгое время не позволял правильно идентифицировать личность зарезанного немецкой девушкой князя. Освальд Бальцер считал, что здесь речь идет о великопольском князе Владиславе Одониче59. Казимир Ясиньский и новейшие авторы приходят к выводу, что французский хронист сообщает подробности гибели другого великопольского князя — Владислава Тонконогого, о смерти которого в Сьроде 3 ноября 1231 г. сообщают польские источники; Владислав был убит во время остановки на ночлег по пути во Вроцлав к своему союзнику, силезскому князю Генриху I Бородатому59.
      Столь агрессивное поведение немецких жителей Сьроды было обусловлено особенностями колонизационной политики, проводимой силезскими князьями в первой половине XIII века. «Переселенцы набирались из людей особого типа, — пишет Б. Зентара, — смелых, способных к решительным действиям, находчивых, легко приспосабливающихся к новым условиям. Среди них не было недостатка в разного рода искателях удачи, любыми средствами стремившихся к наживе, и, вероятно, также отъявленных преступников, бежавших из прежних мест от возмездия или приговора суда»60.
      И хотя убийство немцами русской княжны было не единственным происшествием такого рода в Сьроде/Ноймаркте, оно, несомненно, воспринималось как исторически значимое событие, и память о нем жители города хранили на протяжении многих столетий. Член городского совета Легницы и автор истории города Георг Тебесиус (Thebesius) (1636—1688), критически относившийся к легенде об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, изложенной в немецком издании Жития Святой Ядвиги 1504 г., тем не менее, видел приписываемую этой императрице рубашку, хранившуюся в приходской церкви в Сьроде Сленской, и вспоминал, что «много лет назад»(вероятно, еще до тридцатилетней войны) в подвале городской ратуши Сьроды показывали также ее платье и плащ61.
      Рубашка татарской княжны/императрицы существовала еще в середине XVIII века. В своей Хронике (1748 г.) ее как местную достопримечательность упоминает член, городского совета Сьроды некий Ассманн,(Assmann). Даже в XIX в. местные жители точно знали, в каком доме была убита злосчастная императрица: старый и новый адрес этого дома в Ноймаркте приводится в одном из немецких описаний Силезии, изданном в 1834 году62.
      Оба рассматриваемых нами источника - немецкая версия Жития Святой Ядвиги (в издании 1504 г.) и латиноязычная История князя Генриха - содержат еще один весьма примечательный эпизод, связанный с сопротивлением монголам жителей Ноймаркта.
      После рассказа о победе монголов над польскими войсками в битве на Легницком Поле и гибели князя Генриха Благочестивого в немецкой версии Жития Святой Ядвиги помещен раздел, озаглавленный «Как татары взяли голову благородного герцога Генриха, насадили ее на копье и представили перед замком Лигениц» (Alhu dy Tatternn namen das howpth des edelen hernn herczoge Heynrichs und steckten das an eyn spyesz und furtten das vor das haus Lygenitz).
      He испугавшись угроз, жители города заявили о своей решимости до конца сопротивляться захватчикам. Далее читаем: «И когда татары услышали такой твердый ответ и заметили их упорное мужество, они отошли от замка и бросили голову благородного князя в озеро у деревни Кошвитц и направились к Ноймаркту. Тогда его граждане, предвидя нашествие безбожных, быстро собрались на совет, решая, что предпринять, и, договорившись всей общиной, обратились к своим женам и дочерям, чтобы те пришли к ним, и сказали им “Дорогие жены и дочери, вы уже слышали, как дикие татары наносят несравнимый ни с чем ущерб, все рушат, жгут и убивают, также и женщин, и девушек бесчестят, и другие несказанные зверства вытворяют. Теперь же их сила так велика, что мы не решаемся им противостоять. Поэтому мы придумали одну хитрость, и, да поможет Бог в нашей борьбе, вы должны последовать нашему совету. Для того мы пригласили вас, чтобы вы восприняли сердцем это большое горе и ужасные надругательства, которые они ежедневно чинят, и, если вы последуете нашему совету и нашей просьбе, то вместе со всеми нами и нашими малыми детьми избежите этого страшного горя и бедствия. Вот наша просьба и совет, что вы должны исполнить. Мы хотим спрятаться в подвале с нашим оружием, и как только враги придут, вы выйдете им навстречу в своих лучших украшениях и лучших платьях, и примите их с доброй волей и с большой радостью, и скажете им, что мы все в ужасе бежали прочь. Ухаживайте за ними самым лучшим образом, угощайте блюдами с пряностями, предлагайте напитки и все, что вы сочтете нужным; и когда настанет вечер, и вы увидите, что они достаточно опьянели, постарайтесь завладеть их оружием. И когда они улягутся спать, дайте нам знак, ударив в колокол на ратуше, чтобы мы поднялись, напали на них и перебили”»63.
      Женщины Ноймаркта согласились с доводами своих мужчин и все исполнили по задуманному плану: «Этому совету и просьбе их жены и дочери обещали последовать и сделать все как можно лучше. И по этому совету все и произошло, как они своим женщинам приказали. Основательно угостив их (татар; — А.М.) кушаньями и напитками, они спрятали их оружие и луки, и, когда пришло время, ударили в колокол на ратуше. Тогда вышли их мужья и братья и перебили несчетное количество татар, так что небольшой ручей крови тек от церкви до ворот. И бюргеры радовались победе над безбожными»64.
      Примерно такую же картину находим в Истории князя Генриха. Встретив решительное сопротивление жителей Легницы, захватчики повернули к Ноймаркту: «Татары, услышав столь твердый ответ, отступили от замка, выбросили голову князя Генриха в озеро близ деревни Койшвитц и, двинувшись в сторону Ноймаркта, привели войско в боевой порядок. Услышав об этом, жители Ноймаркта созвали собрание и, устроив всеобщий совет, повелели женам и дочерям: “Мы укроемся в тайниках кладовых и в удаленных частях домов, а вы выйдите язычникам навстречу; поздравляя их с победой, оказывая им благонравное обхождение и готовя им чаши и блюда, хорошо приправленные дорогими пряностями. После этого, увидев, что они опьянели и крепко заснули, отнимите у них оружие и защитные латы и в знак того, что поручение выполнено, позвоните в колокол городской ратуши. Мы, услышав это, радостно выйдем из своих нор и убьем всех язычников поодиночке”»65.
      Дальнейшее повествование несколько отличается от версии Жития Святой Ядвиги, в нем появляется новый эпизод татар, пытавшихся укрыться в городской церкви: «Женщины, выполнив все это, дали знак в соответствии с поручением, и мужчины, выйдя из укрытий, прошли по всем домам, в которых обрели пристанище турки и татары; некоторые из них смогли пробраться к церкви и укрыться [в ней], но все они были сожжены вместе с церковью, так как христиане ее подожгли»66.
      Далее составитель Истории князя Генриха дает свой комментарий к описываемым событиям, как бы проверяя достоверность сообщаемых сведений: «Говорят, что там было столько человечьей крови, что она текла из города через его ворота, — это вполне возможно в силу того, что люди во время войны обычно несли свои припасы в церковь, чтобы их не лишиться; думаю, что подобное случилось и в Ноймаркте, так что жиры из мяса, масла и крови от огненного жара слились друг с другом и так вместе потекли из города, — а ворота его расположены ниже по склону, чем церковь. Другая толпа язычников, которые из-за многочисленности своего войска не могли разместиться в городе, расположилась поблизости, в деревне Костенблут и в других окрестных деревнях»67.
      Как видно, автор этого сообщения передал сведения более раннего источника, найдя их вполне правдоподобными и соответствующими реальной топографии Ноймаркта. Упоминание в рассказе наряду с татарами турок позволяет думать, что память о героической борьбе с монгольскими завоевателями стала вновь актуальной в связи с турецкой экспансией в Европе, усилившейся во второй половине XV века.
      Сообщение Истории князя Генриха о сожжении татар в городской церкви Ноймаркта находит, как будто, некоторое археологическое подтверждение. Проведенные в свое время специальные исследования сохранившихся древних фундаментов и стен приходской церкви Св. Андрея в Сьроде Сленской (первая половина XIII в., с позднейшими перестройками) выявили следы пожара середины XIII в., который мог быть причиной частичного разрушения храма, главным образом, межнефовых колонн68.
      Читающиеся в оригинальных дополнениях немецкой версии Жития Святой Ядвиги и в латиноязычной Истории князя Генриха известия о завоевании Силезии татарами, по-видимому, происходят из одного общего источника. Если учитывать, что ключевые эпизоды этой истории — битва на Легницком Поле, гибель князя Генриха, осада Легницкого замка — запечатлены на миниатюрах кодекса 1353 г., можно думать, что уже в первой половине XIV в. существовало какое-то произведение, ставшее для них литературной основой.
      Как полагает Б. Зентара, таким произведением могла быть История завоевания татарами Силезии, начало формирования которой, первоначально в виде устной легенды, было положено во второй половине XIII века69. Некоторые исследователи полагают, что основа легенды могла быть создана в бенедиктинском пробстве на Легницком Поле, учрежденном еще в XIII в. (точная дата не известна) в память о битве с татарами (главный алтарь бенедиктинского костела находился на месте, где было найдено тело князя Генриха)70. Однако само это пробство просуществовало недолго (до первой половины XV в.) и, будучи подчинено бенедиктинскому аббатству в Опатовице-над-Лабой (чеш. Opatovice nad Labem, ныне - в Пардубицком крае Чехии), ничем не проявило себя в культурной жизни Силезии. По мнению Ст. Солицкого, к созданию легенды могли быть причастны опатовицкие бенедиктинцы, жившие в самой Сьроде Сленской со времен Генриха Бородатого71. Не исключено также, что местом, где создавались и хранились предания о борьбе с татарами князя Генриха Благочестивого, был учрежденный его вдовой Анной 8 мая 1242 г. приход и монастырь в Кжешуве (польск. Krzeszów, нем. Grüssau, ныне — в Каменногурском повяте Нижнесилезского воеводства)72.
      Эпизод убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта, объясняющий причины вражеского нашествия, едва ли мог существовать отдельно от остальных эпизодов или быть соединенным с ними механически. Скорее всего, он принадлежит к числу основных повествовательных частей Истории завоевания татарами Силезии, давших начало всему произведению.
      По поводу другого рассмотренного нами эпизода - расправы жителей Ноймаркта с татарами — современные исследователи высказывают серьезные сомнения. «Значительно позже и искусственно к легенде присоединен рассказ о хитрости сьродлян и уничтожении ими татарского отряда, — пишет Б. Зентара. — Это дополнение изменяет моральную сущность легенды: преступление остается безнаказанным, месть оскорбленного татарского “императора” постигает многие христианские страны и их невинных жителей, в то время как преступные жители Сьроды торжествуют над монголами»73. Можно, однако, возразить, что рассказ о расправе с татарами как непосредственное продолжение истории убийства татарской императрицы, весьма вероятно, был создан в самом Ноймаркте. В таком случае целью автора было не осуждение вероломных и алчных ноймарктских немцев, а прославление подвигов храбрых жителей этого города, побеждавших татар, в то время как польские князья и жители Силезии были полностью разбиты захватчиками.
      Ст. Солицкий видит в рассказе о расправе жителей Ноймаркта с татарами отражение весьма загадочного события, произошедшего в Ноймаркте через несколько лет после монгольского нашествия: во время междоусобной войны вроцлавского князя Генриха III Белого (1247— 1266) с его братом, легницким князем Болеславом II Рогаткой (Лысым 1247-1278) в огне погибло несколько сотен жителей города, собравшихся в церкви и на кладбище, расположенном возле нее74.
      В Польско-Силезской хронике (конец XIII в.) сообщается: «Когда эта буря (нашествие татар. — A.M.) улеглась, и Силезская земля должна была передохнуть, старший сын (Генриха Благочестивого - A.M.) Болеслав Лысый, поднявшись против своих младших братьев, в трех походах осаждал Вроцлав, который, хотя немецкое право распространялось на него с совсем недавнего времени, и [поэтому] силы его были ничтожны, мужественно защищался, сжавшись в своей тесноте. Видя это, Болеслав, собрав множество пришлых немецких разбойников, несколько раз жестоко опустошил землю не только грабежами, но и поджогами, и во время этого бедствия в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара почти пятьсот человек, а во зло этой земле было сооружено множество разбойничьих и воинских замков»75.
      В приведенном известии речь идет о событиях 1248 или 1249 гг., когда жители Ноймаркта/Сьроды сами стали жертвой напавших на них немецких разбойников, нанятых князем Болеславом Рогаткой76.
      Кроме того, о гибели жителей Ноймаркта по вине князя Болеслава рассказывается в Житии Святой Ядвиги — как в латинской, так и в немецкой версиях. В восьмой главе пространной редакции, повествующей о пророчествах святой, есть раздел, озаглавленный «Каким образом она предсказала злодеяния князя Болеслава» (Quomodo predixit maleficia ducis Bolezlai). Здесь мы читаем: «Впрочем, она (Ядвига Силезская - А.М.) предвозвещала не только телесную смерть, но и опасности, угрожавшие душам и имуществу. Ибо как-то раз она в присутствии госпожи Анны (вдовы Генриха Благочестивого. — A.M.), своей невестки, горестно заговорила о своем внуке князе Болеславе, сыне упомянутой госпожи, тогда отсутствовавшем: “Увы, увы тебе, Болеслав! Как много бед ты еще принесешь своей земле!”. Во всяком случае, это исполнилось, как утверждают некоторые, когда тот же князь Болеслав уступил ключ страны, то есть замок Лебус (Любяж. — AM.) и относящуюся к нему землю, и когда через множество устроенных им в свое время сражений он стал для огромного количества людей причиной не только потери имущества, но и смерти. Посему, словно в виде зачина к его правлению, когда он получил власть над Силезской землей, народ застонал из-за немедленно начавшихся несчастий, ибо из-за его войска в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара около восьмисот человек обоих полов, и многие другие бедствия были учинены в Польше в разное время через его тираническое правление»77.
      Безусловно, упоминание о пожаре в городской церкви, унесшем жизни нескольких сотен жителей, сближает приведенные известия с рассказом о расправе с татарами жителей Ноймаркта. Вместе с тем, трудно допустить, чтобы в источниках, происходящих из одной земли и созданных примерно в одно время, одно и то же событие получило столь различное отражение: в одних источниках - как расправа немецких жителей Ноймаркта с татарами, а в других — как расправа пришлых немецких наемников с самими жителями Ноймаркта. Более вероятно, на наш взгляд, предположение, что рассказ о расправе с татарами генетически связан с рассказом об убийстве в Ноймаркте татарской императрицы. Оба они, вероятно, были созданы жившими в Ноймаркте бенедиктинцами, став повествовательными частями Истории завоевания татарами Силезии, созданной силезскими бенедиктинцами не позднее первой половины XIV века.
      Как нам представляется, главной причиной, по которой немецкие жители Ноймаркта приняли русскую княжну за жену самого татарского императора, явилось последовавшее сразу за убийством опустошительное вторжение в Силезию монголо-татарских войск, жестокое поражение и гибель князя Генриха Благочестивого. Эти события могли быть поставлены в причинно-следственную связь относительно друг друга самими жителями Ноймаркта или, возможно, теми, кто знал о совершенном в этом городе злодеянии и поставил постигшие Силезию и всю Польшу неисчислимые бедствия в вину коварным и алчным ноймарктским немцам.
      Эти наблюдения, в свою очередь, позволяют сделать следующий вывод: прибытие Михаила Черниговского в Силезию произошло в самый канун татарского нашествия. Войска татар шли почти по пятам Михаила. Предупрежденные о скором появлении захватчиков жители Ноймаркта приняли отряд русского князя за татарский авангард и напали на него.
      Как и европейские источники (латиноязычная История князя Генриха и немецкая версия Жития Святой Ядвиги), Галицко-Волынская летопись свидетельствует, что нападение немцев на Михаила произошло перед самой битвой татар с Генрихом Благочестивым под Легницей. Свой рассказ о злоключениях черниговского князя в Силезии летописец заканчивает словами о «великой печали» Михаила, когда он, не достигнув цели, должен был возвращаться назад, узнав о разгроме татарами войска Генриха 9 апреля 1241 г.: «Михаилоу, иже не дошедшю, и собравшюся, и бысть в печали величе, оуже бо бяхоуть Татари пришли на бои ко Иньдриховичю (Генриховичу. — A.M.)»78.
      Это сообщение, как нам кажется, не оставляет сомнений насчет конечной цели Михаила в Силезии: он спешил на соединение с войсками Генриха II Благочестивого (Генриховича, то есть сына Генриха I Бородатого, как его именует русская летопись), уже собравшимися на Добром Поле под Легницей для битвы с татарами. Сюда под знамена силезского и великопольского князя сходились отряды из разных польских земель, а также многие иностранцы — прежде всего, немецкие и моравские рыцари (тамплиеры, иоанниты и тевтонцы). Их общая численность могла достигать 8 тыс. воинов. По некоторым данным, на соединение с Генрихом шел чешский король Вацлав I, опоздавший к битве всего на один день79.
      О намерении Михаила соединиться с войском Генриха со всей определенностью свидетельствует появление русского князя именно в Сьроде-Сленской. Этот город расположен в 30 км к западу от Вроцлава, примерно на полпути между Вроцлавом и Легницей. Соединявшая эти города дорога шла как раз через Сьроду. Путь по ней обычно занимал два дня, и в Сьроде путники останавливались на ночлег80.
      Едва ли возможно найти другое объяснение появлению Михаила со своим отрядом в 30 км от Легницы (то есть на расстоянии одного дня пути) в самый канун судьбоносного сражения поляков с татарами. И только нелепая случайность — неожиданное нападение немцев в Ноймаркте — помешала русскому князю осуществить свой замысел. Его вынужденное возвращение назад в Мазовию после поражения и гибели силезского князя («Михаилъ же воротися назадъ опять Кондратови») со всей определенностью показывает, что никаких других целей, кроме соединения с войсками Генриха, у Михаила тогда не было.
      Попытка, хотя и неудавшаяся, соединиться с войсками Генриха Благочестивого, не осталась для Михаила Черниговского без последствий, трагически отразившись на его дальнейшей судьбе. Мы имеем в виду жестокую расправу над русским князем в Орде в сентябре 1246 года. Связь между указанными событиями тем более вероятна, если верны сведения о том, что в Сьроде/Ноймаркте попал в ловушку и был истреблен какой-то татарский отряд, и это произошло как раз в то время, когда здесь побывал со своими людьми Михаил.
      По-видимому, не случайно Михаил Всеволодович сколько мог откладывал свою поездку в Орду, отправившись туда последним из старших русских князей. Может быть, черниговский князь надеялся, что его попытка выступить против монголов на стороне польского князя останется неизвестной Батыю, ведь Михаил направлялся в Силезию инкогнито и, как мы видели, не был опознан жителями Ноймаркта. Зато о Намерениях Михаила был осведомлен его главный соперник в борьбе за Киев и Галич — Даниил Романович, поскольку о злоключениях Михаила в Силезии сообщает именно летописец Даниила. Галицкий князь побывал в Орде раньше черниговского, получил личную аудиенцию у Батыя и, разумеется, имел возможность уведомить его о провинностях своего конкурента.
      Мы далеки от мысли о том, что, отправляясь в Орду, Михаил Всеволодович имел намерение совершить религиозное самопожертвование. Как и в случае с другими русскими князьями его целью, несомненно, было засвидетельствовать вассальную покорность хану и тем самым добиться подтверждения своих прав на Чернигов. Думать так позволяет следующий факт, отмеченный в ранних редакциях житийного Сказания о Михаиле Черниговском. Князь прибыл в Орду вместе со своим юным внуком Борисом81, который, по всей видимости, должен был остаться здесь в качестве заложника, гарантировав, таким образом, лояльность своего деда. Точно так же великий князь Ярослав Всеволодович оставил в Орде одного из своих сыновей, который, по сообщению Карпини, пытался убедить Михаила подчиниться требованиям татар и исполнить предписанный ему ритуал82.
      Вместе с тем, не вызывает сомнения, что Михаил действительно демонстративно отказался совершить какой-то из важных обрядов монгольского придворного церемониала. Судя по описанию Плано Карпини, князь прошел очищение огнем, но не пожелал поклониться идолу Чингисхана, ссылаясь на свои христианские убеждения83. Трудно допустить, что эта история была полностью выдумана с целью прославления религиозного подвига святого мученика за веру. Иначе придется признать, что благочестивый миф о Михаиле сложился тотчас после его гибели, и уже весной 1247 г. в готовом виде был представлен Карпини, который не усомнился в его правдоподобности.
      По всей видимости, перемена в настроении Михаила произошла уже в Орде, после того, как состоялись его встречи с монгольскими придворными, а также жившими при ставке Батыя русскими людьми, не только разъяснившими князю суть предстоящих церемоний и ритуалов, но и, вероятно, сообщившими о имеющихся против него обвинениях.
      Когда тайна черниговского князя была раскрыта, он, по-видимому, не смог или не пожелал представить доказательства своей невиновности. Более того, князь не хотел доказывать и свою лояльность хану, отказавшись совершить предписываемый ему обряд, тем самым, провоцируя новый конфликт. Покупок Михаила не только демонстрировал фактическое неприятие монгольского владычества, но и сообщал ему характер религиозного противостояния, чего стремились избежать в отношениях со своими новыми подданными монгольские правители.
      Согласно русским источникам, измученному побоями Михаилу по повелению Батыя «отреза главу» некий Доман, родом путивлец84. Эту же сцену передает и Плано Карпини, особо оговаривая, что Михаилу «отрезали голову ножом», а затем и у сопровождавшего князя боярина Фёдора «голова была также отнята ножом»85.
      Нельзя не заметить, что такую же смерть принял и несостоявшийся союзник Михаила по борьбе с монголами — силезский князь Генрих Благочестивый. В Пятом продолжении Анналов монастыря Св. Пантелеймона в Кельне (Кельнская королевскоя хроника) (середина XIII в.) сообщается, «Герцог Генрих Фратисловский (Вроцлавский. — А.М.) мужественно оказал им (татарам. — А.М.) сопротивление вместе с другим герцогом (его двоюродным братом Болеславом, сыном маркграфа Дипольда III Моравского. — А.М.), но был побежден. При этом сами герцоги и многие храбрые рыцари лишились жизни, а голову герцога враги отрезали и увезли с собой»86. Подробности казни силезского князя сообщил один из спутников Карпини — Бенедикт Поляк: «Тогда, схватив князя Генриха, тартары раздели его полностью и заставили преклонить колена перед мертвым [татарским] князем, который был убит в Сандомире. Затем голову Генриха, словно овечью, послали через Моравию в Венгрию к Батыю и затем бросили ее среди других голов убитых»87. По другой версии, насадив голову Генриха на копье, монголы подступили к стенам Легницкого замка (сам город был сожжен его жителями, укрывшимися в замке) и потребовали открыть ворота. Эта сцена, как мы уже видели, описана в немецкой версии Жития Святой Ядвиги Силезской и изображена на одной из миниатюр Островского кодекса 1353 года.
      Очевидно, обезглавливание было обязательным элементом казни иностранных правителей, открыто и с оружием в руках выступивших против монголов. Такую смерть, носившую, вероятно, ритуальный характер, принял владимирский великий князь Юрий Всеволодович, разбитый монголами на реке Сити. Из сообщения Лаврентьевской летописи известно, что на месте битвы было найдено и затем погребено обезглавленное тело Юрия, а голову его нашли и положили в гроб позднее88. По свидетельству ан-Насави (первая половина XIII в.) сыновья хорезмшаха Джелал ад-Дина, оказавшие, как и их отец, упорное сопротивление захватчикам, взяты в плен и обезглавлены: «Татары вернулись с головами их обоих, насаженными на копья. Назло благородным и на досаду тем, кто это видел, они носили их по стране, и жители, увидев эти две головы, были в смятении»89.
      Итак, собранные нами сведения дают основания для переоценки деятельности Михаила Черниговского по отношению к татарам.
      Со времен Карамзина в литературе утвердилось мнение, что Михаил Всеволодович «долго от татар из земли в землю», пока не был ограблен немцами в далекой Силезии90. Этой же точки зрения придерживается и большинство новейших авторов: беглый черниговский князь, почувствовав уязвимость своего положения в Мазовии в виду приближения татар, бросился бежать далее на Запад91.
      Дальше всех в разоблачении малодушия Михаила Всеволодовича пошел, как кажется, П.П. Толочко: «Панический страх Михаила перед монголо-татарами не поддается разумному объяснению, - пишет историк, — ... остается фактом, что в столь трагическое для Руси время он меньше всего думал о ее судьбе. Единственное, что ему было дорого, это собственная жизнь»92.
      По-видимому, в формировании такого мнения свою роль сыграли нелицеприятные характеристики летописца в адрес черниговского князя, который «бежа по сыноу своемоу передъ Татары во Оугры», затем «за страхь Татарскы не сме ити Кыеву»93. Но ведь это были слова летописца Даниила Галицкого, давнего соперника Михаила.
      Между тем, еще Пашуто высказал более правильное, на наш взгляд, предположение: «Михаил Всеволодович поехал “в землю Воротьславскую”, вероятно, в надежде найти союзников по борьбе с татаро-монголами»94. Такое объяснение более соответствует историческим реалиям весны 1241 г., а также свидетельствам русских и иностранных источников о поведении князя в Орде осенью 1246 года.
      Даже если Михаил действительно испытывал панический страх перед татарами, то спасения от них он искал в рядах воинства Генриха Благочестивого. Иначе нам не объяснить, почему, спасаясь от врагов, Михаил оказался в эпицентре боевых действий. Отправляясь в Силезию, он подвергал себя неминуемому риску, оставляя относительно безопасную Мазовию, князья которой не поддержали Генриха и, видимо, поэтому их владения остались нетронутыми татарами.
      Тем более, не соответствует образу малодушного и безвольного князя, панически боявшегося татар, героическое поведение Михаила Черниговского в Орде, которое уже современниками было однозначно оценено как выдающийся подвиг.
      Как бы то ни было, в минуту решающих испытаний Михаил Всеволодович со своими людьми оказался на стороне главных противников татар в Польше и вместе с ними готов был дать отпор захватчикам, а затем, находясь в ставке Батыя, вновь открыто бросил вызов врагам.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      Работа выполнена при финансовой поддержке СПбГУ, проект 5.38.265.2015

      1. ЮРЧЕНКО А.Г. Князь Михаил Черниговский и Бату-хан (К вопросу о времени создания агиографической легенды). В кн.: Опыты по источниковедению; Древнерусская книжность. СПб. 1997, с. 123—125; ЕГО ЖЕ. Золотая статуя Чингисхана (русские и латинские известия). В кн.: Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М. 2002, с. 253; ГОРСКИЙ А.А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой. - Средневековая Русь. М. 2006, вып. 6, с. 138—154.
      2. НАСОНОВ А.Н. Монголы и Русь. М.-Л. 1940, с. 26—27.
      3. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История Монгалов. В кн.: Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М. 1957, с. 29.
      4. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 807.
      5. ГОРСКИЙ А. А.& Ук. соч., с. 141.
      6. ПСРЛ, т. 2, стб. 807.
      7. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 55-56.
      8. DIMNIK М. The Dynasty of Chernigov, 1146-1246. Cambridge. 2003, p. 372; ГОРСКИЙ A.A. Ук. соч., с. 144.
      9. ЮРЧЕНКО А.Г. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). СПб: 2012, с. 268-269.
      10. Там же, с. 266.
      11. Там же, с. 269.
      12. ГУМИЛЁВ Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М. 1989, с. 527-528.
      13. ГОРСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 148-153.
      14. Там же, с. 144—148.; см. также: ГОРСКИЙ А. А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй половины 70-х гг. XV в. — Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2003, № 4, с. 87—93.
      15. ПСРЛ, т. 2, стб. 788.
      16. Там же, стб. 784.
      17. Там же.
      18. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. T. IV, СПб. 1818, с. 21.
      19. КАРПОВ А.Ю. Батый. М. 2011, с. 188; ПЕРХАВКО В.Б., ПЧЕЛОВ Е.В., СУХАРЕВ Ю.В. Князья и княгини Русской земли IX—XVI вв. М. 2002, с. 228.
      20. SMOLKA S. Henryk Brodaty: Ustęp z dziejów epoki piastowskiej. Lwów. 1872, s. 12, 22, 85, 90; ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy. Warszawa. 2007, s. 223—238.
      21. Regesten zur schlesischen Geschichte. Breslau. 1866. Abt I (Codex diplomaticus Silediae, t. VII. vol. I),s. 80-81, Nr. 128; s. 119-120, Nr. 265; s. 127, Nr. 285; s. 144—145, Nr..329; s. 151-152, Nr. 343; s. 172, Nr. 425.
      22. VOJTECH V., FLAJbHANS V. Rukopisy královédvorský a Zelenohorský. Dokumentami fotografie. Praha. 1930, s. 13 (24—35); MARES F. Pravda o Rukopisech zelenohorském a královédvorském. Praha. 1931, s. XLVIII—XLIX. Русский перевод см.: Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора. М. 2002, с. 159, 217.
      23. ПАШУТО В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М. 1950, с. 221; ФЛОРОВСКИЙ A.B. Чехи и восточные славяне. Т. 1. Прага. 1935, с. 208.
      24. DIMNIK М. Mikhail, Рrinсе of Chernigov and, Grand Prince of Kiev, 1224—1246. Toronto. 1981, p. 113.
      25. PALACKY FR. Der Mungolen-Einfail iro Jahre 1241. In: Abhandlungender Königlichen Böhmischen Gesselschaft der Wissenschaften. 1842. Bd. V/2, S. 402—405.
      26. JIREĆEK J., JIREĆEK H. Die Echtheftdes Königinhofer Handschrift. Prag. 1862, S. 158— 160; ERBEN K.J. Příspěvky k dějepisu českému, sebrané ze starých letopisů ruských, od nejstarší doby až do vymření. Přemyslovců // Časppis Českého Musea. 1870. Roč. 44. S. 84–85; НЕКРАСОВ Н.П. Краледворская рукопись в двух транскрипциях. СПб. 1872, с. 343; GRÜN HAGEN С. Geschichte Schlesiens; Gotha. 1884, Bd. I, S. 67; CTEПОВИЧ А.И. Очерк истории чешской литературы. Киев. 1886, с. 12; STRAKOSCH-GRASSMANN G. Der Einfal der Mongolen in Mitteleuropa in den Jahren 1241 und 1242. Innsbruck. 1893, S. 65, Anm. 5; Jireček H. Báseň “Jaroslav” Rukopisu králodvorského. Studie historicko-literární. Praha; Brno. 1905, s. 14-15: NOVOTNY V. České dějiny. Praha. 1930, dil. 1, s. 721, Nr. 1.
      27. KOCI J. Spory o rukopisy v ceske spolecnosti // Rukopisy královédvorsky a zelenohorsky: Dnešní stav pozn ní / Ed. M. Otruba. Praha, 1969. T. I (Sborník Národního muzea v Praze. Řada C: Literární historie. Sv. 13). S. 25–48; ЛАПТЕВА Л.П. Краледворская и Зеленогорская рукописи и их оценка в России XIX и начала XX вв. Т. 21. Budapest. 1975, с. 67-94; IVANOV М. Tajemství rukopisu Královédvorského a Zelenohorskeho. Brno, 2000.
      28. GOLL J. Historický rozbor básní Rukopisu Královédvorského Oldřicha, Beneše Heřmanova a Jaroslava . Praha. 1886, s. 75; BOGUSŁAWSKI E. “Jaroslav”, poemat staroczeski, z Królodvorskiego rękopisu z punktu widzenia historycznego // Przegląd Historyczny. T. 3. 1906, s. 319; LETOSNIK J. Dějepisný rozbor rukopisu Královédvorského. Brno. 1910, s. 25.
      29. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art. Breslau. 1929 (Schlesisches Volkstum, Bd. 3), S. 473—474.
      30. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku — geneza i funkcjonowanie legendy. In: Kultura elitarna a kultura masowa w Polsce późnego średniowiecza. Wrocław. 1978, S. 178-179.
      31. КОТЛЯР Н.Ф. Комментарий. В кн.: Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб. 2005, с. 253.
      32. KOMENDOVA J. Haličsko-volyňský letopis. Praha. 2010, s. 72, 152—153.
      33. Vita Sanctae Hedwigis. In: Monumenta Poloniae Historica. T. IV. Lwow. 1884 (переизд. — Warszawa. 1961), p. 509—510; из новейших изданий и исследований памятника см.: Legenda świętej Jadwigi:; z oryginału łacińskiego przeł. A Jochelson przy współudziale M. Gogolewskiej. Wrocław. 1993; Księga Jadwiżańska: Międzynarodowe Sympozjum Naukowe Święta Jadwiga w Dziejach r Kulturze Śląska, Wrocław — Trzebnica, 21-23 września 1993 roku. Wrocław. 1995; LESCHHORN J. Das Leben der Hedwig von Schlesien. München. 2009.
      34. WOLFSKRON A. von. Die Bilder der Hedwigslegende: Nach einer Handschrift vom Jahre 1353 in der Bibliothek der P.P. Piaristen zu Schlackenwerth. Wien. 1846; STRONCZYŃSKI K. Legenda obrazowa o świętej Jadwidze księżnie szlęskiej według rękopisu z rokn 1353 przedstawione i z późniejszymi tejże treści obrazami porównana. Kraków. 1880; Der Hedwigs-Codex von 1353: Sammlung Ludwig. Berlin. 1972, Bd. 1— 2; EUW A von, PLOTZEK J.M. Die Handschriften der Sammlung Ludwig. Köln. 1982, Bd. 2, S. 74-81.
      35. GOTTSCHALK J. Die älteste Bilderhandschrift mit den Quellen zum Leben der hl. Hedwig im Aufträge des Herzogs Ludwig I. von Liegnitz und Brieg, im Jahre 1353 vollendet. Aachener Kunstblätter. 1967, Bd. 34, S. 61-161; KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Fundacje artystyczne Ludwika I brzeskiego. Opole-Wrocław. 1970, S. 14-18.
      36. KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Zagadnienie aktualizacji w ślęskich wyobrażeniach bitwy legnickiej 1353—1504. T. 17. Studia Źródłoznawcze. 1972, s. 101—105.
      37. LUCHS Н. Über die Bilder der Hedwigslegende im Schlackenwerther Codex von 1353, dem Breslauer Codex von 1451, auf der Hedwigstafel in der Breslauer Bemhardikirche und in dem Breslauer Drucke von 1504. Breslau. 1861.
      38. Die grosse Legende der heiligen Frau Sankt-Hedwig geborene Fürstin von Meranien und Herzogin in Polen und Schlesien. Faksimile nach Originalängabe von Konrad Baumgarten, Breslau 1504. Wiesbaden. 1963, Bd. I—II.
      39. KLAPPER J. Die Tatarensage der Schlesier. — Mitteilungen der schlesischen Gesellschaft für Volkskunde. 1931, Bd. 31/32, S. 178—181.
      40. LUCHS H. Op. cit.; STRONCZYŃSKI K. Op. cit,
      41. Sobótka. Śląski Kwartalnik Historyczny. T. 47. 1992, Nr. 3-4, S. 449—455.
      42. WILSON A. The Making of the Nuremberg Chronicle. Amsterdam, 1976.
      43. SOLIĆKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku. Irt: Bitwa Legnicka: historia i tradycja. Wroclaw-Warszawa. 1994 (Słaskie sympozja historyczne. T. 2), S. 125—150.
      44. Vita Sanctae Hedwigis, p. 562; KLAPPER J. Op. cit, S. 185.
      45. Ibid., p. 562-563; KLAPPER J. Op. cit., S. 185.
      46. Ibid., p. 561; KLAPPER J. Op. cit, S. 184.
      47. CETWIŃSKI M. Chronica abbatum Beatae Marie Virginis in Arena o początkach klasztoru. In: CETWINSKI M. Metamorfozy śląskie. Częstochowa: 2002, s. 93-94.
      48. JAŻDŻEWSKI K.K. Lubiąż — losy i kultura umysłowa śląskiego opactwa cystersów (1163-1642). Wrocław. 1993; KÖNIGHAUS W. P. Die Zistetóeńserabtei Leubus in Schlesien von ihrer Gründung bis zum Ende des 15. Jahrhunderts. Wiesbaden. 2004 (Quellen und Studien des Deutschen Historischen Instituts Warschau. Bd 15).
      49. Vita Sanctae Hedwigis, p. 561; KLAPPER J. Op. cit., S. 184.
      50. SOLICKI ST. «Historia ducis Hernici»..., p. 452.
      51. Ibidem.
      52. Ibidem.
      53. Ibidem.
      54. Ibidem.
      55. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-133,143-144.
      56. ZIENTARA B. Op. cit., S. 177; SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-135.
      57. Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 23. Leipzig. 1925, p. 921.
      58. BALZER O. Genealogia Piastów. Kraków. 2005, S. 386, 961.
      59. JASIŃSKI K. Uzupełnienia do genealogii Piastów. In: Studia Źródłoznawcze, 1960, t. 5, s. 97—100. См. также: ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy, s. 324; PELCZAR SŁ. Władysław Odonic. Książę Wielkopolski. Wygnaniec i protector Kościoła (ok. 1193-1239). Kraków. 2013, s. 257-258.
      60. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      61. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art, S. 472.
      62. Ibid., S. 472; ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 176.
      63. Vita Sanctae Hedwigis, p. 566—567.
      64. Ibid., p. 567.
      65. SOLICKI ST. «Historia ducis Henrici»..., S. 454.
      66. Ibidem.
      67. Ibidem.
      68. KOZACZEWSKI T. Z badań nad zabytkami architektury w Środzie Śląskiej. — Zeszyty Naukowe Politechniki Wrocławskiej. Architektura. Wrocław. 1963, t. 5, Nr. 67, s. 55.
      69. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      70. KLAPPER J. Op. cit., S. 174; ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., S. 177.
      71. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 138—140.
      72. ROSE A. Kloster Grüssau: OSB 1242-1289, S ORD CIST 1292-1810, OSB seit 1919. Stuttgart. 1974; Krzeszów uświęcony laską. Wrocław. 1997.
      73. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177—178.
      74. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 134.
      75. Chronica Polonorum. In: Monumenta Poloniae Historica. T. III. Lwów. 1878, s. 652.
      76. JURECZKO A. Henryk III Biały. Książę Wrocławski (1247-1266). Kraków 2007, s. 48-49.
      77. Vita Sanctae Hedwigis, p. 570—571.
      78. ПСРЛ, т. 2, стб. 784.
      79. KORTA W. Najazd Mongołów na Polskę i jego legnicki epilog. Katowice, 1983. s. 112-138.
      80. KOZACZEWSKI T. Środa Śląska. Wrocław, 1965. s. 6.
      81. СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М. 1915, тексты, с. 57, 61.
      82. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      83. Там же.
      84. ПСРЛ, т. 2, стб. 795; СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Ук. соч., тексты, с. 58, 62.
      85. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      86. Annales sancti Pantaleonis Coloniensis. In: Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 22. Hannoverae. 1872, p. 535.
      87. Цит. по: Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. СПб. 2002, с. 112.
      88. ПСРЛ, т. 1, М. 1997, стб. 467.
      89. ШИХАБ АД-ДИН МУХАММАД АН-НАСАВИ. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку. 1973, с. 107.
      90. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., т. IV, с. 21.
      91. DIMNIK М. Mikhail, prince of Chernigov..., p. 113; EJUSD. The Dynasty of Chernigov..., p. 358; ADAMEK FR. Tatar˘i na Moravĕ. Praha, 1999, s. 12; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Русь: от нашествия до «ига» (30—40-е годы XIII в.). СПб. 2008, с. 175.
      92. ТОЛОЧКО П.П. Дворцовые интриги на Руси. СПб. 2003, с. 219.
      93. ПСРЛ, т.: 2, стб. 782.
      94. ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 221.
    • Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль
      Автор: Saygo
      Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль // Российская история. - 2014. - № 3. - С. 44-61.
      В некрополе козельской Введенской Оптиной пустыни среди многочисленных захоронений людей, известных своей духовной жизнью или оставивших заметный след на служебном поприще, выделяется могила грузинского князя Владимира Михайловича Яшвиля, чьё имя в историческом сознании оказалось тесно связано с убийством российского императора Павла I. О роли, которую сыграл в этой зловещей истории В.М. Яшвиль, современный человек может составить исчерпывающее представление по многочисленным научным и популярным изданиям, посвящённым царствованию Павла I или обстоятельствам его гибели. Имя В.М. Яшвиля как одного из главных участников цареубийства 11 марта 1801 г. можно встретить в книге Н.Я. Эйдельмана, в сборнике «Со шпагой и факелом...», составленном Н.А. Бойцовым, в книге историка-эмигранта гр. В.П. Зубова1. Этот перечень можно продолжить. Однако, несмотря на существующее в историографии единодушие, вопрос о причастности В.М. Яшвиля к заговору остаётся открытым. Связано это, прежде всего, с встречающимися в мемуарах противоречивыми данными: возможно, участником цареубийства был не Владимир Михайлович, а его родной брат Лев.
      Следует подчеркнуть, что воспоминания являются главным источником, позволяющим восстановить ход событий 11 марта 1801 г. Никаких делопроизводственных документов, касавшихся заговора против Павла I, составлено не было, так как официального расследования причин смерти императора не проводилось, да и сам факт убийства тщательно скрывался. До революционных событий 1905 г. писать об обстоятельствах гибели Павла I было запрещено, всякие попытки историков обнародовать какие-либо сведения об этом пресекались цензурой. В воспоминаниях же как в источнике субъективном, отражающем окружающую действительность через призму авторского восприятия, существенно снижается достоверность передаваемой информации, что заставляет исследователя критически оценивать содержащиеся в них факты. Учитывая то обстоятельство, что именно воспоминания являются главным носителем информации о заговоре против Павла I, следует особенно тщательно сверять свидетельства разных мемуаристов, пытаясь объяснить встречающиеся расхождения и выявить данные, отражающие реальную картину событий. При этом, как справедливо отмечал Н.Я. Эйдельман, из десятков мемуарных свидетельств на эту тему большая часть оказалась «записана людьми, находившимися далеко от дворца, порою даже в других городах, но запомнивших рассказы очевидцев; немало и “свидетелей третьей степени”, то есть тех, кто зафиксировал рассказ лица, в свою очередь пересказывавшего версию участника»2. Из непосредственных участников событий записки оставили только барон Л.Л. Беннигсен и К.М. Полторацкий.
      Согласно большинству воспоминаний, одним из деятельных участников убийства Павла I был князь Яшвиль. В ряде мемуаров указываются только его фамилия и титул. Например, современник событий барон К.Г. Гейкинг, перечисляя заговорщиков, пишет, что среди них был «князь Яшвиль», который после отказа императора подписать отречение «крикнул “Ты обращался со мною, как тиран, ты должен умереть!” При этих словах другие заговорщики начали рубить государя саблями и ранили его сперва в руку, а затем в голову»3. Служивший в 1801 г. в лейб-гвардии Конном полку А.Ф. Воейков в записке «Генерал граф Беннигсен» отмечал, что на императора «кинулись Татаринов, Скарятин, князь Яшвиль»4. Другой современник Д.П. Рунич писал, что когда Павел I спрятался за ширму, вошедшие в комнату заговорщики растерялись, «но Яшвиль, грузинский князь, или Бог знает, кем он был, приблизился к ширмам, за которыми увидел скрывавшуюся жертву5. Как видно, эти свидетельства не дают возможности определить, кто из братьев Яшвилей принимал участие в убийстве императора.
      Вместе с тем, имеются воспоминания, содержащие более обширную информацию о Яшвиле, которая могла бы помочь в идентификации личности участника заговора. Но прежде чем анализировать мемуарные свидетельства, необходимо обратиться к биографиям братьев и выяснить, в каких чинах и на каких должностях они состояли к 11 марта 1801 г.6 Здесь возникают определённые сложности. Если данные о службе Льва Михайловича хорошо известны, то найти формулярный список его старшего брата до сегодняшнего дня не удалось. Восстановить основные вехи биографии Владимира Михайловича оказалось возможным благодаря обращению к Высочайшим приказам, отражавшим главные изменения в служебном положении офицеров российской армии7.
      Согласно надписи на надгробном памятнике с могилы В.М. Яшвиля в Оптиной Пустыни, он родился 15 июля 1764 г.8, ещё в детстве был вывезен из Грузии вместе с младшим братом Л.М. Яшвилем и находился при Екатерине II. Обучался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда в 1782 г. был выпущен штык-юнкером в полевую артиллерию9. В.М. Яшвиль принял участие в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. и Польских походах 1792 и 1794 гг., при формировании в 1795 г. конных рот артиллерии назначен командиром 4-й роты10. 7 октября 1796 г. он был награждён орденом Святого Владимира 4-й степени, в 1797 г. имел уже чин майора11. 19 августа 1797 г. Павел I пожаловал его орденом Святой Анны 3-й степени12. Высочайшим приказом от 30 ноября 1798 г. подполковник артиллерийского Амбразанцова батальона князь Яшвиль был произведён в полковники13. С назначением новых шефов батальон, в котором служил Владимир Михайлович, менял свои названия. С 1 октября 1799 г. он стал артиллерийским Карабьина батальоном, а с 13 ноября 1799 г. - Булыгина14. Согласно Высочайшему приказу от 12 января 1800 г., полковник Яшвиль был назначен его командиром в батальоне Булыгина15, а после переименования батальонов в полки с 20 апреля 1800 г. - командиром артиллерийского Булыгина полка16. 13 сентября 1800 г. этот полк был переименован в 6-й артиллерийский. 13 ноября 1800 г. последовал приказ о произведении Яшвиля в генерал-майоры с назначением флота цейхмейстером17, со старшинством с 8 октября того же года18. 13 января 1801 г. Владимир Михайлович был уволен в отпуск на 28 дней19.

      Лев Михайлович Яшвиль родился в 1768 г. (по другим данным, в 1772 г.)20. Воспитывался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда 12 мая 1786 г. выпущен штык-юнкером в Бомбардирский полк. Участвовал в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. За отличие при взятие Очакова был награждён чином подпоручика. Принял участие в Польских походах 1792 и 1794 гг. За отличия в бою при Мацеевицком замке и штурме Праги (предместья Варшавы) награждён орденами Святого Владимира 4-й степени и Святого Георгия 4-го класса. 20 июня 1794 г. получил чин поручика. С 17 декабря 1794 г. служил в 4-й конно-артиллерийской роте. При уравнении артиллерийских и армейских чинов 11 января 1797 г. Лев Михайлович был переименован в штабс-капитаны, 17 декабря 1797 г. получил чин капитана, а 12 апреля 1799 г. переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон. Из гвардейской артиллерии 5 мая 1800 г. капитан Яшвиль был определён полковником в конный Богданова батальон21, который 13 сентября 1800 г. получил название 8-го артиллерийского полка. За отличие по службе 2 февраля 1801 г. Л.М. Яшвиль был награждён орденом Святого Иоанна Иерусалимского.
      Следовательно, к 11 марта 1801 г. Владимир Михайлович в чине генерал-майора состоял цейхмейстером флота, а Лев Михайлович был полковником 8-го артиллерийского полка. Зная чины и должности братьев, следует внимательно проанализировать мемуарные свидетельства, содержащие дополнительные сведения о Яшвиле - участнике убийства Павла I.
      Пожалуй, самым важным источником информации о смерти императора являются записки Беннигсена, который был одним из активных участников заговора. Он писал, что 11 марта 1801 г. в спальню императора вошли офицеры, среди которых был «подполковник Яшвиль, брат артиллерийского генерала Яшвиля22. Из этой фразы следует, что рядом с Беннигсеном находился Лев Михайлович Яшвиль, который действительно был братом генерал-майора Владимира Михайловича. При этом Л.М. Яшвиль ошибочно назван подполковником, хотя в то время он уже имел чин полковника. Но, несмотря на эту неточность, приведённая Беннигсеном формула «Яшвиль - брат генерала» однозначно указывает на Льва Михайловича как участника убийства.
      Рассказы Беннигсена о событиях 11 марта 1801 г. были положены в основу многих мемуарных свидетельств, в том числе и Э. фон Веделя. В его записках, опубликованных в Санкт-Петербурге в 1908 г., рассказывается, что Беннигсен, покидая спальню императора, приказал Яшвилю охранять Павла I. Описывая убийство, Ведель отметил, что падение ширм привело императора в чувство и он «без умолку громким криком звал на помощь. Он с силою оттолкнул державшего его Яшвиля и попытался вырваться. При этом они оба упали на землю. В это страшное мгновенье гвардейский офицер Скаллерет (?) сорвал с себя шарф и обвил им шею императора, а Яшвиль крепко держал голого, с отчаяньем боровшегося императора». В своих записках Ведель пишет, что заговорщиком был «князь Яшвиль (брат того, который впоследствии был генералом)»23. В данном случае можно предположить, что речь идёт о Владимире Михайловиче, так как его брат Лев стал генералом в 1808 г.
      Вместе с тем в изданном в 1908 г. московском сборнике «Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г.» была опубликована анонимная работа «Правда об убийстве императора Павла I. По рассказу графа Беннигсена». По своей структуре, содержанию, описываемым деталям и сделанным акцентам это мемуарное свидетельство практически полностью идентично записке фон Веделя. Сходно и упоминание Яшвиля: «князь Ашвилли (брат артиллерийского генерала)»24. Но в этом случае мы вновь встречаем формулу Беннигсена - «брат генерала», которая указывает на Льва Михайловича как на участника заговора. Можно предположить, что в руках санкт-петербургских и московских издателей были либо разные переводы записки, либо отличные списки, сделанные с одного и того же источника25. Нельзя исключать и возможной редакторской правки, изменившей в угоду историографической традиции при публикации записок Веделя, формулу Беннигсена «Яшвиль - брат генерала» на противоположную.
      Не обошёл молчанием фигуру Яшвиля и М.А. Фонвизин, составивший описание заговора по рассказам очевидцев. Он пишет, что удар, нанесённый Н. Зубовым в висок Павла I золотой табакеркой, стал сигналом, «по которому князь Яшвиль, Татаринов, Горданов и Скарятин яростно бросились на него, вырвали из его рук шпагу: началась с ним отчаянная борьба». Свои записки Фонвизин снабдил списком заговорщиков, который начинается словами: «Вот кто были лица, мне и всем в то время известные». Среди перечисленных людей можно увидеть и артиллериста - «полковника князя Яшвиля»26. Это прямое и точное указание на участие в заговоре Льва Михайловича.
      Косвенно на Льва Михайловича показывают ещё два мемуариста. Так, например, граф А.Ф. Ланжерон, записавший в 1826 г. рассказ Беннигсена, среди офицеров гвардии - участников заговора упоминает «князя Яшвиля из артиллерии»27. Известный драматург, директор петербургского Императорского немецкого театра А.Ф.Ф. фон Коцебу, составивший записку об императоре Павле I и его смерти «по горячим следам» (основные сведения об убийстве он мог собрать в течение месяца, так как в апреле 1801 г. уже выехал за границу), пишет, что среди главнейших заговорщиков были «различные гвардейские офицеры, между прочим грузинский князь Яшвиль и Мансуров, оба незадолго перед тем выключенные из службы». Коцебу отмечает, что Яшвиль был очень пьян. Когда заговорщики вошли в комнату перед спальней, их встретили два вооружённых камер-гусара. «Один из них был поражён сабельным ударом, нанесённым ему Яшвилем, и упал наземь». В спальне императора, после того, как Павел I был повален на пол, «все ринулись на него. Яшвиль и Мансуров накинули ему на шею шарф и начали душить»28. Как видно, оба мемуариста пишут о том, что Яшвиль был гвардейским офицером. На самом деле к 11 марта 1801 г. ни один из братьев Яшвилей не служил в гвардии и не находился в отставке. Но, если Владимир Михайлович никогда не был офицером гвардии, то Лев Михайлович до своего назначения полковником в конный Богданова батальон служил капитаном в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне более года (с 12 апреля 1799 г. до 5 мая 1800 г.).
      О причастности Льва Михайловича к убийству Павла I можно судить и по «Автобиографическим запискам» А.О. Смирновой-Россет, составленным в 1870-1881 гг. Это видно из описания событий, относящихся к 1818 г. (Владимир Михайлович к тому времени уже умер): «Вскоре получилось известие, что князь Яшвиль приедет делать смотр 17-й конной артиллерии. Лицо Яшвиля было очень неприятное, что-то суровое и холодное, и он участвовал в страшном убийстве в Михайловском дворце»29.
      Иначе, чем вышеприведённые мемуаристы, определяет князя Яшвиля современник событий А.Н. Вельяминов-Зернов. Касаясь подготовки заговора, он пишет, что к нему привлекались военные и «преимущественно начальники частей», среди которых был «начальник конногвардейской артиллерии, полковник князь Владимир Яшвиль»30. Вельяминов-Зернов называет Яшвиля по имени, но при этом указывает совершенно отличные от действительности должность и чин. Как указывалось выше, к началу 1801 г. в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне, состоявшем из пяти пеших и одной конной рот, Яшвилей не было. Раньше в гвардии служил лишь Лев Михайлович. Он же в период заговора в чине полковника состоял в конной артиллерии (8-й артиллерийский полк), но не являлся полковым командиром. Как видно, в записке оказались совмещены в одно целое имя Владимира Михайловича и служебное положение Льва Михайловича. При этом важно отметить, что по контексту записок для Вельяминова-Зернова была важна должность Яшвиля, которую он тщательно, хотя и с ошибками, прописал, а не его имя.
      Д.В. Давыдов в записках «Анекдоты о разных лицах, преимущественно об Алексее Петровиче Ермолове» кратко пересказывает ход событий 11 марта 1801 г. со слов А.М. Каховского, которому, «в свою очередь, рассказывали Беннигсен и Фок». При этом Давыдов пишет: «Во время умерщвления Павла князь Владимир Михайлович Яшвиль, человек весьма благородный, и Татаринов задушили его, для чего шарф был с себя снят и подан Яковом Фёдоровичем Скарятиным». Степень достоверности записок Давыдова о заговоре, как «свидетеля третьей степени», не может быть высока. Это подтверждается и серьёзными разночтениями приводимых им данных в сравнении с другими источниками31.
      Оригинальную версию событий 11 марта 1801 г. передаёт в своих воспоминаниях, написанных со слов «товарищей и знакомых», М.П. Леонтьев. В его интерпретации Павел I принял предложение заговорщиков и согласился подписать отречение, «но в сие время свирепый генерал князь Юшвиль вскричал Зубову: “Князь, полно разговаривать! теперь он подпишет всё, что вы хотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте!” - и с сими словами ударил государя табакеркой в висок»32. Как видно, автор прямо указывает, что участником заговора был генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль.
      Таким образом, анализ рассмотренных выше воспоминаний показывает, что из десяти мемуаристов только два (Давыдов и Леонтьев) однозначно пишут об участии в убийстве Владимира Михайловича. При этом оба автора черпали свою информацию о заговоре из «вторых рук». Двояко представлен Яшвиль в воспоминаниях Вельяминова-Зернова. Особняком стоят воспоминания фон Веделя, который, основываясь на свидетельстве Беннигсена, изменяет использованную им формулу «Яшвиль - брат генерала». Из оставшихся шести мемуаристов четверо (непосредственный участник событий Беннигсен, Фонвизин, близкий к фон Веделю аноним, Смирнова-Россет) прямо и два (Коцебу, Ланжерон) косвенно называют участником заговора Льва Михайловича Яшвиля. Внимательное прочтение воспоминаний, содержащих информацию о заговоре против Павла I, показало, что большинство мемуаристов указывают на то, что в убийстве императора непосредственное участие принимал не Владимир, как это традиционно считается, а Лев Яшвиль.
      Сложившееся в отечественной историографии мнение об участии в заговоре против Павла I Владимира Михайловича в своих истоках, по всей видимости, связанно с именем А.Б. Лобанова-Ростовского. В 1877 г. известный историк подготовил к изданию мемуары Коцебу, которые впервые были опубликованы в количестве шести экземпляров только в 1900 г.33 В дополнительных примечаниях к записке Коцебу Лобанов-Ростовский приводит краткие биографические сведения о причастных к заговору лицах. При этом он, называя участником событий 11 марта 1801 г. Владимира Михайловича, приписывает ему чины и место службы Льва Михайловича. После чего пишет, что у Владимира Михайловича был старший брат - Лев, и в свою очередь даёт ему почти в полном объёме служебные характеристики Владимира34. При этом все данные о службе совершенно точны. Эта ошибка, заложившая основу традиционного отождествления участника заговора с Владимиром Михайловичем, появилась, видимо, вследствие знакомства Лобанова-Ростовского с воспоминаниями Давыдова, опубликованными за границей в 1863 г. и Вельяминова-Зернова, которые он сам и обнаружил в одном из иностранных архивов35. Не имея возможности тщательно проанализировать источник, историк пошёл за мемуарной версией, поменяв для этого местами биографии братьев Яшвилей.
      Подобная тенденция, связанная с добавлением в сведения о жизни Владимира Михайловича данных о службе Льва Михайловича в 1800-1801 гг., сохранилась на протяжении всего последующего времени. В статье профессора Берлинского университета Шимана речь идёт о «полковнике князе Владимире Яшвиле из конно-гвардейской артиллерии»36. «Русский биографический словарь» утверждает, что Владимир Михайлович «в 1800 г., будучи капитаном гвардейской артиллерии... был переведён, с чином полковника, в конный батальон Богданова 2-го»37. Эйдельман пишет о Владимире Михайловиче как о полковнике38.
      Такое устойчивое желание произвести Владимира Михайловича в полковники 8-го артиллерийского полка (сформированного из конного Богданова батальона) связано, вероятно, с тем, что эта часть в 1800-1801 гг. квартировала в Санкт-Петербурге39, и тем самым не могло возникнуть сомнения в способности Яшвиля участвовать в заговоре. В этом случае предположительно может быть объяснён и мотив выступления против императора, которым стала личная месть. В своих записках Гейкинг свидетельствует, что его уверяли, будто Павел I в запальчивости побил Яшвиля40. Это происшествие косвенным образом находит подтверждение и в воспоминаниях Н.А. Саблукова, когда он даёт характеристику императора. «Однажды, впрочем, - пишет Саблуков, - на одном параде он так разгорячился, что ударил трёх офицеров тростью и, увы, жестоко заплатил за это в последние минуты своей жизни»41.
      На самом деле полковником 8-го артиллерийского полка был Лев Михайлович, к которому можно отнести все эти обоснования участия в заговоре против императора. Правда, справедливости ради следует сказать, что конная рота полковника князя Яшвиля 8-го артиллерийского полка в январе 1801 г. находилась в городе Вендене в Лифляндии42. Однако неизвестно, когда она вернулась в Санкт-Петербург, и был ли при ней сам полковник Яшвиль. В то же время доказать присутствие Владимира Михайловича в Санкт-Петербурге в период подготовки и осуществления заговора непросто. До 13 ноября 1800 г., когда последовал приказ о производстве Владимира Михайловича в генерал-майоры, он служил в 6-м артиллерийском полку (сформированном из артиллерийских батальонов Булыгина и Батурина), который не квартировал в Санкт-Петербурге. Его фамилия не встречается среди военных чиновников в «Санкт-Петербургском адрес-календаре» за 1800 и 1801 гг. По всей видимости, исполняя должность цейхмейстера, Владимир Михайлович находился в одном из портовых городов на побережье Балтийского моря. Будучи с 13 января 1801 г. в отпуске, он, по сведениям, публиковавшимся в «Санкт-Петербургских ведомостях», не выезжал из столицы. Это ещё раз подтверждает то, что В.М. Яшвиль не служил в Санкт-Петербурге. Вместе с тем известно, что по окончании отпуска он выехал из Москвы в период с 8 по 12 февраля 1801 г. в Санкт-Петербург43, откуда должен был в назначенный срок вернуться к месту своей службы. Своевременное прибытие из отпуска, который давался Высочайшим приказом, являлось обязательным условием беспорочного прохождения службы. Поэтому у Владимира Михайловича, состоявшего в должности цейхмейстера, не было оснований находиться в марте 1801 г. в столице. Следовательно, исходя из имеющихся в нашем распоряжении сведений, нельзя по месту службы объяснить причастность Владимира Михайловича к заговору против Павла I, в то же время вероятность участия Льва Яшвиля в убийстве императора получает дополнительное обоснование.
      Вместе с тем приходится констатировать, что в мемуарной литературе имеется определённая тенденция, послужившая основанием для историографической традиции отождествления Владимира Михайловича с участником заговора. Появление её, по всей видимости, было связано с тем, как сложились после смерти Павла I судьбы братьев Яшвилей.
      Вступив на престол, Александр I подписал 16 марта 1801 г. приказ, которым флота цейхмейстер Владимир Михайлович Яшвиль был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон генерал-майором44. 27 августа 1801 г. артиллерийские полки были разделены на батальоны, и Владимир Михайлович получил назначение шефом 10-го батальона, расположенного в Херсоне45.
      В период подготовки коронационных торжеств в Москве инспектор артиллерии А.И. Корсаков сообщил 12 июля 1801 г. московскому военному губернатору графу П.П. Салтыкову фамилии артиллерийских генералов и офицеров, которые должны были прибыть на коронацию. Среди них назван и генерал- майор князь Яшвиль46. Однако ему не суждено было присутствовать на этих торжествах 15 сентября 1801 г. Согласно собственноручной приписке Салтыкова к отношению, адресованному министру внутренних дел графу В.П. Кочубею от 23 марта 1803 г., ему было дано «повеление Яшвиля и полковника Татаринова выслать из Москвы в Высочайшем присутствии во время коронации»47. Упоминание фамилий двух известных по мемуарным свидетельствам участников заговора против Павла I позволяет говорить о том, что к сентябрю 1801 г. Александр I получил информацию об их активном участии в убийстве его отца. При этом под подозрением оказался именно Владимир Михайлович Яшвиль, а не его брат. Следует ещё раз подчеркнуть, что официально никаких расследований по этому делу не проводилось, и более того, обстоятельства гибели Павла I держались в тайне. Поэтому Александр I черпал информацию от близких к нему людей и, конечно, не от непосредственных участников заговора. Князь А. Чарторыйский, входивший в дружеский круг императора, утверждал: «Что касается ближайших участников убийства, то имена их долгое время были ему неизвестны, и он узнал их только через несколько лет»48. Следовательно, факт признания императором Александром I В.М. Яшвиля участником заговора не может являться доказательством его причастности к убийству. Однако недопущение генерал-майора Яшвиля к коронации и последующая ссылка под надзор полиции стали для некоторых современников основанием для отнесения Владимира Михайловича к числу заговорщиков. Впоследствии эта мемуарная тенденция, получившая наиболее полное отражение в воспоминаниях «свидетелей третей степени», переросла в историографическую традицию.
      Недоверие, выраженное Александром I В.М. Яшвилю, заставило последнего подать прошение об отставке, которое было удовлетворено Высочайшим приказом от 13 октября 1801 г. Но на этом постигшая Владимира Михайловича опала не закончилась. Из сохранившегося в фонде Особенной канцелярии Министерства внутренних дел ГА РФ «Алфавита секретным делам, переданным из Канцелярии Санкт-Петербургского военного губернатора и от Особенной канцелярии министра полиции, производившимся с 1797 г.», видно, что 17 декабря 1802 г. было начато дело «О генерал-майоре князе Яшвиле»49. Эти следственные материалы, попавшие вместе с другими документами в III Отделение собственной его императорского величества канцелярии, были утрачены ещё до 1846 г.50, и познакомиться с содержанием секретного дела на сегодняшний день не представляется возможным. Однако его отголоски дошли до нас в переписке о князе Яшвиле, которая велась между министром внутренних дел Кочубеем, московским военным губернатором Салтыковым и калужским гражданским губернатором А.Л. Львовым.
      10 марта 1803 г. Кочубей сообщил Салтыкову, что император выразил неудовольствие частыми посещениями Москвы генерал-майором Яшвилем. В связи с этим министр внутренних дел уведомил военного губернатора о получении Высочайшего повеления «сообщить Вашему сиятельству, чтоб запретить ему таковые приезды, подтвердили ему, чтоб он в столицах не являлся, а чтоб жил в деревне»51. Получив это распоряжение, Салтыков предписал 15 октября московскому обер-полицмейстеру выяснить, когда и где жил Яшвиль в Москве. В ответ 18 октября обер-полицмейстер сообщил, что «означенный князь Яшвиль 1802 г. в феврале месяце находился в Москве и жительство имел в Сретенской части в доме г[осподина] Крокова и в том же феврале месяце переехал в Басманную часть в наёмную квартиру, а оттуда того ж 1802 г. в апреле месяце уехал в деревню, состоящую в Калужской губернии и уезде в село Муромцево расстоянием от Калуги в 20 вёрст, из которой и по сие время в Москву не въезжал»52. Получив эти сведения, Салтыков направил 23 марта 1803 г. отношение калужскому губернатору с указанием Высочайшей воли о запрещении Яшвилю приезжать в столицы, а жить в деревне под наблюдением губернатора53. В тот же день Салтыков сообщил Кочубею о своих действиях, подчеркнув особо, что «о не въезде ему (В.М. Яшвилю. - В.Б.) в Москву я доселе ниоткуда повеления не имел», кроме того, что Яшвилю запрещалось быть в Москве во время коронации54.
      Как видно, Владимир Михайлович не был сразу сослан под надзор полиции. Первоначально, к сентябрю 1801 г., император запретил ему находиться в первопрестольной во время своей коронации. После этого, надо полагать, никаких специальных распоряжений о Яшвиле сделано не было и он, выйдя в отставку, продолжал ездить в Москву без каких-либо ограничений. Но император, узнав об этом, решил довести дело до конца и через министра внутренних дел в 1803 г. официально запретил Яшвилю въезжать в столицы, сослав его на жительство в деревню под надзор полиции. Из этого следует, что только в 1803 г. отставной генерал-майор Яшвиль подвергся наказанию, и то произошло это во многом случайно. Если бы его визиты в Москву не попали в поле зрения императора, то жизнь его, возможно, сложилась бы иначе. При этом отношение Александра I к В.М. Яшвилю показывало, что и в 1803 г. он продолжал считать его заговорщиком.
      В конечном счёте, Высочайшая воля была доведена до сведения В.М. Яшвиля, который по этому поводу собственноручно написал записку, до сегодняшнего дня хранящуюся в Государственном архиве Калужской области, в фонде гражданского губернатора: «1803 году апреля 9 числа дал сию подписку перемышльскому земскому исправнику господину] майору Даниле Фёдорову Филатову по объявленному от него мне ордеру не въезжать столичные города в чём и подписуюсь, генерал-майор князь Владимир Ешвиль»55.
      С этого момента Владимир Михайлович оказался под надзором полиции в сельце Еремеевском, Муромцево тож, Перемышльского уезда Калужской губернии, которое в документах конца XVIII - начала XIX в. называли также селом Еремеевским и Муромцевым56. Такое разночтение связано было, видимо, с тем, что между сельцом Еремеевским и селом Варнавино, где располагалась церковь Николая Чудотворца, было всего пол версты. Следует отметить, что в исповедных ведомостях этой церкви фамилия Яшвиля, как проживавшего в сельце Еремеевском, появляется только с 1806 г.57 Само сельцо Еремеевское к 1803 г. находилось во владении жены Яшвиля - Варвары Александровны, урождённой Сухово-Кобылиной58. На отсутствие у Владимира Михайловича в Калужской губернии имений указывает «Список наряженных с помещичьих и владельческих душ конных и пеших воинов во внутреннее ополчение 1812 г.», в котором среди владельцев показана только его жена59.
      Появление Яшвиля в Калужской губернии связывают ещё с одним документом, который нередко используется в качестве доказательства традиционного мнения о причастности Владимира Михайловича к событиям 11 марта 1801 г. Речь идёт о хорошо известном в историографии письме князя Яшвиля Александру I. Содержание этого письма дошло до нас в двух списках, составленных примерно во второй половине XIX - начале XX в. Эти документы хранятся в фонде Н.К. Шильдера Российской Национальной библиотеки и собрании рукописей Зимнего дворца ГА РФ60. Впервые копия письма из архива Шильдера была опубликована с сокращениями в журнале «Русская старина»61. Этот же опубликованный текст документа использовал в своих работах о В.М. Яшвиле его биограф И.Г. Антелава62. Полностью список письма, хранящегося в фонде Шильдера, был опубликован Эйдельманом в монографии «Герцен против самодержавия»63. Все эти публикации имеют незначительные разночтения с архивным документом. Другой вариант письма, близкий к сохранившейся в ГА РФ копии, опубликовал в своей книге великий князь Николай Михайлович64. Ещё в 1909 г. этот список пытался использовать в своей работе, посвящённой истории гвардейской конной артиллерии, капитан Борисевич, которому было «безусловно воспрещено» воспользоваться обнаруженным документом65. Наиболее полной из известных является копия, сохранившаяся в архиве Шильдера. Именно её содержание и использовалось историками для обоснования причастности Владимира Михайловича Яшвиля к заговору 11 марта 1801 г.
      Недатированное обращение Яшвиля к императору Антелава относит к началу 1803 г., когда Владимир Михайлович был отправлен под надзор в Калужскую губернию. Исследователь строит своё предположение на фразе из письма «удаляюсь в свою деревню»66. Однако такое объяснение трудно принять. В Калужской губернии, куда был отправлен на жительство Яшвиль, у него не было владений, а годы опалы он провёл в имении жены - сельце Еремеевском. Кроме того, в письме есть другие слова, неизвестные Антелаве по сокращённым публикациям: «И как в настоящую минуту осталось одно средство - убийство, мы за него взялись». По этому выражению, письмо может быть датировано временем, очень близким к событиям 11 марта 1801 г. Но если принять во внимание слова об отъезде в деревню, то можно предположить, что Владимир Михайлович писал императору уже после своей отставки, последовавшей 13 октября 1801 г. Раньше этой даты он не мог по своему произволу, без Высочайшего дозволения, демонстративно оставить службу и уехать в деревню. Следует также заметить, что обе приведённые выше «датирующие» фразы отсутствуют в другом списке письма.
      Основываясь на полученной по «списку Шильдера» дате, можно утверждать, что письмо Яшвиля не могло стать причиной его опалы, так как Владимир Михайлович впал в немилость раньше, ещё к сентябрю 1801 г. Факты говорят о том, что после отставки и отъезда в деревню, как обещал Яшвиль императору, он не удалился, а продолжал время от времени жить в Москве, пока сам Александр I не определил его под надзор полиции. Как видно, текст письма во многом вступает в противоречие с биографией В.М. Яшвиля и дата его написания никак не укладывается в последовательность событий его жизни.
      Однако именно упоминание об отъезде в деревню послужило основанием связать авторство письма с Владимиром Михайловичем, хотя все списки озаглавлены как письмо князя Яшвиля к Александру I, без дополнительных указаний на то, о каком из братьев идёт речь. Но в любом случае получается, что это обличающее монархию письмо никому из них не принесло дополнительных неприятностей (Владимир Михайлович уже попал в опалу до своей отставки, а Лев продолжал службу)67. Кроме того, совершенно не понятна цель этого письма, в котором в жёсткой форме критикуются монархический строй и российские императоры, а действия заговорщиков возвеличиваются и оправдываются благой целью - борьбой с самодержавием. Такая политическая декларация кажется совершенно бессмысленной, и, кроме царской немилости, она ничего принести автору не могла. Попытка связать письмо с конституционными идеями Яшвиля, сделанная Антелавой, малоубедительна, потому что в письме, кроме антимонархического пафоса, нет никаких конституционных предложений.
      Все эти противоречия позволяют высказать предположение о подложности письма, адресованного князем Яшвилем Александру I68. В пользу фальсификации говорит и сохранившееся в РГАДА подлинное письмо Владимира Михайловича к императору Павлу I, написанное 18 марта 1797 г.69 В нём Яшвиль просил монаршей милости для себя и своего брата. Письмо отличает наличие характерных для XVIII в. витиеватых оборотов, а главное, демонстрирует неумение Владимира Михайловича ясно выразить свою мысль. Даже поверхностное сравнение стиля, формы изложения и способа передачи информации позволяет усомниться в том, что автором рассматриваемых писем было одно и то же лицо.
      Несоответствия видны с первых строк: «Августейший монарх! Государь всемилостивейший! - пишет В.М. Яшвиль Павлу I, - неупустительная Вашего величества попечительность о благе сынов отечества казалась бы довольною обеспечить каждого и остановить притекающих, чтоб щадить важнейшие минуты толь обременительного государя»70. В письме к Александру I по смыслу и содержанию мы видим совершенно иные слова: «Государь, с той минуты, когда несчастный безумец, Ваш отец, вступил на престол, я решился пожертвовать собой, если нужно будет, для блага России, несчастной России»71. Показательны и обращения к императору в этих письмах. Павлу I, у которого Владимир Михайлович просит монаршей милости, он пишет «Ваше величество» и «ты», а в бестактном письме к Александру I, где эти формы отсутствуют, мы видим лишь вежливое «Вы».
      Судя по содержанию, письмо Яшвиля могло быть фальсифицировано во второй половине XIX в. Целью подлога, вероятно, было желание вложить в уста цареубийцы обличительную речь, направленную против самодержавия и оправдывающую борьбу с ним. О событиях 11 марта 1801 г. и его участниках уже тогда можно было узнать из литературы, публиковавшейся за границей. При этом среди исполнителей заговора фигурировала и фамилия Яшвиля. Так, например, Розенцвейг в своей книге «Тайные истории и загадочные личности», изданной в Лейпциге в 1850 г., пишет: «Для будущих поколений останутся памятны имена графа Николая Зубова, генерала Чичерина, Мансурова, Татаринова и Яшвиля, как главных виновников катастрофы»72.
      Можно предположить, что первоначально в списках ходило письмо, близкое по содержанию к рукописи, сохранившейся в ГА РФ. После опубликования в 1881 г. переписки М.И. Кутузова и Александра I по поводу принятия Владимира Михайловича в Калужское ополчение73, подложное письмо Яшвиля могло быть дополнено новыми деталями. При этом фальсификатору не было известно, когда именно Яшвиль был выслан под надзор. Вероятно, поэтому в письме между собой оказались связаны события 11 марта 1801 г. и отправление Яшвиля в деревню. Следовательно, письмо Яшвиля к Александру I нельзя рассматривать как исторический источник, и все попытки использовать его для доказательства причастности Владимира Михайловича к заговору не могут быть признаны обоснованными.
      После официального запрещения выезжать в столицы Владимир Михайлович большую часть времени проводил в сельце Еремеевском, но иногда, с разрешения губернатора, он приезжал и в губернский город. Так, уже 10 августа 1803 г. В.М. Яшвиль просил калужского губернатора о личной встрече и, получив на это согласие, 21 августа покинул имение. А 29 августа губернатор направил ордер перемышльскому земскому исправнику о том, что Яшвиль выехал из Калуги к месту своего жительства и требовал возобновить за ним наблюдение. Ездил Яшвиль в Калугу и в сентябре 1803 г.74 Но специальное разрешение посещать по необходимости губернский город Владимир Михайлович получил только 3 января 1812 г., когда министр полиции сообщил о последовавшем по этому вопросу Высочайшем решении калужскому губернатору. При этом особо указывалось, чтобы губернатор «обращал особенное внимание и надзор на поступки его (В.М. Яшвиля. - В.Б.)»75.
      В ходе Отечественной войны 1812 г., когда театр военных действий приблизился к Калужской губернии, семья Яшвиля покинула имение и переехала в Пензу. Примерно в августе 1812 г. Варвара Александровна написала письмо министру полиции А.Д. Балашову с просьбой исходатайствовать у императора разрешение об отправлении в Пензу и её мужа. 6 сентября последовало Высочайшее дозволение о переезде Яшвиля в Пензу и учреждении за ним полицейского надзора76. Соответствующие распоряжения были направлены 11 сентября Пензенскому и Калужскому губернаторам77, но Владимиру Михайловичу воспользоваться этим дозволением не удалось.
      30 августа 1812 г. командующий войсками в Калужской губернии В.Ф. Шепелев направил Кутузову рапорт с просьбой принять находившегося под надзором отставного генерал-майора Яшвиля в ополчение78. 17 сентября главнокомандующий разрешил Владимиру Михайловичу вступить в службу, и 20 сентября Шепелев сообщил это распоряжение калужскому губернатору П.Н. Каверину79. Последний 23 сентября уведомил министра полиции о снятии надзора с Яшвиля на основании решения Кутузова, чьи распоряжения он был обязан выполнять беспрекословно, и сообщил главнокомандующему о своих действиях80. Через три дня, 26 сентября, Кутузов направил рапорт Александру I с объяснением своего решения о назначении Яшвиля в ополчение. В своё оправдание главнокомандующий писал, что ему не было известно о полицейском надзоре, установленном над отставным генерал-майором81.
      В этом случае Кутузов говорил неправду. О положении Яшвиля главнокомандующий знал. Несмотря на указание Шепелева о том, что Владимир Михайлович находится под полицейским надзором, Кутузов разрешил последнему вступить в ополчение. После предупреждения Каверина главнокомандующий не только не изменил своего решения, но даже не воспротивился назначению отставного генерал-майора начальником отряда и в рапорте императору пытался доказать необходимость использования его в ополчении. Поведение Кутузова вызвало негодование Александра I. 3 октября 1812 г. он отправил главнокомандующему рескрипт, в котором сделал резкий выговор за принятие Яшвиля в Калужское ополчение и предписал выслать его в Симбирск. На обложке отпуска он написал «какое канальство»82, видимо, обвинял Кутузова в мошенничестве за попытку ввести императора в заблуждение, искажая действительность. В таком контексте фраза «Вы употребили на службу находящегося в ссылке известного Яшвиля, невзирая даже на донесение, которым губернатор известил Вас, что он под присмотром»83, указывает на то, что Кутузов был знаком с положением Владимира Михайловича в губернии и, вероятно, знал причину его опалы. Но больше всего возмутило императора то, что главнокомандующий по своему усмотрению распорядился судьбой Яшвиля, высланного по Высочайшему повелению под надзор полиции, превысив тем самым свои полномочия.
      Пока решалась судьба Владимира Михайловича, он принял живейшее участие в боевых действиях в Смоленской губернии и покрыл себя славой спасителя города Ельни. Ему, как боевому генералу, был поручен в командование отряд для занятия Ельни и наведения там порядка из прикрывавшего Брянск «корпуса» Шепелева. Направленный к Ельне отряд Яшвиля насчитывал 2 122 человека и состоял из двух казачьих полков Андриянова 1-го и 3-го (1 тыс. человек), 2-го батальона 3-го егерского полка (442 человека), одного батальона ополчения (вероятно, 1-го пешего полка) с четырьмя орудиями легкой роты № 61. Для восстановления порядка в Ельнинский уезд была направлена почти половина «корпуса». Примерно 47% отряда составляли иррегулярные части и четверть - регулярные войска с артиллерией. Можно предположить, что, командируя такие значительные силы к Ельне, генерал Шепелев надеялся на успех. Однако в отличие от обычных противников - партий мародёров и фуражиров - войскам Яшвиля пришлось столкнуться с регулярными частями неприятельской армии - дивизией графа Л. Барагэ д’Илльера численностью около 5 тыс. человек. Она была составлена по приказу Наполеона в октябре 1812 г. для обеспечения дороги от Смоленска к Ельне. Дивизия должна была состоять из трёх маршевых полубригад, полка кавалерии и не менее шести орудий артиллерии. Выполняя приказ Наполеона, в десятых числах октября дивизия Барагэ д’Илльера под командованием бригадного генерала барона Ж.П. Ожеро заняла Ельню.
      14 октября на подходе к Ельне части из отряда Яшвиля столкнулись с войсками противника. В результате встречного боя, проходившего с применением артиллерии и кавалерии, неприятель отступил в Ельню, а отряд Яшвиля отошёл на семь-восемь вёрст от города. Не имея сил выбить численно превосходящего противника, Яшвиль блокировал его в Ельне, устроив пикеты и казачьи разъезды. Эффективность выбранной тактики обеспечивалась наличием в отряде значительного числа казаков. В последующие дни к отряду Яшвиля прибыли подкрепления, и его численность возросла примерно до 3 500 человек. Однако и с этими силами Яшвиль уступал Барагэ д’Илльеру. Он был вынужден ограничиваться пассивной блокадой, пресекая попытки выхода противника на фуражировки в окрестности города. 20 октября под Ельней произошёл крупный бой. Войска Барагэ д’Илльера с кавалерией и артиллерией вышли из города, оттеснили пикеты и вынудили Яшвиля занять оборонительную позицию при деревне Пронино (примерно в десяти верстах восточнее Ельни). Приведя войска в боевой порядок, Яшвиль начал наступление на закрепившегося в сельце Михелевке противника и через 2 часа вынудил его вернуться в Ельню. После этого боя Яшвиль принял решение ещё больше усилить свой отряд и предписал командиру 4-го пешего полка Калужского ополчения прибыть к нему. Эти части прибыли к Ельне 23 октября, а 24 числа в 3 часа ночи дивизия Барагэ д’Илльера оставила город. Узнав об этом, Яшвиль организовал преследование противника: казаки следовали за ним 20 вёрст84.
      29 октября 1812 г. В.М. Яшвилю был преподнесён адрес от имени «ельнинского дворянства предводителя, городничего, членов земской полиции и всего находящегося в наличности дворянства». В нём выражалась «чувствительная» благодарность Владимиру Михайловичу за спасение Ельни. В адресе особо подчёркивалось, что «трудами и попечением Вашего сиятельства город Ельня и оного уезд, освободясь от неприятельских войск, получил прежнее существование»85. Но эти заслуги Яшвиля никак не отразились на его дальнейшей судьбе.
      Не смог оказать Владимиру Михайловичу помощь и явно покровительствовавший ему Кутузов. Предполагая, что император не одобрит его решения, главнокомандующий распорядился зачислить Яшвиля в ополчение и не отменил его назначения начальником отряда, направленного на прикрытие Брянска, считая, видимо, что отличия в боевых действиях позволят добиться монаршей милости. Поэтому он не торопился возвращать отставного генерал-майора в прежнее состояние. Лишь получив рескрипт Александра, в котором предписывалось отправить Яшвиля в Симбирск, он отстранил его от службы, доложив об этом 31 октября императору86. Но и в этом случае Кутузов пошёл наперекор Высочайшему повелению. В отношении дежурного генерала П.П. Коновницына к Каверину от 2 ноября 1812 г. указывалось, что Яшвиль по болезни возвращается на прежнее место жительства, и по воле императора за ним должен быть восстановлен надзор87. Однако, несмотря на покровительство Кутузова, Владимир Михайлович 21 января 1813 г.88 по предписанию министра полиции калужскому губернатору89 оказался в Симбирске, откуда по просьбе его жены90 9 июля 1813 г. вернулся в Калужскую губернию91.
      Здесь 27 июня 1815 г. Яшвиль скончался. В метрической книге церкви Николая Чудотворца в селе Варнавино сказано, что он умер от неизвестной болезни и был похоронен «при сей церкви»92. Однако через какое-то время тело Владимира Михайловича перенесли в Оптину пустынь Козельского уезда и захоронили на территории монастыря. На новой могиле был установлен гранитный памятник, средняя, выполненная в форме куба, часть которого сохранилась до наших дней. На трёх гранях памятника были выбиты надписи, рассказывавшие грядущим поколениям о жизни этого человека: «Здесь покоится прах в Бозе почивающего артиллерии генерал-майора и кавалера Владимира Михайловича Яшвиля, родившегося в 1764 году июля 15 дня, скончался 1815 года июня в 27 день, жил 50 лет и И месяцев и 12 дней»93 и «Господи, прими дух мой с миром». Последней была выбита трогательная эпитафия: «Он счастьем в мире сем душевным наслаждался, // Семейству верным другом был, // Спокойный совестью с сей жизнию расстался, //И в мир бессмертия с надеждой воспарил».
      В отличие от старшего брата, Лев Михайлович Яшвиль после смерти Павла I успешно продолжал свою службу. 21 марта 1801 г. он был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон, а 17 июня 1803 г. - в 1-й конно-артиллерийский батальон. При переформировании артиллерийских частей 23 августа 1806 г. Лев Михайлович был зачислен в 4-ю артиллерийскую бригаду, участвовал в войнах с Францией 1805 г. и 1806-1807 гг. За проявленные отличия в сражениях при Вишау, Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Гутштате и Фридланде получил ордена Святого Владимира 3-й степени, Святой Анны 2-й степени с алмазами, шпагу с надписью «за храбрость», шпагу, украшенную алмазами, и орден Святого Георгия 3-го класса. 16 марта 1808 г. Яшвиль был произведён в генерал-майоры и 5 апреля 1809 г. назначен начальником артиллерийской бригады 4-й дивизии.
      В период Отечественной войны 1812 г. Лев Михайлович служил начальником артиллерии 1-го пехотного корпуса графа П.Х. Витгенштейна, участвовал в обороне крепости Динабург. За отличия в сражениях при Якубове, Клястицах, Головчице 18 июля 1812 г. получил чин генерал-лейтенанта. Яшвиль участвовал в сражении под Полоцком (5, 6 августа и 6, 7, 8 октября), в боях при Смолянах, Борисове и Студянке, за что был награждён орденами Святого Владимира 2-й степени и Святой Анны 1-й степени с алмазами. В ходе Заграничных походов 5 мая 1813 г. Лев Михайлович был назначен начальником артиллерии Главной действующей армии. За сражение при Люцене и Бауцене получил орден Святого Александра Невского и алмазные знаки к нему за взятие Парижа. В 1815 г. был с войсками во втором походе во Францию. Участвовал в Высочайшем смотре на полях Шампани. За порядок в артиллерии Лев Михайлович пожалован орденом Святого Владимира 1-й степени.
      При разделении войск на две армии 11 января 1816 г. Яшвиль получил назначение начальника артиллерии 1-й армии, 1 января 1819 г. был произведён в генералы от артиллерии, участвовал в Польской кампании 1831 г. 11 июля 1832 г. Лев Михайлович был назначен членом Военного совета, а 5 мая 1833 г. уволен от должности «впредь до выздоровления». Многолетняя служба Яш- виля 6 декабря 1833 г. была Высочайше оценена орденами Святого Андрея Первозванного и Белого Орла. Как видно, за свою долгую жизнь Л.М. Яшвиль принял участие практически во всех войнах, которые вела Россия, достиг высших чинов и наград.
      Умер он 19 апреля 1836 г. и был похоронен в Киево-Выдубицком монастыре. На его могиле была установлена массивная чугунная плита с эпитафией, подчёркивающей его военные заслуги: «Во след орлов парил он с грозными громами, // Лев именем и Львом в кровавых был битвах, // Душевной Доблестью сроднился он с сердцами, // Здесь прах его, а жизнь - осталася в делах».
      Сравнивая эпитафии на могилах братьев Яшвилей, невольно замечаешь, что они во многом стали отражением их непростых судеб. Вывезенные из Грузии детьми, они практически одновременно начали службу в российской армии и уверенно шли друг за другом по лестнице чинов Табели о рангах. Впереди старший брат - Владимир, а за ним младший - Лев. Но после 11 марта 1801 г. судьбы братьев пошли разными путями. Лев Михайлович продолжил службу, покрыл себя славой военных подвигов и сделал блестящую карьеру, а Владимир Михайлович, испытав на себе немилость вступившего на престол Александра I, был вынужден выйти в отставку. Подозрение в убийстве Павла I стало приговором, омрачившим его земную жизнь и преследующим его до сегодняшнего дня. Насколько это справедливо, можно судить по дошедшим до нас воспоминаниям о заговоре против Павла I. Большая часть мемуаристов прямо или косвенно называют участником убийства Льва Михайловича. Для того чтобы говорить о причастности к заговору Владимира Михайловича, веских оснований нет. Более того, вполне вероятно, что он не был 11 марта 1801 г. среди убийц, и страдать ему впоследствии пришлось не за свои деяния, а за поступок своего младшего брата.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII - начало XIX столетия. М., 1982. С. 301,304, 316, 320, 323, 326, 344; Со шпагой и факелом: Дворцовые перевороты в России 1725-1825. М., 1991. С. 589; Зубов В.П. Павел I. СПб., 2007. С. 81, 130-132, 261, 263.
      2. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 177-178.
      3. Записки барона Гейкинга// Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 247, 250, 251.
      4. Из записок А.Ф. Воейкова // Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 131. Титул графа Беннигсен получил в 1813 г., следовательно, записка Воейкова не могла быть составлена ранее этого времени.
      5. Рунич Д.П. Убийство императора Павла // Былое. 1906. № 6. С. 180.
      6. Краткие биографии В.М. и Л.М. Яшвилей см.: Отечественная война 1812 г.: Энциклопедия. М., 2004. С. 824.
      7. Автор выражает признательность С.Н. Селёдкиной (РГИА) и Н.В. Зиновкиной (Государственный архив Калужской области, далее - ГА КО) за помощь в выявлении документов, а также особую благодарность И.С. Тихонову (ГА РФ) за ценные советы и поддержку.
      8. ОР РГБ, ф. 213, оп. 11, д. 6, л. 12 об.-13. Средняя часть памятника, на которой были выбиты надписи, сохранилась до сегодняшнего дня.
      9. Ломан Н.Л. Историческое обозрение 2-го кадетского корпуса. СПб., 1862. С. X.
      10. Крылов В.М. Кадетские корпуса и российские кадеты. СПб., 1998. С. 154, 155.
      11. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, д. 2.
      12. Награды В.М. Яшвиля даются по изданию: Придворный месяцеслов на лето от Рождества Христова 1806. СПб., [1806]. С. 266, 369.
      13. Московские ведомости. 1798. № 99. С. 1918.
      14. [Висковатов А.В.] Историческое описание одежды и вооружения Российских войск. Ч. 7. СПб., 1900. С. 33.
      15. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 5. С. 161.
      16. Там же. №34. С. 1343.
      17. Цейхмейстер - должность генерала морской артиллерии, командовавшего береговой артиллерией (Смирнов А.А. Краткий артиллерийский военно-исторический лексикон, или терминологический словарь всего, преимущественно до русской полевой артиллерии начала XIX столетия касаемого. М., 2006. С. 187).
      18. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 95. С. 3968.
      19. Там же. 1801. №6. С. 189.
      20. Здесь и далее биографические сведения о Л.М. Яшвиле даются на основе следующих источников и публикаций: РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, л. 1; Военная галерея 1812 г. СПб., 1912. С. 288-289 (Формулярный список о службе Л.М. Яшвиля 1834 г.); Столетие Военного министерства 1802-1902. Т. 3. Отд. 4. СПб., 1907. С. 133-136; Меньшов Д. Могилы участников Отечественной войны // Русский инвалид. 1912. № 178. С. 5; Русский биографический словарь. Т. Яблоновский-Фомин. СПб., 1913. С. 210; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г.// Труды Сухумского государственного педагогического института. Кн. 5. Сухуми, 1949. С. 11-49; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. Тбилиси, 1983. С. 51-72.
      21. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 38. С. 1489.
      22. Из записок графа Беннигсена // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 119.
      23. Из записок майора Фон-Веделя об убиении Павла I // Там же. С. 166, 168-169.
      24. Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г. Ч. 2. М., 1908. С. 202.
      25. Текст, идентичный запискам фон Веделя, встречается и в исследовании Т. Бернарди. Ср.: Шиман Т., Брикнер А. Смерть Павла Первого. М., 1909. С. 130.
      26. Из записок Фонвизина // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 157, 158, 166.
      27. Из записок графа Ланжерона // Там же. С. 142.
      28. Записки Августа Коцебу // Там же. С. 325, 333, 334, 337.
      29. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 116.
      30. Цареубийство И марта 1801 г. С. 121; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 37.
      31. Давыдов Д.В. Сочинения. М., 1962. С. 475, 476, 576.
      32. Леонтьев М.П. Мои воспоминания или события в моей жизни // Русский архив. 1913. № 9. С. 321,324.
      33. Сапожников А.И. С.И. Панчулидзев и его сочинение «И марта 1801 г.» // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры. СПб., 1994. С. 48.
      34. Цареубийство 11 марта 1801. С. 370-371.
      35. Записки Дениса Васильевича Давыдова, в России цензурою не пропущенные. Лондон; Брюссель, 1863; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 3. М., 1971. С. 104.
      36. Шиман I, Брикнер А. Указ. соч. С. 29.
      37. Русский биографический словарь. Т. Яблоновский - Фомин. СПб., 1913. С. 210.
      38. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 323.
      39. Санкт-Петербургский адрес-календарь. СПб., 1800. С. 34; СПб., 1801. С. 43.
      40. Записки барона Гейкинга. С. 247.
      41. Записки Н.А. Саблукова // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 58.
      42. РГВИА, ф. 26, оп. 1, д. 102, л. 730.
      43. Московские ведомости. 1801. № 13. С. 310.
      44. Санкт-Петербургские ведомости. 1801. № 26. С. 990; Московские ведомости. 1801. № 26. С. 623.
      45. Московские ведомости. 1801. № 68. С. 1624.
      46. ЦИАМ, ф. 16, он. 226, д. 386, л. 122, 124.
      47. Там же, оп. 3, д. 270, л. 8 об.
      48. Записки князя Адама Чарторыйского // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 239.
      49. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 636, л. 165.
      50. Там же, д. 642; Сидорова М.В. Архивы центральных органов политического розыска России XIX - начала XX вв. (III Отделение с.е.и.в. канцелярии и Департамента полиции МВД). Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1993. С. 9.
      51. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 1.
      52. Там же, л. 7.
      53. Там же, л. 9; ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 1.
      54. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 8.
      55. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 4.
      56. Там же, ф. 66, оп. 1, д. 282, л. 232 об.-233; ф. 261, оп. 1, д. 799, л. 1; д. 885, л. 1.
      57. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, л. 1 (1806 г.); д. 1448, л. 1 (1807 г.); ф. 261, оп. 1, д. 1171, л. 78 (1808 г.); д. 1192, л. 45 (1809 г.); д. 1215, л. 43(1811 г.); д. 1339, л. 41 (1813 г.); д. 1365, л. 13 (1814 г.).
      58. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, 1448; ф. 261, оп. 1, д. 1115, 1171, 1192, 1215, 1339, 1365. Данные о владельцах сельца Еремеевское получены на основе метрических и исповедных ведомостей, так как других источников о владельческой принадлежности сельца выявить не удалось. В исповедной ведомости за 1803 г. владельцем сельца Еремеевского показан В.М. Яшвиль, но, вероятно, это ошибка, так как в метрической книге за тот же год говорится о людях вотчины В.А. Яшвиль. Ср.: ГА КО, ф. 261, оп. 2, д. 215; оп. 3, д. 59.
      59. Булычов Н.И. Архивные сведения, касающиеся Отечественной войны 1812 г. по Калужской губернии. Калуга, 1910. Приложение. С. 59.
      60. ОР РНБ, ф. 859.22.14, л. 26, 27; ГА РФ, ф. 728, он. 1, д. 693, л. 1-2.
      61. Письмо князя Яшвиля к императору Александру I // Русская старина. 1909. № 1. С. 212.
      62. Антелава И.Г Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 4; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 45-46.
      63. Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия. Секретная политическая история России ХVIII-ХIХ вв. и Вольная печать. М., 1984. С. 122.
      64. Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I: Опыт исторического исследования. Пг., 1914. С. 17.
      65. РГИА, ф. 472, оп. 43, д. 20, л. 46-49. В этом деле находится копия со списка, хранящегося в ГА РФ.
      66. Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 5; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 46.
      67. Сомнения в том, что Александр I получал письмо Яшвиля, высказывает и великий князь Николай Михайлович {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17, 18).
      68. По сведениям вел. кн. Николая Михайловича, копия письма хранилась у потомков Яшвиля {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17). Возможно, в этом кругу и следует искать автора мистификации.
      69. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64683, л. 3.
      70. Там же, д. 64681, л. 1.
      71. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, д. 693, л. 1.
      72. Цит. по: Шиман Т, Брикнер А. Указ. соч. С. 132.
      73. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 665-666.
      74. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 21, 23, 28.
      75. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 173, л. 11.
      76. Там же, л. 4.
      77. Там же, л. 1-2.
      78. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 3. СПб., 1905. С. 122; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 7; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 47.
      79. ГА КО, ф. 32, он. 19, д. 133, л. 47-48.
      80. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 9, 11.
      81. Кутузов М.И. Сборник документов. Т. 4. Ч. 1. М., 1954. С. 386-387.
      82. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 666.
      83. Там же.
      84. Бессонов В.А. «Корпус» генерал-лейтенанта В.Ф. Шепелева в Отечественной войне 1812 г. // Отечественная война 1812 г. и российская провинция в событиях, человеческих судьбах и музейных коллекциях: Сборник материалов XIII Всероссийской научной конференции 22-23 октября 2004 г. Малоярославец, 2005. С. 110-127; Попов А.И. Дело при Ляхово. М., 2000. С. 5-13.
      85. Смоленская старина. 1812-1912. Вып. 2. Смоленск, 1912. С. 61-62.
      86. Там же.
      87. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 8.
      88. Там же, л. 5.
      89. Там же, л. 14.
      90. РГВИА, ф. 9194, он. 1/184, св. 1, д. 3.
      91. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 15.
      92. ГА КО, ф. 261, он. 1, д. 1389, л. 63.
      93. В 1909 г. по указу императора повсеместно собирались сведения о некрополях, которые должны были доставляться известному историку великому князю Николаю Михайловичу. 22 января 1909 г. предписание об описании памятников было направлено из Калужской духовной консистории настоятелю Оптиной пустыни. На основании этого был составлен «Список лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни Калужской епархии с точным обозначением надгробных надписей» (ОР РГБ, ф. 213, оп. И, д. 6, л. 1, 5-110. Материалы из этого дела были любезно предоставлены мне монахом Оптиной пустыни Платоном). Среди этих лиц оказался и В.М. Яшвиль, могилой которого великий князь интересовался особо. Ещё 25 октября 1909 г. от него поступила просьба скопировать имевшиеся на могиле Яшвиля надписи (Там же, л. 3). При этом в сделанные записи вкралась ошибка с обозначением месяца смерти Владимира Михайловича. Вместо июня был указан июль. Эта неточность была зафиксирована в «Списке лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни...» (Там же, л. 12 об.-13) и в краткой биографии В.М. Яшвиля, изданной великим князем (см.: Русские портреты XVIII и XIX столетий / Издание великого князя Николая Михайловича. Т. 5. СПб., 1909. № 200. В этой публикации неправильно была названа и дата смерти: вместо 27 июня - 20 июня).