Sign in to follow this  
Followers 0

Мазов С. В. Гана и конголезский кризис, 1960-1961. Архивные документы против мифов

   (0 reviews)

Saygo

Немного найдется проблем истории холодной войны, по которым исследователи пришли к относительному консенсусу. Одна из них - роль и место ее африканских, азиатских, латиноамериканских участников. За последние 20 лет, констатируется в предисловии к коллективному труду «Холодная война в третьем мире», достигнуто согласие относительно «двух важнейших положений». Первое: «Холодная война была действительно глобальным соперничеством, в котором третий мир был ключевым театром действий». Второе: «Холодная война была историческим событием, в котором незападные участники играли важную и самостоятельную роль»1. Развенчан и ушел в прошлое европоцентризм, никто уже не оспаривает их статуса как субъектов, акторов. Полемика ведется вокруг степени субъектности развивающихся стран, признания их такими же самостоятельными игроками, как европейские страны и США.

 

Показательна в этом отношении рецензия Джеффри Олмана на книгу американского историка Лизы Намикас о конголезском кризисе. Олман утверждает, что работе присущ недостаток, которым отмечены многие последние исследования по истории холодной войны в Африке: «Конго часто представляют как арену советско-американской конфронтации, а не пространством, где существовало собственное прочтение событий, внутренних и внешних. Даже такие выдающиеся личности как Лумумба, Касавубу и Чомбе подчас оставляют впечатление второстепенных фигур, которые мечутся между советской, американской и ооновской политикой». Рецензент считает, что «действия и воззрения конголезцев далеко не всегда укладывались в схему холодной войны, предложенную Намикас. Скорее конголезцы по-своему интерпретировали риторику, исходившую из Вашингтона, Москвы, Нью-Йорка и Брюсселя и нередко интегрировали эту интерпретацию в местное видение кризиса и места Конго в Африке, переживавшей быструю деколонизацию». Необходимо, делает вывод Олман, «широкое переосмысление парадигмы исследования холодной войны» в плане отказа от противопоставления Севера и Юга2.

 

Мне критика показалась необоснованной. Намикас впервые удалось воссоздать действительно международную историю конголезского кризиса, представив ее как результат сложного взаимодействия пяти основных игроков: США-СССР- Бельгия-ООН-Конго. Это стало возможным благодаря документам из архивов США, Бельгии, России, ГДР. Конголезским участникам этой пятерки уделено меньше места, чем США и СССР, но исключительно из-за недоступности архивов Конго. Намикас показала, какое влияние конголезцы оказывали на ход кризиса и поведение других сил. Больше акцентировать местную составляющую кризиса - значит пойти по пути, который неизбежно приведет к афроцентризму.

 

Основоположником африканского подхода, набирающего силу в историографии холодной войны, стал президент Ганы Кваме Нкрума. Он заявил с трибуны ООН 7 марта 1961 г.: «Совет Безопасности в первую очередь и Генеральная Ассамблея в определенной степени позволили загипнотизировать себя проблемой холодной войны. До сих пор любое решение по Конго принималось в контексте холодной войны, об интересах конголезцев часто просто забывали. Конго рассматривалось как пространство политического вакуума, куда может двинуться та или иная великая держава. В поисках путей выхода из кризиса не уделяли должного внимания конголезскому фактору, не учитывали, какое влияние те или иные меры окажут на внутреннюю ситуацию в Конго»3.

1024px-Anefo_910-9741_De_Congolese.jpg
Патрис Лумумба в Брюсселе, 1960
640px-Kongo_1961_map_en.png
Конго в 1961 году
Joseph_Kasa-Vubu_in_Israel.png
Жозеф Касавубу
Moise_Tshombe_cropped.jpg
Моис Чомбе
Antoine_Gizenga.jpg
Антуан Гизенга
800px-President_John_F._Kennedy_Meets_with_the_President_of_the_Republic_of_Ghana%2C_Osagyefo_Dr._Kwame_Nkrumah_(JFKWHP-AR6409-B).jpg
Кваме Нкрума и Кеннеди, 1961 год

 

Какой была роль Нкрумы в конголезском кризисе? Если судить по его публичным заявлениям и работе «Вызов Конго», он вопреки империалистическим проискам твердо и последовательно проводил самостоятельную линию на африканизацию урегулирования кризиса, стремился избавить

 

Конго от «внешнего давления», вывести страну из зоны холодной войны4.

 

Найденные автором документы из российских и зарубежных архивов дают основания оспорить эту распространенную версию о роли ганского президента на конголезском поприще.

 

До сих пор не получили внятного объяснения действия ганских войск во время операции ООН в Конго.

 

У Ганы был самый крупный контингент в составе ооновских войск. Нкрума публично заявлял, что «Гана изначально пришла в Конго для оказания помощи законному правительству Лумумбы, которое его и пригласило с этой целью»5. Нкруму и конголезского премьера Патриса Лумумбу связывали дружеские отношения. Они познакомились в декабре 1958 г. на первой конференции народов Африки, проходившей в столице Ганы Аккре. Там собрались представители 27 африканских стран и колоний, чтобы обсудить проблемы избавления континента от иностранного господства. Нкрума стал идейным наставником Лумумбы, давал ему советы, которые становились руководством к действию. Нкрума считал, что борьба Конго за независимость не является внутренним делом конголезцев, рассматривал ее не только как эпизод «глобальной идеологической борьбы», но и как часть «общеафриканского движения за освобождение Африки от колониального угнетения», подчеркивал «неоценимую важность Конго для остальной Африки»6. В Лумумбе как премьер-министре независимого Конго он увидел союзника готового словом и делом поддержать его план создания Соединенных Штатов Африки, который вызывал неприятие у многих африканских лидеров. Лумумба почитал Нкруму за кумира, они были друзьями, в письмах называли друг друга «братом», 8 августа 1960 г. подписали договор о слиянии Ганы и Конго в единое государство7.

 

А когда 5 сентября 1960 г. произошел государственный переворот, и Лумумба был отстранен от власти с помощью сил ООН, ганские войска не то что не пришли на помощь союзнику своего президента, они не пустили Лумумбу на лепольдвильскую радиостанцию и разоружили его охрану, когда он хотел призвать конголезцев сопротивляться перевороту. Лумумба написал Нкруме: «Ганские войска даже хотели стрелять в меня и моих солдат. <...> Твои солдаты открыто встали на сторону врагов, которые ведут войну против нашей Республики». И пригрозил разрывом отношений с Ганой, если ее войска не покинут радиостанцию8.

 

Публичные объяснения, которые дал Нкрума по поводу этого инцидента, подходят под описание состояния когнитивного диссонанса. «Действия войск в этом эпизоде, - заявил он с трибуны XIV сессии Генеральной Ассамблеи ООН 7 марта 1961 г., - полностью соответствовали ганской политике поддержки ООН, хотя в данном конкретном случае правительство Ганы рассматривало действия ООН как совершенно недопустимое вмешательство во внутренние дела Конго и злоупотребление полномочиями, которыми силы ООН наделил Совет Безопасности»9.

 

Ситуацию проясняют документы из британских архивов. Ключевая фигура здесь - британский генерал Генри Александер, которого Нкрума в январе 1960 г. назначил начальником штаба вооруженных сил Ганы. В мемуарах Александер довольно скупо и фрагментарно описывает свою миссию в Конго, называет себя «солдатом, которого впутали в конголезский кризис»10. Генерал поскромничал. Его роль была не только и не столько военной, сколько политической. В секретном докладе в Министерство обороны Великобритании и Форин Офис он так формулировал свою задачу: «добиться, чтобы президент Нкрума действовал в рамках ООН». Всякий раз, когда Нкрума заявлял о намерении проводить собственную линию или проявлял опасные, как считал Александер, инициативы, он «старался вернуть президента на путь истинный»11. И ему это всегда удавалось.

 

Копии депеш, которые Александер посылал Нкруме, шли в Лондон, и по ним можно судить, какие аргументы использовались. Генерал играл на тщеславии президента и пугал его коммунистической угрозой. «Линия Ганы в Конго, - писал Александер 17 августа 1960, - должна способствовать успеху Объединенных Наций даже ценой краткосрочных политических издержек. Если Объединенные Нации при поддержке Ганы преуспеют в Конго, лично Вы, господин президент, войдете в историю как государственный деятель. Если ООН достигнет своих целей в Конго без поддержки Ганы или потерпит неудачу, что откроет двери вмешательству России, Гана ничего не выиграет». И резюме о последствиях действий в обход ООН: «Ваша репутация пострадает, Ваша армия развалится, Ваша страна станет банкротом, и в долгосрочной перспективе Гана неминуемо станет коммунистической»12.

 

Это было ясным посланием от руководства Великобритании, чьим посредником в отношениях с Нкрумой фактически являлся Александер. После смещения Лумумбы Нкрума оказался в сложном положении. Хрущев в конфиденциальном послании призвал его переподчинить свои войска в составе ооновских сил сторонникам Лумумбы13. Руководители левых афро-азиатских стран, чьи контингенты были в Конго, колебались между их передачей в распоряжение преемника Лумумбы Гизенги и выводом из страны. Не принял решения и Нкрума.

 

Ганский президент подвергся жесткому прессингу. Администрация США из-за «недружественной» позиции Ганы по Конго заморозила тридцатимиллионный заем на строительство гидроэнергетического комплекса на р. Вольта14. 30 декабря 1960 г. премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан направил Нкруме секретное послание. Оно весьма походило на инструкцию и содержало недвусмысленные предупреждения. «Я уверен, - писал Макмиллан, - что, беседуя с коллегами в Марокко, вы будете твердо помнить о следующем. Любые попытки ослабить или подорвать присутствие Объединенных Наций в Конго или вмешаться извне, в обход Объединенных Наций, очень опасны. Последствия, боюсь, окажутся далеко идущими. Это может обострить холодную войну на территории Конго, и что еще хуже, разделить Африку на два враждебных лагеря. Кроме того, если любая страна попытается действовать в Конго, не подчиняясь ООН, она обязательно получит отпор. Возникнет угроза существованию этой организации, сложится очень опасная ситуация. У всех нас появятся тяжелейшие проблемы»15. Нкрума в своей книге приводит переписку с Макмилланом по Конго, но об этом письме не упоминает. Я не встречал на него ссылок у других исследователей.

 

Под беседой в Марокко британский премьер подразумевал конференцию 3-7 января 1961 г. в Касабланке. В ней участвовали главы следующих государств: Ганы (Кваме Нкрума), Гвинеи (Секу Туре), Мали (Модибо Кейта), Марокко (Мухаммед V, председатель), ОАР (Гамаль Абдель Насер)16.

 

Обсуждение положения в Конго было бурным. По информации, полученной от доверенных лиц генерала Александера, многие «склонялись к тому, чтобы вывести свои войска из подчинения командования ООН и оставить их в Конго для поддержки Гизенги/Лумумбы». Нкрума внял предостережениям Макмиллана и был категорически против действий в обход ООН. Он настаивал на необходимости сохранения войск африканских стран в Конго под командованием ООН до тех пор, пока они не перейдут в подчинение Африканского командования17. Идею создания командования он выдвинул раньше, но шансы на то, что оно станет реальностью, уверенно стремились к нулю. Игра в фантом Африканского командования была остроумным ходом Нкрумы для выхода из затруднительной ситуации, когда надо было занять прозападную позицию и сохранить репутацию самостоятельного игрока в конголезском кризисе, отстаивающего интересы африканцев.

 

В принятой резолюции по Конго выражались «намерение и решимость <...> вывести свои войска и другой военный персонал, находящиеся в подчинении Оперативного командования Объединенных Наций в Конго»18. Это было оптимальным решением в условиях, когда СССР не оказывал военной помощи сторонникам Лумумбы19.

 

Если бы несколько африканских стран вывели свои войска в Конго из подчинения командования ООН, то объективно возникла бы необходимость в учреждении другого наднационального командования, африканского. Поскольку этого не случилось, участники конференции решили отложить первую встречу начальников штабов армий стран, которые могли бы сформировать командование и согласились, что оно не будет функционировать в Конго ни в рамках ООН, ни как самостоятельная структура20.

 

По настоянию Нкрумы срок удаления войск был оставлен открытым, так чтоони могли находиться в Конго под командованием ООН до конца операции21.

 

Вернувшись в Аккру из Касабланки, Нкрума сказал встречавшему его в аэропорту Александеру: «Я дрался как лев»22. Александер доложил в Лондон, что Нкрума оказал на ход конференции «крайне необходимое сдерживающее влияние», и «это вызывает огромное удовлетворение»23.

 

Это не помешало Нкруме сотрудничать с Советским Союзом в создании «Единых вооруженных сил Африки». Именно этим занимался в Гане в качестве «военного консультанта от СССР» генерал-майор В. Г. Куликов, выдающийся советский военачальник. Прибыл он туда в январе 1961 г. «по просьбе» Нкрумы и «по решению министра обороны Малиновского и министра иностранных дел Громыко»24. Подробностей своей миссии Куликов не раскрыл, но Африканское командование так и не было созданокак реально действующий орган25.

 

Все участники конференции, кроме Нкрумы, вывели свои контингенты из Конго. Ганские войска остались. И, как засвидетельствовал в своих мемуарах Александер, «не было ни одного случая, когда они не подчинились бы приказам командования ООН, которые могли противоречить указаниям ганского посла или Аккры»26.

 

13 февраля мир узнал об убийстве режимом Чомбе по указанию бельгийских властей Лумумбы и двух его соратников Мориса Мполо и Жозеф Окито27. Это был вызов, на который Нкрума не мог не ответить. 14 февраля он выступил с радиообращением к ганскому народу. Прозвучала самая резкая со времени начала кризиса в адрес ООН. Убийство, считал Нкрума, произошло потому что «силы ООН, которые сам Патрис Лумумба как премьер-министр пригласил в Конго для поддержания закона и порядка, не только не выполнили эту задачу, но и не позволили законному правительству защищать себя». Причастными к преступлению ганский президент считал и «правителей Соединенных Штатов, Соединенного Королевства, Франции и других держав, которые являются военными союзниками Бельгии»: «Почему они столь громко выражали негодование, когда Советский Союз предоставил в распоряжение законного правительства Конго гражданские самолеты и гражданские грузовики? Почему они молчали, когда их союзник Бельгия поставляла военные самолеты и бронетехнику [катангским] мятежникам? Почему ни один из членов НАТО ни разу публично не осудил Бельгию за ежедневные вопиющие нарушения резолюции Совета Безопасности. О, у этого убийства много соучастников»28.

 

14 февраля Нкрума направил находившемуся в Гвинее Председателю Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежневу приглашение приехать в Гану. Брежнев намеревался посетить Марокко и Гвинею, но внес коррективы в свое африканское турне, и 16 февраля прилетел в Аккру. Положение в Конго занимало центральное место в его беседах с Нкрумой. Ганский президент изложил свой очередной план африканизации урегулирования кризиса. Он заявил, что намерен предложить «создание в Конго африканского командования под видом “нового командования ООН" » и послать туда войска стран - участниц Касабланкской группы. Им следовало не просто заменить войска ООН, но и взять на себя управление страной, принять «всю ответственность за поддержание закона и порядка в Конго»29.

 

План Нкрумы имел шансы перейти из разряда политической маниловщины в разряд гипотетических сценариев только при одном условии - оказание Советским Союзом военной помощи самопровозглашенному правительству Гизенги в Стэнливиле. Чтобы сделать его более привлекательным для советского руководства, ганский президент связал «передачу проблемы Конго в руки африканских государств» с «необходимостью принятия быстрых мер для устранения [Генерального секретаря ООН Дага] Хаммаршельда от конголезских дел». Советский лидер Н. С. Хрущев в сентябре 1960 г. с трибуны ООН подверг резкой критике линию генсека в конголезском кризисе и призвал его уйти в отставку.В ход была пущена и наглядная агитация. Здание ЦК правящей Народной партии конвента в Аккре, куда Брежнев прибыл в сопровождении Нкрумы, было увешано плакатами, один из которых гласил: «Хаммаршельд - иуда». Брежнев ничего не обещал, но в предложениях «по вопросу о Конго» рекомендовал: «В благожелательном духе уточнить нашу позицию в отношении идеи создания африканского командования под видом “нового командования ООН” и о посылке в Конго войск Касабланкской группы»30.

 

Более конкретными были переговоры по вопросу о «немедленной помощи оружием» правительству Гизенги. Обсуждались маршруты и способы его доставки. Нкрума назвал два варианта. Через Судан или через Центрально-Африканскую Республику (ЦАР). Президент утверждал, что с правительством ЦАР есть соответствующая договоренность, а премьер-министр Судана Аббуд после убийства Лумумбы якобы «начинает постепенно менять свою позицию и может дать согласие на провоз оружия в Стэнливиль через территорию Судана»31. Наследный принц Марокко Хасан, будущий король Хасан II, предложил доставить советское оружие из Марокко в Стэнливиль «под видом снабжения марокканских военных частей, находящихся в Конго». Нкрума и Хасан обратились к правительству СССР с просьбой направить советские пароходы с оружием в Марокко и Гану для последующей «транспортировки под ответственность правительств этих стран в Стэнливиль и передачи правительству Гизенги», приемника Лумумбы. Просьба была услышана. Брежнев в отчете о поездке написал, что «напрашивается предложение» «поручить соответствующим ведомствам срочно изучить вопрос о возможности поставки советского легкого стрелкового оружия и боеприпасов» в Гану и Марокко для передачи правительству Гизенги32.

 

Нкрума вряд ли рассчитывал, что Хрущев пойдет на эскалацию кризиса, начав военные поставки правительству Гизенги. И начал налаживать подпорченные отношения с другим центром силы. Не прошло и недели после отъезда Брежнева из Аккры, как Нкрума 21 февраля попросил посла США в Гане Фрэнсиса Рассела о встрече с президентом Кеннеди, продемонстрировав готовность «выйти из орбиты советского влияния». Кеннеди счел целесообразным принять Нкруму во время его визита в Нью-Йорк для участия в XV сессии ГА ООН, которая возобновляла работу в марте33.

 

Политическое чутье не подвело ганского президента. 22 февраля Хрущев обратился с посланием к главам государств и правительств более тридцати развивающихся стран. Среди адресатов был и Нкрума. Советский лидер считал, что необходимо вывести из Конго все иностранные войска «с тем чтобы предоставить конголезскому народу возможность самому решать свои внутренние дела». Гарантом «мира, порядка и спокойствия» в Конго должно было стать «законное правительство страны, возглавляемое преемником Патриса Лумумбы Антуаном Гизенгой. Хрущев подтвердил готовность СССР «вместе с другими дружественными Республике Конго государствами» оказать помощь «конголезскому народу и его законному правительству»34. Об Африканском командовании в послании ничего не говорилось.

 

Вскоре решился вопрос и о поставках оружия правительству Гизенги. Его представитель в Каире Пьер Мулеле 7 марта 1961 г. прибыл в Москву «с конфиденциальным визитом» и в течение недели вел переговоры с советскими высокопоставленными должностными лицами. Просьба Мулеле организовать поставки советского оружия в Стэнливиль воздушным путем была отклонена35. Советская поддержка правительства Гизенги ограничилась финансовой помощью в размере 500 тыс. дол. Второй транш, половина суммы, до получателя не дошла. У ЦРУ был агент в ближайшем окружении Мулеле. Агент описал «чемоданы, в которых курьер должен был перевозить деньги, и как тот собирался добраться до Стэнливиля». Резидент ЦРУ в Леопольдвиле Лоуренс Девлин организовал операцию по перехвату этого курьера в аэропорту Хартума, где деньги были похищены36.

 

7 марта с трибуны ООН Нкрума изложил план создания в Конго «нового усиленного гражданского и военного командования ООН», которое должно «взять на себя полную ответственность за поддержание закона и порядка»37. Командование называлось именно так, поскольку оно должно было быть не чисто, а только частично африканским. Предложения Нкрумы противоречили призыву Хрущева свернуть операцию ООН в Конго, но вполне вписывались в план администрации США «усилить мандат ООН» в Конго, одобренный президентом Джоном Кеннеди 1 февраля 1961 г.38 Нкрума не потребовал «отстранения Хаммаршельда от конголезских дел», как он обещал Брежневу. Напротив, он подчеркнул первостепенную роль ООН в урегулировании конголезского кризиса и поддержал действия генсека39.

 

В конкретных условиях марта 1961 г. возрастание роли ООН обеспечивало Западу, и в первую очередь США, полную победу в битве за «сердце Африки». Пространные тирады Нкрумы о незаконности власти «банды мобутовских мятежников» и легитимности правительства Гизенги как преемника правительства Лумумбы40 создавали впечатление как минимум двойственности. Те, кто хотел испортить американскую игру и хоть как-то помочь Гизенге в противостоянии с Мобуту, вывели войска из Конго или собирались это сделать.

 

На следующий день состоялась беседа между Нкрумой и президентом Кеннеди. Ганский лидер стремился «максимально минимизировать разницу между своим видением ситуации в Конго и позицией Соединенных Штатов». Он «подчеркнул, что поддерживает ООН» и, по его ощущениям, «практически все афро-азиатские страны за Хаммаршельда». Нкрума поведал, что во время встречи с Громыко осенью 1960 г. он убеждал советского министра иностранных дел «прекратить кампанию за отставку» генсека и напомнил, что на Касабланкской конференции он в одиночку выступал против вывода войск ООН из Конго. Говоря о внутренней ситуации в Конго, президент Ганы «несколько неуважительно высказался о качествах Гизенги как политика и выразил сомнение в его способности быть лидером». Нкрума «настоятельно попросил» не считать его коммунистом. В Африке южнее Сахары, объяснил он, нет ни одной «организованной коммунистической партии». А Гана «проводит в жизнь собственную модель социализма, которая по сути является смешанной экономикой». Нкрума не хотел, чтобы «смена орбиты» выглядела как бартерная сделка, он даже «прервал» Раска, «поднявшего вопрос о проекте на Вольте»41.

 

По окончании официальной беседы президенты прошли в Розовый сад, где состоялся конфиденциальный разговор. Кеннеди сказал, что на него оказывают сильное давление, убеждая не подписывать финансовые обязательства США по вольтийскому проекту. Он заверил Нкруму, что хочет, чтобы проект состоялся, но посоветовал «сбавить тон антизападных заявлений и похвал в адрес восточного блока и коммунистического Китая. Американский президент показал Нкруме помещения Белого дома, которые занимала его семья, познакомил с женой и дочерью Каролиной. Возвращаясь на самолете из Нью-Йорка в Аккру, Нкрума сказал своему окружению, что его визит «открыл новую эру в дружбе между Африкой и Америкой»42.

 

Советское посольство в Аккре оценило выступление Нкрумы на ГА ООН как «пространное и путанное». «В самом деле, - говорилось в справке об американо-ганских отношениях, - в своей программе из 8 пунктов43, представленных Ассамблее Нкрумой, последний настаивает на необходимости решения конголезского вопроса только в рамках ООН (точно такая же позиция США). Ни в одном из пунктов не упоминается, что единственным законным правительством Конго является правительство Антуана Гизенги, хотя Нкрума сам лично присутствовал на конференции в Касабланке и подписал ее декларацию в этом отношении. Предложение Нкрумы провести новые всеобщие выборы под контролем ООН фактически означает, что Нкрума больше не признает правительство Гизенги единственной законной властью в Конго, а поддерживает известный американский план создания в Конго конфедерации. В своей речи Нкрума нигде не упомянул необходимость привлечения к международному суду основных виновников зверской расправы с Лумумбой — марионеток Касавубу, Чомбе и Мобуту, он также больше не поинтересовался вопросом о том, кто же до сих пор финансирует и направляет банды Мобуту в Конго, хотя раньше он не только прямо называл США, но и направлял специальные послания правительству США по этому вопросу. Вместо того чтобы, по меньшей мере, осудить предательскую роль Хаммаршельда в Конго, президент Нкрума считает и дальше возможным надеяться на “порядочность” Хаммаршельда и поддержать его действия в Конго». Авторы справки считали итоги визита ганского президента в Нью-Йорк прологом «постепенного изменения внешнеполитического курса Ганы в сторону тесного сближения с западными странами, и, в частности, с США»44.

 

Прогноз посольства оказался верным. Нкрума наладил испорченные в результате конголезского кризиса отношения с США, и в декабре 1961 г. Гана получила американские кредиты и заем на реализацию проекта сооружения промышленно­-энергетического комплекса на р. Вольта. Ганский президент выгодно разменял свою позицию по Конго на твердую валюту от американцев на развитие ганской экономики.

 

Нкрума руководствовался в первую очередь прагматизмом, отстаиванием ганских национальных интересов, как он их понимал, а не декларируемыми ценностями - панафриканизмом или концепцией африканской личности. В конголезском кризисе Нкрума был игроком, но не настолько субъектным, чтобы определять его ход, как великие державы. Политика есть искусство возможного. Суть его стратегии состояла в лавировании между СССР и США. Способом ее реализация была политическая игра под названием африканизация урегулирования кризиса, где Африканскому командованию отводилась роль симулякра. Эта стратегия не претерпела принципиальных изменений до окончания кризиса в 1964 г. На примере Конго видно, что все чаще звучащие призывы переосмыслить парадигму изучения холодной войны в плане уравнивания роли в ней Севера и Юга не являются обоснованными.

 

Примечания

 

1. The Cold War in the Third World / Ed. by R.J. McMahon. Oxford, New York, 2013. P. 4.
2. Ahlman J. Lise Namikas, Battleground Africa: Cold War in the Congo, 1960-1965 (Stanford: Stanford University Press, 2013), XIV + 350 pp. // Cold War History. 2013. Vol. 13. Issue 3. P. 435-436.
3. A/PV.961.United Nations.General Assembly. Fifteen Session. Official Records. 961st Plenary Meeting. Tuesday, 7 March 1961. Para 31.
4. Nkrumah K. Challenge of the Congo.A Case Study of Foreign Pressures in an Independent State. L., 1967.
5. Ibid. P. 42.
6. Ibid. P. 14, 20.
7. Nkrumah K. Op. cit. P. 30-31; Adamafio T. By Nkrumah’s Side. The Labor and the Wounds. Accra, 1982.P. 95-96.
8. Nkrumah K. Op. cit.P. 39.
9. A/PV.961.United Nations.General Assembly. Fifteen Session. Official Records.961st Plenary Meeting. Tuesday, 7 March 1961. Para 31.
10. Alexander H. African Tightrope. My Two Years as Nkrnmah’s Chief of Staff. New York, 1966.P. 45, 42.
11. United Kingdom National Archives (UKNA). FO 371/146644. Report on Congo Dictated by General H. T. Alexander, DSO, OBE, to GSO II War Office (MO3), 13 September 1960. P. 2.
12. UKNA. FO 371/146644.Major-General Chief of Defense Staff H. T. Alexander - Osagyefo Dr. Kwame Nkrumah. Situation in Congo Particularly from the Military Standpoint, 17 August 1960.
13. Россия и Африка. Документы и материалы. XVIII в. - 1960 г. Т. II. 1918-1960. Под редакцией А.Б. Давидсона и С. В. Мазова. М., 1999. С. 247-248.
14. Muehlenbeck P. Betting on the Africans. John Kennedy’s Courting of African Nationalist Leaders. Oxford, 2012.P. 24.
15. UKNA. Prem 11/3188. Personal message from Prime Minister to President Nkrumah. December 30, 1960.
16. The Casablanca Conference // Middle East Record. 1961. Vol. 2. Ed. by Y. Oron. P. 49.
17. UKNA. Prem 11/3188. Commonwealth Relations Office. Casablanca Conference. January 9, 1961; The Casablanca Conference. P. 50.
18. Nkrumah K.Op. cit. P. 105.
19. Мазов С. В. Холодная война в «сердце Африки». СССР и конголезский кризис, 1960-1964. М., 2015. С. 79-82, 102-107.
20. UKNA. Prem 11/3188. Commonwealth Relations Office.Casablanca Conference. January 9, 1961.
21. Nkrumah K. Op. cit. P. 105-106.
22. Alexander H. Op. cit. P. 99.
23. UKNA. Prem 11/3188. Commonwealth Relations Office.Casablanca Conference. January 9, 1961.
24. Брежнев, Жуков, Рокоссовский. Из дневников маршала В. Г. Куликова. Литзапись Николая Добрюхи // Огонек. 2001. № 26. URL: ogoniok.com/archive/2001/4701/26-20-21/
25. The Casablanca Conference. P. 48-49, 55-56.
26. Alexander H. Op. cit. P. 99.
27. Мазов С. В. Указ.соч. С. 102-107.
28. Nkrumah K. Op. cit. P. 129, 132.
29. АВП РФ. Ф. 0601. Оп. 2. П. 4. Д. 9. Л. 8. Брежнев Л. И. О поездке Л.И. Брежнева в Гвинейскую Республику, Гану и Марокко, 24 февраля 1961 г.
30. Там же. Л. 4, 8, 9.
31. 16 февраля на заседании Совета Безопасности представитель Судана заявил: «Всякий транзит в Конго через территорию Судана - будь то по воздуху или по суше - будет разрешен только по просьбе Генерального секретаря Организации Объединенных Наций». (S/PV.937. Совет Безопасности. Официальные отчеты. 937-е заседание 16 февраля 1961 года. П. 158).
32. АВП РФ. Ф. 0601. Оп. 2. П. 4. Д. 9. Л. 9, 10.
33. Muehlenbeck P. Op. cit. P. 78.
34. СССР и страны Африки. Т. II. С. 211, 218-220.
35. Мазов С. В. Указ.соч. С. 133-140.
36. Devlin L. Chief of Station, Congo. A Memoir of 1960-67. N.Y., 2007. P. 140-141.
37. A/PV.961. Paras 18, 22.
38. Suggested New United States Policy on the Congo // FRUS, 1961-1963. Vol. XX. P. 42-45.
39. A/PV.961. Para 32.
40. Ibid. Paras 34-40.
41. FRUS, 1961-1963. Vol. XXI. P. 95-98.
42. Muehlenbeck P. Op. cit. P. 79-80.
43. Nkrumah K. Op. cit. P. 140-141.
44. АВП РФ. Ф. 0573. Оп. 5. П. 9. Д. 16. Л. 23-24. Первый секретарь посольства СССР в Гане В. Студенов, корреспондент ТАСС И. Янченко. К вопросу об американо-ганских отношениях (справка), 8 апреля 1961 г.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Стельмак М. М. Восприятие Японии в общественно-политической прессе Западной Сибири (ноябрь 1918 — декабрь 1919 гг.) // Новейшая история России. 2019. Т. 9, № 2. С. 357–374.
      By Военкомуезд
      М. М. Стельмак
      Восприятие Японии в общественно-политической прессе Западной Сибири (ноябрь 1918 — декабрь 1919 г.)

      С возникновением Российского правительства А. В. Колчака после военного переворота в Омске в ночь с 17 на 18 ноября 1918 г. вопросы, связанные с действиями Японии как союзника антибольшевистского движения, стали одной из главных тем на страницах западносибирской прессы. На политику Японии обращали внимание не только официальные правительственные периодические издания, но и партийная, общественно-политическая печать. В отечественной историографии неоднократно поднимался вопрос о взаимодействии Японии с антибольшевистским движением в годы Гражданской войны в России. Одним из первых исследований по истории интервенции, в котором была затронута деятельность Японии, можно считать работу В. Д. Виленского-Сибирякова [1]. В ней использованы материалы антибольшевистской прессы Сибири и Дальнего Востока, посвященные иностранным союзникам, рассмотрены официальные заявления японских военных во время начала интервенции, декларации, объясняющие их участие в конфликте. М. Ю. Левидов уделил внимание японской политике на начальном этапе интервенции, подробно охарактеризовав анализ действий Японии в западной прессе, ее значение в участии в Гражданской войне в России [2]. Проблема интервенции в Сибири затронута в исследовании С. С. Григорцевича /357/ о политике США и Японии на Дальнем Востоке в годы Гражданской войны; особое внимание автор уделяет противоречиям между участниками интервенции [3]. М. И. Светачев широко осветил действия иностранных союзников (в том числе Японии) в период Гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке, показав их взаимодействие со всеми антибольшевистскими правительствами и политическими течениями [4]. Подробному анализу внешней политики Российского правительства А. В. Колчака посвящена монография А. В. Шмелева, в которой рассмотрены вопросы, связанные с военной помощью со стороны Японии [5].

      Отдельный колоритный аспект темы — финансовые мероприятия Японии на русском Дальнем Востоке. В частности, последовательно изучена история эмиссии японских военных денег для русских дальневосточных территорий, осуществленная в 1918–1919 гг. Финансовые действия японцев, как правило, рассматриваются в тесной связи с общим положением финансовой сферы на Дальнем Востоке (труды А. И. Погребецкого, Н. Д. Наволочкина, Б. Сенилова, Ю. Уфимцева, О. В. Парамонова, В. М. Рынкова, А. В. Алямкина, А. Г. Баранова, И. С. Шикановой, М. В. Ходякова, Д. И. Петина [6]).

      С 2000-х гг. исследователи уделяют большее внимание освещению истории интервенции в антибольшевистских периодических изданиях. В диссертационном исследовании П. Л. Нестеренко рассмотрены материалы сибирской антибольшевистской периодической печати, касающиеся вопросов взаимодействия с иностранными союзниками, в том числе с Японией [7]. В работе М. М. Стельмака проанализирован образ ключевых союзников антибольшевистского движения на страницах периодической печати Западной Сибири всех политических направлений [8]. Интересно подробное диссертационное исследование томского историка К. А. Конева: на примере периодической печати Западной и Восточной Сибири и Дальнего Востока автор рассматривает особенности восприятия антибольшевистскими изданиями американских, британских, французских и японских союзников [9]. В диссертации разобраны отдельные аспекты эволюции восприятия интервентов обществом, для этого использованы газеты различной политической ориентации. На наш взгляд, наиболее важно то, что автор уделил внимание особенностям формирования образа союзников в различных регионах востока России.

      Тем не менее вопрос освещения Западной Сибири в общественно-политической прессе (с одной стороны, заинтересованной в наличии сильных союзников у антибольшевистского движения, с другой — до конца не разделявшей консервативный курс Российского правительства А. В. Колчака) еще не был специально рассмотрен.

      Цель настоящей статьи — анализ интерпретации внешней политики Японии в газетах антибольшевистского движения в Сибири в период с ноября 1918 по декабрь 1919 г. Хронологические рамки работы (существование Российского правительства А. В. Колчака) отражают расцвет и последующий закат антибольшевистской государственности в регионе. Ключевым источником для изучения обозначенного вопроса мы избрали негосударственную общественно-политическую и партийную печать Западной Сибири. Такой выбор /358/ обусловлен уникальной противоречивой ситуацией, когда западносибирская пресса (издававшаяся в столичном Омске и в непосредственной близости от него и находившаяся под контролем государственной цензуры) публиковала значительный и содержательный массив материалов, далеко не всегда совпадавших с официальной позицией колчаковской власти. Это объясняется тем, что газетные публикации, обозначавшие острые вопросы, связанные с Японией, расставляли выгодные акценты, позволявшие рассматривать важные вопросы международных отношений под иным углом. Так, в своей критике общественная пресса не затрагивала напрямую омскую власть, периодически перекладывая ответственность за самые разнообразные военно-политические неудачи, происходившие в России, на Японию. В связи с этим, на наш взгляд, необходимо проанализировать восприятие в данных периодических изданиях «японского курса» омской политики в условиях, когда колчаковское правительство шло на сближение с Японией, но одновременно росло недовольство западносибирской общественности политическим режимом А. В. Колчака. Поэтому через японский вопрос в негосударственной печати более полно проявлялось отношение активных политических масс к действовавшему политическому режиму. Данный подход позволит понять значительные противоречия во взаимоотношениях колчаковских властей и Страны восходящего солнца, которые стремились тогда к более тесному союзу.

      Освещение японской политики западносибирской общественной периодической печатью на протяжении 1918 г., в период «демократической контрреволюции», претерпевало изменения: Япония могла представляться то как соратник, то как возможный противник. Ее поддержка была важна и для Временного Сибирского правительства, внешнеполитическое ведомство которого имело более сложную структуру по сравнению с другими антибольшевистскими правительствами. В октябре 1918 г. в нем существовал восточный отдел, отвечавший за связь с государствами Азии.

      В период правления А. В. Колчака публикации, посвященные действиям Японии, стали появляться уже в первые дни после окончания периода «демократической контрреволюции». В бийском леволиберальном органе печати «Алтай» читатель мог ознакомиться с осторожно поданными высказываниями бывшего премьер-министра Японии С. Окума, согласно которым будущее таких держав, как Германия и Россия, утративших после войны свой прежний статус, надлежит решать лишь с помощью конференции, основываясь на всеобщем желании прочного мира [10]. Вдобавок С. Окума предлагал союзникам избегать соблазна взять под контроль предприятия Сибири и Дальнего Востока: «Все союзники воздержатся от требований и действий, направленных к приобретению концессий в Сибири. Отношения между Китаем и другими державами будут основаны на принципе открытых дверей и равного благоприятствования» [11].

      Беспартийное общественно-политическое издание «Слово» в заметке «Труд и капитал в Японии», комментируя бедственное положение японских рабочих, закрытие фабрик, вызванные указанными событиями беспорядки, отмечало, что данный вопрос активно решается властями в союзе с местной интеллигенцией: «Видные члены биржевого комитета в Осаке намерены /359/ сконструировать из видных граждан специальный комитет, который, совместно с промышленным обществом в Осаке, займется исследованием этого вопроса» [12]. Впрочем, вскоре вышел пострадавший от цензуры материал о действиях японцев рядом с р. Амур, от которого в газету попал лишь самый конец: «Кроме того, по той же дороге перевозка японских войск и грузов, как частных, так и эшелонов, в настоящее время по настойчивому требованию японцев совершается в значительной мере» [13]. Омская «Заря», позиционировавшая себя как орган социалистической мысли, освещая политику Японии в отношении соседей, подчеркивала интерес токийского правительства в прекращении Гражданской войны в Китае, но в то же время выражала опасения, что Китайско-Восточная железная дорога (далее — КВЖД) в итоге может стать зависимой от Японии [14].

      В газете «Сибирская речь» восточного отдела ЦК кадетской партии со ссылкой на высказывания японских политиков говорилось о том, что, к сожалению, многие политические деятели западных стран склонны видеть в Японии вторую Германию, что не соответствовало действительности [15].

      Однако не все издания разделяли эту точку зрения. Томская «Народная газета» перепечатала опасения, которые выражало новониколаевская «Русская речь»: «Отмечая громадную роль экономики как “главного жизненного нерва государства”, отмечая катастрофическое состояние экономической жизни России, на грозную опасность со стороны воинствующего японского капитала указывает и газета “Русская речь”. Молодой японский капитал, требующий рынков и применения, уже достаточно выявил себя, и его будущая политика по отношению к Сибири не оставляет никаких сомнений… Это, несомненно, будет политика обычно капиталистическая, политика силы и “захватов” в экономическом, разумеется, смысле» [16].

      Беспокойство по поводу захватнической политики выражало и барнаульское общественно-литературное, социал-демократическое издание «Новый алтайский луч»: «Сибирь становится лакомым кусочком, привлекающим жадные взоры японских дельцов. Сибирь сулит неисчислимые выгоды и безграничные барыши, Сибирь, страна будущего, обещающая ее обладателям золотые горы. Более соблазнительной приманки, более желанной компенсации японские капиталисты не могут себе представить» [17].

      Вскоре в томской газете «Голос народа», являвшейся печатным органом Всесибирского краевого комитета партии социалистов-революционеров, выходит анонимная статья в двух частях с громким названием «Интервенция или оккупация», написанная от имени «социалиста-патриота». В начале публикации автор утверждает, что если на стороне большевиков стоят «германо-мадьярские» силы, то невозможно будет одержать победу без международной помощи. Но в данном вопросе следует проявлять большую осторожность: «Ни в одной другой области мы не видим столько красивых жестов, не слышим столько благородных, возвышенных слов, как в области международной политики. И в то же время ни в одной другой области мы не видим такого грубого, откровенно циничного эгоизма, как именно здесь. Международная политика — это не борьба принципов, а борьба интересов, причем интересы каждой страны /360/ являются постольку “справедливыми” и постольку подлежащими удовлетворению, поскольку они поддерживаются соответствующей реальной силой» [18]. По мнению автора, только коллективное, многосторонне участие в интервенции демократических государств, не имеющих с Россией общей границы, способно не задеть суверенные права. Япония к союзникам такого рода не относится: «Больше всего демократия опасалась односторонней интервенции, т. е. помощи со стороны одной лишь державы и притом державы, находящейся с нами в непосредственном соседстве. Этой державой была Япония» [19].

      Автор подчеркивал, что Япония — милитаристское государство, опьяненное военными и политическими успехами, желающее и дальше удовлетворять за счет других свою аннексионную политику. Между двумя странами существовали и серьезные различия: «Кроме того, из всех союзников наших Япония была наиболее далека нам по своим национальным особенностям и по характеру своей культуры. Все это подсказывало демократии необходимость настаивать, чтобы помощь союзников была только коллективной и чтобы Япония не имела в этом деле превалирующей роли. Эти же соображения заставили демократию настаивать, чтобы союзники особыми декларациями гарантировали перед всем цивилизованным миром неприкосновенность нашей территории, суверенность наших прав и неприкосновенность наших границ. Таковы были постановления VIII совета партии социалистов-революционеров, той партии, за которую высказалось большинство страны при выборах в Учредительное собрание; таковы были резолюции демократических совещаний в Харбине и Владивостоке» [20].

      Вторая часть статьи начинается с признания автором заслуг западных союзников в интервенции, поскольку Япония не заняла в ней первое место, а стала лишь одной из стран-участниц, что, однако, не помешало ей сразу же вести себя агрессивно: «С первого же момента японцы проявили полную бесцеремонность как в отношении нашего государственного суверенитета и нашего государственного достояния, так и в отношении гражданских и политических прав населения. Японцы без всяких разговоров забрали наши интендантские склады, наши флотилии, наши телеграфные провода, занимали наши станции и железные дороги, ставили своих часовых в наших государственных учреждениях без всякого повода для этого, опечатывали своими печатями наши золотые запасы, изымали из общего пользования и распоряжались, как собственными, нашими вагонами и паровозами, которых у нас и без того так мало, нередко отнимали паровозы даже у наших высших военачальников. Все это зафиксировано документами» [21].

      В конце статьи автор, подводя итог деятельности Японии, оставляет открытым вопрос о том, чем же все-таки является проводимая политика: «При таком положении невольно поднимается вопрос: интервенция это или оккупация? Где границы между дружественной помощью ослабевшему союзнику и использованием его тяжелого положения в своих интересах?» [22]. В статье Япония представала в образе противника, ведущего грабительскую политику на Дальнем Востоке и готового пойти и на прямой захват территорий, если бы ей не мешал авторитет западных держав. /361/

      В довольно интересной форме показывает отношение к японским военным томская общественно-политическая демократическая газета «Голос Сибири». В опубликованном стихотворении в юмористической форме перечисляются все беды России за несколько предыдущих лет, в частности упоминается атаман Г. М. Семенов. Заканчивается стихотворение следующими словами: «Мороз по коже. / Спаси нас Боже, / От авантюры / И… Накамуры» [23]. Вероятно, здесь автор имел в виду К. Накамуру, на тот момент полковника японской армии. В том же номере помещена перепечатка интервью из харбинской газеты «Маньчжурия» с японским генералом Такеучи. В ней генерал обещал всеми силами защищать Г. М. Семенова и ни в коем случае не выдавать его [24]. Подобные публикации играли против положительного восприятия Японии. Как отмечал голландский военный корреспондент Л. Грондейс, ненависть к Г. М. Семенову объединяла людей с самыми разными взглядами [25]. В итоге читатель данного издания, уже знавший о стиле политики Г. М. Семенова, воспринимал Японию как силу, несущую ответственность за его действия.

      Беспартийное общественно-политическое издание «Ишимская жизнь», напротив, приводя на страницах газеты полемику в японской печати о необходимости вступления в Лигу Наций, показывает, что Япония, судя по дискуссии, была готова проводить сбалансированную политику: «Пацифистская нация разрушается от пацифизма, а милитаристская нация от милитаризма. Япония должна быть готова и к войне, и к миру, усвоив себе и милитаризм, и пацифизм одновременно» [26]. Ознакомившись с заявлением представителя японской торговой коммерческой миссии, читатели получали представление о деловых, коммерческих интересах Японии в России: «Япония рассматривает Сибирь и Маньчжурию как удобный рынок для продуктов своей промышленности и огромного количества сырья. Япония не имеет никаких империалистических планов в Сибири, только, согласно вековым международным правам, ищет поле приложения своих капиталов для расширения своей торговли» [27]. Подчеркивалось, что со стороны Японии не было желания воспользоваться смутой в России для достижения эгоистических целей ни в территориальном,
      ни в экономическом плане [28].

      Политическое, литературное и экономическое издание «Сибирская жизнь» в начале 1919 г. довольно сдержанно освещало японскую внешнюю политику. Говоря об отсутствии японских войск на Урале, газета приводила мнение токийской прессы: отказ от транспортировки японских солдат на запад связан с нежеланием вызвать враждебные чувства у местного населения, которое и без того регулярно снабжают «небылицами» о Японии [29]. Таким образом, Япония воспринималась здесь как жертва недопонимания, не имевшая возможности полноценно оказывать помощь антибольшевистскому движению из-за ложных и несправедливых слухов.

      Кроме того, читатель мог увидеть, что японские газеты уделяли немалое внимание вопросам сотрудничества с американским правительством, которое, как и правительство Японии, не посягало на российские территории: «Экономические интересы обоих народов совпадают, но возможные столкновения интересов, определенные японо-американскими соглашениями, касаются лишь /362/ Китая и Тихоокеанских островов, совершенно не затрагивая Сибири» [30]. Однако,
      несмотря на сотрудничество, Япония трепетно заботилась о неприкосновенности российского суверенитета. Чуть ранее «Сибирская жизнь сообщала, что политические круги Японии выразили протест против продвижения американской армии из Европы через Сибирь [31].

      Параллельно в Японии продолжалась работа по выработке дальнейших решений для помощи России: «С броненосца “Микаса” сообщают: в квартире японского министра иностранных дел Утида состоялось совещание министров иностранных дел и финансов и многочисленных представителей японского делового мира по вопросам экономической помощи Сибири и организации дальневосточной промышленности» [32]. Газета указывала, что в японском парламенте активно обсуждались вопросы о расширении избирательного права. Бóльшая часть членов парламента считала, что избирательное право должно быть предоставлено всем пользующимся публичными правами и интеллигенции [33]. В сфере внешней политики Япония была готова и желала обеспечить мир и порядок в Китае [34]. По мнению японских политических деятелей, иностранные державы не должны распоряжаться русской собственностью, особенно КВЖД. Согласно заявлению министра иностранных дел К. Утида, «Китайско-Восточная железная дорога находится под совместным русско-китайским управлением. Никакая третья держава не может претендовать на контроль этой дорогой. На запрос по поводу слухов о передаче американцам концессии на постройку дороги Харбин — Благовещенск виконт Учида заявил, что это концессия принадлежит России, и Америка не имеет никакого касательства» [35].

      Несколько позже пресса стала выражать беспокойство по поводу политики Японии, отправившей гораздо большее количество войск, чем остальные союзники, что, несомненно, должно было сыграть ей на пользу [36]. Со ссылкой на харбинские газеты японцев обвиняли в тайной поддержке Г. М. Семенова, что существенно усложняло ситуацию: «Сообщения востока с западом весьма нерегулярны, отчего страдают интересы как иностранцев, так и китайцев, и нет возможности посылать снаряжение и припасы для армии, победоносно сражающейся против большевиков» [37].

      После появления такого рода сообщений освещение прессой японо-китайских отношений не обходилось без замечаний в адрес Токио. Например, «Сибирская жизнь» приводила выдержки из официального заявления китайского агентства в Вашингтоне, в котором было сказано, что условия Японии «недопустимы по отношению к стране, находящейся в союзе с американскими и союзными правительствами против центральных империй, помимо этого, они несовместимы со свободным развитием Китая в качестве независимой страны» [38].

      Периодически пресса упоминала и японскую политику ущемления прав корейцев. Читатели могли ознакомиться с инструкцией главного японского полицейского управления, строго запрещавшей газетам и журналам писать о движении народов за независимость с целью недопущения подобного рода акций на корейском полуострове [39]. На Дальнем Востоке, по мнению ряда британских журналистов, Япония скоро должна была начать контролировать все /363/ порты во вред интересам России [40]. В одной из газетных публикаций указывалось на готовность Японии защищать территории, ранее принадлежавшие Германии. В середине февраля 1919 г. «Сибирская жизнь» сообщала, что передача Маршалловых и Каролинских островов под контроль Австралии или Великобритании вызвала резкие негативные комментарии в японской прессе всех направлений. В статье говорилось, что даже грубая сила мировых держав в отношении Япония не заставит отказаться от данных территорий [41]. Но вскоре на страницах «Ишимской жизни» появился материал о восприятии японской прессой ситуации в России. В издании был проанализирован материал неназванного сотрудника японской газеты «Майнитисимбун», работавшего в Сибири. Во введении сообщалось, что данный автор уже не раз публиковал непроверенную одиозную информацию. Было указано, что, по мнению сотрудника газеты, вся Сибирь якобы полна слухов о неминуемом вооруженном столкновении между Японией и США [42]. Параллельно указывалось, что, согласно статье японского журналиста, все русское население Сибири крайне недружелюбно относилось к Японии, считая, что она имеет агрессивные намерения [43]. Также в качестве примера журналист сообщал о приезде в Омск представителя японского генерального штаба генерала А. Муто, выразившего желание встретиться с корреспондентами местной прессы для освещения своей миссии. В итоге данная информация о миссии в печать не попала. Далее приводилась точка зрения журналиста, согласно которой сокрытие информации было на совести определенных партий, стремившихся нанести вред Японии [44]. С одной стороны, подобная публикация не рисовала отрицательный образ Японии. Скорее читатель мог увидеть, что недопонимание, недоброжелательные отношения являются следствием недобросовестности корреспондентов. С другой стороны, нельзя не признать, что доля правды в рассуждениях на страницах японской газеты была, и это касалось противоречий между США и Японией. Примерно тогда же товарищ министра внутренних дел омского правительства В. Н. Пепеляев предполагал сыграть на противоречиях между иностранными союзниками антибольшевистского движения [45].

      В это же время читатели общественно-политического издания «Родная Сибирь» могли воспринимать Японию как страну, имевшую самую демократичную прессу. Периодическая печать Японии, согласно газете, была гораздо ближе и роднее массам, чем европейская пресса [46]. Недостаток же Японии заключался в том, что ее население не интересовалось событиями в Сибири [47]. Но уже в следующем номере газета опубликовала анонимное письмо, в котором была негативно описана ситуация во Владивостоке, сложившаяся из-за присутствия иностранцев. Особенно достается в письме японцам: «По улицам города, вооруженные до зубов, дефилируют мелкие отряды японских солдат-марионеток. Эти кукольные солдатики — всегда сосредоточенные, сурово нелюдимые, встречаются всегда и везде и до боли мозолят глаза» [48]. Однако вскоре газета, также без каких-либо комментариев, поместила письмо генерал-майора П. П. Иванова-Ринова японскому генералу К Отани: «Успешные действия императорских японских войск в районе Иннокентьевской против врагов государственного порядка вызвали во мне чувство восхищения их доб-/364/-лестью. В действиях войск я вижу залог дружбы двух наций. Примите, ваше превосходительство, мою сердечную благодарность и выражаю также мое глубокое соболезнование потерям» [49].

      В дальнейшем периодические издания регулярно оповещали о помощи Японии антибольшевистскому движению, и эти публикации отличались от сообщений официальной прессы лишь незначительно. Видимо, такое смягчение произошло во многом благодаря тому, что правительство Японии сразу высказалось против конференции на Принцевых островах. Параллельно японские дипломаты положительно отзывались о Российском правительстве А. В. Колчака. Так, японский представитель в Архангельске в феврале 1919 г. заявил, что правительство в Токио приветствует укрепление омской власти и готово оказывать любую помощь, не ищет для себя никаких выгод желает лишь возрождения России на основах права, справедливости и свободы [50]. Орган общественно-политической и кооперативной мысли «Алтайский край» сообщал об успешной борьбе японских войск с большевистскими отрядами на Дальнем Востоке [51]. Войска Японии планировалось оставить в крае до полного успокоения противника [52]. Российское правительство А. В. Колчака пользовалось все большей поддержкой [53]. Япония была готова и дальше иметь только равные отношения со всеми соседями: «Японский народ миролюбив: единственный народ, который в течение четырех лет жил в мире. Если же пришлось воевать в последнее время, то это было вызвано необходимостью. Внешняя политика Японии по отношению к Китаю, России и другим государствам основывается на поддержке мирных отношений» [54]. Значительные усилия прилагал и японский комитет экономической помощи, через Красный Крест бесплатно снабжавший Сибирь и Дальний Восток перевязочными средствами [55].

      После подобных заявлений посол антибольшевистской России в Токио В. Н. Крупенский от имени Верховного правителя А. В. Колчака выражал японскому правительству глубокую признательность и сочувствие по поводу тяжелых потерь, понесенных японской армией в Сибири в борьбе с большевиками [56]. По материалу заметки В. Н. Крупенского складывалось впечатление, что он всегда питал симпатию к Японии и доверял ей. Впрочем, посол в Токио не делился с прессой своими подозрениями и критикой японской политики. Еще в телеграмме от 29 сентября 1918 г. он писал: «Вообще в разных слоях японских правительственных кругов, несомненно, существует тенденция использовать в той или другой форме к выгоде Японии настоящее положение в Сибири. Стремления эти доходят, несомненно, до планов захвата КВЖД и нашего положения в Северной Маньчжурии и в Монголии, а также весьма вероятно даже и до мысли о полном отделении от России — Сибири, с привлечением последней в сферу влияния Японии, конечно, соблюдая всякие формы, исключающие возможность упреков в аннексионных целях» [57].

      Из газетных публикаций видно, что нажим японцев на китайские войска на Дальнем Востоке был вызван лишь бездействием последних и был необходим для их перехода под контроль японского командования с целью усиления борьбы с большевиками [58]. Беспартийная политическая, экономическая и литературная газета «Русская речь» сообщала о решении Японии безвозмездно /365/ вернуть России ее амурский флот [59]. Образ Японии все больше ассоциировался с державой, отправляющей подкрепления в Сибирь и на Дальний Восток [60]. Отбывавших в Японию солдат сразу же заменяли вновь прибывшими [61]. Омская «Заря» подчеркивала, что члены японской делегации на мирной конференции были твердо намерены включить пункт о равенстве рас в устав Лиги Наций: «Японское правительство намерено на каждой из будущих конференций Лиги Народов возбуждать вопрос о расовом неравенстве до тех пор, пока не добьется исполнения своих стремлений» [62]. Правда, с некоторой обеспокоенностью сообщалось: японская пресса наблюдает, что «некоторые части японских войск, возвращающихся из Сибири, заражены в большей или меньшей степени большевизмом» [63]. В это же время газета «Новое слово» ссылалась на слова министра иностранных дел К. Утида, дававшего обещание, что Япония в скором времени признает правительство А. В. Колчака и отправит в Омск полномочного посла [64].

      Однако летом 1919 г. внимание прессы привлекло обсуждение признания Российского правительства А. В. Колчака демократическими западными государствами. Большинство изданий встретили эту новость с энтузиазмом. Вновь стали появляться критические замечания в адрес Японии. Так, «Сибирская жизнь» отмечала рост антияпонских настроений среди китайской молодежи и делала акцент на угрозах со стороны Японии принять ответные меры для «защиты японских интересов на китайской территории» [65]. Положение прессы в Японии не оставалось без внимания сибирских газет. Беспартийное, общественно-политическое и кооперативное издание «Единство» с сочувствием освещало трудности работы японских журналистов, опираясь на материалы американского профессора Ф. Мартина: «Профессор Мартин говорит, что нигде во всем мире пресса не подвергается такой суровой цензуре в мирное время, как в Японии. Не только газеты, но и книги, журналы подлежат этой суровой оценке. Ни одной газете не разрешается обсуждать текущие политические события дня без обязательства перед правительством» [66].

      Общественно-политические газеты неоднозначно воспринимали образ Японии, так как не было единого подхода к изображению в прессе этого союзника. Печатный орган демократической государственной мысли «Наша Заря» указывал, что Япония уделяет большое внимание переговорам по вопросу признания омского правительства и «употребит все усилия к тому, чтобы признание Колчака совершилось» [67]. «Сибирская жизнь» в статье «Один из слухов» анализировала представления обывателя об интервенции и признавала: «Япония в особенности заинтересована в том, чтобы положить предел русскому большевизму» [68]. Несколько ранее «Сибирская жизнь» перепечатывала материалы харбинского журнала «Вестник Азии», соглашаясь с его мнением по поводу «примирения» А. В. Колчака и Г. М. Семенова. Подчеркивалось, что японское правительство испытывало радость по поводу конца конфликта между Омском и Забайкальем. Более того, конфликт урегулировали в значительной степени благодаря стараниям Японии, которая теперь должна была требовать от правительств Великобритании, США, Франции и Италии немедленного официального признания омской власти [69]. /366/

      С осени 1919 г. печать вновь формировала образ Японии как страны, готовой оказывать военную помощь. По словам бывшего премьер-министра Японии С. Окума, лишь его страна была способна решать проблемы не только в России, но и в остальном мире: «Вопрос об искоренении большевизма — вопрос мировой. Однако позиция Англии, Америки и Франции довольно неопределенная. Наши войска посланы в Сибирь без всяких агрессивных намерений, исключительно с целью спасения России для предотвращения от потрясения всего мира» [70]. Японские генералы заявляли, что их цель в России — «помощь в деле установления твердого Всероссийского правительства и уверенность, что объединенная русско-японская армия скоро покончит с преступниками-большевиками» [71].

      Общественно-литературное и политическое издание «Алтайская мысль» подчеркивало, что Япония проводит взвешенную и продуманную политику в Корее, намечая ряд важных реформ, несмотря на то что «правительство считает Корею и Японию равноправными частями империи и относится к Корее во всем так же, как к коренной Японии» [72]. Были опровергнуты и помыслы о захватах земель: «Япония заявляет, что ее не интересуют территориальные приобретения в Сибири, которые с современной государственной точки зрения вообще приносят больше вреда, чем пользы. Япония также не добивается концессий» [73]. Общественно-литературная и демократическая газета «Алтайский день» без комментариев опубликовала обращение японского командования к населению, в котором указывалось: «Все истинно русские люди хорошо знают, что японская армия любит справедливость и уважает человечество» [74]. «Япония не позволит себе действия, несовместимые с достоинством России. Мы относимся достаточно чутко к вопросам этого рода» [75]. Япония, в отличие от других союзников, была меньше всего заинтересована в выводе своих войск, поскольку захват большевиками Дальнего Востока привел бы к серьезным осложнениям [76].

      В статье «Мировая травля Японии» без комментариев со стороны редакции пересказывались материалы японской прессы по поводу несправедливого отношения западных держав к Японии: «Лига Наций составлена в угоду воинственным эгоистическим державам, которые на основании принципов гуманности нарушают благосостояние народов востока. Корейцы и китайцы, которые должны бы быть нашими друзьями, пошли под влияние европейцев и американцев и идут по пути саморазрушения» [77]. По мнению анонимного высокопоставленного японского военного, причины военных неудач белой армии крылись исключительно в стратегических ошибках военного, а не политического планирования [78].

      Читатели и в декабре 1919 г. могли узнать о решимости Японии до конца бороться с Советской Россией: «Япония, сообразуясь с обстоятельствами, в состоянии послать быстро и достаточное количество войск, хотя бы сто дивизий. Политическая мысль Японии утвердилась в том, что борьба с большевизмом должна быть беспощадной до полного уничтожения всех приверженцев этого течения» [79]. /367/

      Согласно информации, присланной из Токио японским осведомительным бюро, «Япония должна поддерживать адмирала Колчака, помочь организации сильного правительства, снабдить его войсками, деньгами и военными материалами. Наиболее желательн[ой] является продовольственная и экономическая помощь Сибири» [80]. Одновременно в японском правительстве было принято решение отправить в Россию еще 1000 солдат [81]. Из статьи «Интервенция» читатель мог узнать, что благодаря решительным заявлениям японских генералов русскому населению необходимо уяснить одну важную вещь: Япония не допустит советскую власть в Сибирь [82]. Ее мощные вооруженные силы, по мнению автора статьи, представляет собой крупную силу, перед которой довольно быстро растает и Красная армия [83]. В то же время, со ссылкой на британский еженедельник The Spectator, давались объяснения причин, по которым помощь союзников не приносит удачи: президент США В. Вильсон усомнился в истинной демократичности А. В. Колчака, и западные союзники не сумели прийти к соглашению об условиях активного выступления Японии [84].

      В течение года политика Японии так не получила сколько-нибудь четких очертаний в общественно-политических изданиях. Один из ключевых союзников антибольшевистского движения представал то в образе хищной империалистической державы, имеющей только личные цели в России, то верного соратника, готового бескорыстно до конца воевать с советской властью. Многим демократическим газетам было трудно воспринимать в качестве союзника страну с монархической формой правления (ведь за подобное критике подвергалась Германия и ее союзники).

      В то же время редакции газет опасались действий со стороны цензуры. Они балансировали между желанием убедить читателя в наличии серьезной поддержки антибольшевистского движения за рубежом и идейным стремлением к критике консервативных порядков. На наш взгляд, это не удалось в полной мере, ведь в то же время антибольшевистская демократическая общественность осознавала необходимость поддержки со стороны всех иностранных государств, особенно с ослаблением Российского правительства А. В. Колчака осенью 1919 г. Именно в данный период в сибирских политических кругах стали высказываться серьезные опасения и сомнения в способности омских властей одолеть большевиков или оказать успешное сопротивление их продвижению в Сибирь [85]. Численность партизан, воевавших в Сибири против омского правительства, выросла с 20 тыс. чел. летом 1919 г. до 140 тыс. к зиме этого года [86]. Многие общественные деятели, придерживавшиеся антибольшевистских взглядов, понимали, что в то время не стоило подвергать критике иностранных союзников, тем более Японию, военный контингент которой намного превосходил силы западных держав, высадившихся на Дальнем Востоке [87].

      При этом демократической прессе нельзя было закрывать глаза и на откровенные милитаристские тенденции японской политики в других странах. Игнорирование подобных явлений могло подорвать доверие общественности. Изменение образа Японии в демократической печати во многом зависело и от общей динамики отношений с остальными союзниками антибольшевистского движения. /368/

      Резкой оценке в статьях подверглись тогда агрессивные действия Японии в Китае, Корее и на Русском Дальнем Востоке. Но одновременно было понимание того, что Япония представляет собой силу, способную на предоставление гораздо большей помощи, нежели остальные союзники (особенно когда их действия вызывали неодобрение). Это и обусловило поворот в ее восприятии в последние месяцы 1919 г. с целью демонстрации читателю, что нет причин думать о поражении. Именно в конце 1919 г. чаще стали выходить публикации, свидетельствовавшие о разочаровании антибольшевистского лагеря в поддерживающем его Западе. Можно сказать, что еще осенью 1919 г. выражалось недовольство политикой западных союзников деятелями антибольшевистской Сибири, в частности Н. В. Устряловым88. Впрочем, и на юге России существовало подобное мнение о союзниках. Еще А. И. Деникин указывал, что мероприятия союзников отличались своекорыстием [89]. Подобное мнение было характерно и для простых солдат даже во время Первой мировой войны. Так, в солдатском письме от 6 апреля 1916 г. критике подвергались все союзники Российской империи, думавшие лишь о своих интересах. По мнению автора письма, Сибирь уже была отдана Японии [90].

      Материалы приведенных периодических изданий показывают, что общественно-политические деятели Западной Сибири были крайне заинтересованы в наличии такого союзника, как Япония. В связи с этим было необходимо публиковать в прессе материалы, направленные на положительное освещение японской политики. Однако опубликованная информация зачастую имела противоречивый характер, поэтому могла скорее ввести обывателя в заблуждение, не дав четкого представления об японских союзниках. В то же время в конце 1919 г. требовалось предоставить читателю сведения о наличии серьезной поддержки за рубежом, особенно когда стало ясно, что у антибольшевистского движения не получилось организовать «всенародное ополчение» [91]. Общественно-политическая негосударственная печать Западной Сибири так и не смогла создать грамотных аналитических материалов, объективно, поэтапно оценивавших японскую политику без оглядки на фронт.

      1. Виленский-Сибиряков В. Д. Черная година сибирской реакции (интервенция в Сибири). М., 1919.
      2. Левидов М. Ю. К истории союзной интервенции. Т. 1: Дипломатическая подготовка. Л., 1925.
      3. Григорцевич С. С. Американская и японская интервенция на советском Дальнем Востоке и ее разгром. М., 1957.
      4. Светачев М. И. Империалистическая интервенция в Сибири и на Дальнем Востоке (1918–1922). Новосибирск, 1983.
      5. Шмелев А. В. Внешняя политика правительства адмирала А. В. Колчака (1918–1919). СПб., 2017.
      6. Погребецкий А. И. Денежное обращение и денежные знаки Дальнего Востока за период Войны и Революции (1914–1924). Харбин, 1924. С. 33–34; Наволочкин Н. Д. Дело о полутора миллионах. Хабаровск, 1982. С. 82–83; Сенилов Б. Военные деньги в Гражданской войне в России 1918–1922 гг. // Коллекционер. 2001. Вып. 36–37. С. 271–309; Уфимцев Ю. Японские деньги России // Япония сегодня. 1996. № 4. С. 26–27; Парамонов О. В. Американские полтинники // Родина. 1998. № 9. С. 74–79; Рынков В. М. Финансовая политика антибольшевистских /369/ правительств востока России (вторая половина 1918 — начало 1920 г.). Новосибирск, 2006; Алямкин А. В., Баранов А Г. История денежного обращения в 1914–1924 гг. (по материалам Зауралья). Екатеринбург, 2005; Шиканова И. С. Страницы отечественной истории в бумажных денежных знаках. М., 2005; Ходяков М. В. Деньги революции и Гражданской войны: денежное обращение в России. 1917–1920 гг. СПб., 2009; Петин Д. И.: 1) Иностранные союзники сибирского антибольшевистского движения и пути решения национального валютного вопроса летом 1918 г.: взгляд сквозь призму аналитической записки // Вестник Омского университета. Серия «Исторические науки». 2018. № 1 (17). С. 264–271; 2) К вопросу о производстве денежных знаков Дальневосточной республики в Иркутске (июль 1920 — март 1921 г.) // Вестник Томского государственного университета. 2018. № 432. С. 130–137.
      7. Нестеренко П. Л. Сибирская периодическая печать о взаимоотношениях правительства адмирала Колчака с союзниками: источниковедческий аспект: дис. … канд. ист. наук. Томск, 2000.
      8. Стельмак М. М. Образ иностранных союзников антибольшевистского движения в периодической печати Западной Сибири (май 1918 — декабрь 1919 г.): дис. … канд. ист. наук. Омск, 2016.
      9. Конев К. А. «Союзники» в политических нарративах и символических практиках антибольшевистского движения на Востоке России (май 1918 — январь 1920 г.): дис. … канд. ист. наук. Томск, 2018.
      10. Японские условия мира // Алтай (Бийск). 1918. 22 нояб.
      11. Там же.
      12. Труд и капитал в Японии // Слово (Омск). 1918. 27 нояб.
      13. Японцы на Амуре // Слово (Омск). 1918. 29 нояб.
      14. Разное // Заря (Омск). 1918. 27 нояб. С. 2.
      15. Иностранные известия // Сибирская речь (Омск). 1918. 30 нояб.
      16. Отклики печати // Народная газета (Томск). 1918. 3 дек.
      17. Там же.
      18. Интервенция или оккупация // Голос народа (Томск). 1918. 11 дек.
      19. Там же.
      20. Там же.
      21. Интервенция или оккупация // Голос народа (Томск). 1918. 12 дек.
      22. Там же.
      23. Зигзаги // Голос Сибири (Томск). 1918. 24 дек.
      24. Японский генерал Такеучи о поддержке Японией Семенова // Голос Сибири (Томск). 1918. 24 дек.
      25. Грондейс Л. Война в России и Сибири. М., 2018. С. 335.
      26. Япония и Америка // Ишимская жизнь (Ишим). 1919. 7 янв.
      27. Япония о своих намерениях // Ишимская жизнь (Ишим). 1919. 17 янв.
      28. Речь Утида в японском парламенте // Ишимская жизнь (Ишим). 1919. 26 янв.
      29. Обзор японской печати // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 16 янв.
      30. Обзор японской печати // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 21 янв.
      31. Протест Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 18 янв.
      32. В Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 26 янв.
      33. В Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 29 янв.
      34. Обзор японской печати // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 28 янв.
      35. В Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 30 янв.
      36. Союзники и Россия // Голос Сибири (Томск). 1919. 2 февр.
      37. Японцы и Семенов // Голос Сибири (Томск). 1919. 5 февр.
      38. Япония и Китай // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 7 февр.
      39. В Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 9 февр.
      40. Япония и Сибирь // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 12 февр.
      41. Притязания Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 12 февр.
      42. Тревога японской газеты «Майнити» // Ишимская жизнь (Ишим). 1919. 13 февр.
      43. Там же. /370/
      44. Там же.
      45. Звягин С. П. В. Н. Пепеляев: судьба либерала из Сибири в начале XX века: монография. Томск, 2012. С. 165.
      46. Письма о Японии // Родная Сибирь (Новониколаевск). 1919. 20 февр.
      47. Там же.
      48. С Дальнего Востока // Родная Сибирь (Новониколаевск). 1919. 21 февр.
      49. Письмо генерала Иванова-Ринова // Родная Сибирь (Новониколаевск). 1919. 27 февр.
      50. Внешняя политика контрреволюционных «правительств» в начале 1919 г. (из документов Парижского посольства) // Красный архив. 1929. Т. 6 (37). С. 91.
      51. Правительственные сообщения // Алтайский край (Бийск). 1919. 25 февр.
      52. К выводу японских войск // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 26 февр.
      53. В Японии // Новое слово (Семипалатинск). 1919. 13 марта.
      54. Декларация маркиза Сайондзи // Сибирская речь (Омск). 1919. 15 марта.
      55. Телеграммы // Алтайский край (Бийск). 1919. 5 апр.
      56. Телеграммы // Бюллетень газеты «Голос степи» (Павлодар). 1919. 12 апр.
      57. Государственный архив РФ. Р-200. Оп. 1. Д. 121. Л. 4–5.
      58. Требования Японии // Курганская свободная мысль (Курган). 1919. 9 апр.
      59. Возвращение России Амурского флота // Русская речь (Новониколаевск). 1919. 26 апр.
      60. Отправка японских войск в Сибирь // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 27 апр.
      61. Прибытие японских войск // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 29 апр.
      62. Настаивание Японии о равенстве рас // Заря (Омск). 1919. 10 мая.
      63. Большевизм среди японских войск // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 28 мая.
      64. Вопрос о признании омского правительства в Японии // Новое слово (Семипалатинск). 1919. 28 мая.
      65. Антияпонское движение в Китае // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 12 июня.
      66. Положение печати в Японии // Единство (Петропавловск). 1919. 15 июня.
      67. Информация министерства иностранных дел // Наша Заря (Омск). 1919. 19 июня.
      68. Один из слухов // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 2 авг.
      69. Ликвидация недоразумений с атаманом Семеновым // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 22 июня.
      70. Заявление маркиза Окума // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 17 сент.
      71. Заявление Японии // Надежда России (Новониколаевск). 1919. 25 сент.
      72. Корейский вопрос // Алтайская мысль (Барнаул). 1919. 18 сент.
      73. Японская политика в России // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 1 окт.
      74. К населению // Алтайский день (Барнаул). 1919. 17 окт.
      75. Япония и Россия // Сибирская речь (Омск). 1919. 16 окт.
      76. Япония и Сибирь // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 7 нояб.
      77. Мировая травля Японии // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 29 нояб.
      78. Так сказал один из японских генералов // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 4 дек.
      79. Обращение японского командования к амурским крестьянам // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 6 дек.
      80. Японская политика в Сибири // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 7 дек.
      81. Япония и Сибирь // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 9 дек.
      82. Интервенция // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 9 дек.
      83. Там же.
      84. Неудачи союзнической помощи России // Сибирская жизнь (Томск). 1919. 12 дек.
      85. См. об этом: Моравский Н. В. Валериан Моравский — журналист и политический деятель эпохи Гражданской войны. М., 2015. С. 49.
      86. Данные приводятся по: Смолин А. В. Взлет и падение адмирала Колчака. СПб., 2018. С. 200.
      87. См. об этом: Сенявская Е. С. Противники России в войнах XX века: эволюция «образа врага» в сознании армии и общества. М., 2006. С. 38.
      88. См. об этом: Пученков А. С. Антибольшевистское движение на Юге и Юго-Западе России (ноябрь 1917 — январь 1919 гг.): идеология, политика, основы режима власти: дис. … д-ра ист. наук. СПб., 2014. С. 110. /371/
      89. Приводится по: Пученков А. С. «Большой город дает возможность развернуться»: из истории французской интервенции в Одессе // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. 2013. № 14. С. 147.
      90. Приводится по: Голубев А. В., Поршнева О. С. Образ союзника в сознании российского общества в контексте мировых войн. М., 2011. С. 158.
      91. См. об этом: Пученков А. С. «Колчаковский режим основывался на главной идеологической составляющий — антибольшевизме, что само по себе в тех условиях не нуждалось в дополнительной расшифровке политической программы…» // Омский научный вестник. Сер. Общество. История. Современность. 2018. № 4. С. 6.

      Статья поступила в редакцию 16 августа 2018 г.
      Рекомендована в печать 18 февраля 2019 г.

      ДЛЯ ЦИТИРОВАНИЯ
      Стельмак М. М. Восприятие Японии в общественно-политической прессе Западной Сибири (ноябрь 1918 — декабрь 1919 гг.) // Новейшая история России. 2019. Т. 9, № 2. С. 357–374. https://doi.org/10.21638/11701/spbu24.2019.204
    • Рогозный П.Г. Духовенство против Церкви в 1917–1918 гг. («Церковный большевизм» и церковные большевики) // Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 375
      By Военкомуезд
      Павел Геннадьевич Рогозный
      Духовенство против Церкви в 1917–1918 гг. («Церковный большевизм» и церковные большевики)

      6 мая 1917 г. в газете «Утро России» была опубликована статья, в которой рассказывалось о бунте монахов московского Данилова монастыря против церковных властей [1].

      В начале марта, после получения известий об отречении императора, к настоятелю монастыря архимандриту Иоакиму пришли «уполномоченные всей братией» иеромонах казначей Иоанн и делопроизводитель Смирнов и потребовали от него, «по примеру других монастырей», официально огласить текст манифеста об отречении. Однако Иоаким, по словам газетной статьи, отказался это делать, заявив, что «эти манифесты выдумка», и распорядился уволить Смирнова, а сам спешно покинул монастырь.

      Монастырская братия устроила митинг, где обсуждался только один вопрос — о настоятеле архимандрите Иоакиме, которого записали в ставленники Саблера и Распутина, в силу чего «он и не может быть предан новому строю». Почти ежедневно монахи стали устраивать подобные митинги. По приглашению братии участие в них стали принимать рабочие соседних фабрик и солдаты расположенного поблизости полка. Теперь обсуждались уже и общеполитические проблемы. С первых дней революции, писалось в статье, монахи стали вести распутный образ жизни. «Играют в карты, приводят в монастырский корпус женщин, пьют ханжу, ругаются и дерутся». Иеромонах Софроний, «руководитель всех бунтующих монахов», достал приспособления для перегонки денатурированного спирта и целыми днями пьяный валялся у ворот монастыря. Иеромонах Сергий, регент хора, приводил в келью певчих и также распивал с ними спиртные напитки. Монах Антоний, по сообщению газеты, «человек явно германского происхождения, целыми днями расхаживает с фотографическим аппаратом и снимает какие-то виды». Иеродьякон Серафим открыл у себя фабрику ханжи и спаивает ею всех монахов. Иеромонахи Феодосий и Иасон вымазали нечистотами дверь благочинного иеромонаха Амвросия, который встал на защиту настоятеля монастыря. Певчий Токарев в присутствии Виленского архимандрита Тихона с ножом в руках грозил убить настоятеля. Чтобы обуздать певчего, потребовалась помощь милиции, которая его арестовала.

      Сотрудник «Утра России» побывал в монастыре и поделился своим впечатлениями от увиденного. По его словам, «повсюду в кельях валяются окурки, на столах /375/

      1. Бунт монахов // Утро России. 1917. 6 мая.

      бутылки с вином и ханжою». Взять интервью у «руководителя восстания» корреспондент не смог: иеродиакон Софроний оказался пьяным, и его, как утверждал монастырский сторож, «до сих пор еще не могут вытрезвить». Сами монахи сидят в кельях, курят папиросы и ругаются. В монастырской церкви происходит богослужение, но монахов на нем нет. Управляющий московской епархией епископ Иоасав заявил корреспонденту газеты, что ему известно о положении в Даниловом монастыре. «Нет слов выразить возмущение по этому поводу… Я назначил ревизию… архимандрит Иоаким не на своем месте. Хорошо, что его уволили. Придется разогнать и монахов» [1].

      Весть о событиях в Даниловом монастыре дошла до Синода раньше газетной статьи. Еще 1 мая Святейший Синод Российской Православной Церкви принял постановление о ревизии Московского Данилова монастыря в связи с возникшими в нем «нестроениями» [2]. Настоятелем монастыря был назначен только что уволенный за «деспотизм» ректор Московской духовной академии епископ Феодор (Поздневский). Высший церковный орган также постановил послать в монастырь для выяснения обстановки члена Синода московского протопресвитера Николая Любимова. Направило в монастырь своих представителей и местное епархиальное начальство.

      Любимов прочитал газетную статью, находясь в поезде, везшем его из Петрограда в Москву, и, прибыв в монастырь, признал газетное сообщение за «вполне соответствующие действительности». Протопресвитер сообщал обер-прокурору, что назначение и приезд в монастырь епископа Феодора «не внесет мира в среду бунтующих монахов, но вызовет по отношению к нему такие эксцессы, какие… имели место и по отношению к архимандриту Иоакиму, вплоть до поножовщины». Любимов сообщал также, что, по его мнению (к которому присоединился и управляющий епархией епископ Иоасав), «сам Феодор будет рад, если Синод… отменит свое постановление о его назначении в Данилов монастырь, ибо этот последний доведен до такой степени разрухи, что быть настоятелем этого монастыря равносильно каторге» [3].

      Бунт монахов Данилова монастыря благодаря публикациям ряда газет стал широко известен, он знаменовал открытое и вызывающее неповиновение церковным властям, приобретавшее после революции массовый характер.

      Участие в революционной борьбе священно- и церковнослужителей имело место ранее: немало крестьянских отрядов, в годы Первой революции уничтожавших и грабивших помещичьи усадьбы, возглавляли священники. Священника лишали сана, если он вступал в партию эсеров, а за участие в волнениях отправляли на пожизненную каторгу.

      После Февральской революции этих священнослужителей провозглашали мучениками за веру и правду, священнику могли вернуть по желанию сан, а если он заканчивал свое существование в местах не столь отдаленных, то в его честь могли учредить особую стипендию для отличившихся семинаристов. И такие случаи не были исключением, хотя, конечно, не являлись и правилом.

      Вместе с тем говорить о революционности духовенства в годы Первой русской революции нельзя: большинство священно- и церковнослужителей оставались /376/

      1. О нестроениях в Московском Даниловом монастыре и о назначении его ревизии // РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 85. Л. 5.
      2. Там же. Л. 1.
      3. Там же. Л. 4 об.

      по своим взглядам правыми, многие разделяли идеи «Союза Русского народа», однако в числе среднего духовенства и даже среди епископата Российской Церкви были люди, у которых черносотенная идеология вызывала резкое отторжение [1]. Ненависть к церковному начальству, светским властям и помещикам сыграли большую роль в радикализации сознания части священно- и церковнослужителей. Два из шести священников, прошедших в 1906 г. в Первую Государственную Думу, подписали Выборгское воззвание, по сути призывавшее к неповиновению властям. Во Вторую Думу прошло уже 13 представителей духовенства, но их поведение быстро шокировало не только государственные, но и церковные власти, которые уж должны были знать о настроении духовенства. Бόльшая часть из числа священнослужителей примкнула к кадетам и трудовикам, а священник Бриллиантов открыто заявил, что принадлежит к партии эсеров, запрещенной и считавшейся (не без оснований) террористической организацией [2].

      Священник Федор Тихвинский, отказавшийся перейти из стана трудовиков в более правую фракцию «не левее октябристов», писал митрополиту Антонию (Вадковскому), что он с детства жил среди бедного крестьянского населения и это оказало на него влияние: «…чудная душа простого русского крестьянина для меня была открытой книгой. В этой книге я видел и читал всю безысходную печаль народную, всё горе его, нужду и бесправие… Всё, что я мог сделать для народа, я делал: молился с ним, плакал и утешал его надеждою, что его Бог видит его скорби. Настало чудное 17 октября 1905 года… Братство, равенство, свобода, уважение человеческой личности, его совести, его прав переливалось и сияло радужными красками надежды… Я стал горячим проводником в народ идей царского манифеста. Я, бывший реакционер и узкий консерватор, под впечатлением народного горя и горькой его нужды… стал на сторону народных интересов и правового строя в государстве… Переменить своих убеждений я не могу, и как я встану в ряды той партии, которая борется с идеями высочайшего манифеста? Правовой строй государства с высоко стоящим в нем конституционным монархом во главе я буду стремиться посильно осуществлять, интересы народа буду отстаивать, борьбу признаю нужной (иначе будет у нас не жизнь, а болото), но путь борьбы мирной, идейной. Не могу переменить своих убеждений, не могу и сана священнического сложить с себя…» [3]. Налицо типичный революционный монархизм, характерный и для крестьян. Собственно все бунты от движения Пугачева до восстания в деревне Бездна после отмены крепостного права проходили под монархическими лозунгами, что часто замалчивалось в советской историографии.

      Некоторые советские историки упоминали о священнике Тихвинском, о котором писал Ленин: «…он достоин всякого уважения за его искреннюю преданность интересам крестьянства, интересам народа, которые он безбоязненно и решительно защищает» [4]. Правда, историки не упоминали о конституционной монархии /377/

      1. О реакции духовенства на черносотенную агитацию см.: Хижий М.Л. Православие и идеология правого радикализма в начале 20 века в России: Автореф. дис. … канд. филол. наук. СПб., 2005.
      2. Подробнее см.: Зырянов П.Н. Православная церковь в борьбе с революцией 1905–1907 гг. М., 1984. С. 168–174.
      3. Цит. по: Титлинов Б.В. Церковь во время революции. Пг., 1924. С. 23.
      4. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 15. М., 1968. С. 157.

      правовом государстве, за которые ратовал сам Тихвинский, они писали о бывшем реакционере, принявшем сторону народа [1].

      В 1917 г. бывший священник Тихвинский, ставший офицером, снова появился на политическом небосклоне и активно выступал против церковного начальства в Твери. Он стал председателем Тверского епархиального съезда. Бывший священник возглавил и делегацию, направленную съездом в Синод, которая своим радикализмом шокировала высший орган церковной власти: делегаты желали радикальной реформы и немедленного устранения правящего архиерея. Протопресвитер Николай Любимов в своем дневнике передал реплику товарища обер-прокурора Синода А.В. Карташова, заявившего, что радикализм требований тверских депутатов от духовенства «является чем-то вроде мародерства в тылу или действиями рабов, спущенных с цепи» [2]. Впоследствии Федор Тихвинский участвовал и в работе Государственного совещания в августе 1917 г., после чего его
      следы теряются [3].

      По странной иронии истории именно тверской архиерей Серафим, возможно, первым использовал термин «церковный большевизм» в связи с действиями местного съезда духовенства, который возглавлял как раз бывший священник Тихвиский, который ранее так понравился Ленину. Появление этого термина можно точно датировать — апрель 1917 г. Именно после приезда Ленина в Россию и обнародования знаменитых «апрельских тезисов» термин «церковный большевизм» или близкий ему по значению — «церковное ленинство», получил большое распространение внутри Церкви. Это подтверждается письмами церковных деятелей в Синод и обер-прокурору.

      «Наша губерния во власти большевиков, — писал 23 апреля 1917 г. тверской архиепископ Серафим (Чичагов) обер-прокурору Синода В.Н. Львову, — для меня теперь неоспоримо, что большевики создают церковную революцию с намереньем ослабить духовенство и сделать его беззащитным» [4]. В другом письме Серафим жаловался на своего викарного епископа Арсения (Смоленца), который, по его мнению, сумел найти общий язык с бунтующим духовенством; он сравнивал действия своих противников с действиями большевиков, захватившими особняк Кшесинской: «…занявши мой дом и действовали оттуда наподобие ленинцев» [5].

      Екатеринославский архиерей Агапит (Вишневский) «со слезами коленопреклоненно» просил Синод «изъять» из епархии «большевиков» протоиерея Кречетовича и священника Мурина, которые, по его словам, «сеют в епархии смуту и раздоры» [6]. Показательно, что в следующем письме Агапита в Синод Кречетович уже /378/

      1. См., напр.: Емелях Л.И. Антиклерикальное движение крестьян в годы Первой русской революции. М.; Л., 1965.
      2. Любимов Н., протопресвитер. Дневник о заседаниях вновь сформированного Синода // Российская церковь в годы революции (1917–1918 гг.) М., 1995. С. 24. Любимов также пишет о том, что Тихвинский, бывший член Государственной Думы, примыкал к партии социал-большевиков и будто принимал участие в кампании лиц, покушавшихся на ниспровержение правительства и даже на жизнь государя» (Там же. С. 25). Запись от 28 апреля 1917 г.
      3. Государственная Дума России. 1906–1917. Т. 1. М., 2006. С. 635–636.
      4. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 1. Д. 154. Л. 2.
      5. Там же. Л. 51.
      6. Там же. Д. 283. Л. 101 об.

      именуется «охранником», т. е. агентом охранного отделения [1]. Тут важно отметить, что в 1917 г. термины «большевик», «охранник», «черносотенец» часто использовались как синонимы для оценки оппонентов. Сам термин «большевизм» принял особенно негативное значение после появления слухов об их государственной измене и получении немецких денег.

      Красноярский архиерей Никон (Безсонов) писал обер-прокурору о ситуации в епархии, пессимистично заверяя: «…верьте, всё ленинцы испортят» [2]. Епископ Орловский Макарий (Гневушев) сообщал в Синод о своих противниках из Исполнительного комитета духовенства как о «бывших ярых членах Союза русского народа, ставших террористами-социалистами» [3]. Впоследствии же он писал о членах Комитета, «творящих то же дело погибели, что и известный Ленин с сотоварищами». По словам Макария, «воинство явных и тайных ленинцев разрушает основы русской жизни» [4].

      Томский епископ Анатолий (Каменский) писал, что часть делегатов местного съезда духовенства под руководством преподавателя епархиального училища Смирнова, «типичного ленинца», «представляли сплошную банду насильников» [5]. Рассуждения о «церковном большевизме» и «церковном ленинстве» появились и на страницах самой влиятельной церковной газеты «Всероссийского церковно-общественного вестника», издаваемой либеральной профессурой Петроградской духовной академии. Однако смысл, вкладывавшийся в этот термин, был иным, чем у архиереев, писавших в Синод: «…церковные элементы, воспользовавшись примером пресловутого Ленина, до которого им, впрочем, далеко. Они выкинули знамя “свободы над свободой” и начали кричать о засилье обер-прокурора, о неправомочности нового Синода. Словом, полный сколок с лозунга “Долой Временное буржуазное правительство”» [6].

      В интерпретации газеты «церковные большевики» — это лица, недовольные действиями обер-прокурора Синода: «Церковные большевики, как и политические, не унимаются», — констатировал «Вестник». Штаб-квартирой церковных большевиков редакция «Вестника» считала редакцию «Московских ведомостей», издание консервативное [7]. По иронии судьбы редакцию и «Церковно-общественного вестника» впоследствии стали обвинять в «большевизме» и в антицерковности. В свою очередь «Московские ведомости», обличая «Вестник», писали о «большевизме», «который ясно и определенно заявил о себе в области нашей церковной жизни: здесь тоже был свой “Ленин”, хотя и не такой же умный, как настоящий» [8].

      Называла газета и имена «церковных большевиков». Это были епископы Андрей (Ухтомский), «вступивший в сношения с главарями старообрядческой лжеиерархии», и Сергий (Страгородский), «стяжавший себе репутацию человека с очень гибкой совестью». Оба архиерея обвинялись в связях с Распутиным. Сергию в вину /379/

      1. Там же. Л. 114.
      2. РГИА. Ф. 797. Оп. 96. Д. 296. Л. 13 об.
      3. Там же. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 113. Л. 3.
      4. Орловские епархиальные ведомости. 1917. 30 апреля.
      5. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 135. Л. 13 об.
      6. Церковный большевизм // Всероссийский церковно-общественный вестник. 1917. 29 апреля.
      7. Церковный большевизм // Там же. 1917. 22 июня.
      8. Под церковным «Лениным» подразумевается обер-прокурор Синода В.И. Львов.

      ставилось и то, что он «сел на кафедру епископа, в увольнении которого без суда и следствия он сам участвовал» [1]. Последнее обвинение, надо сказать, действительно имело под собой основания: Сергий голосовал в Синоде за увольнение из Владимира епископа Алексея.

      Вскоре появилось обращение «жертвы церковного большевизма», предшественника Сергия, бывшего владимирского архиерея Алексия (Дородницина), который жаловался на увольнение «без прошения» [2]. (Впоследствии Поместный Собор расследовал деятельность Алексия на Украине в 1917–1918 гг., правда, уже не как жертвы «большевизма», а как «церковного большевика», вставшего на путь украинофильства.)

      Статьи «Московских ведомостей», посвященные церковной жизни, носили чрезвычайно резкий характер [3]. Появилась постоянная рубрика «Львовцы», в разряд которых зачислялись К.М. Агеев, Н.В. Цветков, Н.Д. Кузнецов, А.А. Папков, П.В. Верховский, Б.В. Титлинов и др. Даже Собор именовался «синодально-протестантским» [4].

      События в Даниловом монастыре не были исключением, тогда же, весной 1917 г. забастовали певчие двух хоров Александро-Невской лавры. Они избрали исполнительный комитет и даже своего депутата в Петроградский Совет. Правда, таких погромов, как в Даниловом монастыре, тут не было [5].

      В Новгороде в женском Сыркове монастыре по сообщению местного викария епископа Алексея (Симанского) часть монахинь под руководством рясофорной послушницы Марии Глебовой «восстала против игуменьи, привлекла на помощь себе местный крестьянский комитет, избрав самочинно какой-то хозяйственный комитет, и теперь она распоряжается всем в монастыре». Это уже был, так сказать, чистый церковный большевизм с точки зрения того времени [6].

      Новую жизнь термину «церковный большевизм» дал Октябрьский переворот. 2 апреля 1918 г. на заседании Поместного собора было зачитано заявление 87 членов Собора о необходимости борьбы с «церковным большевизмом» [7]. Один из инициаторов заявления архимандрит Матфей (Померанцев) говорил о молчании Церкви после падения монархии, когда были «созданы те структуры, которые мешают современной церковной жизни». По его мнению, Собор должен «лишить права избрания епископов те епархии, которые изгоняли своих епископов» [8]. /380/

      1. Церковный большевизм // Московские ведомости. 1917. 19 августа.
      2. Московские ведомости. 1917. 23 августа.
      3. Статьи в газете подписывались инициалами или псевдонимами типа «Ревнитель церковного благочестия». Активно писал в «Ведомостях» протоиерей И. Восторгов, правда, на религиозные темы. В августе Восторгов возобновил издание журнала «Церковность», прерванного после Февральской революции. В нем перепечатывались все церковно-политические статьи из «Московских ведомостей». Возможно, Восторгов и был автором этих публикаций.
      4. См.: Московские ведомости. 1917. 13 сентября.
      5. Шкаровский М.В. Александро-Невская Лавра в годы революционных потрясений (1917–1918) // Город на все времена. СПб., 2011. С. 130–133.
      6. Алексей (Симанский) — Арсению (Стадницкому), 3 февраля 1918 г. // Письма патриарха Алексия своему духовнику… С. 118.
      7. Текст записки см.: Священный Собор Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. Обзор деяний, вторая сессия. М., 2001. С. 481–483.
      8. Там же. С. 302.

      После Февральской революции публично заявили о своем монархизме лишь харьковский архиерей Антоний (Храповицкий) и пермский Андронник (Никольский). Даже архиепископ Серафим, впоследствии активно осуждавший «церковный большевизм», 3 марта 1917 г. писал в письме своему «приятелю» обер-прокурору Синода Львову: «…сердце мое горит желанием прибыть в Государственную Думу, чтобы обнять друзей русского народа и русской церкви — М.В. Родзянко, Вас и других борцов за честь и достоинство России» [1].

      21 марта Собор при «закрытых дверях» обсуждал вопрос о «большевизме в церкви». Была создана специальная комиссия, но среди архиереев не нашлось желающих добровольно в нее войти. По мнению митрополита Сергия, комиссию должны были образовать люди, «стоящие совершенно в стороне от настоящего дела и лично в нем незаинтересованные», поэтому не могут войти в ее состав члены бывшего Синода или «занимающие епархии, где произошло что-либо неблагополучное» [2]. Отказался возглавить комиссию епископ Андронник. Отказались и митрополиты Кирилл (Смирнов) и Платон (Рождественский), хотя последний в конце концов согласился.

      Комиссии поручалось «рассмотреть дела о большевиствующих клириках и немедленно подвергнуть виновных соответствующему наказанию» [3]. В материалах комиссии отмечалось: «…к великому горю и позору нашему, многое бы не могло быть совершено мирянами под влиянием революционного угара, если бы в Церкви среди пастырей и священнослужителей не произошло раскола, не проявилась бы пагубная измена… которая началась с первых дней революции, когда съездами духовенства во многих епархиях были избраны революционные епархиальные советы, направляемые и ободряемые бывшим обер-прокурором Львовым — к самочинным и беззаконным действиям… за год своей революционной деятельности некоторые из них повергли епархии в церковную анархию и являются теперь самыми усердными помощниками социалистов-большевиков, разрушителей основ Церкви» [4]. Члены комиссии считали, что «Собор со всей откровенностью должен коснуться и повинных в большевизме лиц епископского сана» [5].

      Выводя генеалогию «церковного большевизма» с начала Февральской революции, а также понимая, возможно, насколько емким и неопределенным является этот термин (под него можно было подвести всех духовных лиц, приветствовавших «новый строй» и участвовавших в таких «революционных» акциях, как чрезвычайные съезды духовенства и мирян), комиссия отметила, что «случаи прошлого церковного большевизма, изглаженные, так сказать, покаянием, следовало бы /381/

      1. РГИА. Ф. 797. Оп. 86. От. 1. Ст. 1. Д. 119. Л. 182.
      2. Священный Собор… С. 311.
      3. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33 (Протоколы и доклады комиссии о «большевизме» в Церкви). Л. 3 об.
      4. Там же. Л. 27, 28. В этой связи показательно отношение к епархиальным советам духовенства в провинции. Благочинный протоиерей В. Образцов считал, что тверской «епархией управляют большевики, по большей части засевшие в епархиальном совете» (Государственный архив Тверской области (ГАТО). Ф. 160. Оп. 1. Д. 22518. Л. 24). Епископ Алексий (Симанский) писал в июле 1917 г. архиепископу Арсению (Стадницкому) из относительно спокойной Новгородской епархии, именуя новоизбранных членов Консистории «наши дурные большевики» (Письма патриарха Алексия своему духовнику. М., 2000. С. 42).
      5. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33. Л. 4.

      покрыть снисходительной милостью», чтобы соборное определение «карало только тех церковных большевиков, которые будут оставаться таковыми и после ведомого им постановления Собора… хотя в тех случаях, когда прошлое уже большевиствования, например, некоторых епископов оставило глубокие и больные следы на теле Православной Церкви, виновные не должны оставаться совершенно амнистированными». Особые случаи «сомнительного большевизма» предполагалось подвергать «надлежащему расследованию» [1]. Приводились примеры «церковного большевизма»: свержение настоятелей монастырей, помощь красноармейцам и комиссарам в захвате запасов продовольствия, захват консисторий по поручению комиссаров и т. п. [2]

      На заседаниях комиссии был поднят вопрос о «церковных большевиках» из мирян, приводились факты «большевистского одичания, до которого дошли по местам прихожане церкви, искапывая, например, трупы мертвецов и предавая их сожжению или открыто предаваясь грабежу церковного достояния… такие факты следовало бы классифицировать по определенной системе» [3]. Затронули члены комиссии и национальный вопрос: «Не следовало бы замалчивать того обстоятельства, что в планомерном революционно-большевистском походе против Православной Церкви работают главным образом евреи» [4]. Однако эта тема на заседании развития не получила, как и тема масонства, которое, по мнению комиссии, вместе с «социализмом приобретают всё больше последователей среди русского населения» [5]. Подобные интерпретации вступали в известное противоречие с рассматриваемыми комиссией материалами, где основная причина церковной разрухи определялась «изменой» внутри самой Церкви.

      Членов комиссии трудно заподозрить в невнимании к терминологии. Так, в некоторых местах слово «большевизм» взято в кавычки, в одном месте используется фраза «так называемый большевизм». С.Н. Булгаков находил неподходящим для законодательного акта, каковым должно быть осуждение церковного «большевизма», «витиеватость» в редакции и наименование церковных большевиков «богоотметниками». Но председатель комиссии митрополит Платон и другие ее члены настаивали на целесообразности именно такой редакции ввиду «некоторых особенностей психологии верующего народа, и по справке, что “богоотметники” — слово в церковной литературе не новое» [6].

      Всё же от понятия «церковный большевизм» отказались; по мнению комиссии, «не следовало бы использовать терминов большевизм и большевик, дабы не рекламировать и не популяризировать среди народа гнусного лжеучения... а в актах, исходящих от Собора, заменяя означенные термины соответствующим описанием» [7]. Возможно, отказ от словосочетания «церковный большевизм» был /382/

      1. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33. Л. 4 об.
      2. Там же. Л. 28, 29.
      3. Там же. Л. 4. Как писали некоторые благочинные, «большинство именующих себя “большевиками” посещают храм Божий и исполняют христианский долг исповеди и причастия» (ГАТО. Ф. 160. Оп. 1. Д. 22918. Л. 10 об.). См. также: «Насколько дешево стала цениться жизнь». Дневник бежецкого священника И.Н. Постникова // Источник. 1996. № 4. С. 21.
      4. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33. Л. 4 об.
      5. Там же. Л. 33.
      6. Там же. Л. 19, 19 об.
      7. Там же. Л. 4 об.

      продиктован не только боязнью «рекламировать лжеучение», но и пониманием того, что появление термина отражало тяжелую болезнь Церкви. Основной задачей Собора было преодоление кризиса Церкви, под описание «большевизма» же при такой широкой постановке вопроса мог попасть весь Синод, определения которого о церковно-епархиальных советах и выборности епископата могли квалифицироваться таким образом. Переименовали и комиссию, которая стала называться комиссией «о мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни».

      5 (18) апреля 1918 г. на заседании Собора архимандрит Матфей огласил доклад комиссии. Он вновь напомнил собравшимся, что «первой датой измены устоям церкви был политический переворот», он критиковал В.Н. Львова: «…неизвестно, что бы было, если бы во главе Церкви стояло лицо, преданное Святой Церкви, но у нас во главе появилось лицо, в первые же дни революции объявившее “свободу” Церкви, начало преследовать лиц, стоявших во главе епархиального управления» [1]. Архимандрит указал, что печать во главе с «“Церковно-общественным вестником”… сделала, что могла, чтобы расшатать влияние Церкви на народ». По мнению докладчика, это принесло плоды на епархиальных съездах, которые «обращались даже в совет рабочих и крестьянских депутатов с просьбой удалить своего епископа». Вспомнил Матфей и арест епископа (так в тексте, на самом деле архиепископа) воронежского Тихона и отправку его в Петроград, «но даже тот обер-прокурор не нашел на нем вины» [2]. Докладчик напомнил о синодальных правилах о выборах епископов и клириков, которые, по его мнению, «разбудили аппетит низов», об изгнании священников и кощунственном поведении крестьян. Сказано было и о раздоре среди высших иерархов, прозвучали имена бывшего архиепископа владимирского Алексия и пензенского Владимира [3].

      Большинство епархиальных съездов духовенства и мирян действительно носило радикальный характер [4]. Пик революционного энтузиазма, однако, пришелся на март, когда переворот многими, в том числе и священнослужителями, воспринимался как воскресение России, как своего рода Пасха.

      Арест воронежского архиепископа Тихона (Никанорова) произошел по инициативе местного Совета, председатель которого с «толпой солдат и рабочих» явился в архиерейский дом и, увидев портреты царственных особ, приказал немедленно их снять. По словам Тихона, картины были приобретены до его вступления на кафедру и «распоряжения такого, чтобы портретов не иметь, никто мне не объявлял» [5]. /383/

      1. Священный Собор… С. 448.
      2. Деяния Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. М., 2000. Т. 9. С. 112.
      3. Там же. С. 112–113.
      4. Это нашло отражение в известном сочинении члена комиссии о «большевизме» Булгакова, вошедшем в сборник «Из глубины»: «Генерал. Кажется, церковь и сама порядочно обольшевичилась за время революции? Ведь что же происходило на церковных съездах в разных местах России? Светский богослов. То было лишь поверхностное движение, захватившее наиболее неустойчивые элементы обновленческих батюшек да церковных социал-демократов: социал-дьяконов и социал-дьячков, с некоторыми крикунами из мирян» (Булгаков С.Н. На пиру богов (Pro и contra): Современные диалоги // Христианский социализм: С.Н. Булгаков. Новосибирск, 1991. С. 278).
      5. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 223. Л. 3, 3 об.

      Тихона арестовали и отправили в распоряжение Петроградского Совета. В столице архиепископа отвезли в Таврический дворец, но вскоре отпустили без предъявления каких-либо обвинений. И В.Н. Львов, и воронежское духовенство встали на защиту Тихона. Синод в специальном постановлении выразил ему «глубокое сочувствие», а обер-прокурор послал в Воронеж телеграмму губернскому комиссару с просьбой «оградить владыку от обид и оскорблений и устроить ему достойную встречу» [1]. Этот эпизод никак нельзя трактовать как «церковный большевизм» даже при самом расширительном его понимании. И в других конфликтах архиереев с революционной властью (с Советом или местным комитетом общественной безопасности) обер-прокурор часто занимал сторону епископата.

      Упомянута в докладе комиссии и антицерковная деятельность двух архиереев — владимирского архиепископа Алексия (Дородницына) и пензенского Владимира (Путяты). Алексий был уволен Синодом за поднесение Распутину своей книги с дарственной надписью [2]. Против владыки выступил съезд духовенства и мирян, казалось бы, чем не факт «церковного большевизма»? После увольнения, однако, Алексий уехал на Украину, начал агитацию в духе украинофильства и, по словам профессора Киевской духовной академии М. Поснова, «встал на путь церковного революционера, требуя отделения Украинской церкви от Русской» [3]. Тем самым он оказался среди так называемых церковных сепаратистов, которых тоже именовали «церковными большевиками» [4].

      Докладчик не затронул такой скользкий вопрос, как преследование священников, не признавших Временное правительство, а таких, в отличие от архиереев, было немало. В гонениях на таких священников принимали участие и церковные власти. После доклада о «церковном большевизме» Собор перешел к голосованию «пунктов доклада без прений». Принятое определение называлось традиционно: «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни» [5]. Термин «церковный большевизм» в нем не использовался, определение осуждало епископов, клириков, монашествующих и мирян, «противящихся церковной власти, обращавшихся в делах церковных к враждебному Церкви гражданскому начальству». Касалось определение и изгнания архиереев из епархий: согласно ему, епископ остается на кафедре, «если канонический суд не усмотрит в его деяниях вины» [6]. В случае насилия над епископом епархия, «по надлежащем расследовании», лишалась права выбора архиерея. Таким образом, осуждались увольнения владык весной–летом 1917 г., хотя одновременно подтверждалось право выбора. /384/

      1. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 223. Л. 6.
      2. Там же. Д. 102. Л. 26 (б).
      3. Письмо М. Поснова И. Глубоковскому // Сосуд избранный. История Российских духовных школ. СПб., 1994. С. 16–17.
      4. О церковном сепаратизме в 1917 г. см.: Соколов А.В. Государство и Православная Церковь в России в феврале 1917 года — январе 1918 года. СПб., 2015.
      5. См.: Церковные ведомости. 1918. 15 (28) мая. № 17–18; Собрание Определений и постановлений Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918. М., 1994. В. 1–4. В. 3. С. 58–60.
      6. Прецедент такого рода дела был уже в конце 1917 г. Судная комиссия Поместного Собора рассмотрела дело уволенного из Орла епископа Макария (Гневушева) и признала его «изгнанным из епархии совершенно неповинно» (РГИА. Ф. 831. Оп. 1. Д. 142. Л. 9).

      Авторы ценного исследования по истории церковнославянского языка видят в движении «церковного большевизма» истоки обновленчества. Они даже пишут о «противостоянии идеологии “церковного большевизма” и разработанной Собором концепции церковной жизни» [1]. Говорить о движении «церковного большевизма» и тем более о его идеологии не приходится. В том смысле, в каком о нем говорилось на Соборе, под него вообще можно было подвести значительную часть духовенства. В узком же смысле вряд ли можно видеть идеологическое движение в единичных акциях «революционных попов», на которое и новые власти поначалу не обращали внимания [2].

      После Октябрьского переворота термин наполняется другим содержанием, знаменуя появление церковных деятелей, готовых содействовать новым властям. Так впоследствии именовали «обновленцев» [3]. На Поместном Соборе термин «церковный большевизм» понимался более широко, в равной степени его можно было приложить и к церковному деятелю, выступавшему за радикальные реформы, и к «красному попу». Именно такие «попы» и были впоследствии востребованы большевиками для разложения Церкви.

      Понимали это и многие видные церковные деятели «Представите, — писал епископ Алексей (Симанский), — я и многие другие из духовенства больше всего опасаемся своих же лжебратьев» [4].

      По мере радикализации общественного сознания некоторые «церковные большевики» стали активно выходить на политическую арену, это происходило после Октябрьского переворота. Самым активным из таких «красных попов» был столичный священник Михаил Галкин.

      В 1923 г. Михаил Галкин, ставший к тому времени членом партии и одним из руководителей Союза воинствующих безбожников, писал в своей автобиографии: «…тотчас же после октябрьской революции, прочтя в газетах призыв тов. Троцкого к участию в работе с Советской властью, я отправляюсь в Смольный к тов. Ленину и прошу его бросить меня на работу где угодно и кем угодно, в любой канцелярии, брошенной разбежавшейся интеллигенцией. Владимир Ильич после 10-минутной беседы, в которой, как показалось это мне, испытывает мои убеждения, рекомендует от канцелярской работы пока воздержаться, а лучше написать статью в “Правду” по вопросу отделения церкви от государства. Для дальнейшего он направляет меня к В.Д. Бонч-Бруевичу» [5].

      В различных автобиографиях и анкетах Галкину впоследствии приходилось немало врать — даже список высших и средних учебных заведений, которые он якобы /385/

      1. Кравецкий А. Г., Плетнева А.А. История церковнославянского языка в России: Конец 19 — 20 в. М., 2001. С. 183–187.
      2. Современный католический историк так объяснил явления церковного большевизма: «Политический кризис стал причиной появления в Церкви революционного движения и даже предательства» (Дестивель И. Поместный Собор Российской Православной Церкви 1917–1918 годов. М., 2008. С. 224).
      3. Новоселов М.А. Письма к друзьям. М., 1994. С. 6.
      4. Алексей (Симанский) — Арсению (Стадницкому). 27, 28 января 1918 гг. // Письма патриарха Алексия своему духовнику… С. 109.
      5. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 10902 (М. Горев-Галкин). Без пагинации. Благодарю В.К. Котта за предоставленные мне копии партийного дела Галкина. В «Биохронике» В.И. Ленина нет упоминания об этой встрече.

      окончил, постоянно варьировался, как варьировались и другие факты его биографии в зависимости от политической конъюнктуры [1].

      3 декабря 1917 г. в центральной большевистской газете «Правда» была опубликована статья Галкина «Первые шаги на пути отделения церкви от государства». Автор, скрытый под псевдонимом М.Г., именовавший себя «священником», предложил развернутую программу отделения Церкви от государства: «…на воинствующий клич церковных реакционеров — так было и так будет — революционный пролетариат должен дать свой ответ». «Священник» составил целую программу, обозначив приоритеты новой власти в церковной политике. «Религия объявляется частным делом каждого человека. Церковные и религиозные общины объявляются частными союзами, совершенно свободно управляющими своими делами… преподавание Закона Божьего… не обязательно… метрикация рождений, браков и смертей передается из распоряжения церквей особым органам государственной власти… Провозглашается действующим в Российской республике вневероисповедное состояние. Учреждается институт гражданских браков (декрет об этом следует в первую очередь)… 7 января 1918 года повсеместно в Российской республике вводится григорианский календарь» [2]. Всего проект содержал одиннадцать пунктов и семь подпунктов.

      В заключение автор писал, «что набросанная схема практических мероприятий… несколько сжата и настолько примитивна, насколько это требует размеры газетной статьи… Это лишь канва, по которой должно ткаться дело строительства свободной совести в свободном государстве» [3].

      Биография Михаила Галкина могла бы стать основой детективного романа, насыщенного самыми непредсказуемыми поворотами. Потомственный «попович», он получил образование, духовное и светское, став не только священником, но и известным духовным писателем. Его книга о подвижниках благочестия XIX в., выпущенная до революции, стала бестселлером и в наше время переиздавалась [4]. Благочестивые издатели не ведали, что переиздаваемая книга принадлежит одному из самых лютых атеистов в отечественной истории. До революции Галкин вместе со своим отцом, также священником, руководил одним из обществ трезвости и издавал в столице антиалкогольную газету [5]. /386/

      1. Так, из различных анкет Галкина выходило, что он окончил Санкт-Петербургскую Введенскую классическую гимназию, Военно-медицинскую академию, юридический факультет Петербургского университета, Санкт-Петербургскую духовную академию и заочно Духовную семинарию.
      2. Правда. 1917. 3 декабря.
      3. Там же.
      4. Галкин М. На службе Богу. Между миром и монастырем: Очерки и рассказы из жизни русских подвижников XIX столетия. М., 1996. Вообще Галкин был плодовитым писателем: один только перечень его книг и брошюр в РНБ составляет 58 пунктов.
      5. См.: Зарембо Н.Г. Русская Православная Церковь в общественной жизни Санкт-Петербурга (1907–1914): Дис. … канд. ист. наук. СПб., 2011. С. 118–121. Автор данной работы также не мог установить тождество священника Михаила Галкина и одного из руководителей Союза воинствующих безбожников Михаила Галкина-Горева. См. также: Петров С.Г. Петроградский священник М.В. Галкин в годы Первой мировой войны (по документам РГИА) // Религиозные и политические идеи в произведениях деятелей русской культуры 16–21 вв. Новосибирск, 2015. С. 382–396.

      Галкин утверждал, что хоть его отец и занимался антиалкогольной пропагандой, однако сам был алкоголиком, и поэтому детство его было «безрадостное, тяжелое, среди незаслуженных побоев под пьяную руку и пьяных сцен». Но оно прошло «под знаком религиозности. В вере в бога искал избавление от окружающего кошмара». В 20 лет Галкин стал священником. По его словам, вскоре после посвящения в сан он в 1905 г. он написал брошюру «Кровь», протестуя против расстрелов и казней: брошюру конфисковали, а ее автора выслали в Уфу.

      В 1917 г. священник приветствовал революцию и стал издавать в Петрограде газету «Свободная Церковь», требуя радикальных церковных реформ. Зимой 1918 г. Галкин сложил с себя сан, став впоследствии одним из лидеров «Союза воинствующих безбожников». Свои многочисленные произведения он публиковал под псевдонимом Михаил Горев.

      Галкин состоял «в распоряжении Троцкого», отвечавшего в Политбюро за церковные вопросы, был редактором газеты «Безбожник». После падения Троцкого Галкин уезжает на Украину и там, как считалось, «пропадает без вести» [1]. В действительности он занимал разные должности — от лектора-антирелигиозника до профессора института механизации сельского хозяйства. В 1935 г. он даже выбыл из партии «по утрате партийного билета» и стал скромным школьным учителем —Галкин, возможно, понимал, что во время репрессий беспартийному легче выжить. В 1938 г., после спада волны арестов, Галкин-Горев (теперь так звучала его официальная фамилия) восстановился в партии, получив строгий выговор за утрату партийного билета [2]. Ему удалось умереть своей смертью уже после войны в 1948 г. В ноябре же 1917 г. Галкин, по совету Ленина, направил свое письмо с цитированной выше статьей в Совнарком: «Эту статью прошу поместить на странницах органа, в котором Совет Народных Комисаров признает более целесообразным…» Галкин был готов к тому, чтобы статью поместили под его полным именем, но только в «том случае, если вы призовете меня к работе в Ваших рядах, так как Вам должно быть понятно, что оставаться после напечатания этой статьи среди фанатичной, почти языческой массы мне не представляется больше не одного дня. Я живу с тяжелым камнем полного неверия в политику официальной церкви. Меня тянет к живой работе. Хочется строить, бороться, страдать, торжествовать, а я в своей рясе живой мертвец! И если вы снимете с моей души безмерную тяжесть, снимите как можно скорей — я буду Вам безмерно благодарен» [3].

      Видимо, это письмо священника своим радикализмом удивило даже убежденных атеистов из Совнаркома. Услуги Галкина были отвергнуты, но 27 ноября Совет Народных Комиссаров постановил: «Письмо Галкина передать в “Правду” для /387/

      1. Автор единственной статьи, посвященной Галкину, которая вышла в эпоху «перестройки», писал, что ему не удалось узнать, как закончил жизненный путь М.А. Галкин. «По рассказу профессора М.И. Шахновича, последнее, что известно о нем: в 1930 году он уехал на Украину с очередным циклом атеистических лекций» (Брушлинская О. «Я чувствую правду вашего движения» // Наука и религия. 1987. № 11). В зарубежной историографии «красным попам», или «комиссарам в рясах», в том числе и Галкину, посвящена содержательная статья Периса. См.: Peris D. Commissars in Red Cassocks Former Priests in League of Militant Godless // Slavic Review. 1995. Vol. 54. N 2. P. 340–364.
      2. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 10902 (М. Горев-Галкин). Без пагинации.
      3. НИОГ РГБ. Ф. 369. Коробка 256 (В.Д. Бонч-Бруевич). Ед. х. 33. Благодарю В.К. Котта за предоставление мне чрезвычайно интересной переписки Галкина с Бонч-Бруевичем.

      напечатания его с иниц[иалами] [1] Галкина. Поручить тов. Стучке и Бонч-Бруевичу рассмотреть письмо и статью Галкина для переговоров и дать в Сов. Нар. Ком. свое мнение о возможности привлечения Галкина к активной деятельности и на какой пост» [2]. Галкин активно участвовал в разработке декрета, оставаясь действующим священником, а затем участвовал в деятельности 8-го «ликвидационного» отдела комиссариата юстиции, который занимался делами Церкви. Он был настоящим «церковным большевиком».

      Если работа комиссии о большевизме Собора происходила за закрытыми дверями, то доклад протоиерея Лахотского о гонениях на Православную Церковь прозвучал на пленарном заседании Собора. Среди прочего протоиерей сказал: «…но нельзя во имя правды умолчать, что есть предатели и пособники гонения на Церковь из своей же духовной среды. Здесь уже было сказано одним уважаемым и правдивым архипастырем, что есть и архиереи заодно с большевиками, и священники, и диаконы с псаломщиками, даже из выбранных в епархиальные советы и в члены консистории. Некоторые из них стоят едва ли не во главе местных советских организаций и комиссарских начальств» [3].

      Протоиерей говорил о «церковных большевиках», которых становилось всё больше. Мне неизвестны случаи, когда архиереи или священники возглавляли местные Советы, хотя я ничуть не удивлюсь, если такие документы найдут в каком-нибудь провинциальном архиве, многие пытались заигрывать с новой властью [4]. Причиной бедствий, обрушившихся на Церковь, считал Лахотский, являются священно- и церковнослужители, изменившие Церкви, «церковные большевики». Лахотский служил в Петрограде, лично знал священника Галкина и был осведомлен о его инициативе по изданию Декрета.

      Примечательно, что в создании мифотворчества вокруг Октябрьской революции последний вывод Лахотского никак не используется. Между тем и в определении Собора «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни», принятом 6 (19) апреля, было четко прописано, что «священнослужители, состоящие в противоцерковных учреждениях, а равно содействующие проведению /388/

      1. В тексте публикации неверная расшифровка сокращения: вместо «иниц[иалов]» — «иниц[иативой]».
      2. Из протокола № 12 заседания Совета Народных Комиссаров от 27 ноября 1917 г. // Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917–1941: Документы и фотоматериалы. М., 1996. С. 13. Эта чрезвычайно содержательная публикация документов с точки зрения археографии безобразно выполнена. Профессионально выполненная публикация протоколов Совнаркома: Протоколы заседаний Совета народных комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 — март 1918 г. М., 2006. Галкин там упоминается дважды — на с. 59 и 102.
      3. Там же. С. 9–10.
      4. Викарный епископ Новгородской епархии в письме главе епархии сообщал, что после ассигнования Советам рабочих депутатов дополнительных прибавок чиновникам консистории ему показали письмо протоиерея Белина, обращавшегося к председателю Совета, употребляя несколько раз слово «товарищ». Протоиерей выражал сожаление, что членам консистории не прибавлено в жаловании. Он утверждал, что «сочувствует работе Совета, готов сотрудничать с ними, упоминая о том, что он по проискам черной сотни был Вами уволен за прогрессивные взгляды». См.: Алексей (Симанский) — Арсению (Стадницкому). 21 февраля 1918 г. // Письма патриарха Алексия своему духовнику… С. 126.

      в жизнь враждебных Церкви положений декрета о свободе совести и подобных сему актов, подлежат запрещению и в случае нераскаяния извергаются из сана» [1].

      Данное определение могло бы коснуться Михаила Галкина, одного из главных авторов Декрета, но он, уезжая на время в Москву, спокойно продолжал служить в «Колтовской» церкви в Петрограде. Более того, церковные деятели поддерживали связь с Галкиным и тогда, когда он целиком перешел на работу в советские органы [2].

      Начиная с XVII в. духовенство участвовало в бунтах и восстаниях, выступая не столько против государственной власти, сколько против своего церковного начальства. И первая, и вторая революции в России показали, что духовенство — плохая опора государственной власти и «церковный большевизм» был в первую очередь показателем глубокой болезни Синодальной Церкви [3].

      В 1917 г. «церковный большевизм» был политическим ярлыком, который наподобие слов «черносотенец», «монархист», «буржуй», «распутинец» использовался различными политическими силами, вкладывавшими в него разный смысл. Официально под ним понимали «выступление некоторой части духовенства против архиереев и низших клириков против своих священников» [4]. На протяжении года этот термин трансформировался: вначале он часто подразумевал под собой неподчинение церковным властям, а впоследствии, уже после большевистского переворота, и реальное сотрудничество священнослужителей с новой властью.

      «Красные попы», да и «красные архиереи» были активно востребованы новой властью, особенно после победы в Гражданской войне, когда лидеры большевиков, считавшие религию пережитком прошлого, «опиумом для народа» и даже «труположеством» (Ленин), задумали план разложения Церкви изнутри, натравливая одну часть духовенства на другую. И красные попы, или церковные большевики, сильно помогли им в этом. «Нет более бешеного ругателя, как оппозиционный поп», писал Троцкий [5].

      Это понимал и Н.А. Бердяев, писавший, что революция непосредственно и тяжело ударит по Церкви… «И тогда встанет уродливый признак красной церкви» [6]. Предвидел Бердяев и участь церковных большевиков: «Они закончат церковную /389/

      1. Собрание определений и постановлений Священного собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. М., 1994. Вып. 1–4. С. 59.
      2. Это видно из отрывков из дневника протоиерея Николая Чукова. По просьбе митрополита Вениамина он встречался с Галкиным и вел с ним переписку. Митрополит и Чуков надеялись, что Галкин будет своеобразным ходатаем перед властями (Дневник протоиерея Николая Чукова // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2004. Вып. 32. С. 67). Интересно отметить, что Галкина Чуков именует священником («Отец Галкин») и в декабре 1918 г., когда последний уже сложил с себя сан.
      3. Я попытался разобрать эту проблему подробнее. См.: Рогозный П.Г. Синодальная Церковь, общественное и революционное движение, или Почему духовенство приветствовало революцию? // Историческая экспертиза. 2015. № 4 (5). С. 142–153.
      4. Именно так описал данный термин член Собора Голубцов: См.: Голубцов Г., протоиерей. Поездка на Всероссийский церковный Собор. Дневник 1918 г. // Российская церковь в годы революции (1917–1918). М., 1995. С. 249. См. также: Большевизм в церкви // Прибавление к «Церковным ведомостям». 1917. 31 января. С. 153–155.
      5. Записка Л.Д. Троцкого в Политбюро ЦК РКП(б) о политике по отношению к церкви // Политбюро и Церковь. Архивы Кремля. М., 1997. С. 162.
      6. Бердяев Н.А. «Живая церковь» и религиозное возрождение России (1923) // Падение Священного русского царства. Публицистика (1914–1922). М., 2007. С. 840.

      революцию, когда окончательно отрекутся от всех откровений и таинств христианства, когда превратят Церковь в общину, целиком преданную материализму и социализму… Когда священники отрекутся от веры в Христа Спасителя и снимут рясу. Это предел церковной революции» [1]. Бердяев угадал — путь известных церковных большевиков, таких как Галкин, Брихничев, Калиновский, Платонов, и был таким.

      Представляется, что и самая удачная антицерковная акция новой власти — вскрытие мощей, родилась в головах церковных большевиков.

      Наверное, без церковных большевиков, без монахов Московского Данилова монастыря, без Михаила Галкина невозможно было глумление над самой религией и верой, которое развернулось в 30-е гг., замолкло в годы войны и вновь возродилось в годы правления Хрущева, обещавшего показать в 1980 г. последнего попа. Церковные деятели стали это понимать уже в 1917 г. Недаром будущий патриарх Алексий писал, что больше всего опасается не большевиков, а своих же «лжебратьев».

      Однако церковный дискурс того времени был таков, что даже термин «церковный большевизм» Поместный Собор побоялся использовать, хотя и констатировал «пагубную измену». Ну а «церковным большевикам» предстояла долгая жизнь, вплоть до нашего времени. И апологетика Сталина со стороны части церковных деятелей тому хорошее подтверждение [2].

      1. Бердяев Н.А. «Живая церковь» и религиозное возрождение России. С. 846.
      2. См., напр.: Сталин и Церковь глазами современников. М., 2016.

      Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 375-390.
    • Михайлов Н.В. Язык революции: «Рабочая конституция» или рабочий контроль в 1905 и 1917 гг. // Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 351-374.
      By Военкомуезд
      Николай Васильевич Михайлов
      Язык революции: «Рабочая конституция» или рабочий контроль в 1905 и 1917 гг.

      В истории русского освободительного движения начиная с самых ранних его этапов существовала проблема передачи общественно-политической информации. Участники политической коммуникации были представителями разных по культуре общественных слоев. Народники, участники «хождения в народ», порой приходили в отчаяние от того, что их пропаганда не встречала понимания в крестьянской среде. Русские рабочие оказались более восприимчивы к социалистической пропаганде и агитации, но и для них, выходцев из крестьян, язык городской европейски образованной интеллигенции не был родным, легко распознаваемым. Общение носителей различных культур — городской, западноевропейской и крестьянской, традиционной — по-прежнему представляло большие трудности, которые ощущала не только интеллигенция, но и рабочие. Усилиями нескольких поколений революционеров-интеллигентов в рабочей среде удалось создать небольшую прослойку так называемых «сознательных» рабочих, которые в свою очередь способствовали распространению социалистических идей и радикальных оппозиционных настроений в широкой рабочей массе. Им пришлось взять на себя сложную задачу перевода и адаптации политического интеллигентского языка на язык, доступный пониманию рядового рабочего.

      Социал-демократическая пропаганда, вопреки ожиданиям сознательных рабочих, часто воспринималась массой совершенно иначе, чем это было задумано. «“У нас все говорят, что будет бунт после нового года, непременно будет!” — говорил мне один заурядный фабричный рабочий, не принимавший никакого участия в нашем деле», — вспоминал И.В. Бабушкин о событиях за Невской заставой в 1895 г. С точно таким же искаженным восприятием пропагандистского языка Бабушкин столкнулся и в ходе работы среди екатеринославских рабочих в 1897–1898 гг.: «Странно было слышать толки рабочих о бунте, совершенно противоположные листкам: в листках говорилось очень ясно о нежелательности бунта, который ничего не принесет рабочим, кроме вреда, между тем, прочтя листок, рабочий тут же говорит: велят бунт устраивать» [1].

      Революции коренным образом изменяли практики политических коммуникаций. И в 1905–1907 и особенно в 1917 гг. партийные вожди получали возможность непосредственного общения с массами и тут же сталкивались с проблемой восприятия политического языка теми, к кому они адресовались. «Мы, представители /351/

      1. [Бабушкин И.В.] Воспоминания И.В. Бабушкина (1893–1900 гг.). Л., 1925. С. 94.

      революционного элемента в Петрограде, а между тем широкие массы нас как бы не понимают. Очевидно, будучи правыми в основе, [мы] формулируем наши резолюции и постановления непонятно для масс», — отмечал Л.Б. Каменев на заседании ПК РСДРП(б) 18 марта 1917 г. [1]

      Участники революционного движения, происходившие из разных слоев общества, говорили на разных диалектах политического языка. Одни и те же термины они понимали по-разному, а восприятие их массовым сознанием могло колебаться в очень широком диапазоне. Проблема «перевода» политических текстов массовым сознанием, отмечавшаяся еще современниками революционных событий, в то же время представляет собой сложную и актуальную исследовательскую проблему [2]. Кроме того, надо иметь в виду, что проблема «перевода» политических текстов революции имеет и оборотную сторону. Политические партии 1917 г. и их идеологи присваивали себе право говорить от имени «революционного народа», «переводить» на знакомый образованному обществу язык требования «угнетенных масс», объяснять мотивацию их поведения, давать оценки их действиям и настроениям. Проблема в том, насколько адекватно осуществлялся такой «перевод», насколько точно формулировал интеллигент те мысли и настроения, которые пыталась донести до образованного общества серая рабочая масса.

      То, что мы знаем о собственных представлениях российского рабочего, в основном дошло до нас в интерпретации образованных слоев общества, в текстах, написанных главным образом марксистским языком. Причем уже давно ставшие штампами такие понятия, как «капиталистическая эксплуатация», «осознание рабочими своих классовых интересов», «революционное творчество масс» и т. п., скрывают порой столько различных нюансов исторической реальности, что лишают эти термины эвристической ценности.

      Один из ключевых лозунгов Революции 1917 г. — «рабочий контроль» — и российские и зарубежные исследователи совершенно справедливо связывают с деятельностью фабзавкомовского движения, с тем самым загадочным «революционным творчеством масс», о котором писал в свое время В.И. Ленин. Некоторые историки отмечают использование термина «рабочий контроль» в социалистической утопической и анархической литературе XIX в., однако в России как в рабочей среде, так и в партийной литературе он не имел широкого бытования до весны 1917 г. В российской и зарубежной историографии понятие «рабочего контроля» имело различное наполнение — от узкого понимания, как контроля над технической и коммерческой сторонами производства, до расширительного, включавшего все стороны борьбы рабочих в рамках фабзавкомовского движения [3]. В постсоветский период появились работы, которые связывают рабочее фабзавкомовское /352/

      1. Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году: Протоколы и материалы заседаний. СПб., 2003. С. 119.
      2. Б.И. Колоницкий показал, сколь серьезно разнилось понимание политиками 1917 г. понятия «демократия» и насколько по-разному оно воспринималось массовым сознанием (Колоницкий Б.И. Язык демократии: проблемы «перевода» текстов эпохи революции 1917 года // Исторические понятия и политические идеи в России XVI–XX в.: Сб. научных работ. СПб., 2006. С. 153–189).
      3. Подробнее см.: Черняев В.Ю. Рабочий контроль и альтернативы его развития в 1917 г. //
      Рабочие и российское общество. Вторая половина XIX — начало XX в.: Сб. статей и материалов, посвященный памяти О.Н. Знаменского. СПб., 1994. С. 164–165.

      творчество с влиянием крестьянских общинных и артельных традиций, причем одни авторы оценивают это «творчество масс» как проявление крестьянского бунтарства и пародию на общинные порядки [1], другие как исключительно положительный пример рабочей демократии [2].

      Цель настоящего исследования — попытаться понять различия в понимании лозунга рабочего контроля партийной интеллигенцией и рабочими, участниками фабзавкомовского движения, причем автор рассматривает последнее не столько с точки зрения «высокой» политической борьбы, сколько с точки зрения отношений рабочих с предпринимателями и администрацией, а также представлений рабочих о своем месте в производственном процессе на индустриальном предприятии.

      Идея рабочего контроля была сформулирована В.И. Лениным в самом общем виде в рамках концепции перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую в конце марта — начале апреля 1917 г., в то время, когда фабзавкомовское движение уже охватило значительное число фабрик и заводов страны. Вначале, выставляя лозунги перехода всей полноты власти Советам и рабочего контроля над производством, Ленин вовсе не имел в виду контроль на уровне промышленных предприятий. Речь шла о переходе к контролю «за общественным производством и распределением продуктов» со стороны Советов рабочих депутатов как органов революционной власти, т. е. о контроле централизованном, государственном [3].

      По возвращении в Петроград, быстро оценив порожденную двоевластием сложную политическую ситуацию, невозможность быстрого перехода всей власти к Советам и отсутствие в столицах и крупнейших центрах условий для завершения второго этапа революции, на Петроградской общегородской конференции большевиков (14–22 апреля 1917 г.) Ленин выступил с идеей продвижения революции на местах. Большевики были не меньшими западниками, централистами и государственниками, чем меньшевики, но они были и прагматиками, которые ради достижения своих политических целей не боялись поступиться принципами. 14 апреля 1917 г. В.И. Ленин отмечал: «Мы должны быть централистами, но есть моменты, когда эта задача передвигается на места, мы должны допускать максимум инициативы на местах» [4]. На VII (Апрельской) всероссийской конференции РСДРП(б) (24–29 апреля 1917 г.) в перечне мероприятий, которые должны были «двигать революцию вперед… на местах» в набросках тезисов Ленин перечисляет: «власть? земля? заводы?». Чуть выше: «заводы; контроль за ними» [5].

      14 мая 1917 г. Ленин пишет, что право рабочего контроля должен осуществлять не только Совет рабочих депутатов, но и «совет рабочих каждой фабрики» [6]. 19 мая /353/

      1. Булдаков В. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997.
      2. Чураков Д.О. Фабзавкомы в борьбе за производственную демократию. Рабочее самоуправление в России. 1917–1918 гг. М., 2005.
      3. Ленин В.И. 1) Письма издалека. Письмо 5. (26 марта 1917 г.) // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 56; 2) О задачах пролетариата в данной революции. 4 и 5 апреля 1917 г. // Там же. С. 8.
      4. Ленин В.И. Петроградская общегородская конференция РСДРП(б). Заключительное слово по докладу о текущем моменте. 14 (27) апреля // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 247.
      5. VII (Апрельская) всероссийская конференция РСДРП(б) (24–29 апреля 1917 г.). Наброски к тезисам резолюции о Советах. 25–26 апреля 1917 г. // Там же. С. 385.
      6. Ленин В.И. Война и революция. Лекция 14 (27) мая 1917 г. // Там же. Т. 32. С. 95.

      Петербургский комитет РСДРП «в ответ на ряд обращений со стороны заводских комитетов» рекомендовал «товарищам-рабочим создавать контрольные советы в предприятиях из представителей рабочих, причем контроль этот охватывает не только ход работ в самом предприятии, но и всю финансовую часть предприятия» [1]. И, наконец, в речи на I Петроградской конференции фабрично-заводских комитетов 31 мая 1917 г. Ленин уже агитировал за обязательность выполнения администрацией решений рабочих коллективов и требовал, «чтобы администрация отдавала отчет в своих действиях перед всеми наиболее авторитетными рабочими организациями» [2].

      Так под влиянием политической ситуации первых месяцев революции ленинская идея рабочего контроля эволюционировала от контроля исключительно централизованного, государственного к идее расширения контроля на места, включая фабрики и заводы. Следует заметить, что для рабочих новизна в трактовке этого лозунга заключалась только в том, что их самостоятельные действия на фабриках и заводах наконец получили поддержку и одобрение со стороны внушительной политической партии.

      Еще до приезда В.И. Ленина, в феврале–марте 1917 г. рабочие коллективы, уже приступившие к формированию своих представительных органов, выразили неудовольствие произошедшими политическими переменами и выступили с требованиями, которые руководителями социалистических партий были восприняты как экономические. Рабочие подвергли резкой критике решение Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов о возобновлении работы предприятий после февральской стачки, в котором отсутствовали гарантии 8-часового дня, повышения заработной платы и рабочего самоуправления. На заседаниях рабочей секции Совета 5 и 7 марта 1917 г. они горячо отстаивали свое право на решительные изменения внутризаводских порядков: «Постанов[ить], что рабочие сами [выполняют] администр[ативные функции]», «Общие собрания… [требуют] автономного [рабочего управления]», «Административную часть [сосредоточить] в руках выборных от рабочих», «Удаление [неугодной] администрации, [управление] на выборных началах», «Ввести автономные начала самоуправления рабочих» [3].

      Эсеро-меньшевистское руководство Совета старалось не акцентировать внимание на тех требованиях рабочих, которые выходили за рамки буржуазно-демократической революции, разрушали иллюзию полного единения демократических сил. В течение нескольких дней члены Исполнительного комитета уговаривали рабочих умерить свои притязания [4]. В отчетах о заседаниях рабочей секции, публиковавшихся в «Известиях Петроградского Совета», о разногласиях между руководством Совета и рабочими просто умалчивалось [5]. Поначалу не придавали серьезного значения таким требованиям и большевики. На заседании Петербургского комитета РСДРП(б) 7 марта внимание акцентировалось только на требовании 8-часового ра-/354/

      1. Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году: Протоколы… С. 219.
      2. Там же. С. 240.
      3. Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 г.: Документы и материалы. Т. 1: 27 февраля — 31 марта 1917 г. Л., 1991. С. 136, 188, 190.
      4. Галили З. Лидеры меньшевиков в русской революции. Социальные реалии и политическая стратегия. М., 1993. С. 74.
      5. Соболев Г.Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. Л., 1973. С. 67.

      бочего дня, всё, что касалось «рабочей конституции» и «автономных правил», как и прежде, записывалось в разряд экономических требований. Так, в докладе представителя Нарвского района сообщалось, что «обсуждался вопрос о 8-ми часовом рабочем дне и об экономических требованиях [здесь и далее курсив наш. — Н. М.]». Представитель Выборгского района отметил, что решение Петроградского Совета о возобновлении работы на большинстве предприятий района выполнено «с ограничениями и оговорками о 8-ми часовом рабочем дне, экономическ[их] требован[иях] и т. д.» [1] Не дошло до обсуждения и заявленного в объявлении о заседании ПК РСДРП(б) на 10 марта пункта повестки дня «Об экономических требованиях» [2].

      Следует заметить, что в числе этих экономических требований наряду с общими для всего капиталистического мира требованиями повышения заработной платы, сокращения продолжительности рабочего дня, улучшения условий труда и быта русский рабочий явно делал акцент на таких требованиях, которые свидетельствовали о его неприятии существующих фабрично-заводских порядков, а также роли и места, которое ему отводилось в рамках организации производственного процесса: рабочие требовали вежливого обращения, удаления тех представителей администрации, которые допускали грубое отношение к рабочим, требовали неприкосновенности рабочих депутатов, участия коллектива в решении вопросов найма и увольнения рабочих, выработки и соблюдения правил внутреннего распорядка, а также согласования расценок.

      Эти требования не были непосредственно направлены на улучшение материального, экономического положения рабочих — не повышали зарплату, не улучшали бытовые условия, не облегчали материальных условий труда, но давали рабочим моральное удовлетворение, позволяли утвердить свое человеческое достоинство — право на уважительное отношение со стороны представителей администрации, право на справедливое распределение работы и оценки труда, право на участие в формировании рабочего коллектива и определении его границ. Подобные представления о правах рабочего, несомненно, были связаны с опытом организации производственного процесса в его общинно-артельном варианте, а протест против фабрично-заводских порядков был реакцией на очевидное нарушение нравственных норм традиционного общества, крестьянского мира.

      Впервые русский рабочий попытался самостоятельно сформулировать свои представления о фабричной жизни на рубеже XIX–XX вв. устами рабочих активистов социал-демократов газеты «Рабочая мысль». Рабочие ясно дали понять, что не позволят почитать себя «сосудом всех грехов и грубою скотиною», не потерпят «грубое и дикое насилие», не согласны иметь над собой начальство, которое «держит себя, как пьяный извозчик» [3], не желают иметь мастеров, которые при распределении выгодных работ отдают предпочтение своим землякам, которые «делают безнравственные предложения девушкам и женщинам» [4]. Рабочие требовали, чтобы обращались с ними «как с людьми, а не как с прохвостами» [5]. /355/

      1. Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году: Протоколы… С. 78.
      2. Там же. Примеч. 1 на с. 98.
      3. Невский механический завод (Семянникова) // Рабочая мысль. 1900. Февраль. № 8; Александровский механический завод Николаевской железной дороги // Там же.
      4. История фабрики Паля и характеристика хозяев // Там же. 1899. Апрель. № 6.
      5. Невский механический завод (Семянникова) // Там же. 1900. Февраль. № 8.

      «Наши хозяева сами — прямо сказать — не люди, а какие-то животные в человеческом образе», «нахальство, грабеж и притеснения со стороны наших хозяев не имеют границ» [1], начальник завода — «крокодил», «змей-горыныч», мастер — «отъевшийся боров» [2], владелец «больше похож на настоящего зверя, чем на человека» [3], один из помощников директора — «такая сволочь, просто беда» [4], — таким доступным всем рабочим языком и крепкими выражениями описывали владельцев и администрацию предприятий рабочие корреспонденты. Не жалели они ярких красок и при описании страданий рабочих: хозяева «сдирают в полном смысле кожу с рабочего», «жилы вытягивают» [5], «наш хозяин вместе с соками выжимает из нас прибыль» [6], администрация собирает «кровавый пот с рабочих» [7], начальник «готов ободрать, как липки, всех рабочих, а непокорных рад в ложке воды утопить» [8], мастер «поступает с рабочими по-зверски и с каждого готов содрать шкуру» [9].

      Вполне ясно сформулировано на страницах «Рабочей мысли» и убеждение рабочих в том, что все богатства хозяев и администрации созданы их, рабочих, трудом. Хозяева предприятий — «ожиревшие, пресытившиеся люди», «кровопийцы, из года в год оттягивали у рабочих всё добытое ими и присваивали себе», «фабрикант продолжает эксплоатировать (обсасывать) рабочих» [10]. Рабочие корреспонденты собирали и публиковали подробные данные о заработной плате своих угнетателей — администрации: «Куда ни пойдешь — везде начальство. Всю эту стаю надо ведь откармливать». И тут же выставляли требование: «Чтобы нам, рабочим, повышали расценки, а не дармоедам бросали без счета наши же заработанные деньги» [11].

      Программа политической борьбы редакцией газеты излагалась кратко и определенно: «Рабочим приходится вести борьбу с двумя врагами: фабрикантами, заводчиками и их защитником правительством». Необходимость борьбы с правительством объяснялась тем, что «оно открыто, не стесняясь, становится на сторону капиталистов и при помощи полиции и войска с оружием в руках старается заставить рабочих снова приняться за свою несносную лямку», причем «рабочим во время жаркой схватки первое начинает уступать правительство» и тем самым «начинает волей-неволей помогать рабочим жать капиталистов» [12]. «Между капиталистами и рабочими происходит главная борьба нашей жизни» [13], — эта мысль звучала рефреном и находила подтверждение на страницах «Рабочей мысли» на протяжении всего времени ее существования. В отношении же правительства позиция газеты не была столь однозначной: «Напрасно мы ищем у правительства защиты своих ин-/356/

      1. Фабрика Торнтона // Там же; Две стачки // Там же. 1899. Январь. № 5.
      2. Александровский механический завод Николаевской железной дороги // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      3. С Волги // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      4. Путиловсккий завод // Там же.
      5. С Волги // Там же.
      6. С Резвоостровской мануфактуры Воронина // Там же. 1899. Апрель. № 6.
      7. Мариуполь // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      8. Александровский механический завод Николаевской железной дороги // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      9. Фабрика Торнтона // Там же. 1899. Апрель. № 6.
      10. Кто победит? // Рабочая мысль. 1897. Декабрь. № 2.
      11. Невский механический завод (Семянникова) // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      12. Кто победит? // Там же. 1897. Декабрь. № 2.
      13. Борьба // Там же.

      тересов, — отмечалось в обращении комитета Союза рабочих Русского Манчестера ко всем русским рабочим организациям, — напрасно мы в своей простоте так расположены к нему! Факты показали, что оно никогда не было на стороне рабочих, да и не будет до тех пор, пока рабочие не заберут всё в свои руки» [1].

      Руководители и идеологи социал-демократической партии, выставлявшие на первый план политическую борьбу с самодержавием, оценили позицию «Рабочей мысли» как оппортунизм и «экономизм». Недовольство рабочих фабрично-заводскими порядками рассматривалось ими как результат их тяжелого материального положения и относилось к разряду экономических требований.

      На почве разногласий по поводу содержания пропагандистской работы произошло охлаждение между интеллигентским руководством социал-демократических кружков и рабочими партийными активистами. Не только в Петербурге, но и в других городах Российской империи на рубеже XIX–XX вв. при социал-демократических организациях создавались действовавшие автономно рабочие партийные комитеты. Они ближе интеллигентов стояли к рабочей массе, говорили на понятном ей языке, свою пропагандистскую работу строили с учетом нужд и настроений рабочих, не выставляли на первый план антимонархическую пропаганду, а подводили своих слушателей к мысли о необходимости борьбы с существующим политическим строем как защитником несправедливых фабрично-заводских порядков. Сомнения, которые удавалось заронить в душу рабочих партийным активистам, укреплялись каждый раз, когда рабочие сталкивались с полицейской нагайкой и солдатским штыком при подавлении стачек и демонстраций. События 9 января 1905 г. окончательно разрушили в сознании рабочих образ царя — защитника всех угнетенных. «Царь “стакнулся” с начальством и перешел на их сторону», — такое доступное для понимания простого рабочего объяснение кровавых событий в столице дал не затронутый влиянием интеллигенции «рабочий-политик» П.П. Ермаков на далеком уральском заводе [2].

      Деятельность автономных рабочих партийных комитетов имела и другое важное следствие для судеб рабочего движения. Рабочие партийные активисты, действовавшие в условиях подполья, постепенно начали получать признание в рабочей среде. И.В. Бабушкин вспоминал, что еще в 1899 г. на екатеринославских заводах в нарушение всех правил конспирации «рабочие-политики» становились популярны и узнаваемы в рабочей среде. Некоторые молодые рабочие-пропагандисты позволяли себе читать «в мастерской во время работы нелегальную книжку собравшимся рабочим», «другой товарищ устраивал в мастерской трибуну, с которой говорил мастеровым». К удивлению Бабушкина, такие опасные выходки сходили молодым партийным пропагандистам с рук, потому что их окружали сочувствующие им рабочие [3].

      Рабочие активисты, партийные и беспартийные, говорили с рабочими на одном языке, они были более подвижны, чем основная масса рабочих, чаще других переходили с завода на завод, имели знакомых на других предприятиях и без них не обходилось ни одно коллективное выступление рабочих в рамках города или региона [4]. Именно они были востребованы коллективами в ходе многочисленных /357/

      1. Съезд рабочих // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      2. Ермаков П.П. Воспоминания горнорабочего. Свердловск, 1947. С. 126–127.
      3. [Бабушкин И.В.] Воспоминания И.В. Бабушкина… С. 135.
      4. Трудовые конфликты и рабочее движение в России на рубеже XIX–XX вв. / Отв. ред. И.М. Пушкарева. СПб., 2011. С. 131.

      выборов в ходе Первой русской революции — в советы старост и комитеты депутатов, в Комиссию сенатора Н.В. Шидловского и в Советы рабочих депутатов, в Советы безработных и выборщиками по рабочей курии в Государственную Думу. В Петербурге количество таких рабочих вожаков, которым рабочие коллективы доверяли представлять свои интересы в выборных организациях, исчислялось уже тысячами. Многие из них в 1905–1907 гг. избирались рабочими неоднократно. Анализ этого ядра наиболее востребованных вожаков показал, что подавляющее большинство (более 80 %) имели средний возраст — от 24 до 37 лет и принадлежали к партиям социал-демократов (около 65 %) и эсеров (17,5 %) или им сочувствующим [1]. Видимо, соединение в рабочем коллективе серой массы, обладавшей навыками общинной самоорганизации, с рабочими вожаками-социалистами, умевшими на понятном простому рабочему языке формулировать их требования, заслужившими доверие со стороны простого серого рабочего, и привело в годы Первой русской революции к тому беспрецедентному взрыву рабочей организованности, которая стала полной неожиданностью как для властей, так и для руководителей радикальных партий.

      Накануне Революции 1905 г. рабочие еще не смогли самостоятельно сформулировать свои представления о справедливом устройстве внутризаводской жизни. На зубатовских собраниях московских рабочих оценки существующих фабрично-заводских порядков тем же эмоциональным языком слово в слово повторяли выражения активистов «Рабочей мысли» — «наши капиталисты, пьющие нашу кровь», рабочие вынуждены терпеть «всякого рода поношения за свой честный труд от хозяйских прихвостней, которые стараются вас и за людей не считать, а за животных» [2].

      В пику либеральным проектам Министерства финансов, вводившим в практику фабрично-заводской жизни западноевропейские институты, Департамент полиции делал ставку на программу государственного попечительства с использованием институтов традиционного общества. В окружении начальника Московского охранного отделения С.В. Зубатова разрабатывались проекты создания особого «рабочего сословия» с сословным самоуправлением и состоявшим из «рабочих общин» [3]. В рамках программы «полицейского социализма», предложенной вниманию московских предпринимателей 26 июля 1902 г., Зубатов заявил о необходимости ввести в практику фабрично-заводской жизни следующие изменения:

      «Расширение прав фабрично-заводских рабочих (вопреки Уставу о предупреждении и пресечении преступлений) должно состоять в объединении рабочих в одно целое [выделено нами. — Н. М.], имеющее свой комитет, состоящий из членов, добровольно избираемых рабочими обоего пола из своей среды. Эти комитеты имеют намечать желательные для рабочих изменения в расценках, таксах, распределении рабочего времени и вообще в правилах внутреннего распорядка. Хозяин впредь имеет ведаться со своими рабочими не непосредственно, а через комитет. Комитеты отдельных фабрик данной округи состоят между собой в обще-/358/

      1. Михайлов Н.В. Вожаки фабрично-заводских рабочих Петербурга 1905–1907 гг. // Рабочие и российское общество… С. 56.
      2. Б. а. Воспоминания о профессиональном движении рабочих текстильной промышленности с 1901 по 1902 г. на фабрике Мусси. [1927 г.] // ГА РФ. Ф. 6868. Оп. 1. Д. 261. Л. 15–16.
      3. Б. а. Записка о задачах русских рабочих союзов и началах их организации. [1901 г.] // Там же. Ф. 102. ДП. 1901 г. Д. 801. Л. 24–31.

      нии для достижения однообразных действий. Общий надзор за комитетами сосредоточивается в Охранном отделении…» [1].

      У нас нет данных, позволяющих судить о том, насколько широко удалось Зубатову внедрить в жизнь нелегальные рабочие комитеты. В предпринимательских кругах идея их создания встретила отчаянное сопротивление. Закон о старостах 10 июня 1903 г. настолько сильно отличался от зубатовского проекта в сторону ограничения прав рабочего представительства, что даже рабочие в 1905 г. отказывались использовать его при выборах старост [2]. Требование учреждения «при заводах и фабриках постоянных комиссий выборных от рабочих, которые совместно с администрацией разбирали бы все претензии отдельных рабочих», записанное в петиции петербургских рабочих, с которой они шли к царю 9 января 1905 г., также по сравнению с зубатовским проектом заметно сужало круг полномочий рабочего представительства, оставляя за ним только функцию посредника на случай конфликтов.

      В годы Первой русской революции фабрично-заводские комитеты получили широкое распространение прежде всего на крупных металлических заводах и среди печатников. Они создавались явочным порядком, раздвигая ограничительные рамки закона о старостах 1903 г. Одно только разнообразие их самоназваний — советы старост, комитеты уполномоченных, комиссии депутатов и т. п. — свидетельствует о самостоятельности творчества рабочих коллективов. Вначале отсутствовали и писаные правила, на основании которых они функционировали. На пряжекрутильной фабрике «Воронин, Лютш и Чешер» в Петербурге избранная рабочими комиссия производила разбор жалоб рабочих, влияла на изменение внутреннего распорядка и имела голос в вопросах увольнения рабочих. На фабрике Товарищества механического производства обуви администрация учитывала мнение коллектива при приеме на службу новых рабочих. Такие принципы взаимоотношения с администрацией рабочие называли «заводской конституцией» [3]. Наибольших успехов в самоорганизации коллективов добились петербургские печатники. Они же впервые положили на бумагу правила взаимоотношений рабочих коллективов с хозяевами и администрациями.

      В сентябре 1905 г. Совет депутатов Союза рабочих печатного дела предъявил хозяевам типографий требование признать разработанное ими «Положение о фабричных депутатах», которое предусматривало неприкосновенность выборных, их право совместно с администрацией решать вопросы о приеме и увольнении рабочих и устанавливать правила внутреннего распорядка. На депутатов возлагалась «ответственность за поддержание внутренних распорядков на фабрике и за все проступки товарищей». Обязанности депутатов конкретизировало «Руководство для депутатов в их правах и обязанностях», причем упор в нем был сделан на мерах по поддержанию дисциплины среди членов коллектива [4]. Свою рабочую конституцию печатники назвали «автономией», или «автономными правилами». /359/

      1. Морской А. Зубатовщина. Страничка из истории рабочего вопроса. М., 1913. С. 92.
      2. Михайлов Н.В. Совет безработных и рабочие Петербурга в 1906–1907 гг. М.; СПб., 1998. С. 92–100.
      3. Там же. С. 92–102; Шустер У.А. Петербургские рабочие в 1905–1907 гг. Л., 1976. С. 246; Речь. 1906. 13 мая.
      4. Панкратова А.М. Фабзавкомы России в борьбе за социалистическую фабрику. М., 1923. С. 113–115; Steinberg M.D. Moral Communities. The Culture of Class Relations in the Russian Printing Industry, 1867–1907. University of California Press. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1992. P. 208–209.

      Первая в Петербурге «автономия» была установлена в марте 1906 г. печатниками типографии «Энергия» и записана в «Правилах распорядка по типографии “Энергия” и всем ее отделам» [1]. Согласно этому документу, правила внутреннего распорядка на предприятии разрабатывались комиссией, состоявшей из представителей администрации и рабочих, и утверждались общим собранием коллектива. Коллектив брал на себя ответственность за соблюдение всеми рабочими правил внутреннего распорядка и устанавливал жесткие санкции за нарушение дисциплины — от штрафа в пользу безработных до увольнения. Вопросы найма и увольнения, а также наказания за проступки были отнесены к компетенции совместной комиссии. Общие собрания коллектива кроме экстренных созывались выборными два раза в месяц. Владелец мог присутствовать на них только с разрешения самого собрания. Выборные получали вознаграждение за свою работу только от рабочих, но не от хозяев.

      Во многих типографиях комиссии, состоявшие первоначально из представителей администрации и рабочих, вскоре стали превращаться в чисто рабочие. Поскольку в них входили выборные, являвшиеся одновременно и уполномоченными от предприятия в Союзе рабочих печатного дела, опыт отдельных добившихся «автономии» коллективов быстро распространялся по типографским заведениям города. Благодаря этому обстоятельству борьба печатников за «автономию» приобрела организованный характер, и в течение 1906 г. «автономия» была признана хозяевами большинства крупных типографий Петербурга [2]. Союз печатников не настаивал на строгом соблюдении индивидуального членства, допускал коллективные формы участия в работе профессиональной организации, поэтому его структура отличалась от других профессиональных союзов того времени, напоминая организацию, которая в 1917 г. получит название отраслевого союза фабзавкомов [3]. В других профессиях фабрично-заводские комитеты действовали независимо от профсоюзов и конкурировали с ними в борьбе за влияние среди рабочих.

      Название рабочих коллективов печатников — «автономия» — точнее, чем более общий термин — «конституция», отражало суть самого явления. Название выражало желание рабочего коллектива обособиться от хозяев и администрации и взаимодействовать с ними как единое целое через органы выборного представительства. Несмотря на то что администрации типографий, как правило, состояли из выходцев из рабочей среды, а хозяева типографий стремились к установлению доверительных отношений с рабочими, сами рабочие им в доверии отказывали. Союз петербургских печатников в 1905 г. был создан рабочими-вожаками, участниками кассы взаимопомощи, в руководстве которой были представлены служащие и администрация. Рабочие категорически воспротивились участию в союзе не только администрации, но даже служащих, которым пришлось создавать отдельный от рабочих профессиональный союз. Точно такая же история наблюдалась и в Москве. Одновременно появились Союз типолитографских рабочих и Фонд для улучшения условий труда тружеников типолитографских заведений, причем под словом «труженики» имелись в виду служащие и управляющие [4]. /360/

      1. История Ленинградского союза рабочих полиграфического производства. Л., 1925. С. 254–255, 273–275.
      2. Там же. С. 255.
      3. Михайлов Н.В. Совет безработных… С. 106.
      4. Steinberg M.D. Moral Communities… P. 183–199, 221, 223.

      Аналогичная тенденция прослеживалась в 1905–1907 гг. и в кооперативных организациях страны. Потребительские общества, кассы взаимопомощи и другие легальные организации создавались при фабрично-заводских заведениях по инициативе предпринимателей и зависели от них. В ходе революции рабочие учреждали самостоятельные кооперативы и избавлялись от засилья администрации в ранее созданных. Это движение приняло широкий размах как в столицах, так и в провинции [1]. Отметим, что устав зубатовского Московского общества рабочих механического производства запрещал вступать в рабочую организацию мастерам и служащим, а член общества, «сделавшийся служащим или мастером», был обязан покинуть организацию [2].

      Руководители социалистических партий игнорировали опыт борьбы российских фабрично-заводских коллективов за «рабочую конституцию». Лишь деятели профессионального движения обратили на нее внимание и то лишь потому, что фабзавкомы 1905–1907 гг. действовали независимо от профсоюзов и составляли им сильную конкуренцию [3]. Противоречивый характер «рабочей конституции», ее несоответствие марксистским представлениям о месте и роли рабочих на капиталистическом предприятии впервые отметила А.М. Панкратова: «Стремясь к расширению своих прав в области установления “рабочей конституции”, желательной рабочему классу, но не изменяя капиталистического способа производства, фабрич[но]-заводская организация приходит к самоотрицанию и объективно служит в пользу капиталиста, разлагая рабочие ряды (автономные комиссии печатников)» [4].

      Отдельные требования, выдвигавшиеся рабочими в ходе борьбы за «рабочую конституцию», вызывают недоумение и у современных исследователей. В частности, С.П. Постников и М.А. Фельдман такие требования уральских рабочих времен Первой русской революции, как «учреждение смешанной комиссии из представителей от рабочих и администрации поровну для установления заработной платы» (Мотовилихинский завод), «о невозможности увольнения рабочих без разбора дела рабочим судом» (Надеждинский завод), отнесли к разряду «маловыполнимых… навеянных социалистической литературой» [5].

      Борьба российских рабочих за «рабочую конституцию» в годы Первой русской революции протекала в неблагоприятных условиях. «Дни свобод» октября 1905 г. сменились наступлением правительства и предпринимателей, которые использовали против рабочих полицейскую и военную силу, прибегали к массовым расчетам и локаутам. В годы революционного подъема 1912–1914 гг. и в условиях Первой мировой войны среди так называемых экономических требований немалую долю занимали и такие, которые свидетельствовали о настойчивом продвижении рабочими своего идеала внутризаводской жизни, но их притязания по-прежнему встречали жесткое и организованное сопротивление. Конвенция Петроградского /361/

      1. Балдин К.Е. Рабочее кооперативное движение во второй половине XIX — начале XX в. Иваново, 2006. С. 118–132.
      2. Устав Московского общества рабочих механического производства. 1901 г. // ГА РФ. Ф. 102. ДП. ОО. 1901 г. Д. 404. Л. 3 об. — 4.
      3. Рукопись монографии Ф. Булкина по истории Союза металлистов. Б. д. // ГА РФ. Ф. 6860. Оп. 1. Д. 269. Л. 201–204.
      4. Панкратова А.М. Фабзавкомы… С. 118.
      5. Постников С. П., Фельдман М.А. Социокультурный облик промышленных рабочих России в 1900–1941 гг. М., 2009. С. 296.

      общества заводчиков и фабрикантов, заключенная в 1912 г., обязывала его членов бороться против любой формы участия рабочих организаций в управлении производством: «…В особенности не допускается вмешательство в прием и увольнение рабочих, в установление заработной платы и условия найма и выработку правил внутреннего порядка» [1].

      В феврале 1917 г. сложилась ситуация, когда уже никто не мог помешать рабочим осуществить свои выстраданные годами упорной борьбы требования: фабрично-заводские администрации и предприниматели лишились какой-либо защиты. В Петрограде армия перешла на сторону народа, полиция разбежалась, охрану порядка взяла на себя рабочая милиция. Фабрики и заводы фактически оказались в руках рабочих, которые тут же предъявили Совету рабочих и солдатских депутатов требование немедленного введения «рабочей конституции». Руководство Совета посчитало, что притязания рабочих выходят за рамки свершившейся буржуазно-демократической революции, но у рабочих было на этот счет свое мнение. Их убежденность в возможности реализовать свои чаяния здесь и сейчас проистекала не из марксистских оценок ситуации, а из хорошо знакомого рабочим опыта артельной организации труда.

      Артельный наем широко применялся в России в XIX в. не только на строительных работах и транспорте, но и в фабрично-заводском производстве, там, где отсутствовало значительное разделение труда — на кирпичных заводах, в горнозаводской промышленности. Имели место случаи, когда рабочие артели брали в аренду целые предприятия. Рабочие артели из крестьян-отходников обладали вековым опытом самоорганизации. Состояли они из земляков, крестьян одного сельского общества или уезда, и формировались на добровольных принципах. Артель сама определяла продолжительность и распорядок рабочего дня, сама распределяла заработанные артельным коллективом деньги, как правило на принципах уравнительности.

      Артель круговой порукой отвечала за исполнение оговоренного объема работ, сама следила за соблюдением установленного распорядка и трудовой дисциплины, коллективно решала вопросы приема новых членов и удаления провинившихся. Рядовой член артели был избавлен от необходимости общаться с нанимателем, все вопросы с администрацией решал выборный староста. Когда это позволяли условия производства, предприниматели соглашались на артельный наем, поскольку взятые на себя обязательства рабочие артели неукоснительно соблюдали [2].

      Артельный способ найма на промышленное предприятие для рабочего-отходника всегда был предпочтительнее индивидуального, поскольку артель сохраняла привычные крестьянину нормы взаимоотношений и нравственные ценности крестьянской общины, защищала от чужого, а потому пугающего индустриального мира, избавляла от возможных унижений со стороны администрации. С усложнением производственных процессов, а также в связи с обилием среди фабрично-заводской администрации иностранцев, ориентированных на западноевропейский опыт, возможности артельного найма сокращались. Тем не менее в ограниченных масштабах его продолжали применять. /362/

      1. Цит. по: Мандель Д. Петроградские рабочие в революциях 1917 г. (Февраль 1917 — июнь 1918 г.). М., 2015. С. 149.
      2. Волков В.В. Артельный наем в промышленности России в конце XIX — начале XX в. // Вопросы истории. 2014. № 6. С. 72–85.

      которые имели дело только с назначенным фабричной конторой артельным приказчиком, получая от него полуфабрикат и сдавая ему готовый «набитый» товар по определенной договором расценке. «Распределяя между собою товар, набойщики руководствуются не только искусством каждого в той или другой набивке, но и соображением, “чтобы никому не было обидно”, так что в результате, при одинаковом усердии, заработки их могли бы быть очень схожи между собою», — отмечал знаток фабричного быта центральной России Е.М. Дементьев [1].

      На машиностроительных заводах Петербурга рабочие организовывали внутри цехов нечто вроде товарищеских артелей. Такая форма самоорганизации именовалась рабочими работой «в партии». «Работаю в партии на “штучной” работе, — вспоминал И.В. Бабушкин о своем пребывании на Семянниковском заводе, — заработок которой зависит не от отдельного лица, а от коллективных личностей, принимающих участие в этой партии» [2]. Наборщики Государственной типографии, недовольные несправедливым распределением заказов, в 1905 г. требовали устранить «пауков-метранпажей» и «разделить всю наборную на артели» [3]. 1 февраля 1905 г. администрация Харьковского завода Русского паровозостроительного и механического общества в виде опыта на один год разрешила рабочим, работающим артелями или бригадами, выбирать из своей среды старшего (бригадира) и самостоятельно распределять между собой заработок [4]. Делегации уральских рабочих, встречавшиеся в 1909–1910 гг. с рядом министров и премьер-министром П.А. Столыпиным, среди других ходатайств ставили вопрос о передаче рабочим артелям закрытых предприятий [5].

      Как в 1905–1907, так и в 1917 г. фабрично-заводские организации рабочих отличались большим разнообразием в деталях, но наличие у них, несмотря на большую географическую удаленность друг от друга, общих черт позволяет утверждать, что, конструируя свою модель устройства фабрично-заводской жизни, рабочие исходили из общих, артельных принципов. Они заявляли о своих правах на вежливое обращение, свободно объединяться в коллективы и избирать депутатов, контролировать наем и увольнение, самостоятельно распределять заработную плату, устанавливать внутренний распорядок и поддерживать дисциплину.

      Обособляясь от хозяев и администрации, рабочие заменяли административный контроль введением коллективной ответственности — круговой поруки. Судя по протоколам фабзавкомов, они отдавали себе отчет в том, что делали. Первое заседание завкома (общезаводского Временного исполнительного комитета) Патронного завода 7 марта 1917 г. отменило обыски на проходной, заменив их круговой порукой, введенной с согласия общезаводского собрания 6. Аналогичное /363/

      1. Дементьев Е.М. Фабрика, что она дает населению и что она у него берет. М., 1893. С. 155.
      2. [Бабушкин И. В.] Воспоминания И.В. Бабушкина. С. 27–28.
      3. Большаков Г. Воспоминания. 1925 г. // ГА РФ. Ф. 6864. Оп. 1. Д. 60. Л. 12 об.
      4. Соглашение между правлением Русского паровозостроительного и механического общества и выбранными уполномоченными рабочих завода… 1 февраля 1905 г. // Профессиональный союз. 1906. № 14–15. С. 5–6.
      5. Постников С. П., Фельдман М.А. Социокультурный облик промышленных рабочих России… С. 298.
      6. Фабрично-заводские комитеты Петрограда в 1917 г.: Протоколы. М., 1982. С. 193 (далее — Протоколы 1982).

      решение 4 мая принял завком Адмиралтейского судостроительного завода (Галерный островок): отменив обыски, «установить строгий контроль на местах, в мастерских, за круговой, друг за друга, порукой» [1]. Протоколы заседаний фабзавкомов часто оформлялись так же, как решения крестьянского схода — под ним ставили свои подписи все участники собрания. Но наряду с ними использовалась и форма, характерная для образованных кругов общества, — протоколы подписывал председатель собрания и секретарь.

      Преобладание в органах фабрично-заводского представительства сознательных, как правило, партийных рабочих, знакомых с практиками политических, профсоюзных, кооперативных и других организаций, несомненно, оказывало существенное влияние как на организационную, так и на содержательную сторону деятельности фабзавкомов. Хотя «рабочая конституция» базировалась на артельных принципах, она не копировала артель слепо, а приспосабливалась к нуждам конкретного предприятия. Рабочая организации выстраивалась в соответствии с его производственными подразделениями, структура рабочего фабрично-заводского коллектива оказалась сложнее артели, имела иерархичное строение с соподчиненностью низовых звеньев общезаводскому комитету. Из членов фабзавкома формировались комиссии по направлениям работы. В цехах действовали цеховые собрания и избирались цеховые комитеты. Впоследствии эта стихийно сложившаяся форма организации была закреплена в «Проекте устава ФЗК, выработанного Центральным советом фабзавкомов Петрограда» подготовленного и опубликованного в июне 1917 г. по итогам Первой конференции фабрично-заводских комитетов Петрограда и утвержденного Второй конференцией фабзавкомов 12 августа 1917 г. [2]

      Именно этим сознательным опытным рабочим коллективам были обязаны и высокими организаторскими способностями: умением провести выборы любой сложности — и открытым, и тайным голосованием, и создать условия для работы выборных руководящих органов. Они же, рабочие вожаки, служили связующим звеном между коллективом и внешним миром, участвовали в работе городского и районных советов, отраслевых и профессиональных организаций, санитарных комиссий, лазаретов, совещаний, съездов и конференций, которыми так богато насыщен был весь революционный 1917 г. На Балтийском заводе в Петрограде выборы депутатов и представителей по разным поводам проводились в марте не менее 3-х раз, в апреле — 7, в мае — 1, в июне и июле — по 5, в августе 4 раза. Только перечисление всех организаций и мероприятий, куда делегировались представители завода, заняло бы не одну страницу [3].

      Общая картина фабзавкомовского движения в 1917 г. достаточно полно описана в литературе [4]. Отмечены его самостоятельный характер, разнообразие форм, /364/

      1. Фабрично-заводские комитеты Петрограда в 1917 г.: Протоколы. М., 1979. С. 62 (далее — Протоколы 1979).
      2. Рабочий контроль в промышленных предприятиях Петрограда в 1917–1918 гг.: Сб. документов. Л., 1947. С. 101.
      3. Протоколы заседаний заводского комитета Балтийского завода за март–август 1917 г. // Протоколы 1979. С. 192–330.
      4. Бакланова И.А. Рабочие Петрограда в период мирного развития революции: март–июль 1917 г. Л., 1978; Галили З. Лидеры меньшевиков в Русской революции. М., 1993; Иткин М.Л. Рабочий контроль накануне Великого Октября. М., 1984; Мандель Д. Петроградские рабочие

      высокая организованность, «его поступательное развитие (как и всякого нового явления) от простого к сложному» [1]. «Выражая волю рабочих масс, фабзавкомы положили начало рабочему контролю в петроградской промышленности. И если первыми шагами в этом направлении, как правило, стало установление контроля за теми или иными действиями администрации и оплатой труда, то позднее контроль охватил многие вопросы управления производством, приема и увольнения рабочих и др.» [2] Реальная картина, действительно, выглядела сложной и противоречивой. Следует заметить, что принципы «рабочей конституции» рабочие коллективы заявляли сразу, одним пакетом, но далеко не везде они могли быть реализованы немедленно. На некоторых предприятиях борьба за их осуществление растягивалась на месяцы, на иных вовсе не достигала результата.

      Наибольших успехов добивались коллективы крупных предприятий. Среди мелких и средних процесс фабзавкомовского строительства активизировался лишь после Октября 1917 г. [3] Фабзавкомы возникали прежде всего на тех производствах, где больше было высококвалифицированных рабочих — среди металлистов и печатников. 24 марта 1917 г. в обзоре Министерства промышленности и торговли о положении дел на предприятиях Петрограда отмечалось: «Наблюдается, что влияние комитетов и значение их тем больше, чем сознательнее рабочие. Поэтому авторитет их довольно значителен, например, на металлообрабатывающих заводах и, наоборот, весьма ничтожен в таких промышленных заведениях, где большинство рабочих сравнительно малокультурны» [4].

      Имели значение и внешние факторы. Там, где Советы брали на себя руководство фабзавкомовским движением, рабочие организации возникали не только на крупных, но и на мелких предприятиях. В Саратове, где местный Совет рабочих и солдатских депутатов на своем первом заседании в марте 1917 г. принял решение о создании фабрично-заводских комитетов, за два месяца такие комитеты были избраны повсюду, включая самые малые предприятия [5]. Там, где фабзавкомы не находили общего языка с руководителями Советов, как это случилось в Петрограде, /365/

      в революциях 1917 г. (Февраль 1917 — июнь 1918 г.). М., 2015; Питерские рабочие и Великий Октябрь. Л., 1987; Селицкий В.И. Массы в борьбе за рабочий контроль (март–июль 1917 г.); Соболев Г.Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. Л., 1973; Степанов З.В. Фабзавкомы Петрограда в 1917 г. Л., 1985; Черняев В.Ю. Рабочий контроль и альтернативы его развития в 1917 г. // Рабочие и российское общество. Вторая половина XIX — начало XX в.: Сб. статей и материалов, посвященный памяти О.Н. Знаменского. СПб., 1994. С. 164–177; Чураков Д.О. Фабзавкомы в борьбе за производственную демократию. Рабочее самоуправление в России. 1917–1918 гг. М., 2005; Koenker D. Moskow Workers and the 1917 Revolution. Princeton, 1981; Melanson M. «Into the Hands of the Factory Committees»: The Petrograd Factory Committee Movement and Discourses, February to June 1917 // New Labor History. Worker Identity and Experience in Russia, 1840–1918 / Ed. by M. Melanson. Blumington, Indiana, 2002; Rosenberg W. Strikes and Revolution in Russia. Princeton, 1989; Smith S.A. Red Petrograd: Revolution in the Factories, 1917–1918. Cambridge, 1983.
      1. Волобуев П.В. Ленинская идея рабочего контроля и движение за рабочий контроль в марте–октябре 1917 г. // Вопросы истории КПСС. 1962. № 6. С. 50.
      2. Питерские рабочие и Великий Октябрь. С. 113.
      3. Чураков Д.О. Русская революция и рабочее самоуправление. 1917. М., 1998. С. 121, 129.
      4. Цит. по: Соболев Г.Л. Революционное сознание… С. 65.
      5. Рейли Д. Дж. Политические судьбы российской губернии: 1917 в Саратове. Саратов, 1998. С. 98.

      рабочие создавали свои координирующие органы — отраслевые и городские Советы фабзавкомов.

      Нормы «рабочей конституции» успешно вводились прежде всего на крупных казенных предприятиях, на которых существовала традиция фабрично-заводского представительства. Многие из них добивались полного рабочего самоуправления. Количество таких предприятий, по подсчетам М.Л. Иткина, в целом по стране доходило до 4,3 %, но в отдельных регионах значительно превышало эту цифру. Так, на Урале к рабочему самоуправлению перешло 13,1 % фабрик и заводов. Здесь, несомненно, сказалось особое положение фабрично-заводского населения, которое пользовалось правами крестьянского самоуправления. В аналогичном положении находились рабочие Cестрорецкого оружейного завода, они, также не задумываясь, сразу установили на заводе полное самоуправление. Весьма значительным было и количество предприятий (42,3 %), на которых было проведено в жизнь основное требование «рабочей конституции» — контроль над внутренним распорядком и личным составом предприятий [1].

      Исследователи фабзавкомовского движения отмечали, что на многих предприятиях рабочие сознательно отказывались от полного рабочего самоуправления. Известны случаи, когда в Петрограде из-за бегства администрации заводов артиллерийского ведомства рабочие вынужденно брали на себя управление предприятиями, а затем передавали их обратно новой администрации. Однако такое поведение рабочих вовсе не означало, что они отрекались от «рабочей конституции». Так, коллектив завода «Арсенал Петра Великого» с самого начала отверг полное самоуправление. Тем не менее при завкоме в мае 1917 г. функционировали хозяйственная, техническая и административная секции. В ведение последней входили «расценка, прием и увольнение мастеровых и рабочих» [2]. На Патронном заводе рабочие, возобновив работу после февральских событий, вынужденно взяли управление предприятием в свои руки, но 31 марта передали функции управления новой администрации. Тем не менее в каждой мастерской в апреле 1917 г. действовали рабочие комиссии внутреннего распорядка, которые в том числе занимались и выработкой новых расценок [3].

      Независимо от того, насколько глубоко на предприятиях проводились принципы рабочего самоуправления, рабочие повсеместно проявляли неподдельный интерес к вопросам производства. Даже там, где о полном самоуправлении речи не было, фабзавкомы создавали производственные и технические комиссии, подключались к решению встававших перед предприятием проблем, таких как обеспечение сырьем. Там же, где самоуправление вводилось, коллективы принимались за дело с энтузиазмом и воодушевлением. На Сестрорецком оружейном заводе завком заседал ежедневно, т. е. в режиме заводоуправления и принимал к рассмотрению любые вопросы, касающиеся как производственной, так и социально-политических сторон жизни предприятия.

      На Металлическом заводе в марте–июне 1917 г. заседания завкома проходили два раза, а общие собрания — один-два раза в неделю, и ни один сколь-нибудь /366/

      1. Иткин М.Л. Рабочий контроль… С. 115.
      2. Протокол заседания заводского комитета завода «Арсенал Петра Великого» от 10 мая 1917 г. // Протоколы 1982. С. 81–82.
      3. Протокол совместного заседания заводского комитата и администрации Патронного завода от 19 апреля 1917 г. // Там же. С. 207.

      серьезный вопрос в жизни предприятия не мог быть решен без участия всего коллектива [1]. Завком Нового Адмиралтейства, судя по делопроизводственным номерам протоколов, с начала марта по 25 октября 1917 г. собирался в среднем два-три раза в неделю, завком Галерного островка — трижды в неделю. Завком Охтинского снарядного цеха (бывш. завод «Крейтон» в составе Адмиралтейского завода) — по три-четыре заседания в неделю [2]. Если добавить к этому многочисленные заседания цеховых комитетов, то перед нами предстанет напряженная социальная жизнь предприятия, в которую были вовлечены сотни рабочих активистов.

      Весьма примечателен тот факт, что протоколы заседаний фабзавкомов лишь в виде исключения содержат записи обсуждения каких-либо явно политических вопросов. Среди них — предоставление помещений комитетам политических партий, разрешение на проведение партийных собраний, отчисление денег рабочим и политическим организациям, а также редакциям газет. Политика преобладала на митингах и общезаводских собраниях, а основное внимание завкомов было поглощено вопросами взаимоотношений рабочих и администрации, проблемами производства, производительности труда, дисциплины. Такая отстраненность от злободневных политических вопросов свидетельствует о том, что именно внутризаводские проблемы представляли для рабочих активистов основной интерес, именно они были для них главными, политическими.

      Действия рабочих и их вожаков порой оставляют впечатление полной отстраненности от внимания к вопросам собственности. Основная так называемая серая масса рабочих была, несомненно, уверена, что собственность фабрикантов и заводчиков нажита нечестным путем, все их богатства созданы руками рабочих, а потому промышленные предприятия должны принадлежать тем, кто на них работает.

      Прекрасно знакомый с фабричной средой Центрально-промышленного района фабричный инспектор Костромской губернии А.К. Клепиков был поражен наличием в сознании рабочих оригинальных представлений об устройстве фабричной жизни: «Рабочие думали, что фабрикант не имеет права закрывать свою фабрику; что, если он плохо ведет свое дело, фабрика его отбирается в казну; что фабрикант обязан принимать на работу всё окрестное население; что если капиталист накопит много денег, то правительство заставит его строить фабрику… Словом, рабочие в этих вопросах оказались настоящими детьми и совершенно бессознательно исповедующими государственный социализм. Что это действительно является результатом их собственного мышления, а не есть плод сторонней агитации, — подчеркивает Клепиков, — видно из того, что подобные взгляды высказывались отдельными рабочими и раньше, задолго до всяких забастовок, высказывались рабочими самого консервативного образа мыслей» [3].

      Принадлежность рабочего к обособившемуся от администрации коллективу, принимаемая и разделяемая им коллективная ответственность, ощущение себя частью единого целого давали ему чувство сопричастности к общезаводским делам, пробуждали у него интерес не только к собственному участку работы, но и к результатам общезаводского производства. На ряде предприятий, невзирая на форму собственности, энтузиазм рабочих доходил до того, что они выдвигали проекты механизации ручного труда и серьезной технической реконструкции, направленной /367/

      1. Черняев В.Ю. Рабочий контроль… С. 166–167.
      2. Протоколы 1979. С. 29, 31.
      3. Гвоздев С. Записки фабричного инспектора (1894–1908). М., 1911. С. 189.

      на повышение эффективности производства. 1 мая 1917 г. цеховой комитет чугунолитейной мастерской Путиловского завода принял предложения по совершенствованию производства из 21 пункта. В них наряду с мерами по улучшению условий труда и быта предусматривалось расширение мастерской, замена ручных кранов электрическими кранами «новейшего типа», оборудование «технически усовершенствованной землечерпалки», прокладка рельсового пути и использование «усовершенствованных вагонеток» вместо ручных тачек [1]. Рабочих ничуть не смущало, что Путиловский завод принадлежал акционерному обществу, хотя и секвестрированному на время войны.

      Если обычная рабочая артель могла существовать в рамках частного предприятия и не претендовала на частную собственность, то и «автономный коллектив», с точки зрения рабочего, точно так же мог сосуществовать с предпринимателем. Сознательные рабочие также разделяли эту точку зрения, утверждая, что обобществление производства — дело будущего. Выражаясь уже вполне марксистским языком, заводской комитет Путиловского завода в обращении к рабочим по поводу организации цеховых комитетов 24 апреля 1917 г. так определил цели рабочего контроля: «Приучаясь к самоуправлению в отдельных предприятиях, рабочие готовятся к тому времени, когда частная собственность на фабрики и заводы будет уничтожена и орудия производства вместе с зданиями, воздвигнутыми руками рабочих, перейдут в руки рабочего класса» [2].

      Фабзавкомовское движение, по мнению многих исследователей, имело много положительных черт. Фабзавкомы вводили митинговую активность в русло организованной борьбы, способствовали водворению элементарного порядка на предприятиях после февральских событий, способствовали укреплению дисциплины, участвовали в решении многих производственных проблем, вызванных разрухой на транспорте и общим ухудшением экономической ситуации. Вмешательство рабочих в управление производством в Петрограде в целом не имело отрицательных последствий, падение производительности труда и сокращение производства происходили по другим причинам, от рабочих не зависящим [3].

      Тем не менее необходимо отметить, что организация фабрично-заводского коллектива на принципах «рабочей конституции» носила противоречивый характер. Обособление, «автономное» существование рабочего коллектива плохо сочеталось со сложной структурой современного индустриального предприятия с глубоким разделением труда. Если по отношению к заводоуправлению коллектив действительно мог обособиться, взаимодействовать с ним как единое целое, то среднее административное звено неизбежно оказывалось внутри этого целого и попадало в полную зависимость от рабочих, которыми должно было управлять. «На некоторых единичных заводах, где мастера, прежде чем исполнить какое-либо распоряжение заводоуправления, справлялись у рабочего коллектива, не встретится ли с его стороны препятствий к осуществлению данного распоряжения» [4].

      В отличие от артели, где производственная дисциплина исполнялась неукоснительно, в рабочих коллективах принцип коллективной ответственности — круго-/368/

      1. Рабочий контроль в промышленных предприятиях Петрограда… С. 67–69.
      2. Протоколы 1979. С. 439.
      3. Соболев Г.Л. Революционное сознание… С. 79–81.
      4. Там же. С. 72–73.

      вой поруки, заменявший административный контроль, действовал не столь эффективно. Негативные тенденции, связанные с нарушением правил внутреннего распорядка, нарастали, и фабзавкомам приходилось не только возвращаться к дисциплинарным мерам воздействия, против которых они ранее боролись, но и вводить еще более жесткие меры наказания. Непопулярные меры, к которым вынуждены были прибегать фабзавкомы, приводили к конфликтам между рабочей массой и вожаками. «От репрессий со стороны рабочих страдают и представители рабочих, выборные», — звучало на заседании завкома Путиловского завода 13 сентября [1]. «Приходится защищать администрацию», — отмечал председатель завкома Путиловского завода А.Е. Васильев 26 сентября 1917 г. [2] 20 июня заявил о сложении полномочий председатель рабочего заводского комитета Адмиралтейского судостроительного завода на Галерном островке И. Давыдов «ввиду нападок мастеровых» [3].

      В августе 1917 г. в полном составе подал в отставку завком столичного Арсенала, и его члены все без исключения отказались баллотироваться на выборах нового состава. «Если бы на общем собрании не обливали бы весь заводской комитет помоями», то не пришлось бы уходить, — объяснял один из членов завкома [4]. 28 июля вызванные в завком работницы снаряжательной мастерской Патронного завода, позволившие себе «бросить порученное дело», вели себя агрессивно и выкрикивали угрозы в адрес членов завкома: «Мы уже комиссию внутреннего распорядка взяли за горло, а скоро возьмемся и за вас!» [5]

      На объединенном заседании рабочих заводских комитетов Адмиралтейского судостроительного завода на Галерном островке, Нового Адмиралтейства и Охтинского снаряжательного цеха 9 августа, посвященном проблеме падения производительности труда, начальник завода В.И. Неврежин расписался в своей полной беспомощности: «Признавая необходимым учредить контроль над менее сознательными товарищами, я, как начальник завода, не могу этого сделать. Не может этого сделать и рабочий заводской комитет, ибо на него могут посыпаться упреки. Для этого самое лучшее привлечь самих товарищей» [6]. Вероятно, начальник завода возлагал свои последние надежды на цеховые коллективы, еще способные оказать воздействие на своих членов, не подставляя под удар завком и администрацию.

      Проявлялись и другие негативные тенденции, связанные с недоверием и подозрительным отношением основной массы рабочих к администрации и служащим, с недооценкой умственного труда, с преобладанием уравнительных настроений в оплате. Это вызывало настороженное отношение к рабочему творчеству не только у меньшевиков и эсеров, но и у некоторых представителей большевистского течения. Когда члены завкома Путиловского завода осенью 1917 г. «по вопросу контроля обращались к т. т. Базарову (Руднев В.А.) и Д.Б. Рязанову», то получили /369/

      1. Протокол объединенного заседания заводского комитета Путиловского завода и представителей районного Совета рабочих и солдатских депутатов от 13 сентября 1917 г. // Протоколы 1979. С. 478–479.
      2. Протокол заседания завкома Путиловского завода от 26 сентября 1917 г. // Там же. С. 486.
      3. Протоколы заседаний рабочего заводского комитета Галерного островка от 20 июня и 20 сентября 1917 г. // Там же. С. 73, 92.
      4. Протокол совместного заседания заводского комитета Арсенала Петра Великого с председателями местных комитетов. Не позднее 13 августа 1917 г. // Протоколы 1982. С. 120.
      5. Там же. С. 235.
      6. Протоколы 1979. С. 172.

      от большевистских руководителей весьма сдержанный и осторожный ответ: «Ничего посоветовать не могут. Вопрос этот новый…» [1]

      Многие исследователи отмечали, что переход к рабочему самоуправлению чаще всего носил вынужденный характер, был реакцией коллективов на скрытый саботаж предпринимателей и сопровождался национализацией или секвестром предприятий. В то же время в рабочей среде весной–летом 1917 г. идея немедленной экспроприации фабрик и заводов пользовалась популярностью, а рабочий контроль воспринимался как обобществление. «Когда бросаются лозунги, — говорил в июле 1917 г. профсоюзный деятель меньшевик-интернационалист И.С. Астров (Повес), — надо учитывать последствия от восприятия лозунгов массами. А воспринимаются они так: меньшевики-интернационалисты пишут — “контроль над производством”, а масса понимает — “социализация производства”» [2]. Точно такое же понимание рабочего контроля было и у руководителей крупных казенных предприятий. Начальник Обуховского завода В.В. Чорбо рассматривал деятельность фабзавкомов как «введение артельного начала на чужом капитале, введение социализма в капиталистическом строе» [3].

      Руководители Петроградского Совета не без основания полагали, что требование «рабочей конституции» не будет принято предпринимателями и приведет не к примирению рабочих и их хозяев, а к дальнейшему обострению классовой борьбы. Хотя в отличие от 1905 г. предприниматели не имели возможности прибегнуть к массовым расчетам рабочих, их скрытое сопротивление рабочему контролю нарастало. Выведение из сферы компетенции администрации кадровых решений и административного контроля над внутренним распорядком воспринималось предпринимателями как покушение на права собственника. «Введение же рабочего контроля, — отмечалось в одной из статей журнала горнопромышленников Юга России “Горнозаводское дело”, — означает не только сужение сферы деятельности предпринимателя, оно является принципиальной брешью во всей системе капиталистических отношений. Ибо если рабочие могут контролировать и направлять деятельность предприятия, то непонятно, зачем вообще нужен предприниматель… Если бы рабочие оказались в состоянии контролировать производство, то предприниматель оказался бы излишним» [4].

      Сразу после Февральской революции рабочим удалось добиться серьезных уступок в их стремлении к «рабочей конституции». Повсеместно и с большим размахом происходило очищение предприятий от нежелательных представителей администрации. Заключенное 10 марта 1917 г. соглашение Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов с Петроградским обществом заводчиков и фабрикантов открыло дорогу к введению 8-часового рабочего дня и легализации фабрично-заводских комитетов. Постановление Временного правительства «О рабочих комитетах в промышленных заведениях» 23 апреля легализовало рабочее представительство в казенной и частной промышленности во всероссийском /370/

      1. Протоколы 1979. С. 494.
      2. Отчет о совместном заседании ЦБ профессиональных союзов с членами правлений профессиональных союзов Петрограда 6 июля 1917 г. в Таврическом дворце // Петроградский совет профессиональных союзов в 1917 г.: Протоколы и материалы. СПб., 1997. С. 136.
      3. Цит. по: В.Ю. Черняев. Рабочий контроль… С. 171.
      4. Горнозаводское дело. Харьков, 1917. С. 16328.

      масштабе [1]. При решении рабочего вопроса правительство делало ставку на принцип взаимной договоренности сторон — предпринимателей (администрации) и рабочих. Конфликтные ситуации предполагалось рассматривать в примирительных камерах, в качестве посредников в ходе конфликтов могли выступать профсоюзы и союзы предпринимателей.

      Руководители фабзавкомовского движения в Петрограде придерживались иного мнения: «Все постановления фабрично-заводского комитета являются обязательными как для рабочих и служащих, так и для администрации и управления завода, — впредь до отмены этих постановлений самим комитетом, общим собранием или Центральным советом фабрично-заводских комитетов» [2]. Это положение содержал «Проект устава фабрично-заводского комитета…», подготовленный и опубликованный в июне 1917 г. Центральным советом фабзавкомов Петрограда по итогам Первой конференции фабрично-заводских комитетов Петрограда. Разница в подходах к рабочему вопросу Временного правительства и руководителей фабзавкомовского движения была существенной. Конференция фабзавкомов ставила хозяев и администрацию в подчиненное положение по отношению к рабочим комитетам, нацеливая рабочих на решение всех конфликтов с позиций силы. Такой подход вполне соответствовал представлениям рабочих о том, как нужно договариваться с предпринимателями. Фабком Куваевской мануфактуры г. Иваново-Вознесенска 20 июня 1917 г. заявил о своем несогласии с инструкцией о выборах в примирительную камеру: «Мы требуем, чтобы со стороны предпринимателей представители были не по назначению предпринимателя, а избирались равным, прямым и тайным избирательным голосованием из среды всех служащих… и требуем, чтобы число представителей в примирительную камеру избиралось пропорционально количеству их избирателей, как со стороны рабочих, так и со стороны предпринимателей» [3]. Такой подход начисто лишал смысла сам институт примирительной камеры и свидетельствовал о желании рабочих диктовать свои условия предпринимателю.

      2 июня 1917 г. Петроградский совет общества заводчиков и фабрикантов принял постановление, в котором предписал своим членам «не принимать более никаких требований от рабочих и предлагать им обращаться с таковыми в профессиональные союзы по принадлежности» [4]. Попытки установления «рабочей конституции» встретили особенно сильное сопротивление в провинции. Общество фабрикантов и заводчиков Иваново-Вознесенского района пошло на уступки по вопросу установления 8-часового рабочего дня, повышения заработной платы, терпело существование фабрично-заводских комитетов, но решительно отклоняло все претензии рабочих на вмешательство в административные дела. Фабком Куваевской мануфактуры г. Иваново-Вознесенска ставил перед администрацией вопрос о передаче ему прав на наем и увольнение рабочих и служащих 2 июня, 1 августа 1917 г. и наконец 10 августа постановил: если очередной ответ «будет не удовлетворителен, /371/

      1. Соболев Г.Л. Революционное сознание… С. 63–64; Блинов А.С. Центральный совет фабзавкомов Петрограда. 1917–1918 гг. М., 1982. С. 33.
      2. Рабочий контроль в промышленных предприятиях Петрограда… С. 102–103.
      3. Рабочий контроль и национализация крупной промышленности в Иваново-Вознесенской губернии // Материалы по истории СССР. М., 1956. Т. 3. С. 37.
      4. Письмо Совета Выборгского отделения Общества заводчиков и фабрикантов членам общества от 16 июня 1917 г. // Рабочий контроль в промышленности Петрограда… С. 109.

      то наем и увольнение производить явочным порядком» 1. На конференции фабзавкомов г. Твери (12–14 октября 1917 г.) отмечалось, что фабзавкомы фабрики Морозова и электрической станции так и не смогли добиться у администрации права контроля над наймом и увольнением [2].

      Как и в 1905 г., рабочие и предприниматели не смогли найти общего языка по вопросу организации внутризаводской жизни. Их позиции оказались непримиримы, они исходили из различного понимания фундаментальных основ существующего строя. Тот способ создания справедливых условий фабрично-заводской жизни, который предлагали рабочие, оказался категорически неприемлем для предпринимателей. На протяжении десятилетий борьба рабочих за изменение отношений на фабриках и заводах служила мощным фактором протестного движения, выдвигавшего на первый план борьбу с предпринимателем и служившего источником максималистских настроений. По словам одного из сторонников Партии эсеров-максималистов, максимализм появился «не из рядов интеллигенции, а был выперт из рабочей среды» [3]. В 1905–1907 гг. под влиянием рабочих к максималистским настроениям склонялись не только Ленин, Парвус и Троцкий, но и некоторые меньшевики.

      В 1917 г. максималистские устремления питались из того же источника, но в отличие от 1905 г. рабочие оказались организованы гораздо лучше их политических противников. Рабочие организации строились не из песчинок-индивидуумов, а из сплоченных, проникнутых духом коллективизма блоков-коллективов, связь между которыми осуществляли политизированные радикально настроенные сознательные рабочие.

      Переход Временного правительства к наступлению на права рабочих, завоеванные в первые месяцы революции, скобелевские указы 23 и 28 августа 1917 г., совпавшие по времени с корниловским мятежом, и направленные против основ «рабочей конституции», вызвали мощное движение протеста, привели к большевизации фабзавкомов и советов, а в конечном итоге стали одним из главных факторов, приведших к власти большевиков и левых эсеров.

      Ленинский лозунг рабочего контроля был очень широким понятием, за которым скрывались самые разнообразные формы рабочей организации. «Рабочая конституция» представлялась рабочим оригинальным способом организации индустриального производства, основанным на артельных принципах, где административный контроль заменялся коллективной ответственностью рабочего коллектива. Взаимодействие с администрацией осуществлялось не индивидуально, а коллективно — через выборный орган рабочего представительства. Администрация лишалась права осуществлять наем, увольнение и перемещение рабочих внутри предприятия, а также назначения руководителей низшего и среднего звена. Коллектив претендовал на участие в выработке правил внутреннего распорядка и расценок, а также проявлял заинтересованность в результатах производственной деятельности предприятия. Даже в самых ограниченных формах, далеких от рабо-/372/

      1. Протоколы заседаний фабкома Большой Иваново-Вознесенской мануфактуры (Куваевской) от 2 июня, 1 и 10 августа 1917 г. // ГАИО. Ф. Р‑703. Оп. 1. Д. 1. Л. 21; Д. 1а. Л. 3, 7 об.
      2. Копия протокола Конференции фабрично-заводских комитетов г. Твери (12–14 октября 1917 г.) // ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 83. Л. 4, 5.
      3. Павлов Д.Б. Эсеры-максималисты в Первой российской революции. М., 1989. С. 213.

      чего самоуправления, новый порядок организации внутренней жизни индустриального предприятия, предполагавшийся «рабочей конституцией», входил в непримиримое противоречие с интересами собственников.

      Для Ленина и большевиков лозунг рабочего контроля имел две стороны: теоретическую и практическую. В теоретическом плане рабочий контроль занимал важное место в концепции социалистической революции и построения основ социалистического общества, сформулированных Лениным в августе–сентябре 1917 г. в работе «Государство и революция»: «Учет и контроль — вот главное, что требуется для “налажения”, для правильного функционирования первой фазы коммунистического общества». Причем контроль и учет, по убеждению Ленина, «упрощен капитализмом до чрезвычайности, до необыкновенно простых, всякому грамотному человеку доступных операций наблюдения и записи, знания четырех действий арифметики и выдачи соответственных расписок» [1]. Эта ленинская мысль о простоте управления удивительным образом перекликалась с уверенностью рабочих в возможности самостоятельно наладить управление своим заводом или фабрикой.

      Поскольку до овладения рабочими властью централизованный государственный контроль не мог быть осуществлен, лозунг рабочего контроля в практическом плане сводился к контролю на местах и означал поощрение фабзавкомовского движения, которое в представлении рабочих далеко выходило за рамки теоретических построений вождя, ставило целью как минимум установление «рабочей конституции», что на языке рабочих означало, даже без введения полного рабочего самоуправления, такое серьезное вмешательство в управление производством, на которое не мог согласиться предприниматель.

      Ленин и его соратники были чистыми западниками. Вероятно, они понимали, что в фабзавкомовском движении немалый вес имели архаичные, доиндустриальные представления и практики традиционного общества. Ленин писал в работе «Государство и революция»: «Переход от капитализма к социализму невозможен без известного “возврата” к “примитивному” демократизму» [2]. На этих неудобных для марксистов вопросах большевики как в 1905, так и в 1917 г. внимание не акцентировали, но использовали в своих политических целях огромную протестную энергию и максималистские настроения, которые генерировали фабрично-заводские коллективы в борьбе за «рабочую конституцию».

      Большевизм облекал эти настроения в теоретические формулы и политические лозунги, успешно эксплуатировал их ради достижения собственных политических целей, игнорируя архаичные представления и воздерживаясь от критики экзотических черт рабочего творчества. Еще Стив Смит отметил, что Ленин в сочинениях с февраля по октябрь 1917 г. лишь однажды в мае на I Петроградской конференции фабзавкомов мимоходом упомянул фабзавкомы в связи с их ролью в проведении в жизнь лозунга рабочего контроля [3].

      Для Ленина и других большевистских вождей рабочий контроль — шаг на пути обобществления производства и овладения рабочими навыками управления государством и экономикой. Для рабочих — оригинальный, отличный от классических /373/

      1. Ленин В.И. Государство и революция. Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции. (Август–сентябрь 1917 г.) // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 33. С. 101.
      2. Там же. С. 43.
      3. Смит С. Фабрично-заводские комитеты // Критический словарь Русской революции: 1914–1921 / Сост.: Э. Актон, У. Розенберг, В. Черняев. СПб., 2014. С. 445.

      Был ли это рабочий контроль в форме ограниченного вмешательства в управление, было ли это полное самоуправление — в любом случае представления рабочих отличались от западной модели управления предприятием. Для Ленина и большевиков распространение рабочего контроля с общегосударственного на фабрично-заводской уровень и поощрение фабзавкомовского движения было тактическим маневром, позволившим использовать энергию рабочих коллективов в своих политических целях. Рабочие искали ту политическую силу, которая позволила бы реализовать их давнишнюю мечту — перестроить фабрично-заводскую жизнь на иных, более справедливых, по их представлениям, основаниях. И они нашли ее в лице большевиков и левых эсеров. Хотя партийные лидеры и рабочие изъяснялись на разных диалектах политического языка и вкладывали в одни и те же понятия отличающиеся смыслы, их интересы совпали.

      Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 351-374.
    • Брендан МакГивер Реакция большевиков на антисемитизм в 1918 г. // Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 277-291.
      By Военкомуезд
      Брендан МакГивер
      Реакция большевиков на антисемитизм в 1918 г.

      Вступление
      В данной статье представлен анализ реакции большевиков на всплеск антисемитизма, поднявшийся сразу после Октябрьской революции 1917 г. и продолжавшийся несколько месяцев. Большевики пришли к власти в октябре 1917 г. на волне революционного оптимизма и надежды, что может быть создано новое общество, свободное не только от классовой эксплуатации, но и от национального угнетения. Тем не менее в течение нескольких недель и месяцев, последовавших за Революцией, эти радужные настроения подверглись испытанию, когда массовые вспышки антисемитского насилия охватили целые области, ранее находившиеся в черте оседлости на западных и юго-западных окраинах. Эти погромы подняли принципиальные вопросы большевистского проекта, ибо они показали характер и степень приверженности рабочего класса и крестьянства антисемитской репрезентации еврейства. В отличие от погромов середины–конца 1919 г., которые были в значительной степени осуществлены Белой армией или местными антибольшевистскими повстанческими подразделениями, погромы и насилие весны 1918 г. возникли главным образом в рядах самой Красной Армии. В некоторых областях бывшей черты оседлости большевистская власть фактически устанавливалась посредством антиеврейского насилия. После прихода к власти, таким образом, первое испытание, с которым большевики столкнулись по вопросу антисемитизма, было противостояние антисемитскому насилию, осуществляемому их собственными кадрами.

      До сих пор наше понимание попыток большевиков справиться с антисемитизмом после 1917 г. формировалось в основном за счет предположений, а не путем интенсивного научного исследования. Большинство подходов к предмету начинаются с хорошо известного Декрета Совнаркома, подписанного В.И. Лениным 26 июля 1918 г., который обещал поставить всех погромщиков «вне закона» [1]. Однако, как я покажу в этой статье, этот указ ознаменовал не начало, а кульминацию первой советской реакции на антисемитизм. Более того, этот доклад «разукрупняет» «большевистскую» реакцию на антисемитизм, переводя фокус на индивидуальные и коллективные формы агентности (agency) проводивших эту кампанию. При этом в статье показано, что, вопреки существующему мнению, первая советская реакция /277/

      1. Аронсон Г.Я. Еврейская общественность в России в 1917–1918 гг. // Книга о русском еврействе 1917–1967 / Ред. Я.Г. Фрумкин, Г.Я. Аронсон, А.А. Гольденвейзер. Нью-Йорк, 1968. С. 132; Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм. М., 2003. С. 56; Schwarz S.M. The Jews in the Soviet Union. N. Y., 1951. P. 274.

      на антисемитизм исходила не от руководства партии большевиков, как это часто предполагается, а от небольшой группы небольшевистских еврейских социалистов в Московском областном еврейском комиссариате. Реакция Советского правительства на антисемитизм была, но она не была большевистской по своей природе.

      Красноармейский антисемитизм весной 1918 г.
      Важно сразу отметить, что Красная Армия была в числе наименее склонных к погромам среди всех вооруженных сил Русской революции. В своем классическом исследовании Н.Ю. Гергель подсчитал, что Красная Армия была ответственна за 8,6% всех погромов Гражданской войны, а бо`льшая их часть — на совести войск Петлюры и Деникина (40 и 17,2 % соответственно) [1]. Тем не менее погромы Красной Армии остаются наименее изученными в литературе [2]. Хотя и будучи маргинальными в общей картине антиеврейского насилия во время Гражданской войны, красные погромы весной 1918 г. имеют большое значение для настоящего исследования в силу поднимаемых ими фундаментальных вопросов политики Советского правительства и его антирасистской стратегии. Далеко не «случайный», как когда-то предположил Наум Юльевич Гергель [3], красноармейский антисемитизм был, как я покажу в своей книге, которая скоро выйдет в свет, важной особенностью революционного процесса на западных и юго-западных окраинах страны.

      В период с марта по май погромы вспыхнули по всем этим городам и деревням северо-востока Украины. Преступники, добровольцы-красногвардейцы и матросы, нападали на евреев, маршируя при этом под красным флагом. В этих регионах «классовая борьба» была переопределена антисемитизмом до такой степени, что «еврей» стал главной мишенью и воплощением антибуржуазных настроений. И эти настроения отнюдь не ограничивались северо-востоком Украины. В Екатеринославе (ныне Днепропетровск), крупном южном городе с долгой историей погромного насилия [4], «защита революции» и «борьба против буржуазии» стали не-/278/-

      1. Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921 // YIVO Annual of Jewish Social Science. 1951. N 6. P. 248.

      2. О погромах Гражданской войны см.: Штиф Н.И. Погромы на Украине (Период Добровольческой армии). Берлин, 1922; Чериковер И. История погромного движения на Украине 1917–1921. Берлин, 1923; Шехтман И.Б. Погромы Добровольческой армии на Украине (К истории антисемитизма на Украине в 1919–1920 гг.). Берлин, 1932; Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921; Cherikover I. Di ukrainer pogromen in yor 1919. N. Y., 1965; Kenez P. Cinema and Soviet Society, 1917–1953. Cambridge, 1992; Budnitskii O.V. Jews, Pogroms, and the White Movement: A Historiographical Critique // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. N 2 (4). P. 1–23; Будницкий О.В. Российские евреи между красными и белыми, 1917–1920. М., 2005; Книга погромов: погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской воины 1918–1922 гг. Сб. документов / Сост. Л.Б. Милякова. М., 2008; Anti-Jewish Violence: Rethinking the Pogrom in East European History / Eds. J. Dekel-Chen, D. Gaunt, N.M. Meir and I. Barta. Bloomington, 2011; Булдаков В.П. Хаос и этнос: этнические конфликты в России, 1917–1918 гг. Условия возникновения, хроника, комментарии, анализ. М., 2010.

      3. Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921. P. 246.

      4. Wynn C. Worker, Strikes, and Pogroms: The Donbass–Dnepr Bend in Late Imperial Russia, 1870–1905. Princeton, 1992; Surh G. Ekaterinoslav City in 1905: Workers, Jews, and Violence // International Labor and Working-Class History. 2003. N 64. P. 139–166.

      отделимы от антисемитского насилия среди некоторых слоев населения [1]. Даже в центральной России, в сердце революции — в Москве и Петрограде, антисемитизм заметно усилился в этот период [2]. Однако именно на северо-востоке Украины имели место самые масштабные вспышки антисемитского насилия.

      Красноармейский погром в Глухове, март 1918 г.
      Самым жестоким проявлением «красного антисемитизма», несомненно, был погром в начале марта в Глухове, городе на востоке Черниговской области Украины, недалеко от российской границы. В начале марта, когда большевики установили военный контроль над Глуховом, лозунг местной советской власти был «Вырезать всех буржуев и жидов!» [3]. Свидетельские заявления в полной мере показывают тот ужас, который был выпущен на волю этим заявлением [4]. Во-первых, теперь, когда красные уверенно контролировали город, украинский Батуринский полк перешел на сторону противника и присоединился к большевикам, провозгласив, что они воевали против советской власти главным образом только потому, что «жиды» заплатили им за это [5]. Как можно видеть, эти войска апеллировали непосредственно к большевистскому антисемитизму в попытке спастись от карательных мер. После того как полк был включен в состав большевистских войск, красноармейцы продолжили ходить от двери к двери, спрашивая: «Где здесь живут жиды?» Согласно свидетельству очевидцев, многие из местных христиан указывали красногвардейцам на еврейские кварталы [6]. В мемуарах, написанных в 1930 г., Рогатынский вспоминает, что немедленно по прибытии красные просто выстроили перед собой целые еврейские семьи и расстреляли их на месте [7]. По меньшей мере 100 жителей города были безжалостно убиты, а согласно харьковской меньшевистской газете «Социал-демократ», это число было около 425, и все они были евреями [8]. Некоторые отчеты даже называли общее число погибших в районе 5000 [9]. В любом случае, из газетных сообщений и свидетельств очевидцев понятно, что вся еврейская интеллигенция города была жестоко убита, как и все без исключения еврейские мальчики школьного возраста. После двух дней непрекращающихся убийств большевики издали следующий приказ: «Красная гвардия! Хватит крови!» Но это был отнюдь не конец Глуховской бойни, ибо те же комиссары-большевики, которые призывали прекратить расстрелы, сразу после этого инициировали крупномасштабное разграбление еврейской собственности и домов. Местная синагога была разрушена,

      1. Чериковер И. История погромного движения… С. 152, 302.

      2. Булдаков В.П. Хаос и этнос…

      3. Чериковер И. История погромного движения… С. 146.

      4. Там же. С. 287–297; Книга погромов… С. 6–8; Рогатинський I. Глухівська трагедія: Із записок Іллі Рогатинського // Життя i знания. 1930. № 8 (32). С. 229–233.

      5. Чериковер И. История погромного движения… С. 287.

      6. Основано на сообщении неназванного жителя города, написанном в середине марта и опубликованном в Петроградском идиш-язычном еженедельнике «Unser Togblat» 19 апреля. Сообщение вновь опубликовано в работе: Чериковер И. История погромного движения… С. 286–291.

      7. Рогатинський I. Глухівська трагедія… С. 31.

      8. Чериковер И. История погромного движения… С. 145.

      9. Булдаков В.П. Хаос и этнос… С. 679.

      Тора разорвана на куски. Очевидно, после этого красноармейцы праздновали содеянное в центре города, подняв большой красный флаг с надписью: «Да здравствует Интернационал!» [1]. Советская власть самоутверждалась за счет и с помощью насильственного антисемитизма.

      Всего через неделю после Глуховской резни Верховный Главнокомандующий Красной армии в Украине, Антонов-Овсеенко, приказал осуществить немедленное переформирование всех частей Красной Армии в Глухове и на прилегающих к нему территориях. Вечером 19 марта он приказал всем «отдельным красным отрядам» расформироваться и воссоединиться под единым командованием большевистского командующего Рудольфа Сиверса [2]. Чтобы подчеркнуть серьезность ситуации, он приказал Сиверсу без церемоний расстреливать любого красноармейца или группу солдат, оказывавших сопротивление этим мерам [3]. Вполне возможно, что Антонов-Овсеенко принял эту меру именно в свете Глуховского погрома, но у нас нет источников, чтобы подтвердить это. Так или иначе, в период после событий, описанных выше, никакого расследования действий местных большевиков не проводилось, и ни один из комиссаров Глуховского совета или Красной армии не был наказан. Такое бездействие привело Чериковера к выводу, что советские лидеры воспринимали страдания евреев равнодушно и что они пресекали погромы исключительно с инструменталистскими целями, т. е. только тогда, когда они начинали угрожать советской власти [4].

      Советская реакция на антисемитизм весной 1918 г.
      Как же тогда советское правительство реагировало на эту волну антисемитского насилия? Во-первых, важно отметить, что в течение весны и в начале лета 1918 г. ни советское правительство, ни большевистское руководство не поднимали вопрос об антисемитизме. Недавно опубликованные документы Петроградского комитета РКП(б) и Петроградского советского правительства (Совнаркома) показывают, например, что антисемитизм не стоял на повестке дня ни на одном из совещаний, проведенных этими ключевыми учреждениями в период с октября 1917 по конец июля 1918 г. [5]

      В конце концов, 26 июля 1918 г. советское правительство издало декрет о борьбе с антисемитизмом, подписанный Лениным, который обещал поставить «вне закона» всех погромщиков. Традиционно историки начинают свои дискуссии о большевистской позиции по антисемитизму после 1917 г., ссылаясь на этот важный декрет [6]. Однако, как было отмечено выше, этот указ ознаменовал не начало, а куль-/280/

      1. Чериковер И. История погромного движения… С. 290–291.

      2. Сиверс родился в Петрограде в 1892 г., руководил Пятой советской армией во время сражений с Германией в марте и апреле 1918 г.

      3. Директивы командования фронтов Красной Армии, 1917–1922: Сб. док-тов: В 4 т. / Сост.: Т.Ф. Каряева, Н.Н. Азовцев. Т. 1. М., 1971. С. 108.

      4. Чериковер И. История погромного движения… С. 151.

      5. Петербургский комитет РКП(б) в 1918 г.: протоколы и материалы заседаний / Сост.: Т.А. Абросимова, В.Ю. Черняев, А. Рабинович. СПб., 2013; Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 — март 1918 г. / Сост.: Ю.Н. Амиантов, В.М. Лавров, А.С. Покровский, Е.Ю. Тихонова. М., 2006.

      6. Аронсон Г.Я. Еврейская общественность… С. 132; Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина… С. 56; Schwarz S.M. The Jews in the Soviet Union… P. 274.

      минацию первой советской реакции на антисемитизм. В период с апреля по июль 1918 г. проводилась ранее не документированная кампания против антисемитизма. Однако она была запущена не партийным руководством, а одним конкретным учреждением: Московским еврейским комиссариатом (далее — Московский евком).

      Московский еврейский комиссариат
      Московский евком был сформирован на собрании небольшевистских еврейских социалистов в Москве в начале марта 1918 г. [1] После этой встречи ключевые позиции в новообразованном комиссариате были выделены для небольшой группы идиш-говорящих еврейских революционеров, активистов таких организаций, как Поалей Цион, Объединенная еврейская социалистическая рабочая партия и левые эсеры. Несмотря на то что он был основан на откровенно просоветской базе, Московский евком, как и многие другие еврейские комиссариаты того периода, не имел в своем составе ни одного большевика [2]. Были созданы три «комиссии» в рамках внутренней структуры Московского евкома: Комиссия по культпросвету, Комиссия по социальной помощи и Комиссия по борьбе с погромами. Именно последняя была, безусловно, самой важной. Внутренний отчет о деятельности Московского евкома, написанный в начале июня 1918 г., отмечал, что кампания против антисемитизма и погромов занимала практически всё время работы евкома до такой степени, что работа двух других комиссий даже не началась [3]. Другими словами, Московский евком на практике был учреждением, которое существовало исключительно для борьбы с антисемитизмом. Необходимо отметить, что Московский евком играл ведущую, а время от времени и единственную роль в инициировании советской правительственной реакции на погромы весной 1918 г.

      Несмотря на глубокие политические разногласия между Поалей Цион и Объединенной еврейской социалистической рабочей партией по так называемому «еврейскому вопросу» [4], ведущие активисты обеих партий объединились вокруг евкома. В отличие от известных еврейских большевиков, таких как Троцкий, Свердлов и Зиновьев, эти еврейские радикалы совсем недалеко ушли по пути ассимиляции, и большинство из них имели активные и очень реальные связи с идиш-говорящими культурными мирами. Более того, несмотря на их различия, ведущие члены и Поалей Цион, и Объединенной еврейской социалистической рабочей партии были непосредственно связаны с еврейским национальным проектом в широком /281/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 21.

      2. На самом деле большинство провинциальных еврейских комиссариатов были укомплектованы не-большевиками, т. е. левыми эсерами, членами Поалей Цион, левыми бундовцами и внефракционными рабочими. В Перми, к примеру, евком состоял из двух «поалей-ционистов», одного левого эсера — и не включал ни одного большевика. См.: Gitelman Z. Jewish Nationality and Soviet Politics: The Jewish Sections of the CPSU, 1917–1930. Princeton, 1972. P. 138.

      3. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 104 — 104 об.; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 21 об.

      4. В широком смысле «Поалей Цион» выступал за сионистское решение «еврейского вопроса», в то время как политика Объединенной еврейской социалистической рабочей партии коренилась в «экстерриториальном» подходе, который заключался в предоставлении автономии евреям в России. Классическое описание этих позиций см.: Frankel J. Prophecy and Politics: Socialism, Nationalism, and the Russian Jews, 1862–1917. Cambridge, 1981.

      смысле. В этом смысле они были частью более широкого процесса, названного Кеном Моссом «еврейским ренессансом» в русской революции [1].

      Московский евком входил в состав Совета народных комиссаров Московской области (далее Московский Совнарком) [2]. Этот Московский Совнарком был отделен от основного во главе с Лениным и по сравнению с ним был гораздо более политически инакомыслящим. Например, Московский Совнарком был явно левокоммунистическим по составу, а более трети ее членов были левыми эсерами [3].

      Даже сама московская большевистская партия отражала это разнообразие: в 1918 г. левые коммунисты получали поддержку в партбюро Московской области больше, чем где-либо еще во всей республике [4].

      Советская кампания против антисемитизма весной 1918 г.
      Первая известная дискуссия об антисемитизме в центральных учреждениях советского государственного аппарата состоялась 7 апреля на четвертом заседании Коллегии Наркомнаца, которую в то время возглавлял Сталин [5]. Единственное существующее письменное свидетельство этого обсуждения — одно-единственное предложение в протоколе совещания, просто заявляющее, что «на заседании отмечена предоставленная Диманштейном информация о еврейских погромах» [6]. Впрочем, нам известно куда больше о политическом фоне этой встречи: за несколько дней до этого Диманштейн получил свежие отчеты — скорее всего, от Цви Фридлянда (секретаря Московского евкома) — о погромах, учиненных Красной Армией в Чернигове. Фридлянд, видимо, передал Диманштейну отчеты в надежде на то, что Сталин как комиссар по делам национальностей мог гарантировать, что этот во-/282/

      1. Moss K. Jewish Renaissance in the Russian Revolution. Cambridge, 2009.

      2. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 104 — 104 об.

      3. Ключевые позиции в Московском Совнаркоме занимали: М.Н. Покровский (левый коммунист), председатель; А.А. Биценко (левый эсер), товарищ председателя; Г.Н. Максимов, товарищ председателя; В.М. Смирнов (большевик, позже лидер левой оппозиции в 1923 г.), комиссар финансов; В.П. Ногин (умеренный большевик, который в конце 1917 г. выступал против закрытия Учредительного собрания и формирования исключительно большевистского правительства), комиссар труда; В.Ф. Зитта, комиссар земледелия; П.К. Штернберг (большевик), комиссар просвещения; А.И. Рыков (большевик, как и Ногин, был против закрытия Учредительного собрания), комиссар продовольствия; А. Ломов (левый коммунист), комиссар народного хозяйства; В.Е. Трутовский (левый эсер), комиссар местного хозяйства; Браун, комиссар транспорта; В.Н. Яковлева (левый коммунист), комиссар связи; Н.Я. Жилин, комиссар контроля и учета, С.Я. Будзыньский, комиссар призрения; Голубков, комиссар здравоохранения; Н.И. Муралов (большевик, позже член левой оппозиции и сторонник Троцкого в Объединенной оппозиции), военный комиссар и, наконец, В.М. Фриче (большевик) комиссар иностранных дел. Московский евком был создан в рамках комиссариата иностранных дел под руководством Фриче. См.: Хромов С. Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1953. С. 358.

      4. Colton T.J. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Boston, 1995. P. 87.

      5. Smith J. Stalin as Commissar for Nationality Affairs, 1918–1922 // Stalin: A New History / Eds. S. Davies, J. Harris. Cambridge, 2005. P. 45.

      6. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 1. Д. 1. Л. 4–6; см. также: Протоколы руководящих органов Народного Комиссариата по делам национальностей РСФСР 1918–1934 гг.: Кат. документов / Отв. ред. В.П. Козлов. (Архив новейшей истории России. Т. 7. Сер.: Каталоги). М., 2001. С. 18.

      прос будет передан наверх, в руки исполнительной власти Советского правительства — Совнаркома — «чтобы Совет Народных Комиссаров высказал свой протест по поводу происходящих погромов в России» [1]. Однако оказалось, что этот вопрос так и не был передан в Совнарком: любое свидетельство этого наверняка было бы отмечено либо Евкомом, либо Совнаркомом в их исчерпывающих внутренних отчетах. Тем не менее подобной записи нет в архивах ни одного из этих учреждений. Вопрос не был поднят и перед Коллегией Наркомнаца. Эта общая пассивность центральных органов власти побудила ключевых фигур Московского евкома взять дело в свои руки, обратившись для этого непосредственно к самым высокопоставленным фигурам советской власти.

      Первое такое обращение было подано четыре дня спустя, 11 апреля, когда Давид Львович Давидович из Объединенной еврейской социалистической рабочей партии был делегирован Московским евкомом, чтобы поставить вопрос о красных погромах на V сессии Всероссийского центрального исполнительного комитета (далее ВЦИК), формально высшего законодательного органа зарождающегося Советского государства. То, в какой манере Давидович представил свое дело председателю ВЦИКа Якову Свердлову, было крайне показательным: «Я понимаю, что есть в России немало важных вопросов: вопрос о десанте во Владивостоке, о намерении высадить десант в Мурманске, захватить его, что есть (более) важные вопросы, чем те, которые предлагаются в порядок дня…» [2].

      Во избежание каких-либо сомнений Давидович проследил, чтобы сообщение достигло адресата: «Я понимаю, что население волнуют вопросы гораздо более важные, чем тот, которой я предлагаю». Следует отметить робкий, почти извиняющийся тон, в котором Давидович пытался поднять вопрос о погромах перед Свердловым. Для Давидовича и его товарищей в Московском евкоме борьба с антисемитизмом была сутью и смыслом их политической мобилизации, а также формирования самого Евкома и их сотрудничества с зарождающейся советской властью. Представляя свое дело Свердлову, Давидович, однако, сформулировал вопрос антисемитизма совершенно отлично от того, как он сделал это при его обсуждении среди своих товарищей в Московском евкоме. Подчеркивая второстепенное значение погромов, Давидович, судя по всему, взвешивал, как этот вопрос будет воспринят ВЦИКом, и, видимо, не был уверен в получении положительного ответа. «Тем не менее», он продолжал: «Вы, вероятно, читали о том, что в Глухове было вырезано всё еврейское население… все эти обстоятельства я считаю достаточными, чтобы ЦИК высказал свое суждение по этому поводу, выразив свой протест…» [3].

      Свердлов ответил обещанием поручить Президиуму ВЦИКа создать специальную комиссию с участием представителей Евкома, задачей которой было бы разработать публичное заявление, недвусмысленно объявлявшее, что Советская власть будет «[принимать] все меры к тому, чтобы никакие погромы нигде в России и в других странах не имели место» [4]. Однако никакой комиссии так никогда и не было сформировано, ВЦИК не выпустил призыв к подавлению погромов, а потому центральным органам советского государства еще предстояло сформировать /283/

      1. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 19. Д. 5. Л. 42.

      2. Там же. Л. 42–43.

      3. Там же. Л. 42–43.

      4. Там же. Л. 43–44.ъ

      какой-либо ответ на антисемитское насилие, совершаемое на Украине и в других местах. Эта пассивность не осталась незамеченной еврейскими политическими партиями: 25 апреля Временный Еврейский национальный совет — орган, представляющий все основные социалистические и несоциалистические еврейские партии — выпустил жалобу на то, что Советское правительство «не в состоянии принять какие-либо серьезные меры против насилия погромщиков», и что в очередной раз «евреям предоставлено самим себя защищать» [1]. Трудно проследить, какое влияние, если таковое имелось, этот протест и другие, которые последовали за ним [2], оказали на советское руководство, хотя стоит отметить, что в пресс-службе центрального Евкома, безусловно, им уделялось самое пристальное внимание [3]. Так или иначе, на фоне того, что подобная критика в адрес советского правительства становилась всё слышней, лидеры Московского евкома активизировали усилия по инициации советской кампании против антисемитизма.

      19 апреля секретарь Московского евкома Цви Фридлянд написал высшему руководству Советской России резкое письмо с требованием, чтобы советское правительство отреагировало на бурный рост антисемитизма. В то время как неделю назад Давидович поднял этот вопрос перед Свердловым почти извиняясь, Фридлянд в своем письме обратился прямо к сути проблемы:

      «В Комиссариат по еврейским делам г. Москвы и Московской области поступают сведения о еврейских погромах в Глухове и других местечках Витебской губ. и погромной агитации в Петрограде и Москве… Правительство рабочих и крестьян должно сделать всё возможное для подавления погромных попыток внутри страны, для борьбы со всё растущим антисемитизмом. Комиссариат по еврейским делам г. Москвы и Московской области предлагает правительству рабочих и крестьян перед лицом всего мира затребовать [объяснения] по поводу непрекращающихся погромов и потребовать принятия мер для их прекращения. Защита чести и жизни мирного еврейского пролетариата — это дело международного пролетариата, это задача российского социалистического правительства [курсив автора. — Б. М.]» [4].

      В тот же день активист Московского евкома Илья Добковский написал отдельное письмо, на этот раз непосредственно самому Ленину. Опять же была подчеркнута серьезность ситуации:

      «Совнарком должен раз и навсегда покончить с этой провокацией [антисемитизма] и своим властным голосом заявить решительный протест против погромов /284/

      1. Рассвет. 1918. № 16–17. С. 28; Аронсон А.А. Еврейский вопрос в эпоху Сталина // Книга о русском еврействе 1917–1967 / Ред. Я.Г. Фрумкин, Г.Я. Аронсон, А.А. Гольденвейзер. Нью-Йорк, 1968. С. 12–15.

      2. Участники заседания Петроградского Еврейского общинного совета 2 июня протестовали против того, что погромы устраивались «теми же самыми вооруженными группами, от которых зависит существование Советского правительства». См.: Еврейская неделя. 1918. 15 июня. С. 16–17; Книга погромов… С. 765.

      3. Такие протесты отслеживались в ежедвухнедельном внутреннем отчете Центрального евкома о еврейской прессе. См., напр.: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 552. Л. 3; Д. 560. Л. 234.

      4. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 1. Документ также доступен: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 437; Д. 221. Л. 25 — 25 об., и недавно опубликован: Книга погромов… С. 754–755.

      <…> Комиссариат по еврейским национальным делам, выражая волю еврейских рабочих, заинтересован в том, чтобы все трудящиеся массы ясно видели, с чьей стороны исходят погромы, и просит Вас, уважаемый товарищ, на ближайшем заседании СНК поставить вопрос о мерах борьбы с погромами и провокацией» [1].

      Есть три важных момента в этих письмах: во‑первых, совершенно очевидно, что толчок к советской реакции на антисемитизм исходил не из центральных аппаратов советского государства, но от его периферии, Московского евкома. Это он оказывал давление на центр. Во-вторых, как ясно свидетельствует тон обоих писем, Московский евком считал, что советское правительство было не в состоянии противостоять антисемитизму, настолько, что в случае Фридлянда он счел необходимым «напомнить» Совнаркому, что противостоять антисемитизму — его обязанность. В-третьих, стоит обратить особое внимание на то, как Добковский и Фридлянд ставили сложный вопрос агентности и ответственности. Они сделали это очень деликатно, без единого неудобного напоминания о том, что погромы на советской территории в значительной степени устраивались именно Красной армией. Нет никаких сомнений, что Фридлянд, Добковский и Давидович были полностью осведомлены о том, что эти погромы были делом рук именно Красной армии и местных «большевистских» сил [2]. Как мы скоро увидим, при обсуждении этого вопроса с другими активистами Московского евкома всего четыре дня спустя, 21 апреля, Добковский и Фридлянд сформулировали вопрос совсем по-другому, и тут они не тратили время на описание специфики агентности весенних погромов.

      Как же тогда Ленин и Советское правительство отреагировали на эти последние призывы? Шесть дней спустя, 23 апреля, секретарь Ленина В.Д. Бонч-Бруевич ответил на заявления Фридлянда и Добковского, пригласив Диманштейна в Центральный евком, чтобы он мог присоединиться к дискуссии советского правительства о разработке «конкретного списка мер по борьбе с погромами и провокацией» [3]. Тем не менее, эта «дискуссия» не состоялась еще в течение трех месяцев, а это означает, что в апреле, мае, июне и июле при отсутствии какого-либо серьезного сотрудничества с центром Московскому евкому в значительной степени пришлось развивать советскую кампанию против антисемитизма в одиночку.

      Как видно из приведенного выше, ряд запросов во ВЦИК, Совнарком, Наркомнац и даже к самому Ленину, — всё закончилось либо бюрократическими проволочками, либо невыполненными обещаниями составить обращения и создать комиссии. Активисты Московского евкома нашли гораздо более непредубежденную и активную аудиторию в лице московских региональных властей. 17 апреля, по просьбе Московского евкома в Московском Совнаркоме прошло совещание, на котором обсуждались недавние погромы в Чернигове и резкий рост антисемитизма в Московской области. Первая советская государственная реакция на антисемитизм, таким образом, зародилась хотя и в советской столице, но в Московском /285/

      1. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 3; Ф. 1318. Оп. 1. Д. 555. Л. 485. См. также: Книга погромов… С. 755–756.

      2. Как было отмечено выше, евком привлекал общественное внимание к погрому в Глухове самое позднее с 11 апреля, а вероятно, и с 7 апреля. Невозможно себе представить, чтобы главные активисты не знали о событиях в этом регионе.

      3. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 2.

      правительстве регионального уровня. В отличие от предыдущих попыток, описанных выше, эта встреча породила ряд резолюций, которые обязывали все советы обширной Московской области провести специальные встречи, на которых рабочим объяснили бы угрозу, исходящую от антисемитизма. Еще один интересный факт: в результате этого совещания советские газеты были проинструктированы «распубликовывать всесторонне проверенные факты погромов» [1]. Это была, конечно, завуалированная критика в адрес большевистской печати, в которой до сих пор не было сделано ни одного упоминания о пособничестве Красной Армии и местных большевистских сил погромному насилию.

      Совещание поручило Московскому евкому совместно с Московским комиссариатом по военным делам (также являвшимся частью более широкого ведомства — Московского Совнаркома) создать специальную комиссию по борьбе с погромами [2]. Через четыре дня, 21 апреля, таковая комиссия была создана. В нее вошли Добковский и С.М. Цвибак [3] из Центрального Евкома и А.Я. Аросев [4] и Рабинович [5] из Военного комиссариата. На заседании 21 апреля новосформированная комиссия выпустила ряд рекомендаций, которые оказались глубоко противоречивыми и привели к жарким спорам в рамках более широких структур Совнаркома, занимающихся стратегией борьбы с антисемитизмом.

      Споры вращались вокруг предложения Комиссии сформировать специальные военные подразделения для конкретной цели: борьбы с антисемитизмом и погромами «с немедленным вступлением в силу». Эти подразделения должны были переезжать из города в город, борясь со всеми формами антисемитизма по всей обширной Московской области. Наиболее спорным было заявление Комиссии, что эти войска в случае необходимости могли частично или даже полностью состоять из активистов «несоветских» социалистических партий, «если только эти отряды [поставили] себе целью всемерно бороться с погромами». Другими словами, это был открытый призыв к меньшевикам, эсерам, Бунду и другим еврейским социалистическим партиям, которые отвергли Октябрьскую революцию, помочь Советскому государству в борьбе с антисемитизмом. Не менее интересным было требование, чтобы в командование каждого подразделения вошли представители Московского евкома. Активисты Еврейского комиссариата пытались принять все меры, что-/286/

      1. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 369; ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 3. Д. 865. Л. 8; Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 58; Оп. 2. Д. 148. Л. 1; Д. 140. Л. 25. Также опубл.: Известия ЦИК. 1918. 28 апреля; и несколько лет спустя: Агурский С. Еврейский рабочий в коммунистическом движении (1917–1921). Минск, 1926. С. 153.

      2. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 378. Л. 5; Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 369; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 1; Ф. 66. Оп. 3. Д. 865. Л. 8; Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 58. Решения также были направлены в Московскую ЧК и Военный комиссариат: ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 140. Л. 25; Ф. 4619. Оп. 2. Д. 178. Л. 3; а также опубликованы: Рассвет. 1918. 28 апреля. № 15. С. 26.

      3. О Цвибаке известно немногое. Кроме того, что он был секретарем Центрального евкома в 1918 г., он также был близок к Союзу евреев-воинов и Союзу еврейских солдат. Например, в недавно опубликованном собрании документов утверждается, что он работал «комиссаром» в этом Союзе с целью приведения его под советский контроль. См.: Книга погромов… С. 914–915.

      4. Александр Яковлевич Аросев, род. в 1890 г., присоединился к большевикам в 1907 г. и был одним из ведущих участников Октябрьской революции в Москве.

      5. Неясно, кто был этот Рабинович. Вероятнее всего, это был Д. Рабинович, который работал в Московском евкоме в тот период. См.: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 298.

      бы не только создать эти институты, но и фактически руководить ими. И наконец, в отличие от деликатного подхода, избранного им в своем письме к Ленину, Добковский заявил на этой встрече, что «хорошей почвой для антисемитской пропаганды даже в рядах красноармейцев является низкий культурный уровень этих отрядов при почти полном отсутствии политической и культурной работы в частях» [1]. Впервые конкретная проблема красного антисемитизма была открыто озвучена в рамках советского государственного аппарата. И, что крайне важно, Московский евком наконец обрел постоянную аудиторию и политическую платформу, на базе которой можно было принимать ответные меры на проявления антисемитизма.

      В попытке конкретизировать эти предложения Комиссия представила их на заседании Московского Совнаркома шесть дней спустя, 27 апреля [2]. К сожалению, подробный протокол этого совещания не сохранился. Тем не менее очевидно, что ключевое предложение — создать специальные военные оборонительные отряды — было категорически отклонено. Вместо этого по результатам заседания 27 апреля был выпущен новый набор рекомендаций для противостояния антисемитизму, который был широко опубликован в советской печати в Москве. Вместо военных отрядов Московский Совнарком предложил стратегию, основанную исключительно на политике просвещения и убеждения.

      Например, он предлагал, чтобы в Красной Армии проводилась «систематическая культурно-просветительская работа», чтобы Московский евком «немедленно» опубликовал брошюры об антисемитизме, и чтобы советская пресса регулярно публиковала статьи по этому вопросу [3]. Это были не пустые обещания: на протяжении оставшейся части апреля и мая ряд статей об антисемитизме действительно был опубликован в московских «Известиях» [4]. Самое главное из предложений Совнаркома состояло в том, чтобы Рабиновичу из Московского евкома на заседании 27 апреля было поручено сформировать новую «комиссию», задачей которой было бы координировать агитацию конкретно в Красной Армии. Скорее всего, этот шаг был направлен на то, чтобы подорвать попытки Добковского и Цвибака привлечь «несоветские» партии к участию в кампании; комиссия Рабиновича категорически должна была включать в себя только активистов из просоветских партий [5].

      Невзирая на разногласия по поводу воинских формирований самое, пожалуй, поразительное в решениях, принятых на заседаниях 21 и 27 апреля, было то, что они определили именно Красную армию в качестве главного и по сути единственного слоя общества, в котором эта кампания должна была проводиться. Это было самым важным достижением Московского евкома за весь напряженный период кампании: им удалось протолкнуть вопрос об антисемитизме в Красной армии на центральную позицию в правительстве Москвы. Решения, принятые на заседании /287/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 3 — 3 об.; Д. 25. Л. 129 — 129 об.; Д. 178. Л. 20; Д. 177. Л. 2–3.

      2. Там же. Д. 148. Л. 2; Оп. 1. Д. 3. Л. 19, 27; Ф. 66. Оп. 2. Д. 69. Л. 54–55. Отредактированная версия резолюции также опубл.: Известия советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов г. Москвы и Московской области. 1918. № 86. С. 1.

      3. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 19; Оп. 2. Д. 178. Л. 8; Д. 177. Л. 20; РГАСПИ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 71. Л. 8.

      4. Московский евком написал в редколлегию «Известий» в конце апреля с напоминанием, что их долг — публиковать такие статьи. См.: ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 4.

      5. См.: РГАСПИ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 71. Л. 8; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 19; Оп. 2. Д. 177. Л. 20; Д. 178. Л. 7, 8.

      27 апреля, обрели некоторое очевидное влияние: Московский совет сразу разослал телеграммы с основными рекомендациями, в том числе инструкциями не создавать специальные военные подразделения, во все тринадцать губерний в пределах обширной Московской области [1]. В следующем месяце, 15 мая, Тамбовский совет подтвердил, что они получили резолюцию и что по городу были развешаны плакаты, предупреждающие рабочих и солдат, что «всякие попытки к устройству еврейских погромов… будут подавляться Советом самым беспощадным и решительным образом вплоть до расстрела виновных» [2]. Насколько эти угрозы проводились в жизнь местной советской властью, однако, неизвестно.

      2 мая Московский евком пригласил Центральный евком на первое заседание вновь сформированной комиссии (получившей теперь полное название: Комиссия по борьбе с антисемитизмом и погромами) [3]. Это был ключевой момент: Центральный и Московский евкомы впервые вступили в дискуссию, а участие Центрального евкома, на первый взгляд, расширяло сферу доступа и влияния новой комиссии.

      На следующий день, 3 мая, о формировании Комиссии было объявлено на первой полосе московских «Известий» [4]. В течение следующего месяца в той же газете появлялись регулярные сообщения, подробно описывающие ее работу. Например, 9 и 14 мая было отмечено, что Комиссия успешно инициировала «широкую агитационную кампанию против антисемитизма в Красной армии» [5]. Те же статьи обращались ко «всем пролетарским организациям и отдельным лекторам и ораторам», заинтересованным в участии в работе Комиссии, чтобы они связались с Московским евкомом. Неизвестно, сколько людей откликнулись на этот призыв, но, судя по всему, размах кампании Комиссии интенсивно рос в течение следующих двух недель: 30 мая Комиссия успешно создала «Коллегию лекторов» в рамках Культпросвета Московского совета, задачей которого было перемещаться между заводами и частями Красной армии, агитируя на тему борьбы с антисемитизмом. Сфера ответственности Комиссии включала в себя организацию специальных рабочих учебных курсов по борьбе с антисемитизмом, а также гарантировала, что аналогичные лекции должны были быть включены в программы уже существующих сельскохозяйственных, профсоюзных и кооперативных курсов [6].

      Другими словами, к началу мая 1918 г. Московский евком успешно создал и поддерживал видимость бурной деятельности первой кампании советского государства против антисемитизма. Это было сделано путем дальнейшей выработки ряда организационных структур в рамках местных аппаратов государственной власти в Москве (и прежде всего в Московском Совете). Эти новые структуры, в частности Коллегия лекторов, свою основную задачу видели в том, чтобы завоевать поддержку большевиков по вопросу социалистической политики, свободной от антисемитизма. /288/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 178. Л. 2.

      2. Там же. Д. 26. Л. 130. Неизвестно, как местные советы отреагировали в остальных 13 губерниях.

      3. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 314.

      4. Известия. 1918. 3 мая.

      5. Там же. С. 4; 14 мая.

      6. Известия. 1918. 25, 30 мая; Еврейская трибуна. 1918. 3 июня. № 3–4. С. 12.

      Свертывание советской кампании по борьбе с антисемитизмом
      В то время, когда кампания шла полным ходом, уже был готов план распустить Московский евком и, собственно, весь Московский Совнарком. По крайней мере с середины апреля Сталин стремился покончить со всеми региональными комиссариатами по национальным делам [1]. Более того, сам Ленин с февраля резко высказывался против засилья левых коммунистов в региональных правительственных учреждениях в Москве [2]. После напряженного политического конфликта между двумя московскими совнаркомовскими правительствами, вспыхнувшего в результате подписания Брестского договора [3], центральный ленинский Совнарком в конце концов победил, а Московский областной был расформирован. Процесс централизации проходил в несколько этапов: 13 мая Московский евком был закрыт Центральным (возглавляемым Диманштейном) [4]. Две недели спустя, 28 мая, уже сам Московский Совнарком был расформирован [5], а 21 июня даже газета Московского Совнаркома, московские «Известия», была перезапущена в качестве явно пробольшевистского органа печати.

      Основные органы советской кампании против антисемитизма, таким образом, были распущены на пике своей политической активности, имевшей тенденцию к расширению и централизации в пределах советского государства. Всего за пять недель горстка активистов успешно протолкнула вопрос об антисемитизме на повестку дня в каждом из основных советских государственных аппаратов (ВЦИКе, Совнаркоме и Московском Совнаркоме). Более того, они инициировали, а затем возглавили первую в истории пропагандистскую кампанию против антисемитизма в советской прессе. И, самое главное, активисты Московского евкома были единственной группой в советском правительстве, которая обратила внимание общественности и приняла меры против роста антисемитизма, в частности в Красной Армии.

      Роспуск Московского евкома имел самые серьезные последствия: спланированная кампания в прессе немедленно была свернута, и в дальнейшем никаких статей об антисемитизме не появлялось в московских «Известиях» на протяжении всего лета. То же случилось и с «Правдой», главной партийной газетой. После того, как Московский евком был распущен, «Правда» не опубликовала ни одной агитационной статьи на тему антисемитизма на протяжении всего 1918 г. Самым ощутимым результатом прекращения деятельности Московского евкома стала немедленная /289/

      1. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 1. Л. 7 — 9 об. См. также: Протоколы руководящих органов Народного Комиссариата по делам национальностей… С. 18.

      2. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 35. С. 399–409; Kowalski R.I. The Bolshevik Party in Conflict: The Left Communist Opposition of 1918. Pittsburgh, 1991. P. 121–137; Daniels R.V. The Conscience of the Revolution. Communist Opposition in Soviet Russia. London, 1960. P. 70–90; Schapiro L. The Origin of the Communist Autocracy. Political Opposition in the Soviet State. First Phase: 1917–1922. 2nd ed. London, 1977. P. 130–146.

      3. Для левых коммунистов договор был предательством революции. Недовольство было так сильно, что 24 февраля Московское областное бюро, в котором преобладали левые коммунисты, заявило, что оно не питало «никакого доверия» к ленинскому ЦК и откажется подчиняться любому решению, вытекающему из договора. См.: Daniels R.V. The Conscience of the Revolution. P. 76.

      4. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 547. Л. 1; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 2.

      5. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 28. Л. 18.

      отмена учебных семинаров и курсов по антисемитизму, организованных вышеупомянутой Коллегией лекторов. Кампании апреля и мая 1918 г., таким образом, пришел конец на уровне как структуры, так и агентности.

      Ленинский Совнарком наконец-то реагирует: июль 1918 г.
      Московский евком в середине апреля настойчиво добивался от большевистского руководства авторитетного заявления о погромах, но реакция правительства последовала только три месяца спустя. 25 июля 1918 г. ленинский центральный Совнарком наконец собрался, чтобы обсудить этот вопрос [1]. На следующий день Декрет о борьбе с антисемитизмом был исправно разослан во все области Советской России [2], а 27 июля опубликован в советской прессе [3].

      В существующей литературе этот указ обычно приводится в качестве первого советского правительственного отклика на антисемитизм [4]. Однако, как показал материал данной работы, указ ознаменовал не начало, а кульминацию первого этапа советской реакции на антисемитизм. Он появился, когда Московский евком уже был распущен, и, что еще важнее, через три месяца после того, как Московский евком впервые потребовал правительственной реакции на антисемитизм. К концу июля 1918 г. большевики потеряли районы бывшей черты оседлости, где имели место красные погромы, поэтому Декрет уже не мог быть применен к ключевым горячим точкам антисемитского насилия, и его влияние на практике, таким образом, было в лучшем случае незначительным.

      Заключение
      Исследование показало: то, что до сих пор рассматривалось как «большевистская» реакция на антисемитизм в 1918 г., нуждается в изучении по отдельным составляющим. Как было выяснено, эта реакция в значительной степени зависела от группы небольшевистских еврейских радикалов, которые объединились вокруг региональных аппаратов местного Моссовета.

      Показательно, полагаю, что первая советская кампания против антисемитизма в 1918 г. была продуктом несхожего формирования небольшевистских еврейских социалистических организаций. Сионисты ли, территориалисты ли, — эти еврейские радикалы занимались разработкой еврейского национально-культурного проекта в широком смысле. Они были совершенно очевидно не теми, кого Дойчер удачно назвал «нееврейскими евреями» [5]. Выводы этой статьи поэтому указывают на определенное сродство между советской реакцией на антисемитизм в 1918 г. и тем, что Кен Мосс называет «еврейским ренессансом в русской революции» [6]. Ре-/290/

      1. РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 164. Л. 92–93.
      2. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 77. Л. 199 — 199 об.
      3. Правда. 1918. 27 июля; Известия. 1918. 27 июля; Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника, 1870–1924: В 12 т. М., 1974. Т. 5. С. 566–568. Декрет доступен на английском:
      Lenin on the Jewish Question. N. Y., 1974. P. 141–142.
      4. См. сноску 1 к статье.
      5. Deutscher I., Deutscher T. The Non-Jewish Jew and Other Essays. London, 1968.
      6. Moss K. Jewish Renaissance…

      акция первой в мире успешной марксистской революции на антисемитизм при ближайшем рассмотрении оказалась тесно связана с гораздо более широким еврейским национально-культурным проектом при участии диаспорных еврейских социалистов и даже марксистских сионистов, которые временно забыли о своих стремлениях вернуться на родину, чтобы вместо этого внести свой вклад в глубинную культурную и политическую революцию в еврейской общественной жизни в Советской России.

      Эти небольшевистские еврейские интеллектуалы, как отметил Дэвид Шнеер, принесли свою собственную культурную, политическую и идеологическую повестку дня в советское государство [1]. Этот доклад показал, что они принесли критически важную степень агентности в кампанию по борьбе с антисемитизмом. Также неудивительно, что Москва стала сердцем этой политической кампании: к началу 1918 г. здесь находился центр советского «идиш-проекта» со значительным числом некоммунистической идиш-говорящей интеллигенции, движущейся в направлении установления сотрудничества с советским государством, которое осуществлялось прежде всего посредством еврейских комиссариатов [2].

      Тем не менее к концу 1918 г. большинство из этих активистов были исключены из евкома или перешли в другие сферы правительственной работы. Когда на Украине в начале 1919 г. разразилась самая свирепая волна погромов, советское правительство оказалось неподготовленным: его институты для борьбы с антисемитизмом либо были распущены вследствие растущего стремления к централизации, либо выбыли из строя из-за нехватки персонала. Вплоть до самого включения в мае 1919 г. в состав Советского правительства нового слоя еврейских активистов (в данном случае коммунистов-бундовцев и членов Фарейникте), ситуации не уделялось подобающего комплексного внимания. Как и в 1918 г., эта группа аутсайдеров приступила к разработке новой кампании против антисемитизма. Но это уже история для другой статьи.

      1. Shneer D. Yiddish and the Creation of Soviet Jewish Culture: 1918–1930. Cambridge, 2004. P. 29.
      2. Estraikh G. In Harness: Yiddish Writers’ Romance with Communism. Syracuse, 2005. P. 37–45.

      Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 277-291.
    • Сидорова Г. М., Харичкин И. К. Колониальное прошлое Бельгии
      By Saygo
      Сидорова Г. М., Харичкин И. К. Колониальное прошлое Бельгии // Вопросы истории. - 2018. - № 1. - С. 82-97.
      В работе исследуются проблемы колониальных захватов XIX в. на примере Бельгии. Именно тогда европейцы стали активно интересоваться Африканским континентом и проникать вглубь центрального региона Африки. В борьбе за бассейн реки Конго наибольшего успеха достигла Бельгия, благодаря политическим спекуляциям короля Леопольда II. В работе анализируется коллективная политика европейских держав за передел границ Африки, превративших центральную Африку в своего рода Клондайк времен Золотой лихорадки в США Иллюстрацией затронутых проблем служит анализ переписки колониальных деятелей, а также другие сохранившиеся документальные материалы. Публикация базируется на документах из архива Бельгийского королевского музея Африки, а также Национального архива Демократической Республики Конго.
      В конце XIX в. раздел мира между великими державами был почти завершен, а фонд «ничейных» земель быстро сокращался. В то время как прибрежные районы Африки были освоены европейцами, Центральная Африка оставалась tern incognita. Изучению этого региона мешала его нетронутая первозданность — непроходимые леса, реки, а также воинственные племена, которые долгое время внушали страх белому человеку, наслышанному о каннибализме африканских «дикарей».
      Но такой неприглядный образ Африки формировался скорее у обывателей. Наука к тому времени располагала достоверными сведениями о континенте из европейских, прежде всего португальских, арабских и китайских источников, а также свидетельствами миссионеров. Из них стало известно, что уже в средневековье на территории современной Демократической Республики Конго (ДРК) существовали такие государственные объединения, как Конго, Канонго, Матамба, Нгола, Нгойо, Лаонго, Ндонго — в низовьях р. Конго; Бакуба (или Бушон), Батеке (или Тью), Болиа — в центре страны; Луба и Лунда — в верховьях рек Касаи, Лулуа и Ломами и другие. Об этом подробно рассказывается в монографиях историка А. С. Орловой и работах французского исследователя Ж. Вансина1. К концу XIX в. в результате распада этих государств появилось множество мелких самостоятельных образований. Их народы мужественно отстаивали свою независимость от любого вторжения иноземцев — как местных племен, так и европейцев.
      В борьбе за бассейн реки Конго наибольшего успеха достигла маленькая Бельгия. Ее предприимчивый король Леопольд II еще до своего восхождения на престол в 1865 г. вынашивал планы о присоединении к Бельгии обширных колониальных владений. В 1861 г. он писал одному из своих друзей, полковнику Бриальмонту: «Исходя из того, что колонии полезны и вносят значительный вклад в могущество государства и его процветание, постараемся и мы приобрести что-нибудь»2.
      В 1875 г. в Париже вышла книга немецкого путешественника Г. Швейнфурта «В сердце Африки», где автор предлагал создание «крупного негритянского государства»3. Она также сыграла определенную роль в формировании экспансионистских взглядов бельгийского монарха. В 1876 г. в Брюсселе Леопольд II созвал Международную географическую конференцию. На нее собрались знаменитые путешественники, исследователи Африки из Бельгии, Англии, Франции, Германии, Италии, Австро-Венгрии, США и России, которую представлял русский путешественник П. П. Семёнов-Тян-Шанский.
      Благие идеи о цивилизаторской миссии европейских стран в Африке, звучавшие во время конференции, не интересовали Леопольда II. Они лишь подходили для прикрытия истинных намерений монарха, которые заключались в создании благоприятных условий для возможной эксплуатации природных ресурсов и населения континента. Этого требовало время. Развитие энергетики, химической промышленности, коммуникаций и машиностроения толкали предпринимателей на поиск новых источников сырья. Именно в этот период Европа обратила свои взоры к Африканскому континенту.
      Для осуществления своих планов необходимо было создать подходящую организацию и привлечь достаточный капитал. Такой организацией стала Международная африканская ассоциация, переименованная в 1883 г. в Международную ассоциацию Конго.
      Выступая в 1883 г. перед миссионерами, отправлявшимися в Конго, Леопольд II обратился к ним со следующим напутствием: «Цель вашей миссии в Африке состоит не в обучении негров богословию, они и без вас это хорошо знают и поклоняются своим богам. Они также знают, что убивать, воровать, спать с чужой женой и скверно ругаться — это плохо. Давайте наберемся смелости и признаемся в этом. Главная ваша роль — облегчить задачу чиновников и предпринимателей. И еще: никоим образом не возбуждать интерес наших дикарей к богатствам, которыми переполнены их леса и недра, во избежание смертельной схватки с ними»4.
      Личный советник и партнер Леопольда II по торговым обменам между Бельгией и Конго Эдуард Бунж постоянно посылал в метрополию сводки о состоянии дел в колонии. Они касались финансовых дел, продажи злаковых культур, хлопка, каучука, пальмового масла и другого колониального товара5. В информационный «аппарат» короля Леопольда II входили люди различных профессий. Среди них были геологи, топографы, медицинские работники, военные, ученые. Все они снабжали короля важной информацией о природных богатствах Конго. По всей вероятности, особое место в этом списке занимали геологоразведчики, такие как, например, Жюль Корне, который оставил после себя много документального материала, хранящегося в «Архиве Генри Стэнли» при Музее Центральной Африки в г. Тервюрен в 15 км от Брюсселя. Это — дневники и отчеты о его посещениях медных шахт в Катанге, размышления о возможностях их эксплуатации, заметки о строившейся тогда железной дороге от Леопольдвиля до порта Матади, переписка с предпринимателями, обмен идеями о перспективах развития отдельных районов Конго и многое другое6. В одном из писем он с восторгом писал о результатах исследования грунта на востоке страны: «Анализы превосходны тем, что содержат медь и даже серебро. Хотелось бы также побольше узнать об объемах залежей этого сырья в шахте (Джуе. — Г. С., И. Х.)»7.
      В 1878 г. Леопольд II создал «Комитет по изучению Верхнего Конго», который позволил бельгийцам приступить к осуществлению задуманных планов по освоению Африки и оставить далеко позади своих конкурентов. На континент отправлялись длительные экспедиции, стала «вырисовываться» карта Центральной Африки с нанесением на нее р. Конго. Широкой публике стали известны имена Г. Стэнли, в честь которого в Конго был назван город Стэнливиль (совр. Кисангани), Давида Ливингстона, Саворньяна де Бразза и других первопроходцев центральных регионов континента. В «Архиве Генри Стэнли» хранятся документы генерал-лейтенанта, геолога Жозу Анри де ля Линди (1869—1957), геолога Жюля Корнета (1865— 1929), генерал-лейтенанта Альфонса Кабра (1862—1932), капитана Шарля Лёмера (1863—1925), капитана Альбера Силли (1867—1929), майора Гюстава Вервлу (1873—1953) и многих участников экспедиций. Их свидетельства, включая переписку, дневники, хозяйственные записки, отчеты, рисунки, сделанные от руки, впечатления от встреч с местными жителями и описания природы доподлинно воспроизводят атмосферу далеких времен8. В письме коменданта Реджафа (город в Судане) Леона Анхоле от 11 сентября 1898 г. рассказывается: «... В Реджафе 16 солдат больных оспой. Подожди подкрепления из Пока. Попроси Анри (Ж. Анри де ля Линди. — Г. С., И. Х.), чтобы он купил соль, и узнай насчет предметов туземного происхождения, которые он мог бы достать — хвосты жирафов, бивни носорогов и прочее...»9 В обращении майора Альфонса Кайена, работавшего в Службе пропаганды колоний, говорится о заслугах Генри Стэнли в области геологии — он «проложил дорогу к эксплуатации золотых шахт»10.
      Разрекламированное Конго стало популярным среди бельгийцев и других европейцев. Искателей приключений эта африканская страна манила своими богатствами и сулила быстрое обогащение. Леопольд II, в свою очередь, нуждался в большом притоке европейцев в Конго для обслуживания будущих форпостов. По сведениям американского журналиста А. Хохшильда, автора книги «Призраки короля Леопольда И», первую волну леопольдовских агентов составлял «различного рода людской сброд»11. Среди них были те, кто бежал от долгов, разорился или попросту страдал алкоголизмом. Очень наглядно характеризуют атмосферу той эпохи ходившие в народе куплеты, например: «Все, кто доставлял много хлопот родителям, кто оставлял долги и делал много глупостей... устремились в Конго»12.
      Реакция народов Конго на появление белого человека в Африке была резко негативной. Они обращались к богам с мольбой о помощи. Представляет интерес одна из записей местного фольклора, сделанная миссионером Л. Дьё: «Пусть солнце убьет белого человека, пусть луна убьет белого человека, пусть колдун убьет белого человека, пусть лев убьет белого человека, пусть крокодил убьет белого человека ...»13
      Наряду с крупнейшими географическими открытиями был проложен и путь к колонизации континента. В соответствии с масштабными планами Леопольда II, на левом берегу р. Конго была создана сеть факторий, положивших начало освоению земель современного Конго, а впоследствии установлению контроля над значительной его территорией. Международная ассоциация Конго была преобразована в Независимое государство Конго (НГК), которое стало единственной колонией в мире, юридически принадлежавшей одному человеку — королю Леопольду II. Столицу своей колонии бельгийский монарх назвал Леопольдвилем (совр. Киншаса). Монарх был тесно связан с бельгийской финансовой олигархией, в руках которой была сосредоточена реальная власть в стране. Впрочем, король Бельгии был не только исполнителем воли финансового капитала, но и одним из крупнейших его представителей, «активным участником банковских спекуляций и колониальных захватов»14. По словам Хохшильда, это был «жадный и хитрый человек, в котором уживались двурушничество и обаяние, — весь комплекс самых сложных характеристик шекспировских персонажей»15.
      Вначале колониальные чиновники сосредоточивали внимание на добыче слоновой кости, потом — каучука, хлопка, кофе и пальмового масла. С 1887 г. колониальные власти НГК начали сдавать в аренду концессии и продавать земельные участки частным компаниям, которые отчисляли государству значительную долю доходов, полученных от продажи каучука в Антверпене (Бельгия). В бассейнах рек Бусира и Ломами земельными массивами овладели на правах собственников «Compagnie du Congo pour le commerce et l’industrie» и два ее филиала — «Compagnie de chemin de fer du Congo» и «Société anonyme belge au Congo». Самыми крупными концессионерами стали: «Société anversoise du commerce au Congo», «Anglo-belgian India rubber exploring company», «Compagnie du Kasai». Из 2,3 млн кв. км, составлявших площадь колонии, около 30% рассматривались как области, где «доменные земли были переданы в собственность или концессии частным компаниям»16. (К 1960 г. только в провинции Киву концессии имели 15 государственных и 19 частных бельгийс­ких компаний17).
      Наряду с другими европейскими державами Бельгия стала активным участником коллективной политики передела границ Африки на Берлинской конференции 1884—1885 годов. В результате народы современной ДРК оказались в разных, хотя и соседних, государствах. На западе — древнее Королевство Конго было разделено на современные Анголу, ДРК и Республику Конго; на юге — империя Лунда попала в Анголу, ДРК и Замбию; на севере — область Занде — в ДРК, нынешнюю Центрально-Африканскую республику (ЦАР) и Судан; на востоке — область Бамии была поделена между ДРК, Руандой и Бурунди. Богатейшая провинция Катанга оставалась за пределами тогдашних бельгийских владений и была включена позднее. Новое территориально-административное деление перекроило и этническую карту этого региона Африки.
      Многие крупные народы, например, баконго, оказались во владениях двух или трех государств. А. С. Орлова писала, что особенностью современной политической карты Африки стала «необычайная чересполосица колониальных владений... Выкраивая себе наиболее лакомые куски территории, колонизаторы меньше всего считались с интересами местных народов»18. Политолог из Льежского университета Боб Кабамба считает, что современные границы Центральной Африки были определены великими державами еще до Берлинской конференции и стали результатом переговоров между Великобританией, Германией и агентами короля Бельгии. «Это в колониальных канцеляриях, — утверждает Кабамба, — эксперты цветными карандашами начертили границы на бумаге». Вот почему демилитаризация будущих границ требовала тщательной и длительной проработки, которая учитывала бы этнические реалии19.
      Наряду с разъединением крупных народов происходило их искусственное объединение. В 1889 г. Бельгия завоевала центральную часть Африки и присоединила ее к Конго. Таким образом, как отмечает конголезский писатель и общественный деятель Мова Сакани, «поженили силой два народа — баконго и бангала, которые сильно различались обычаями, языками и менталитетом»20. То же самое происходило и с другими этносами. Через 5 лет бельгийцы добрались до восточной части Конго и присоединили страну Киву с ее народами баши, нанде, тутси и хуту. Чуть позднее к огромной семье различных народов добавились катангцы. В 1897 г. Бельгия аннексировала страну Бойома (совр. Кисангани) на востоке современной ДРК, и в ее владениях появились другие этносы.
      В результате получилось огромное многонациональное объединение под названием Бельгийская колониальная империя, «в которой мало-помалу создаются условия для того, чтобы она раскололась на множество независимых стран в соответствии с логикой истории», — писал глава конголезского религиозно-политического объединений Не Муанда Нземи21.
      Французский ученый Ж.-К. Руфен считает, что африканцев больше всего возмущал не сам факт границ,: а то, что они были навязаны колонизаторами. Однако он утверждает, что по «линейке» границы были проведены лишь в необитаемых или перенаселенных зонах22. Эту же мысль отчасти подтвердил В. А. Субботин, посвятивший многие годы изучению Конго. Шефферии и сектора (административные единицы) создавались иногда с учетом этнических границ, и даже «были приняты меры к тому, чтобы в некоторых случаях этнические границы совпадали с административными. Так, вблизи озер Киву и Танганьика возникли к началу 1930-х гг. территории баши, бахаву и барега, насчитывавшие по 100 тыс. жителей й более. Подобные территории, правда, были исключением. Подавляющее большинство народов, имевших накануне бельгийской колонизации сравнительно крупные государственные образования — азанде, лунда, баяка и другие — по-прежнему оставались разъединенными границами территорий и дистриктов», — пишет он23. Искусственные объединения или разъединения народов Центрального региона Африки послужили почвой для новых конфликтов на фоне уже имевшихся разногласий между отдельными этносами в доколониальную эпоху, когда происходили естественные миграции народов.
      В 1897 г. Леопольд II организовал международную колониальную выставку, положившую впоследствии начало самому крупному в мире музею Африки. Ее целью было повышение интереса в Бельгии к Конго. Тем самым король рассчитывал на привлечение иностранного капитала, как европейского, так и американского. В то же время, из-за свойственного ему тщеславия, он хотел продемонстрировать свое могущество перед другими метрополиями. По этому случаю в небольшом городке Тервюрене под Брюсселем — загородной резиденции Леопольда II — возвели новое здание — Колониальный Дворец, куда были доставлены африканские животные, растения, изделия африканских ремесленников и группа аборигенов из Конго. С одной стороны, Африка была представлена в неприглядном виде и пугала посетителей своей первозданностью, с другой — давала повод предпринимателям задуматься над возможностью новых перспектив. На выставке воспроизводились сцены африканской жизни с участием аборигенов, а также выставлялись предметы «экспорта» из Конго — каучук и слоновая кость. Значительная часть экспозиции была отведена этнографии. Экспонаты располагались по племенной принадлежности с комментариями. Например: «Бавали — смешанные племена — избегают белых, кормятся устрицами и добавляют соль из морской воды; батенде — абсолютно дики и неприступны; габали и банфуму — настоящие варвары, сильные племена; гомбе — племена их многочисленны, а тутуировки их различны, они придают им самый дикий вид. Все лесные племена — каннибалы... и они разделяют страсть к человеческому мясу со всеми племенами фетишистов Центральной Африки»24.
      Путешествие в Европу для некоторых конголезцев завершилось трагически — они заболели и умерли, другим повезло больше — по окончании выставки они получили подарки на общую сумму в 45 тыс. бельг. франков25. Кое-кто увозил на родину «европейскую экзотику»: мебель и одежду, которые безвозмездно предоставили им организаторы выставки.
      На приобретенных землях Конго использовался принудительный труд местного населения, которое подвергалось жестокому обращению со стороны наемных надсмотрщиков. Бунты и восстания становились не редкостью в НГК. Так, в 1895 г. протесты против насилия были отмечены в г. Лулуабург (совр. Кананга, в провинции Западное Касаи), в 1900 г. — на шахте Шинколомбе в провинции Шаба (совр. провинция Катанга) и других местах.
      Одним из конфликтогенных районов Конго всегда была провинция Шаба (на языке суахили означает медь, совр. Катанга), расположенная на востоке страны. Ее богатейшие природные богатства притягивали внимание торговцев и были объектом конкуренции между ними.
      Издавна эта территория находилась под контролем ее традиционных вождей, которые еще в средние века научились строить плавильные печи для обработки меди. В XIX в. их потеснил предприимчивый торговец из племени ньямвези, пришедший с востока — из Танганьики (совр. Танзания) — некий Мсири26. Он успешно освоился в тех местах и стал продавать в соседнюю Анголу и на Занзибар медь, слоновую кость и рабов в обмен на оружие и порох — очень быстро разбогател, расширил свои владения и создал так называемое королевство Йеке или Гараганза, а сам получил репутацию воинственного короля. Свое государство-крепость он построил таким образом, что потенциального врага можно было заметить в радиусе до 50 км.
      Однако ни хитрость Мсири, ни его армия не могли противостоять натиску европейских колонизаторов, которые сначала заигрывали с ним, но после жестоко расправились. Так, бельгийский капитан Бодсон устроил откровенную бойню в Катанге, физически истребляя всех наследников традиционных вождей, с которыми в какой-то мере считался Мсири, а затем добрался и до него. В результате армия Мсири была разгромлена, сам он убит в 1891 г., а созданное им государственное объединение стерто с лица земли. Этот исторический момент и стал началом длительного периода эксплуатации Центральной Африки27.
      Экономическая отсталость большинства африканских стран, отсутствие собственной промышленности облегчили внедрение иностранных компаний в сферу природных богатств континента. «Медный пояс» Африки, тянувшийся по Северной Родезии и Катанге, привлекал внимание английских и бельгийских промышленников. Один из городов этого региона, Элизабетвиль (ныне Лубумбаши), они превратили в столицу, своего рода Клондайк времен Золотой лихорадки в США, «где можно было встретить авантюристов всех мастей из Европы и Южной Африки»28. Интересы предпринимателей сосредоточились в богатейшей провинции Конго Катанге, где наладила производство самая крупная бельгийская компания «Union minière du Haut Katanga» (UMOK, позднее «GECAMINES»). Производство меди и кобальта на ее предприятиях непрерывно возрастало.
      В результате разграбления природных ресурсов на рубеже XIX—XX вв. появилась так называемая параллельная экономика. От непосильных налогов люди переходили границы других государств и создавали там нелегальные сети добычи и продажи полезных ископаемых.
      По мере того, как ресурсы страны расхищались, неформальный сектор экономики, основанный на контрабанде и мошеннической торговле сырьем, процветал и превратился в единственный способ выживания большей части населения. Этот подпольный бизнес укрепил ранее существовавшие связи, основанные на родственных отношениях, между приграничными районами Конго и соседними государствами, включая Уганду, Руанду, Бурунди, Кению, Замбию, Танзанию и Анголу. По мнению конголезского историка Самюэля Сольвита, параллельная экономика всегда вела к ослаблению государства, подрывала его основы и служила одним из факторов подпитки конфликтов29.
      Экономическое освоение Конго шло быстрыми темпами. Особенно наладилась добыча каучука — главной статьи экспорта колонии. Это было выгодным делом, поскольку в Европе в то время спрос на него значительно вырос. В то время как бельгийцы получали баснословные барыши, местное население страдало от непосильного труда на плантациях. Ответной реакцией на жестокое обращение было сопротивление местного населения. В 1895, 1897—1900 гг. произошли крупные выступления против колонизаторов — восстания народов кусу, луба, тетела30. Публичную огласку принудительный труд в колонии получил после выхода в свет книги английского публициста и общественного деятеля Э. Д. Мореля «Красный каучук» (по цвету крови)31.
      В европейской печати развернулась кампания против злоупотреблений Леопольда II. Этот скандал спровоцировали финансово-промышленные конкуренты Бельгии, также претендовавшие на эксплуатацию природных ресурсов Африки. В результате Леопольд II вынужден был передать Независимое государство Конго под управление Бельгии, оставив за собой внушительные привилегии. 15 ноября 1908 г., согласно королевскому указу, эта африканская страна была преобразована в Бельгийское Конго.
      Политика нового собственника, Королевства Бельгии, в отношении бельгийской колонии мало чем отличалась от экспансионистских намерений монарха. Помимо перекраивания этнической карты колонизаторы вмешивались в традиционные устои африканских обществ, которые складывались веками, играя на межэтнических противоречиях. При этом нарушался главный принцип мирного сосуществования народов Африки — равенство. До пришельцев колонизаторов оно было «золотым правилом» в сфере человеческих отношений. В этой связи Крайфорд Юнг отмечал, «что малейшее возвышение одних над другими в повседневной жизни могло стать предлогом для дискриминации»32. В Конго белые люди выстраивали своеобразные этнические иерархии. Одних этносов относили к более, других — к менее интеллектуальным. Например, в Леопольдвиле нгала, как и в Элизабетвиле (совр. Лубумбаши) иммигранты бакасаи возвышались над автохтонными народами Конго, занимая более высокую степень в иерархической лестнице. Это неизбежно приводило к межэтническим трениям.
      В результате выделения отдельных групп африканцев, которые пользовались предпочтением у колонизаторов и которым предоставлялась возможность учиться в высших учебных заведениях, образовалась африканская интеллигенция — так называемые «эволюэ» (в переводе с французского —, продвинутые или развитые). Именно так стали именовать этот слой колониального общества. Подробная история возникновения «эволюэ» и их роль в формировании национального сознания африканцев изложена, в труде А. Б. Летнева «Общественная мыль в Западной Африке»З3. Автор отмечает: «В целом, “эволюэ” были своеобразной социальной группой, занимавшей некое срединное положение в обществе, между горсткой европейцев-колонизаторов и огромной массой неграмотных соотечественников. “Эволюэ” первым подражали, ко вторым относились скорее снисходительно. Противоестественность, уродливость такой промежуточной позиции порождали немало личных трагедий. Будучи прямым порождением колонизации, они в то же время являлись ее первой духовной жертвой»34.
      В начале XX в. территория Конго превратилась в поле активного соперничества западных держав. Параллельно с этим колониальные администрации Португалии, Бельгии и Франции занялись перекраиванием этнической карты района, расселяя различные, в прошлом враждовавшие друг с другом этнические группы, на одной территории. Тем самым они создавали почву для возникновения сепаратистских движений и для будущих гражданских войн, в основе которых лежали межэтнические противоречия.
      В результате договоренностей в 1912 г. между Бельгией, Англией и Германией было принято решение об установлении границ соответственно между Конго, Угандой и Руандой. Горный массив Сабийнио, расположенный на территории тогдашнего Королевства Руанда, послужил точкой отсчета — началом демаркационных линий колоний трех стран. Таким образом на карте появились: немецкая Руанда (совр. Руанда)35, бельгийская Руанда (совр. зона Рутчуру, Гома, Масиси и остров Идживи в ДРК) и английская Руанда (совр. район Буфумбира, дистрикт Кигези в Уганде).
      Этот факт находит подтверждение в работе Рене Буржуа «Баньяруанда-Барунди». Автор пишет: «Следуя международным договоренностям 1912 года, руандийский правитель Джуху Мусинга потерял провинции... Буфумбура и Кигези, перешедшие к англичанам, в то время как бельгийцы получили Джомбо, Бвиша (совр. район Рутчуру), Камуронси (совр. район Масиси); кроме того, бельгийцы приобрели также остров Идживи на оз. Киву»36.
      В 1916 г. бельгийские войска оккупировали территории Руанды и Бурунди, входившие ранее в состав Германской Восточной Африки, образовав, таким образом, территорию Руанда-Урунди (Урунди — название Бурунди на языке суахили), хотя до этого Германия и прилагала дипломатические усилия по сохранению своих колоний в Африке. Так, в мае 1915 г. российский посланник в Бельгии И. Кудашев сообщил в Петербург, что германское правительство предприняло через одного швейцарского политического деятеля попытку заключить мир с Бельгией на следующих условиях: эвакуация германских войск из Бельгии в обмен на передачу Германии Бельгийского Конго. Из Брюсселя ответили отказом, заявив, что, по соглашению с Францией от 10 декабря 1908 г., право на приобретение Конго имеет Бельгийское Конго37.
      В 1916 г. Руанда-Урунди была оккупирована бельгийскими войсками, а спустя некоторое время после поражения Германии в первой мировой войне она, по решению Лиги Наций, в 1922 г. получила статус подмандатной территорией Бельгии. В 1925 г. Руанда-Урунди была включена в состав Бельгийского Конго.
      Для осуществления идеи переселения была организована специальная административная служба — Миссия по эмиграции Баньяруанда во главе с комиссаром дистрикта Киву Р. Спитальсом. В своем труде «Перемещение баньяруанда в Северном Киву» он писал: «Поощрение миграционного движения в сторону Киву надо рассматривать как долг-опеку, позволяющий оживить некоторые необитаемые районы Киву»38. Часть народов, живших к северо-востоку от Стэнли-пула (населенный пункт, возникший на образовавшейся на суше между левым берегом р. Конго, где находится г. Киншаса, и правым, где расположен г. Браззавиль, местное название — Нкуна или Нтамо), была переселена в районы Нижнего Конго, балуба — в провинцию Касаи. В 1920—1930-е гг. из Руанды в Киву переселили от 1,5 до 2 млн руандофонов, которые составили от 26 до 32% населения Киву39. В результате, такие восточные районы Конго, как Масиси и Ручуру, оказались населены, в основном, выходцами из Руанды.
      Важно подчеркнуть, что переселение из Руанды и Бурунди в Конго происходило в одном и том же культурном, этническом и административном пространстве. Оно находилось в ведении Главного управления бельгийской метрополии с резиденцией в Леопольдвиле и имело два подразделения: первое занималось территорией Руанда-Урунди, второе — колонией Конго. Мигрируя на восток Конго, народы «баньяруанда шли в страну своих братьев. Там они находили родственные народы и похожий климат. На новом месте баньяруанда не были ни иностранцами, ни чужестранцами»40.
      Таким образом, речь не шла о переселении «за границу». Народы, которые приходили в район Масиси, встречали тот же народ, который жил в Руанде, преимущественно — хуту и тутси. Ни у кого не возникало мысли покинуть одно государство и переселиться в другое, поскольку Конго, Руанда и Бурунди представляли собой единое административное пространство, образованное Бельгией. Рядом с переселенцами в пограничных с Руандой провинциях — Южное и Северное Киву — издавна жили местные народы баньямуленге, говорящие на одном языке с руандофонами — киньяруанда. Из-за демографического давления, а также злоупотребления местных вождей в пользу пришельцев, начались трения и выдавливание коренных народов в другие районы. В большинстве они осели в восточных районах Валикале и Гома.
      Колониальное бремя становилось непосильным для местного населения и толкало народы Конго к протестам, в том числе и к уклонению от чрезмерных налогов. Несмотря на преобладание стихийности над организованностью освободительное движение в Бельгийской колонии росло и захватывало практически все социальные слои населения. В Леопольдвиле возникло несколько очагов антиколониальной пропаганды. Наибольшую активность проявляли две группы «бунтарей». Одной из них была «Congo Man» во главе с Андре Менго. Членам его объединения присваивались воинские звания, выдавалось огнестрельное оружие. Другая группа, куда входили в основном африканские служащие компании «Huilerie du Congo belge» и которой руководил афроамериканец Вильсон, также была популярна среди конголезцев.
      В связи с этим колониальные власти издали указ «Об установлении режимов оккупации» в районах, население которых оказывало сопротивление, а в начале 1930-х гг. появилась еще одна форма репрессий — так называемые «военные прогулки», суть которых сводилась к посылке в глубинные районы страны значительных по численности армейских отрядов. Однако антиколониальное движение разрасталось и выливалось в крупные выступления.
      Наиболее масштабным стало восстание бапенде в 1931 г. (провинция Западное Касаи), спровоцированное непомерными налогами. Чтобы уклониться от их выплаты, «тысячи конголезских крестьян бежали через открытые границы в соседние районы — Анголу и Французское Конго, а другие рассеивались по лесам до прихода сборщика податей»41. Восстание было подавлено, погибло более 400 человек42. Сотни африканцев оказались в ссылке и смогли вернуться на родину лишь через многие годы43. Тем не менее, бапенде не покорились, а их сопротивление давало о себе знать на протяжении последующих десятилетий.
      Со временем появилось множество политико-религиозных оппозиционных метрополии обществ. Самым крупным движением был кимбангизм44. Свое название оно получило от имени основателя секты Симона Кимбангу — крестьянина из народности баконго. Его проповеди о богоизбранности африканцев стали популярными сначала среди конголезцев на западе страны и в северной Анголе, а затем далеко за их пределами.
      Последователи Кимбангу видели в нем пророка и спасителя, к нему стекались тысячи крестьян и рабочих. Отсюда возникло и распространилось в течение нескольких месяцев стихийное массовое движение. Однако вопреки воле Кимбангу его последователи оказывали лишь пассивное сопротивление властям: отказывались платить налоги и работать на плантациях европейцев. Позднее движение распалось на два направления. Приверженцы одного из них считали, что Кимбангу — первый пророк и необходимы последующие; сторонники другого были убеждены, что он — единственный и бессмертный.
      В 1958 г. именно это движение было легализировано. Своеобразный синкретизм протестантизма и традиционных верований, сформировавшийся в результате протеста против бельгийской колонизации, лучше других отражает африканский менталитет. Сам Кинбангу умер в тюрьме, куда был заключен за агитацию к мятежу. В 1960 г. его останки были перезахоронены в селении Нкамба в Конго, ставшем местом паломничества.
      Помимо кимбангизма существовали и другие религиозные течения, имевшие антиколониальную направленность. Они заметно влияли на состояние морального духа колониальных народов, усиливая тем самым разложение традиционной общины. К их числу относится, например, секта Китавала, отделившаяся от американской секты «Свидетели Иеговы» и проникшая затем в Африку. Члены секты провозгласили своим лозунгом тезис: «Африка — африканцам». В провинции Западное Касаи получила известность секта Эпикилипикили. На территории Бандунду действовали Лукусу, Мувунги, Мпеве и другие. В этих же провинциях имелась секта Говорящая змея, в Нижнем Конго — Миссия черных, а в восточных провинциях — Люди-леопарды. Эти религиозно-политические движения и секты сыграли впоследствии важную роль в становлении организованных движений и партий.
      Вторая мировая война 1939—1945 гг. усилила антиколониальные настроения среди конголезцев в бельгийской колонии. Именно в эти годы была нарушена изоляция, в которой бельгийские власти пытались удержать свою колонию, чтобы максимально оградить собственные интересы от конкуренции других западных стран. Так, США и Великобритания вывозили из Бельгийского Конго военно-стратегическое сырье — медь, олово, кобальт, цинк, уран и другое ценное сырье. Конголезские подразделения (примерно от 10 до 12 тыс. солдат) участвовали в операциях союзников в Эфиопии, Египте, Бирме, на Ближнем Востоке. Солдаты сравнивали свою жизнь с жизнью других народов, накапливали опыт вооруженной борьбы. Ярким примером стойкости и патриотизма для всех африканцев стало Движение сопротивления де Голля «Свободная Франция», к которому примкнула Французская Экваториальная Африка, включая Конго-Браззавиль, Габон и Камерун. По окончании войны Бельгия разместила мощную военно-воздушную базу в г. Камина (провинция Катанга). Там готовился летный состав, состоявший как из бельгийцев, так и из конголезцев. В г. Лулуабург (провинция Касаи) была открыта школа для детей погибших военнослужащих. Впоследствии обученные военному ремеслу конголезцы пополняли офицерский состав.
      В ходе войны стали возникать новые социальные прослойки — служащие государственных и частных заведений, квалифицированные рабочие, мелкие торговцы и предприниматели. Их объединения оказались более организованными, а цели — более осознанными. В 1941 г. вспыхнула забастовка рабочих металлургических предприятий крупнейшей в стране компании ЮМОК в провинции Шаба. В бельгийской администрации ее назвали «революционной и насильственной». В 1944—1945 гг. поднялся на борьбу пролетариат в провинции Нижнее Конго, в ноябре-декабре 1945 г. прошла мощная забастовка докеров, которая парализовала на время порт Матади. Одновременно с докерами порта бастовали рабочие предприятий столицы.
      После второй мировой войны в условиях гонки вооружений, способствовавшей возможной развязке ядерной войны, ресурсы Конго стали играть стратегическую роль. На первом месте стоял уран, добычу которого захватили США для реализации «Плана Манхэттен», цель которого сводилась к созданию атомной бомбы. Как свидетельствуют документы, сырье для атомных бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки, добывалось в шахте Шинколомбе в Катанге45. В 1960-е гг. на долю Конго приходилось 60% мировой добычи урана46.
      В конце 1940-х — начале 1950-х гг. повсюду в стране раздавались голоса с требованием политических реформ, свободы слова и печати. В 1950 г. возникла Ассоциация народов баконго «Абако», объединившая около 30 различных культурно-просветительных организаций. В 1953 г. она получила статус партии, а ее лидером стал Жозеф Касавубу (позднее — первый президент Конго).
      Вторая половина 1950-х гг. характеризовалась заметной активизацией общественно-политической жизни не только в Конго, но и в соседних странах. В 1945 г., после окончания второй мировой войны, режим мандатов был заменен режимом международной опеки. По решению Генеральной Ассамблеи ООН, в декабре 1946 г. Руанда-Урунди была передана под опеку Бельгии, и лишь в июле 1962 г. образовались два самостоятельных государства — Руанда и Бурунди. Бельгийский историк А. Бильсен в одном из своих исследований писал: «В эпоху 1954—1956 годов Конго и Руанда-Урунди нам казались “немыми”. Никто публично не выражал своих желаний (быть независимыми. — Г. С., И. Х.). Тем не менее, в латентной форме африканские элиты быстро эволюционировали к эмансипации»47.
      Многолетняя борьба за расширение прав профсоюзов в Конго привела к принятию в 1957 г. закона, в рамках которого население получило возможность создавать профсоюзные организации с правом на забастовку. Помимо профсоюзов стали возникать ассоциации и кружки «образованных граждан». В основном это были организации, сформированные каким-либо одним этносом. Именно в них формировались руководители общенациональных партий. Только в Киншасе в 1956 г. насчитывалось 88 таких организаций. Помимо «Абако», крупнейшими были « Братья - лулуа» и Ассоциация народа басонге. В 1957 г. в провинции Катанга появилась партия Конакат (Конфедерация племенных ассоциаций Катанги), созданная группой местных предпринимателей и вождей. Ее возглавил Моиз Чомбе, проводивший позднее идею отделения Катанги. Среди националистических партий, возникших в тот период, были Партия африканской солидарности во главе с Антуаном Гизенгой, а также партия народа балуба — Балубакат и Центр африканской перегруппировки.
      В эти же годы на политическую арену вышел Патрис Лумумба, ставший мощной политической фигурой в национально-освободительной борьбе. Это был «блестящий оратор с харизмой и обаянием вождя»48. В 1958 г. П. Лумумба создал партию «Национальное движение Конго» (НДК). Он выступал против колониализма, этнического превосходства, за единое Конго с сильной центральной властью. НДК сформировалась как общенациональная партия, объединявшая представителей различных этнических групп. Ее программа отрицала трайбализм, провозглашала принцип неделимости страны, осуждала расовую и этническую дискриминацию. Эта особенность выделяла ее среди других политических объединений.
      В конце 50-х гг. XX столетия была популярна и широко обсуждалась небольшая брошюра профессора Колониального университета в Антверпене (Бельгия) Ван Бильсена «30-летний план политической эмансипации Бельгийской Африки». В этой работе автор предложил бельгийскому правительству за 30 лет подготовить «надежную» конголезскую элиту для управления собственной страной. По его мнению, лишь тогда Конго обретет независимость. Ведущая в то время партия «Абако» во главе с Ж. Касавубу отвергла этот план и потребовала немедленного предоставления независимости. В 1957 г. колониальные власти признали африканские политические партии де-факто, а в 1959 г. — де-юре. Этот год стал переломным в борьбе за независимость49.
      Попытки правящих кругов Бельгии затормозить антиколониальное движение с помощью частичных реформ провалились. По требованию блока партий, возглавляемых НДК, на конференции «Круглого стола» (Брюссель, январь-февраль 1960 г.) Бельгия заявила о согласии предоставить Бельгийскому Конго независимость. 30 июня 1960 г. бельгийский король Бодуэн в Леопольдвиле официально объявил о независимости Бельгийского Конго. На карте мира появилось государство Республика Конго50.
      О последствиях колониализма возникает много споров. Одни отстаивают мнение о цивилизаторской миссии тех, кто покорял Африку, другие утверждают обратное. Довольно яркую оценку колониализму дал сенегальский исследователь К. Дэма: «Колонизация оглушила, словно ударом дубинки, традиционные общества и направила их эволюцию по иному пути»51. Придуманные колонизаторами теории под благовидными названиями, типа патернализма или опекунства, лишь вводили в заблуждение африканские народы, искажая реалии и разрушая их традиционные общества. Можно согласиться и с тезисом А. З. Зусмановича, автора фундаментального труда «Империалистический раздел бассейна Конго», который назвал Конго «тюрьмой для народов», а нанесение на карту искусственных границ — кровавым, насильственным вмешательством в нормальный исторический процесс формирования и развития народов Централь­ной Африки52.
      Общая картина бельгийского колониализма могла бы стать более полной при ее сопоставлении с колониальным наследием крупных метрополий, таких как Великобритания и Франция. Тем не менее, высказанные соображения помогут лучше понять происхождение современных конфликтов в Африке, которые стали прямым следствием ее колониальной истории.
      Примечания
      1. ОРЛОВА А.С. История государства Конго (XVI—XVII вв.). М. 1968; VANCINA J. Les anciens royaumes de la Savane. Léopoldville. 1965; Le royaume Kuba. Tervuren. 1964; The Tio Kingdom of the Middle Congo. 1880—1892. London-New York-Toronto. 1973.
      2. La correspondance de Leopold. — La Lutte (Dakar), № 17, Janvier 1959.
      3. СУББОТИН B.A. Бельгийская экспансия и колониальный гнет в период завершения территориального раздела Африки. В кн.: История Заира в новое и новейшее время. М. 1982, с. 71.
      4. SOLVIT S. RDC: Rêve ou illusion? Conflits et ressources naturelles en République Démocratique du Congo. Paris. 2009, p. 22.
      5. SCHUYLENBERG P. van. La mémoire des Belges en Afrique Centrale. Inventaire des Archives historiques. Vol. 8. Tervuren (Belgique). 1997, p. 8.
      6. Legs de Jules Cornet. Le 25ème et 50ème Anniversaire du Chemin de Fer du Congo. Lettre manuscrite de Toby Claes, Membre de la Commission d’enquette du Chemain de Fer du Congo (1895) à Rene-Jules Cornet. Collection № 52-9, doc. 1355.
      7. Le legs de Maurice Robert. Lettre manuscrite de J. Cornet, datée Mons, le 13 février 1911, remerciant G. Perier d’avoir bien voulu lui communiquer des renseignemets sur les mines de Djoué. R.G. 626, Collection № 60-72, doc. 548; Le legs de Maurice Robert. Lettre manuscrite de J. Cornet, daté de Mons, le 23 mars février 1911 ou J. Cornet donne son opinion quant à la possibilité et les difficultés de l’exlpotation éventuelle de la mine Djoué. R.G. 626, Collection № 60-72, doc. 550.
      8. Carnets de route de Jules Cornet du 21 août au 21 septembre 1892. De N’tenké Capelembe, de Nyagamba a laTchiunga — visites aux mines de cuivre de Kiola, de Katanga à Mkala, Katete. Excursions au gisement de cuivre de Kioabana; retour jusqu’à Moi Mokilu. Visites aux mines de cuivres de Kimbué et Inambuloi, Макака, depart pour Kilassa, Kafunda Mikopo, Moi Sompoué, Kalouloi, Chamélengué. R.G. 629, Collection № 52-9, doc. 261.
      9. Legs de Josue Henry de la Lindi.La correspondence de Josue Henry de la Lindi avec Leon Hanolet. Lettre du 11 septembre 1898. Collection № 62.40, doc. 463.
      10. Legs de Josue Henry de la Lindi. La lettre de Alphonse Cayen, attaché depuis 1916 au Service de la propagande coloniale, Ministère des Colonies, aux autorités de ce ministère du 13 juin 1919. Collection № 57.49, doc. 1915.
      11. Под названием «призраки короля Леопольда II» автор скорее всего имел в виду многочисленные человеческие жертвы, о которых власти Бельгии старались умалчивать. По прошествии времени эти жертвы «заговорили» устами автора, который собрал обширный материал по данной теме.
      12. HOCHSCHILD A. Les Fantômes du roi Leopold. La terreur coloniale dans l’Etat du Congo 1884-1908. Paris. 1998, p. 235.
      13. Ibid., p. 236.
      14. ЗУСМАНОВИЧ A.3. Империалистический раздел бассейна Конго (1876—1894 гг.). М. 1962,с. 34.
      15. Там же, с. 18.
      16. СУББОТИН В.А. Ук. соч., с. 98.
      17. TSHIMANGA KOYA KAKONA. Le Shaba. Sept ans après. T. I. 1972, p. 24.
      18. ОРЛОВА A.C. Африканские народы. M. 1958, с. 4.
      19. КАВАМВА В. Frontière en Afrique Centrale: gage de souverainité? popups.ulg.ac.be/federalism/document.php?id=294.
      20. Ibidem.
      21. Ibidem.
      22. RUFFIN J.-CH. L’Afrique déchirée. 2004. lexpress.fr/actualite/monde/afrique/l-afrique-dechiree_498748.html?p=:2.
      23. СУББОТИН В.А. Система колониальной эксплуатации и становление новых социальных сил. 1918 — 1960 гг. В кн.: История Заира в новое и новейшее время, с. 122-123.
      24. ОЛЬДЕРОГГЕ Д.А. Проблемы этнической истории Африки. В кн.: Этническая история Африки. Доколониальный период. М. 1977, с. 5.
      25. WYNANTS M. Des ducs de Brabant aux villages congolais. Tervuren et l’Exposition coloniale 1897. Musée Royal de l’Afrique Centrale. Tervuren. 1997, p. 125.
      26. VERBEKEN A. Msiri, roi du Garenganze. “L’Homme rouge” du Katanga. Bruxelles. 1956.
      27. TSHIMANGA KOYA KAKONA. Op. cit., p. 2.
      28. СУББОТИН В.А. Система колониальной эксплуатации..., с. 119.
      29. IFOLI INSILO. Op. cit., р. 30.
      30. См.: ВИНОКУРОВ Ю.Н. Народы Экваториальной Африки в борьбе против бельгийского колониализма. История национально-освободительной борьбы народов Африки в новейшее время. М. 1978; BOUVIER P. L’accession du Congo belge à l’indépendence. Bruxelles. 1965; SCHREVEL M. de. Les forces politiques de la décolonization congolaise jusqu’à la veille de l’independaance. Louvain. 1970.
      31. MOREL E.D. Red rubber. The rubber slave trade in the Congo. London. 1907.
      32. Цит no: NDAYWEL E NZIEM ISIDORE. Histoire générale du Congo. Bruxelles. 1998, р. 471.
      33. ЛЕТНЕВ А.Б. Общественная мысль в Западной Африке. 1918—1939. М. 1983, с. 23-28.
      34. Там же, с. 26.
      35. Подробнее см. ПЕРСКИЙ Е.Б. Бурунди. М. 1977.
      36. BOURGEOIS R. Banyarwanda-Barundi. T. I. Bruxelles. 1953, p. 38.
      37. МОРОЗОВ E.B. Африка в Первой мировой войне. СПб. 2009, с. 100.
      38. SPITAELES R. Transplantation des Banyarwanda dans le Kiwu-Nord. — Problème d’Afrique Centrale. 1953, № 20, p. 110.
      39. RDC: Etat de Crise et Perspectives Futures. 1 Février 1997, p. 6. http://www.unhcr.org/ refworld/docid/3ae6a6b710.html.
      40. Ibidem.
      41. Ibidem.
      42. Histoire Générale de l’Afrique. Vol. VII. Paris. 1989, p. 465.
      43. История национально-освободительной борьбы народов Африки в новейшее время. М. 1979, с. 315.
      44. Histoire Générale de l’Afrique, p. 466.
      45. NDAYWEL E NZIEM I. Histoire generale du Congo: de l’héritage ancient à la République Démocratique. Belgique. 1998, p. 13.
      46. SOLVIT S. Op.cit., p. 34.
      47. BISLEN A.A.J. van. Vers l’indépendence du Congo et du Ruanda-Urundi, Kraainem (Belgium). 1958, p. 7.
      48. История Тропической и Южной Африки в новое и новейшее время. М. 2010, с. 234.
      49. ПОНОМАРЕНКО Л.В. Патрис Лумумба: неоконченная история короткой жизни. М. 2010, с. 64.
      50. Официально Конго в разное время называлось по-разному. 30 июня 1960 г. вместо Бельгийского Конго появилась Республика Конго. С 1964 г. страна называлась Демократическая Республика Конго, с октября 1971 г. Республика Заир, а с 1997 г. — вновь Демократическая Республика Конго.
      51. DEME К. Les classe sociales dans le Sénégal précolonial. — La Pensée. 1966, № 130.
      52. ЗУСМАНОВИЧ A.3. Ук. соч., с. 9.