Иванова Л. В. Сомали: надежда на мир в самом опасном месте на Земле

   (0 отзывов)

Saygo

Иванова Л. В. Сомали: надежда на мир в "самом опасном месте на Земле" // Новая и новейшая история. - 2014. - № 2. - C. 112-124.

Сомали - восточноафриканское государство, населенное кочевыми и оседлыми сомалийцами, которые разделяются на несколько кланов: дир, дарод, исаак, хауийе, рахануэйн и др. Клановое деление - основа сомалийского общества. Нередко, происходя от одного предка и породнившись посредством межклановых браков, кланы тем не менее враждуют между собой из-за территории для выпаса скота, из-за обладания и без того скудными природными ресурсами, а в настоящее время - из-за доступа к власти.

В IX-XVI вв. до прихода португальцев на территории Сомали существовали султанаты, которые постоянно вели религиозные войны с соседней христианской Эфиопией. Практически 100% населения Сомали исповедует ислам суннитского толка, среди них много приверженцев суфизма, практикующих некоторые сомалийские доисламские культы. В конце XIX в. мусульманской проповедник Саид Мохаммед Абдилле Хасан ("бешеный мулла", как его называли британцы) длительное время вел борьбу с итальянскими и английскими колонизаторами под лозунгами джихада и национально-освободительного движения, проповедуя идею создания Великого Сомали. Однако Сомали все же оказалось разделенным между Францией (территория современной Республики Джибути), Великобританией (территория современного самопровозглашенного государства Сомалиленд) и Италией (южные районы Сомали). Именно это насильственное колониальное деление стало стимулом к возрождению в 1970-х годах идеи о создании Великого Сомали - объединении пяти территорий (к трем вышеупомянутым добавилась территория Огадена, принадлежащая Эфиопии, и северовосточные районы Кении), населенных этническими сомалийцами.

В 1960 г. Сомали получило независимость, Итальянское Сомали и Британское Сомали объединились в Сомалийскую республику, бывшее Французское Джибути в результате референдума в 1977 г. стало называться Республикой Джибути. В 1969 г. в результате военного переворота к власти в Сомали пришел генерал Мохаммед Сиад Барре, объявивший курс на строительство исламского социализма. В период диктатуры Барре (1969 - 1991 гг.) экономика страны процветала, были достигнуты значительные успехи в области образования и просвещения, велась борьба с кланизмом, но в то же время государственные должности получали представители клана марехаан (дарод), к которому принадлежал Барре, а инакомыслие жестко пресекалось. Сильнейшая засуха, как следствие голод и недовольство населения политикой правительства, очередные неудачные попытки захватить Огаден, появление оппозиционных центральной власти групп привели к падению диктатуры С. Барре.

В 1991 г. Сомали как государство фактически прекратило свое существование, утратив все атрибуты единой государственности и распавшись на территории, контролируемые враждующими между собой полевыми командирами. Северная часть страны провозгласила свою независимость как Республика Сомалиленд в 1991 г., оставаясь при этом официально непризнанной. Своего президента в 1998 г. избрали и в автономном регионе восточной части Сомали Пунтленде, об автономии заявили еще несколько районов Сомали. В условиях отсутствия центральной власти Сомали превратилось в оружейную и тренировочную базу для исламских террористов. Пираты, пользуясь чрезвычайно выгодным стратегическим положением Сомали и относительной безнаказанностью, начали грабить проходящие суда и захватывать заложников. Попыткой установить стабильность в стране стал приход к власти в 2006 г. возникшего в середине 1990-х годов Союза исламских судов (СИС). Период его пребывания у власти отмечен долгожданной стабильностью и безопасностью в Сомали. Правление СИС, несмотря на ужесточение мусульманских норм, пользовалось поддержкой местного населения, однако вызывало озабоченность в других странах в связи с ростом угрозы исламского терроризма по всему миру. В 2009 г. один из лидеров СИС Шейх Шариф Ахмед был избран президентом Сомали. СИС прекратил свое существование, однако ему на смену пришла исламистская радикальная организация аш-Шабааб, имеющая связи с аль-Каидой, но официально не вступившая в нее.

Попыткой найти очередной компромисс стало избрание в 2012 г. на должность президента Хассана Шейх Мохамуда, политика и бизнесмена, признанного в 2013 г. британским журналом "Тайм" одним из 100 влиятельных людей в мире.

Современное Сомали в целом представляет собой идеальную иллюстрацию неблагополучного места во всех отношениях - засуха, голод, война, религиозный экстремизм, пиратство. Недавние террористические атаки в торговом центре в Найроби (Кения), захваты судов у берегов Сомали свидетельствуют о том, что с движением аш-Шабааб и пиратством в Сомали необходимо не только считаться, но и изучать, выявлять истоки их появления и причины существования. За последние 10 лет публикации по Сомали в основном касались "неблагополучных" сторон жизни в этой стране. Гуманитарные организации интересовались жизнью сомалийских беженцев, проблемами голода, насилия. Задачи сбора средств и привлечения гуманитарной помощи побуждали создавать в СМИ образ несчастных голодных и изувеченных войной и насилием сомалийцев, в основном женщин и детей. Хотелось бы остановиться на трех монографиях, вышедших в 2012 - 2013 гг.1, которые, на наш взгляд, формируют более объективный образ Сомали, нежели это делают средства масс-медиа. Эти работы создают если не позитивное, то по крайне мере всестороннее представление о Сомали и сомалийцах в настоящее время.

Две книги написаны британскими журналистами, Джеймсом Фергюссоном и Мери Харпер, одна - норвежским исследователем Стигом Ярле Хансеном. Авторы описывают события 2010 - 2012 гг., участниками и свидетелями которых были лично, либо интервьюировали их непосредственных участников. Взгляды авторов иногда совпадают, иногда они по-разному оценивают происходящее, его причины и последствия. Так, например, Хансен, в отличие от Фергюссона и Харпер, уделяет большое внимание описанию источниковедческой базы своего исследования. Он отмечает, что в интервью ему приходилось неоднократно задавать контрольные вопросы респондентам, чтобы понять уровень их компетенции. Хансен напоминает, что сомалийцы часто обманывают зарубежных журналистов и исследователей, выдавая себя то за членов аш-Шабааб, то за пиратов, исключительно из желания получить деньги за интервью. Авторы практически не ссылаются на исследования друг друга, хотя Харпер, чья книга была опубликована ранее других, принимала участие в обсуждении труда Хансена во время его презентации в Лондоне.

СОМАЛИ ГЛАЗАМИ ОЧЕВИДЦЕВ

Заголовок книги Дж. Фергюссона "Сомали - самое опасное место на земле: внутри сомалийского беззакония" привлекает внимание, с одной стороны, эпатажностью, с другой - обреченностью, уже привычной для разнообразных публикаций, касающихся этой страны. За последнее десятилетие практически все печатные и видеоматериалы о Сомали создают подобный имидж этого государства2.

В книге описаны события марта 2011 г. - осени 2012 г., именно в этот период Сомали являлось "самым опасным местом на земле": в сентябре 2012 г. два террориста-смертника из аш-Шабааб3 совершили теракт в отеле "Могадишо", где только что избранный Хассан Шейх Мохамуд давал пресс-конференцию. Президент остался жив, однако пять человек, включая солдата АМИСОМ4, погибли.

Дж. Фергюссон сотрудничает с "Таймс" и "Экономист", освещая события в Афганистане и странах Африки более 12 лет, автор нескольких книг5. Журналист находит сходство между движением талибов в Афганистане и аш-Шабааб в Сомали, он предлагает ввести в оборот названия сомалийских территорий, контролируемых отдельными кланами, по подобию афганских - "дародистан", "исаакистан" и др. Посетив на севере Сомали легендарную крепость Талех, где в конце XVIII - начале XIX в. располагался центр национально-освободительной войны под руководством Мохаммеда Абдилле Хасана, журналист вновь отмечает единую тактику ведения боя как дервишей под предводительством муллы, так и афганского лидера Осамы бен Ладена6.

Рисуя картины разрушенной войной столицы страны Могадишо, Дж. Фергюссон называет этот город современным "африканским Сталинградом"7, а ведь его былое величие описано в романах сомалийского писателя Нуруддина Фараха. Однако в центральных кварталах города на оживленных улицах открыты магазины и кафе, пункты обмена валюты с железными клетками, наполненными связками купюр. Но даже здесь он передвигался в бронетранспортере под прикрытием бойцов АМИСОМ. В Могадишо, равно как в большей части центрального Сомали, находиться и иностранцам, и местным жителям небезопасно: в любой момент могут появиться бойцы из аш-Шабааб и начать стрельбу.

В бронетранспортере журналист беседовал с британским офицером из АМИСОМ, который поделился с ним своими впечатлениями о стране. Офицер отметил большую роль фильма о провале миротворческой миссии ООН в Сомали в 1993 г. "Падение "Черного ястреба"" в создании стереотипа восприятия Сомали8 и уточнил, что падение вертолетов с американскими солдатами было лишь одним эпизодом миссии "Возрождение надежды", в результате которой гуманитарная помощь все-таки достигла нескольких удаленных районов. Однако зрителям больше запомнилась общая разруха в столице Сомали и жестокость местных жителей по отношению к американским солдатам. Этот фильм бен Ладен использовал для пропаганды идеи о том, что всемогущую Америку возможно победить.

АШ-ШАБААБ

Одна из местных сомалийских организаций, вдохновленная идеями бен Ладена о джихаде и столкновении цивилизаций, аш-Шабааб (полное название - движение муджахидин аш-Шабааб, молодежное движение муджахидин), изначально являлась военным крылом СИС. Аш-Шабааб не монолитная организация, так как ее лидеры не разделяют общих представлений о принципах и идеях борьбы, выступая каждый от своего имени. Связь аш-Шабааб с аль-Каидой представляется очевидной, так как многие ветераны последней принимают участие в аш-Шабааб и выражают готовность оказать ей поддержку, хотя и не торопятся заявлять о вступлении в нее. В 1992 г., когда бен Ладен отправился в Судан, его соратники начали устанавливать контакты с исламистами в Сомали, ожидая найти там дешевых рекрутов, готовых на все, как это некогда произошло в Афганистане, и уже в 1993 г. создали первые тренировочные лагеря аль-Каиды. Однако приоритет клановой принадлежности в структуре сомалийского общества не позволил аль-Каиде создать сильную и объединенную коалицию с аш-Шабааб.

По мнению местных сомалийцев, члены аш-Шабааб - большей частью иностранцы (хотя на самом деле это не так), так как только они могут позволить себе с неуважением относиться к местным святыням и обычаям (например, они разрушают места поклонения суфиев и могилы известных сомалийцев, заставляют не только своих сторонников, но и рядовых местных жителей носить афгано-пакистанский тип одежды, грабят беззащитное население, присваивают гуманитарную помощь, разрешают своим бойцам безнаказанно насиловать женщин и т.п.). В действительности иностранцы (арабы, чеченцы, кенийцы, афганцы и др.) занимают в основном руководящие должности внутри аш-Шабааб. Имамы при мечетях и авторитетные члены аш-Шабааб вербуют местных молодых сомалийцев, а также представителей диаспоры по всему миру. Организация аш-Шабааб ежегодно устраивает соревнования среди юных чтецов Корана, в качестве приза победитель получает оружие и гранаты. Один из судей, награждавших победителей в 2011 г., пояснил, что молодые люди должны одной рукой перелистывать Коран, получая знание, а другой - держать оружие, защищая ислам.

В большинстве случаев рядовые бойцы аш-Шабааб - это юноши, потерявшие родителей и, как следствие, - жизненные ориентиры. Кто-то вступает в аш-Шабааб просто за еду и небольшую сумму денег, однако, как правило, это оказывается всего лишь уловкой. Из рядов аш-Шабааб уйти или убежать практически невозможно: наказание - смертная казнь. В процессе подготовки террористов-смертников молодым людям часто показывают болливудские (индийские) фильмы про красивую жизнь как иллюстрацию того, что ожидает их в раю.

Идеологию аш-Шабааб подробно изучил норвежский исследователь Стиг Ярле Хансен в книге "Аш-Шабааб в Сомали: история и идеология военной исламистской группы, 2005 - 2012 гг.", проведя основательный теоретический анализ деятельности этой организации и поделившись личными впечатлениями за 14 лет работы в регионе9. Как и два других автора, С. Я. Хансен с оптимизмом отнесся к появлению аш-Шабааб. Несмотря на очевидное ущемление прав местных жителей, этой организации удалось обеспечить долгожданную стабильность и, как замечает исследователь, заполнить идеологический вакуум, образовавшийся в стране после неудачных попыток реализации идей марксизма, национализма и диктатуры президента Барре, и сплотить всех вокруг религиозной идеи10.

По мнению Дж. Фергюссона, в Сомали период правления СИС считался благополучным и стабильным. Пришедшая на смену аш-Шабааб пытается лишь контролировать и держать в страхе жителей, не обеспечивая их ничем. По его мнению, аш-Шабааб отрицает необходимость гуманитарной помощи в Сомали, всячески препятствует ее доставке, считая гуманитарную помощь "политически мотивированной пропагандой". При этом сама власть не контролирует должным образом использование колодцев и поддержание ирригационных каналов в рабочем состоянии, не регулирует запасы воды, утверждая, что этой проблемы не существует. Одной из непопулярных мер стало введение запрета на передвижение жителей районов, охваченных засухой, что противоречит основам психологии сомалийцев-кочевников, не признающих ограничений для своего главного занятия - скотоводства.

С. Я. Хансен же опровергает утверждения о том, что аш-Шабааб не позволяла международным организациям оказывать помощь местным жителям во время засух. ЮНИСЕФ, Красный Крест, Норвежский совет беженцев, местная сомалийская благотворительная организация "Zamzam" продолжали работать в регионе и не встречали противодействия со стороны аш-Шабааб. Отношения не складывались с представителями из Всемирной продовольственной программы (WFP). Руководство аш-Шабааб запрещало этой организации ввозить гуманитарную помощь, так как иностранные продукты ухудшали условия для развития местного бизнеса на рынках страны, по их мнению, зарубежные благотворители из WFP наводняли Сомали не только низкокачественными, но и просроченными продуктами.

Один из респондентов Дж. Фергюссона - сомалийский юноша Аден, историю его жизни журналист называл "кратким изложением сомалийской катастрофы". Семья мальчика практически полностью погибла во время обстрела их дома, его младшему брату удалось добраться до Йемена. Приход к власти СИС, по его словам, сделал Могадишо на некоторое время безопасным местом. Но детям и взрослым было запрещено играть в футбол и смотреть футбольные матчи в общественных местах, в мечетях били за опоздание на молитву, патрули на улицах проверяли, нет ли на мобильном телефоне музыки или фильмов, если же что-то в телефоне не устраивало проверяющих, его разбивали и заставляли глотать sim-карту. В автобусах молодых людей раздевали, чтобы проверить, обрезаны ли они. Если нет, это делалось прямо на месте обычным кухонным ножом, причем процедура была платной - 3 долл. Для молодого сомалийца в этой стране есть три пути, утверждал Аден: вступить в аш-Шабааб, быть убитым ими или бежать за пределы страны. Пойманным отрубали голову. Больных сомалийцев, обратившихся за помощью в больницы при международных организациях, также могли казнить. Наличие золотых зубных коронок расценивали как стремление к роскоши, а потому бойцы аш-Шабааб просматривали зубы сомалийцев во время проверок и удаляли золотые коронки и зубы прямо на месте. Школьных учителей били, если те обучали девочек".

С. Я. Хансен отмечает, что экономическая политика руководства аш-Шабааб вызывала противоречивое отношение как местного населения, так и иностранных наблюдателей. Сомалийцы были вынуждены платить налог в 5% с зарплаты, 10 - 15% от доходов предпринимательства в фонд аш-Шабааб. Однако, несмотря на недовольство местного населения, введение налогов привело к повышению безопасности в контролируемых аш-Шабааб районах и как следствие - к росту и расширению местного бизнеса. Так же обстояло дело с взиманием платы за проезд через контрольно-пропускные посты: деньги шли на приведение в порядок дорожного покрытия. Автор замечает, что дороги, контролируемые федеральным правительством, находились в более плачевном состоянии, нежели те, что контролировались "повстанцами из аш-Шабааб".

Однако идеологическая близость аш-Шабааб с аль-Каидой привела к тому, что эта организация в 2008 г. была объявлена террористической в США, в 2009 г. - в Австралии и в 2010 г. - в Великобритании и Канаде.

С. Я. Хансен называет аш-Шабааб "дитя войны с террором", порождением присутствия в регионе оккупационных армий, борющихся с терроризмом. Усилившиеся пограничные проблемы с Эфиопией и как следствие антиэфиопские настроения в 2007 - 2009 гг., по его мнению, вызвали повышение военной активности аш-Шабааб и увеличение числа рекрутов, в частности среди диаспоры. Не последней причиной возникновения этой организации он называет коррупцию и нецелевое использование фондов правительств Сомали, поддерживаемых Западом. С. Я. Хансен обращает внимание на попытки организаций ООН по развитию воспитать будущие полицейские кадры для Сомали, не задумываясь об их гарантированном трудоустройстве по профессии и обеспечении их достойной зарплатой. Таким образом правительство Сомали и ООН выступили лучшими союзниками аш-Шабааб. Воспитанники тренировочных центров ООН по окончании курсов пополняли тренировочные лагеря аль-Каиды, становились террористами-смертниками или вступали в ряды аш-Шабааб, где обещалась оплата работы по следующему тарифу: 20 долл. - за успешную атаку с использованием гранаты, 30 долл. - за убийство "вражеского" солдата, 100 долл. - за результативный подрыв на дороге и т. п. Деньги не обязательно выплачивались, но, по крайней мере, обещались, и это являлось притягательным мотивом для вступления в аш-Шабааб.

С. Я. Хансен подробно анализирует процесс вербовки в ряды террористов, в частности появившиеся к 2007 г. интернет-сайты, к моменту окончательного выхода аш-Шабааб из СИС и усиления радикализации этой молодежной организации. Сайты на английском, арабском и сомалийском языках отличались по содержанию. Так, для привлечения фондов зарубежных исламистских организаций (на английском) использовались панисламские символы, звучали призывы к глобальному джихаду, в то время как на сомалийских сайтах преобладали националистические идеи и призывы к борьбе с эфиопским вторжением, на арабских сайтах проповедовалась идеология аль-Каиды, могло проявляться пренебрежение к сомалийским культурным ценностям (инициировались гонения на последователей суфизма и др.) во имя идей глобального джихада и столкновения цивилизаций.

Существенные разногласия наблюдаются и на местном уровне. Руководители аш-Шабааб не могут прийти к единому мнению по многим вопросам: как относиться к представителям различных мусульманских толков, к вхождению в ряды аль-Каиды, к запрету жевания наркотического ката и т.п.

СОМАЛИЙСКИЕ КЛАНЫ И КОЛОНИАЛЬНАЯ АНТРОПОЛОГИЯ

Большая часть сомалийских проблем заключается в непоколебимости кланового деления населения. Одни исследователи уподобляют эту систему делению на касты в Индии, где за каждой кастой закреплена не только определенная социальная, но и профессиональная ниша. Другие - считают эту систему пережитком, который современные сомалийцы готовы игнорировать.

Кланы в Сомали существовали давно, их вражда нередко была непримирима, однако их взаимоотношения строго контролировались традиционным сводом правил - хеер. Дж. Фергюссон отмечает, что Сомали представляет яркий пример последствий проведения политики колониальных властей "разделяй и властвуй". Он сравнивает сомалийские проблемы со схожими межэтническими разногласиями, приведшими к геноциду в районе Межозерья, и приходит к выводу, что в отличие от испытывавших недоверие и враждебность к друг другу народов хуту и тутси, все сомалийские кланы родственны и их конфликт больше напоминает семейную междоусобицу, вышедшую из-под контроля, нежели гражданскую войну в полном смысле слова.

Дж. Фергюссону удалось встретиться с представителями политической элиты Сомалиленда и Пунтленда, а также центральных районов страны. За редким исключением все они - успешные представители сомалийской диаспоры, вернувшиеся на родину, однако немногие имеют опыт политического руководства или руководства вообще. Взаимодействие между политиками отчасти вынужденное, что, как отмечают некоторые из них, является следствием применения так называемой формулы "четыре с половиной" (при которой власть в стране делится между четырьмя основными кланами, а меньшинствам предоставляется половина полномочий). В результате для получения поста в правительстве определяющей оказывается клановая принадлежность претендента, а не его личные качества и опыт, и уволить его означает нарушить реализацию этой формулы. Члены правительства слабо взаимодействуют между собой, общая идея отсутствует, периоды относительного затишья нестабильны и провокации клановых командиров непредсказуемы.

М. Харпер в книге "Недопонимая Сомали: вера, война и надежда в разрушенной стране" называет Сомали "целым миром в одной стране, собранием разных народов, которых объединяет исламская религия, да и та делится на многочисленные секты".

Журналистка считает, что к реализации идеи Великого Сомали страна максимально приблизилась в 1936 - 1941 гг., когда большая часть территорий контролировалась сначала итальянской, затем британской администрацией. Идея не была реализована на практике, хотя за последнее десятилетие технологического прогресса ее виртуальную реализацию можно считать вполне состоявшейся. М. Харпер приходит к выводу, что "для сомалийцев, кочевников по природе, не было смысла ни в делении на пять колониальных территорий, ни в существовании центрального правительства".

Книга М. Харпер вышла в серии "Африканские дискуссии" (African arguments Series) - это сборники статей о современных проблемах в африканских странах, предназначенные для студентов и читателей, не являющихся специалистами в этой области. В этой серии, издаваемой при поддержке британского Королевского африканского общества, уже насчитывается несколько десятков книг12.

Не претендующая на анализ событий сомалийской истории М. Харпер в книге цитирует и пересказывает работы британского антрополога и авторитета в сомалиеведении Йена Льюиса, не подвергая их сомнению, что, на наш взгляд, не мешает ей в дальнейшем самостоятельно интерпретировать процессы, происходящие в современном Сомали, компенсируя недостатки в общем представлении об истории государства значительным опытом личных наблюдений и длительного пребывания в стране.

Ее ссылки на работы Й. Льюиса вызвали недовольство некоторых исследователей-сомалийцев, которые считают его труды устаревшими. Один из них - молодой сомалиец со степенью магистра Лондонского университета Мохаммед Хаджи, автор многочисленных статей - книжных обозрений в журнале Англо-сомалийского общества и на различных интернет-сайтах.

"Как некогда Сиад Барре на протяжении более двух десятилетий диктовал сомалийскому народу, как жить, так Льюис более 50 лет диктовал исследователям как изучать Сомали", - пишет М. Хаджи в рецензии на книгу М. Харпер13. Работы "классика колониальной антропологии", в том числе и недавние, основываются, главным образом, на его наблюдениях в период двухлетних полевых исследований в 1950-х годах и его этнографических (а не исторических!) знаниях. Полувековая трансформация и развитие сомалийского общества, равно как и мнения исследователей-оппонентов, в них не учитываются, заключает М. Хаджи14. Сомалийский исследователь утверждает, что в начале и середине XX в. социальные антропологи пришли на смену христианским миссионерам в Африке, от которых они унаследовали способность говорить с колонизованными народами на их языках или на своем, которому они обучили местных. Одной из главных задач колониальной антропологии стала разработка методов для лучшего понимания колониального общества с целью более эффективного управления им. Колониальные антропологи представляли устройство общества не таким, каким оно являлось на самом деле, а таким, каким его хотели видеть колониальные власти, каким его было проще понять, прибегая к понятным и доступным описаниям. Хаджи указывает на то, что только в работе 1998 г. "Сомалийцы и их святые"15 Льюис признал, что британцы были колонизаторами, а не покровителями колоний, как он именовал их прежде.

М. Хаджи укоряет М. Харпер в некомпетентности в отдельных проблемах Сомали, в частности в вопросах конфликтологии, так как она считает сомалийский конфликт уникальным, утверждая, что в основе его лежат клановые противоречия. Многие организации и объединения в Сомали изначально создавались на базе нескольких кланов, хотя со временем и приобретали одноклановую структуру, как это произошло с Демократическим фронтом спасения Сомали (SSDF) после того, как его возглавил полковник Абдуллахи Юсуф в конце 1980-х годов. М. Харпер в большей степени интересуется отношением к клановой структуре современных сомалийцев, нежели проблемами взаимодействия кланов. Она приводит несколько интервью из личного архива, взаимоисключающие рассуждения самих сомалийцев о структуре сомалийского общества: "клановая система - это центр сомалийской вселенной", "рассмотрение проблем Сомали через призму клановой системы - доисторический подход", "клановая система не существует" и т.п. Клановое деление в Сомали - основа общественного устройства. Клановое взаимодействие можно ограничивать, насильственно стравливать кланы или не замечать их (как это сейчас многие стараются делать), либо, наоборот, выявлять и учитывать в представительских органах. Решение за сомалийцами.

ПИРАТСТВО

Пиратство в Сомали - излюбленная тема журналистов. Так, Дж. Фергюссон рассказывает легенду о происхождении одного из сомалийских кланов - дарод, представители которого проживают в районе Пунтленда. Некогда человек украл тапочки у пророка Мухаммеда, в наказание пророк произнес фразу "ты изгнан", что по-арабски звучало приблизительно как "дарод". Нет ничего удивительного в том, что местные жители становятся пиратами, так как их предрасположенность к воровству была замечена еще в VII в., делает вывод журналист. Однако согласно клановой легенде его основателем был благородный араб Даруд Джабарти, потерпевший кораблекрушение у берегов Сомали, который и дал начало и имя клану.

Сомалийские пираты стали героями художественных фильмов16, многочисленных романов17, телевизионных передач, для встречи с ними журналисты, рискуя жизнью, отправляются в "самое опасное место на земле". Один из репортажей, сделанный группой журналистов из разных стран, рассказывает о сомалийцах, зарабатывающих деньги, играя роль пиратов для западных СМИ на территории Кении18. "Зачем настоящему пирату давать вам, белым ребятам, интервью за деньги, когда он зарабатывает намного больше совсем другим?", - спрашивает "глава местных пиратов" Адан-Башир19. Люди, бизнес которых - "притворяться сомалийскими пиратами", даже не всегда являются "настоящими" сомалийцами, а принадлежат к соседним этническим группам. "Актеры" считают этот бизнес прибыльным, с гордостью говорят о доходе в 200 долл. за день. Адан-Башир в 2009 г. давал интервью в качестве пирата в документальном фильме датского репортера Расмуса Крата "В логове сомалийских пиратов" (Meeting the Somali Pirates). Этот же кенийский сомалиец представлен пиратом в статье в журнале "Тайм" в 2010 г.20

Дж. Фергюссону удалось побеседовать с президентом Пунтленда, который поведал о собственных усилиях в борьбе с пиратством. Тогда, в 2009 г., ни одна международная организация не поддержала его начинаний. Возможно, с одной стороны, пиратство было выгодным для международных организаций (о наживе на страховых выплатах много и со знанием деталей написал наш соотечественник М. Войтенко21), с другой - как указывают все журналисты и интервьюируемые ими "пираты", сам президент региона получает от пиратства свою долю за бездействие. Деньги от пиратов получают и местные группировки аш-Шабааб. Большинство пиратов - наследственные рыбаки, которым мешают заниматься рыболовством международные компании, ведущие незаконный рыболовный промысел у берегов Сомали. До недавнего времени пираты не наносили вреда заложникам, придерживаясь принятого среди моряков морского кодекса, пока в пиратский бизнес не пришли "чужаки" - люди, стремящиеся разбогатеть любым способом. Линдхолм, датский режиссер фильма "Захват", говорит: "Я не считаю пиратство хорошей идеей, но могу понять молодых и голодных сомалийцев, которые видят гигантские корабли-рефрижераторы, проплывающие мимо них. И ни одна международная организация не делает ничего. Это безумно сложный вопрос"22.

М. Харпер отдельную главу посвятила сомалийскому пиратству, называя его "самым успешным пиратством в истории". Журналистка указывает на существование многочисленных мифов вокруг пиратства в Сомали, излишнюю романтизацию образа пиратов в СМИ. Из ее интервью и личных впечатлений от общения с пиратами при обсуждении размеров выкупа и освобождении заложников следует, что пираты являются нарушителями закона, а не благородными рыцарями, нередко не осознают ни значимости захваченных кораблей, ни размеров суммы выкупа, который они требуют. В отдельных случаях они даже не знают, какой выкуп просить. А получив несколько миллионов долларов, не всегда могут на своих лодках благополучно добраться до берега из-за штормов.

Стать обладателем шикарного внедорожника и устроить собственную свадьбу с празднованием на несколько дней - вот мечта сомалийского пирата, пишет М. Харпер. Оправдываясь борьбой с незаконным рыбным промыслом, пираты нападают на любые корабли и не только в своих водах. В действительности же они сами не дают местным рыбакам рыбачить, или сами рыбаки попадают под подозрения в принадлежности к пиратскому промыслу. К пиратам относятся по-разному. Жители прибрежных районов считают, что пиратство способствует их экономическому благосостоянию: местные рестораны и магазины снабжают пиратов едой, всегда готовы предоставить европейские продукты для содержания заложников. Местные молодые люди сетуют, что богатые женихи-пираты лишают их лучших невест, повышая стоимость брачного выкупа и свадебных расходов. Представители иностранных компаний (владельцы грузов, самих кораблей или ответственные за членов экипажа) в случае неудачного захвата судна пиратами обезоруживают последних, снабжают едой, сажают в их же лодки и отправляют обратно на берег. Случаев казни пиратов немного: кто-то попал в тюрьмы на родине, другим повезло куда больше - они попали в европейские тюрьмы. Здесь многие впервые узнали, что такое душ, постель и телевизор. После освобождения из тюрьмы заключенные обычно планируют подать прошение о предоставлении убежища в этих же странах.

Тема пиратства непосредственно связана с темой заложников и их судьбами. Выжившие заложники описывали их совсем не как "сомалийских Робин Гудов"23. Экономический ущерб от пиратства и как следствие - необходимость искоренения пиратства - стали основной темой аналитических исследований несомалийских авторов24. Сомалийцы же на интернет-форумах, но не в авторских исследованиях, зачастую анонимно, обсуждают абсурдность образа сомалийских пиратов, создаваемого в СМИ, расценивая пиратство как очередную провокацию Запада с целью подчинения Сомали или как способ обогащения страховых компаний.

СОМАЛИЙСКАЯ ДИАСПОРА

В поисках причин сомалийского конфликта Дж. Фергюссон интервьюировал и представителей сомалийской диаспоры, главным образом в Великобритании и США. В Лондоне он посетил ночной клуб для сомалийцев в сопровождении сомалийской девушки - социального работника, где был встречен почти враждебно, описал свои ощущения от жевания ката, традиционного сомалийского растительного наркотического средства (уточняя, что в Великобритании оно разрешено). Журналист побеседовал с успешно адаптировавшимися представителями диаспоры; узнал о сомалийских бандах на улицах Лондона и Твин Ситис, о проблемах адаптации учеников-сомалийцев в школах. Атлетические способности мальчишек-сомалийцев используют наркодилеры, нанимая их "курьерами-бегунами" - поскольку полицейским редко удается догнать их и задержать.

После террористических атак в Лондонском метро в 2005 г. всех без исключения сомалийцев взяли на контроль в полиции. Удивителен тот факт, что большинство самоубийц-террористов, совершивших теракты в Сомали, Кении и других странах, приезжали в Африку, подчас не бывая там прежде, имея "в диаспоре" вполне благополучные условия проживания. Их семьи, друзья не замечали ничего особенного в поведении молодых людей, пока не слышали в новостях о терактах, совершенных ими. Абу Мансур аль Амрики - полукровка из Алабамы с сирийскими корнями - известен активным участием в руководстве аш-Шабааб и сочинением текстов рэпа, выложенных для публичного доступа в интернете и использовавшихся для вербовки молодых американцев в аш-Шабааб. Вербовка могла происходить в мечети при участии имамов, в учебном заведении самими студентами или с помощью "шейха Гугла" - в процессе самостоятельного просмотра исламистских экстремистских сайтов.

Большинство опрошенных Дж. Фергюссоном сомалийцев, не разделяя идеологии движения аш-Шабааб, отчасти все же признают правоту принципов этого движения. Журналист называет их "кабинетными националистами": они никогда не были в Сомали, всю информацию получают из вторых рук и предпочитают рассуждать в традиционном духе - "любые средства хороши, лишь бы против Эфиопии".

Роль диаспоры в восстановлении страны велика. Собственно, экономика Сомали главным образом основывается на средствах, получаемых из диаспоры, рассредоточенной по всему миру. До 1991 г. среди сомалийцев, выезжающих за пределы страны, было много востребованных специалистов с высшим образованием, однако с появлением толп сомалийских беженцев "имидж" диаспоры подпорчен. "Сознательные" ее члены пытаются в меру сил решать проблемы, которые создают их соотечественники. Так, объединившись, лондонские сомалийцы приняли деятельное участие в спасении семейной пары Чэндлер, взятой в заложники сомалийскими пиратами, образовали молодежное антитеррористическое движение, тесно сотрудничают с социальными службами, оказывающими поддержку сомалийцам. Активисты лондонской диаспоры создали и запустили проект "Универсальное ТВ" сомалийского канала, призванного объединить по возможности всех сомалийцев за пределами Сомали. На этом канале работает телефонная служба для молодых сомалийцев, которым необходим совет религиозного наставника - имама. Семь таких имамов безвозмездно помогают им "оставаться хорошими мусульманами на Западе"25.

Вдохновляющим примером для молодого поколения сомалийцев, по мнению Дж. Фергюссона, должны стать успехи сомалийского бегуна Мо Фараха, завоевавшего летом 2012 г. две олимпийские золотые медали. Мо приехал в Лондон в 1991 г, как беженец, он плохо говорил по-английски, с трудом адаптировался в школе, однако благодаря учителю физкультуры и врожденному атлетическому таланту стал гордостью сомалийской диаспоры. Без таких людей, как Мо Фарах, заметил журналисту один из сомалийцев, сами сомалийцы могут стать самыми плохими и опасными людьми на земле, такими же, какой, по мнению Фергюссона, является их страна.

НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ ИЛИ РАЗРУШЕННОЕ ГОСУДАРСТВО?

"Несостоявшееся государство" (failed state)26 - то, в котором центральное правительство так слабо или неэффективно, что оно фактически не контролирует большую часть его территории. Согласно публикуемому ежегодно Фондом мира (Fund for Peace) индексу несостоявшихся государств к 2013 г. Сомали уже шестой год занимает первое место. Оценивая современное состояние страны, М. Харпер намеренно не употребляет термин "несостоявшееся государство", но "разрушенное", указывая тем самым на несправедливость общей оценки положения Сомали как в СМИ, так и в научных исследованиях, хгфактеризующих современное состояние государства словами "война", "падение", "провал". Отдельные регионы Сомали отличаются вполне стабильным экономическим и политическим развитием.

На своей личной странице в интернете М. Харпер недоумевает по поводу "сомнительного" имиджа Могадишо. После выхода книги "Недопонимая Сомали" в издательство позвонил владелец книжного магазина на рынке Бакара в центре Могадишо, желая приобрести партию книг. На вопрос о сложности перечисления оплаты заказа сомалиец сообщил адрес ближайшего к редакции интернет-кафе, в котором заказ был оплачен сомалийским посредником немедленно. Он же отправил книги с курьером в Могадишо, и через несколько дней М. Харпер получила фото посетителей магазина, читающих ее книгу.

Журналистка рассуждает, почему одни районы Сомали смогли выжить и даже экономически преуспеть в период развала страны, а другие - потеряли все? Возможно, одним из объяснений выборочного процветания в эпоху развала является несовместимость традиционной кочевой психологии и идеи централизованной государственности. Экономист П. Литтл еще в 2003 г. написал о возможности развития капиталистических отношений при отсутствии государственной власти в Сомали27. М. Харпер восхищается непререкаемой порукой и полным доверием, царящими в среде сомалийских бизнесменов, - именно в этом она видит объяснение успешной деятельности сомалийских компаний по переводу денег.

Многочисленные международные конференции по вопросам урегулирования положения в Сомали, проводимые за пределами страны в комфортабельных условиях дорогих отелей, по мнению М. Харпер, увеличивают пропасть между обычными сомалийцами и правящей элитой (или лишь создающей впечатление для иностранных наблюдателей, что обладает властью на родине?). По ее наблюдениям, участники многочисленных конференций по проблемам Сомали предпочитали заниматься обсуждением проблем, а не принимать практические решения. Многие сомалийские лидеры научились быть убедительным в привлечении иностранных спонсоров для проведения дискуссий, длящихся по нескольку лет. При этом их участники годами живут в отелях на средства спонсоров, периодически встречаясь друг с другом в конференц-зале, вовсе не стремясь увидеть Сомали своими глазами.

Автор книги подчеркивает, что различные группы по разрешению конфликтов существуют отдельно и не взаимодействуют. "Пузырь из Найроби" (Nairobi bubble) -группа высокооплачиваемых чиновников-сомалийцев с базой в Кении - проживает в отелях в Кении. Другая независимая группа - сомалийцы, работающие на ООН, - базируется в Нью-Йорке. Эти группы соревнуются между собой в поиске решений проблем Сомали, а сомалийские политики извлекают из этого свою выгоду. Так, в докладе ООН (июль 2012 г.) указывалось, что "70 млн. долл., выделенных на восстановление Сомали, оказались неучтенными и осели в карманах сомалийских политиков". Сомалийцы же, в свою очередь, обвинили ООН в чрезмерном финансировании чиновников ООН, находящихся в Кении, которые вообще не посещают Сомали.

Исследователи могут не согласиться с мнением М. Харпер по различным вопросам, однако ее книга приглашает к дискуссии как самих сомалийцев, так и несомалийцев. Повествуя об успешном опыте государственного строительства в Сомалиленде, она призывает извлечь полезные уроки для других регионов Сомали, а не продолжать политику отделения, в чем ее обвиняют сомалийские участники форумов по обсуждению ее книги. Опыт работы компаний по переводу денег в эпицентре "самого опасного места на земле" может стать полезным и для других стран. Так доставка экземпляров книги М. Харпер в благополучную Кению заняла намного больше времени и усилий, чем в Могадишо.

За последние 20 лет Сомали стало в некотором роде площадкой для международных экспериментов в области миротворчества, государственного строительства и преодоления последствий природных бедствий28. Благодаря близости к арабским странам (угроза исламского терроризма), географическому расположению (пиратство) и природным особенностям (засухи) Сомали привлекает разного рода зарубежную интервенцию - военную, дипломатическую и гуманитарную. Вторжение войск ООН (США) в Сомали в 1992 - 1995 гг. - она называет "самым ярким примером недопонимания Сомали".

М. Харпер призывает дать сомалийцам возможность найти собственный путь решения их проблем, собственный путь развития, пусть через ошибки, пусть этот путь не является идеальным для всех регионов страны, но так, чтобы не допустить распространения конфликта за пределы Сомали, в том числе с помощью многочисленной диаспоры. Она оптимистично относится к настоящему Сомали и с надеждой пишет о его будущем. Критики замечают, что столь эмоционально может писать только зарубежный исследователь, не отягощенный и не скомпрометированный клановой принадлежностью, и женщина, которая не принадлежит к сомалийскому обществу, позволяющая себе открыто судить о "мужских" проблемах, свободно передвигаться по стране и встречаться с разными людьми.

* * *

Будущее Сомали остается неопределенным, несмотря на многократные попытки различных организаций по меньшей мере направить вектор развития этой страны в определенную сторону. Процветающая и самоуверенная сомалийская диаспора не находит психологической поддержки на родине, хотя родина существует практически исключительно на средства, присылаемые сомалийцами диаспоры. Клановые взаимоотношения, в которых многие аналитики видят основную причину невозможности стабилизировать ситуацию в Сомали, при определенных условиях (например более жестком характере политического лидерства) могут стать положительным фактором. В свою очередь, успешный опыт самостоятельного развития Сомалиленда может стать образцом для наведения порядка в небольших автономных областях Сомали с последующим их объединением в федеративное государство. В любом случае, согласимся с М. Харпер, надо предоставить Сомали и сомалийцам максимальную свободу в выборе собственного пути развития.

Примечания

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ, грант N 13 - 01 - 00010.

1. Harper M. Getting Somalia Wrong: Faith and War in a Shattered State. London, 2012; Hansen S.J. Al Shabaab in Somalia: The History and Ideology of a Militant Islamist Group, 2005 - 2012. London, 2013; Fergusson J. The World's Most Dangerous Place: Inside the Outlaw State of Somalia. London, 2013.
2. См., например: Gettleman J. Somalia. - The Most Dangerous Place in the World. - foreignpolicy.com/
3. "Шабааб" переводится с арабского как "молодежь", и "шабааб" (именно с указанием на молодежное объединение) является составной частью названий многих объединений и организаций, в частности футбольных клубов в арабских странах.
4AMISOM (African Union Mission in Somalia) - миротворческая региональная миссия, действующая под мандатом Африканского союза и одобренная ООН. АМИСОМ уполномочен оказывать поддержку Переходному федеральному правительству Сомали, обучать солдат правительственных войск, а также оказывать содействие в создании безопасных условий для доставки гуманитарной помощи.
5. Fergusson J. Kandahar Cockney: A Tale of Two Worlds. London, 2005; edem. Million Bullets. London, 2008; edem. Taliban: The True Story of the World's Most Feared Guerrilla Fighters. London, 2011; edem. Taliban: The Unknown Enemy. London, 2012.
6. Fergusson J. The World's Most Dangerous Place..., p. 6.
7. Ibid., p. 21.
8. Фильм "Падение "Черного ястреба" (Black Hawk Down) снят режиссером Р. Скоттом по книге М. Боудена.
9. С. Я. Хансен является автором многочисленных статей и аналитических обзоров по проблемам безопасности на Африканском роге, идеологии религиозных движений в этом регионе и Ближнем Востоке, исламской политической философии.
10. Даже введение обязательного ношения хиджаба для сомалийских женщин было воспринято и местными жителями, и зарубежными наблюдателями с оптимизмом - одетые согласно строгим мусульманским правилам женщины были надежнее защищены от насилия.
11. Fergusson J. The World's Most Dangerous Place..., ch. 4.
12. Подробнее см. africanarguments.org/about-african-arguments/the-book-series/
13. rnogadishutimes.com/index.php?option-com_content&view-article&id-415:getting-somalia-right-review-essay&catid-1:qorshe-cusub
14. На чрезмерную увлеченность И. Льюиса клановой системой сомалийского общества и попытки объяснить все процессы в Сомали через взаимодействие кланов указывает и американский профессор Кен Менкхаус. Рецензируя книгу М. Харпер, он отмечает слабость ее исторической части. - /sites.tufts.edu/reinventingpeace/2012/06/26/review-of-mary-harpers-getting-somalia-wr ong-faith-war-and-hope-in-a-shattered-state/
15. Lewis I. M. Saints and Somalis: Popular Islam in a Clan-Based Society. London, 1998.
16. Только в 2012 г. увидели свет документальный фильм "Украденные моря" (Stolen Seas) режиссера Тимая Пэйна, игровые короткометражки Каттера Ходирна "За рыбой без сети" (Fishing without Nets) и Рафика Самсодиена "Асад" (Asad). Эти фильмы относятся к жанру "докудрама" и претендуют на кинематографические награды, либо уже их получили.
В 2013 г. вышли в прокат сразу два фильма - "Захват" (A Hijacking) Тобиаса Линдхолма и "Капитан Филлипс" (Captain Phillips) Поля Гринграсса.
17. Haber Q., Fayrus N. The Somali Pirate (The Somali Pirate Trilogy). New York, 2009; Coonts St. Pirate Alley: A Novel. New York, 2013; Copeland J., Sho En Kan Nei. Monsieur Chen and the Somali Pirates. 2013 (artistrising.com/_code/Product/Gallery.aspx?aiid-64638&Num-l&filter-21945&sortby-title&pg-16).
18. Osman J. The "Somali pirates" who are not what they seem. - channel4.com/news/somali-pirates-journalists-jamal-osman-time-magazine-kenya
19. Собственно, многие программы о путешествиях в "неизведанные земли к диким племенам" сводятся к посещению одних и тех же "потемкинских" племен, которые зарабатывают деньги, сохраняя (демонстрируя) свою самобытность. Остальное - дело техники, телевизионных спецэффектов.
20. Wadhams N. Down and Out in Nairobi: Somali Pirates in Retirement. - time.com/time/magazine/article/0,9171,1978764,00.html#ixzz2cgsCACK5
21. См., например: Войтенко М. Феномен сомалийского пиратства - исследование. - odin.tc/disaster/piracyresearch.asp
22. france24.com/en/category/tags-auteurs/jon-frosch
23. Phillips R., Tally St. A Captain's Duty: Somali Pirates, Navy SEALS, and Dangerous Days at Sea. New York, 2011; Chandler P., Chandler R., Edworthy S. Hostage: A Year at Gunpoint with Somali Pirates. New York, 2012, и др.
24. Carlson J. С., Hinz R.C., Boardman A., Boardman M. The Somali Pirate Project: Human Prey in the Gulf of Aden. 2011. - amazon.com/The-Somali-Pirate-Project-Human-ebook/dp/ B004S81ST2; Daniels Ch.L. Somali Piracy and Terrorism in the Horn of Africa (Global Flashpoints: A Scarecrow Press Series). Plymouth, 2012; Yikona S. Pirate Trails: Tracking the Illicit Financial Flows from Pirate Activities off the Horn of Africa (World Bank Series). Washington, 2013, и др.
25. Fergusson J. The World's Most Dangerous Place..., p. 102.
26. library.mndforpeace.org/fsil3-overview
27. Little P. Somalia: Economy without State (African Issues). Bloomington, 2003.
28. Замечу, что в последние годы появилось несколько работ, оспаривающих позитивный образ и положительную эффективность деятельности гуманитарных организаций, работающих в зонах конфликтов, в том числе в Сомали. Например: Waal A. de. Famine Crimes: Politics & the Disaster Relief Industry in Africa. London, 2009; Hogan T. Beyond Good Intentions: A Journey into the Realities of International Aid. New York, 2012, и др.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Ударить мечом с коня - легко без руки остаться. Этому как раз учиться надо. Видимо, поэтому сильного распространения мечи на фронтире и не получили. Но все же есть свидетельства, что у индейцев мечи бытовали. 
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Я просто к тому, что про тимуков и чинуков Стукалин и не писал - это Флорида и Орегон. Это не его эпоха и не его регион. А апачи конца 17 и 18 века - "не совсем его эпоха и географическая периферия его интереса", как-то так.    Так "владеть" - понятие растяжимое. Хряпнуть по голове - особого умения не надо, благо деревянные мечи-дубинки, временами - довольно большие, в регионе использовали. А фехтовать... Хорошо фехтовать и в Европе-то мало кто умел.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Просто еще стоит отметить, что владение длинным клинком - это надо реально уметь.  Правда, на испанском фронтире было изрядное количество метисов (у тумы - бисовы думы), которые могли научить местное население владеть кавалерийским мечом. Чинуки здесь только для того, чтобы показать, что, помимо красивых, оправленных в серебро, вещей (это могло быть и для понтов племенной верхушки) индейцы брали и обычные мечи. А культура тут не причем - просто индейцы, независимо от условий обитания и ХКТ, могли применять длинные клинки.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Это говорит только об одном - нельзя абсолютизировать. Хотя я подозреваю, что шкуры Сегессера - это может быть и заказуха (особенно в отношении французов), даже "я художник, я так вижу" (в отношении конных латников). Но свидетельства от Джонса - это интересно и без иконографии, но вполне однозначно.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      У Стукалина, все-таки, имеет смысл делать скидку на регион и эпоху. Великие Равнины, преимущественно - не ранее самого конца 18 века. При этом север с черноногими и сиу его интересует куда как больше, чем команчи, не говоря об апачах и ютах. Помянутые чинуки - это культуры северо-запада. Апачи и  тимуки имели контакты с испанцами (и не только с ними) с 17 и 16 века, соответственно. Это обитатели "испанского пограничья".Те же сиу на Равнины только в самом конце 18 века выкатились. На северных равнинах металлические наконечники для стрел - это конец 18 века, о чем тот же Стукалин пишет. Лошади и ружья там тоже вторая половина 18 века. А дальше... Ни для американских регуляров, ни для жителей фронтира длинномерный холодняк в 19-м веке, в общем, не был особо характерен. А те же томагавки индейцы с удовольствием покупали и использовали.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Хазанов А. М. Португалия и Мономотапа
      Автор: Saygo
      Хазанов А. М. Португалия и Мономотапа // Вопросы истории. - 1972. - № 1. - С. 136-149.
      История героической борьбы африканских народов против португальской колонизации еще ждет своего освещения. Особое место в этой истории занимает государство Мономотапа - "крепкий орешек" для колонизаторов. О прошлом этой страны известно пока очень мало. Что касается почти двухвековой героической борьбы Мономотапы против португальской экспансии, то многие буржуазные историки явно фальсифицируют ее, преуменьшая ее значение. Между тем опубликованные архивные документы, португальские хроники, описания путешественников и другие источники дают возможность воссоздать объективную историю этой борьбы.
      Мономотапа (дословно "владыка гор", или "владыка рудников") - одно из крупнейших ранних африканских государств. В эпоху своего расцвета (середина XV в.) оно занимало половину территории современной Родезии и часть Мозамбика (между Замбези и Саби). В источниках упоминается большое количество названий племенных групп и народов, живших здесь, которые, несомненно, принадлежали к группе банту. Некоторые из них, такие, как батонга, макаранга, маника и другие, существуют и до сих пор1. По свидетельству португальского хрониста Ж. дос Сантуша, господствующее положение в стране занимали макаранга (или каранга), а наиболее распространенным языком был язык каранга2. Позже макаранга, маника, розви и другие составили народность шона, говорящую на языке чишона. Скудные сведения источников, к сожалению, не дают возможности сколько-нибудь полно восстановить картину социально-экономических отношений, существовавших в Мономотапе, но позволяют установить, что хозяйство аборигенов, по преимуществу земледельческое, не было еще товарным и в основном оставалось близким по типу к потребительскому. "По всей вероятности, производство у них осуществлялось трудом отдельных патриархальных больших семей с материнским счетом родства", - пишет советский исследователь Л. А. Фадеев. Однако община, составлявшая важную ячейку социальной структуры Мономотапы, уже разлагалась. Налицо был процесс имущественной дифференциации, чему в значительной степени способствовал уже развивавшийся обмен3. Наибольшие материальные выгоды от обмена получали вожди племен, родовые старейшины и военачальники. К моменту появления португальцев в Мономотапе там существовал слой феодализирующейся или уже феодальной знати. Сантуш сообщает, что глава Мономотапы имел в качестве вассалов и данников "различных крупных сеньоров своего королевства, которые представляют собой то же самое, что и титулованные дворяне в Португалии, которые владеют землями и вассалами, и кафры называют их не королями, а энкоссес, или фумос"4. По всей вероятности, Сантуш допускает некоторую модернизацию существовавших в Мономотапе социальных отношений. И все же невозможно себе представить, чтобы здесь речь шла об обычных родоплеменных вождях и старейшинах.
      Фумос - это люди, которые "владеют землями и вассалами", феодалы. Наличие в Мономотапе лиц, имевших в своем распоряжении огромные земельные владения на правах условного или наследственного держания, а также феодально-иерархической структуры общества подтверждается и другими источниками. Хронист А. Бокарро перечисляет среди вассалов Мономотапы правителей: Инаморера, владевшего землями Монгас; Макобе, возглавлявшего Барве; Чиканга, вершившего власть в Маника, и других. Кроме этих наследственных правителей, источники упоминают о должностных лицах, имевших специальные титулы и тоже входивших в верховную знать страны. Наиболее важными из них были нингомоаша - канцлер, мокомоаша - губернатор и амбуйя - министр двора. Все они являлись крупными феодалами, владели землей, имели вассалов5. В то время как у рядовых жителей Мономотапы было, как правило, по одной жене, среди феодальной знати существовало многоженство. По сообщениям хрониста Д. де Гоиша, "они имеют столько жен, сколько могут прокормить, но первая считается как бы сеньорой над другими, и дети от нее являются наследниками"6.
      На вершине социальной и политической пирамиды стоял верховный правитель, также называвшийся мономотапа. Португальские авторы изображали его как всесильного монарха, имевшего право жизни и смерти в отношении подданных. Д. Барбоса писал, что "бенаметапа (так он называл мономотапу. - А. Х.) - величайший государь, имеющий под своим господством много других королей... Ежегодно он посылает во все концы королевства к своим вассалам многочисленных знатных людей, обязанных потушить все огни и дать новый огонь лишь тем, кто его попросит в знак повиновения и подчинения. Те же, кто не сделает этого, считаются мятежниками, и король тотчас посылает для их уничтожения необходимое число людей, и всюду, где они проходят, жители оплачивают все расходы"7. Сантуш утверждает, что ни один человек не говорит с королем или с его женой, не предложив подарка. "Если же он настолько беден, что не имеет ничего, чтобы предложить ему, то несет мешок земли в знак признания своего вассалитета или пучок соломы, которой кроют дома"8. Здесь, несомненно, речь идет о налоге, взимавшемся правителем со своих подданных в виде натуральных податей. Эти поборы можно рассматривать как типичное для всякого феодального общества присвоение на основе внеэкономического принуждения, имевшее форму ренты-налога.
      Не менее характерен для общества феодального типа с развитой сеньориальной структурой страх перед верховным сеньором, вассалом которого считается все население государства. В стране существовал своего рода культ мономотапы, личность которого считалась божественной. Д. де Гоиш сообщает, что жители страны "имеют, согласно религии, несколько священных дней, в число которых входит день, когда родился их король". По сведениям того же автора, "когда мономотапа пьет, кашляет или чихает, все, кто находится в доме, громким голосом желают ему многих лет, и то же делают те, кто находится вне дома..., и это пожелание переходит от одного к другому по всей местности, так что все знают, когда король пьет, кашляет или чихает"9. Любопытны приводимые Гоишем данные о символах власти, которые носил при себе мономотапа: "Этот король использует два знака отличия, из которых один - очень маленькая мотыга с наконечником из слоновой кости, которую он всегда носит за поясом, давая понять своим подданным, что они должны работать и возделывать землю и зарабатывать, чтобы жить в мире, не отбирая чужое, и другой знак отличия - два дротика, показывающих, что с помощью одного он творит правосудие, а с помощью другого защищает свой народ"10.
      Для Мономотапы было характерно своеобразное "сращивание" органов родового самоуправления с аппаратом зарождавшейся государственной власти. Согласно источникам, это раннефеодальное государство ко времени появления португальцев сохраняло еще множество элементов догосударственных форм правления, свидетельством чего, в частности, служит тот факт, что в состав государства входили племенные княжества (Монгас, Барве, Маника и др.), во главе которых стояли наследственные правители - племенные вожди, ставшие своего рода "губернаторами провинций". Наряду с феодальными и родоплеменными институтами существовал и рабовладельческий уклад.







      С начала XVI в. португальцы, привлеченные слухами о баснословных богатствах Мономотапы, начали медленное, но упорное продвижение в глубь страны. К середине века они включили ее в сферу своего политического, идеологического и экономического влияния. Огромную роль в этом сыграли миссионеры-иезуиты, вообще приложившие немало сил к духовному закабалению африканских народов. На протяжении первой половины XVI в. португальская колонизация прибрежных и глубинных районов Восточной Африки шла как бы "двумя эшелонами". Вслед за солдатами и купцами, продвигавшимися вверх по Замбези, шел "второй эшелон" - представители различных религиозных орденов. Первые португальские священники появились в Софале и Мозамбике примерно с 1506 года. В 1560 г. в Мозамбик прибыли три иезуита11. Одним из них был Гонсалу да Силвейра, который за четыре года до того покинул Лиссабон, где имел репутацию весьма красноречивого проповедника. Во время путешествия на Восток он услышал об "империи Мономотапа" и, будучи в Индии, стал добиваться разрешения возглавить миссионерскую экспедицию в эту, по его словам, "духовно пустынную землю". Силвейра прибыл на остров Мозамбик, а затем перебрался на материк и провел семь недель в краале одного африканского вождя в районе нынешнего Келимане, где уговорил этого вождя и 500 его подданных принять христианство. Оставив там двух своих Спутников-иезуитов, он поднялся вверх по Замбези и направился в столицу Мономотапы Зимбабве. Здесь проповедник рьяно взялся за работу, обнаружив истинно иезуитскую изобретательность. В докладе о путешествии отца Гонсалу, составленном иезуитской коллегией в Гоа (1561 г.), говорится: "Мономотапа послал Гонсалу Силвейре большую сумму в золоте, много коров и людей служить ему, так как португальцы сказали ему, что этот падре очень знатен и является одним из главных лиц в Индии. Но падре с великой скромностью и благодарностью за такую щедрость вернул королю его подарки". Дальше в этом документе идет многозначительная фраза, которая показывает, что мономотапа имел уже порядочный опыт общения с португальцами и хорошо изучил их разбойничьи нравы и хищнические повадки: "Король был изумлен, увидев среди португальцев человека, не пожелавшего золота, провизии или людей, которые бы ему служили"12.
      Завоевав таким образом расположение правителя, хитрый иезуит с находчивостью опытного авантюриста тотчас же изобрел еще более эффектный трюк, рассчитанный на то, чтобы окончательно сделать верховного правителя Мономотапы своим духовным пленником: "Однажды, когда он служил мессу, несколько знатных лиц королевства проходили мимо дверей и увидели на алтаре очень красивое изображение нашей мадонны, которое падре привез с собой. Они пошли к королю и рассказали, что падре имеет музинга, то есть очень красивую женщину, в своем доме и что его следует спросить об этом. Король направил ему письмо, в котором написал..., чтобы тот привел ее к нему, так как он очень хочет ее видеть. Падре завернул картину в роскошные ткани и принес королю. Но прежде, чем показать ее, сообщил ему через переводчика, что эта дама - божья матерь и что все короли и императоры мира - ее слуги". Мономотапа и его мать были в восторге от картины, которую Силвейра им подарил. Действуя столь ловко, оборотистый монах быстро продвигался к намеченной цели: примерно через 25 дней после его прибытия в страну ему удалось обратить в христианство главу государства, его мать и знатнейших людей13.
      Деятельность Силвейры вызвала растущее беспокойство у арабских купцов, которые опасались, что, став христианином, мономотапа запретит торговлю с мусульманами и будет продавать золото португальцам. Арабы убедили мономотапу, что Силвейра - португальский шпион, "наговорив ему столь много, что он приказал предать его смерти в тот же день"14. Пожалуй, ни одно событие в Африке в течение второй половины XVI в. не привлекло внимание Европы в такой степени, как убийство этого иезуита. По словам Дж. Даффи, "на короткое время внимание Рима и Лиссабона было сосредоточено на далекой африканской реке"15. Впрочем, расправа с миссионерами не была редким явлением. Почему же убийство Силвейры вызвало такой резонанс? Есть основания думать, что шумиха вокруг смерти иезуита искусственно раздувалась португальцами, так как давала удобный предлог для военного вмешательства в дела Мономотапы и установления своего контроля над ее золотыми рудниками.
      Как только известие об убийстве достигло Португалии, началась подготовка военной экспедиции, официальной целью которой было наказание мономотапы за смерть Силвейры. Предстоящая война советом высших прелатов церкви была объявлена "справедливой". Характерную черту португальской колониальной политики всегда составляло сочетание грубого насилия с изуверским ханжеством и фарисейством. Осуществляя захватнические, грабительские войны, колонизаторы заботились о том, чтобы подвести под свои действия морально-юридическое "основание" и придать им "законный характер". Иллюстрацией тому может служить составленный упомянутым советом документ от 23 января 1569 г., в котором указывалось, что "императоры Мономотапы часто убивают и грабят своих вассалов и невинных людей и чинят другие дурные дела и тиранства по самым ничтожным поводам... Один из этих императоров приказал убить падре Гонсалу, который приехал проповедовать веру Христа от имени короля, нашего сеньора, и как его посол, посланный вице-королем Индии...". Поэтому, говорилось далее, "будет вполне справедливо начать войну, низложить королей и сеньоров, которые этому сопротивляются, и назначить других"16.
      Обвиняя африканцев в убийствах, насилиях и грабежах, португальские колонизаторы под шумок этих разговоров готовили кровопролитную войну против Мономотапы. В 1557 г. на португальский трон вступил король Себастьян. Обуреваемый честолюбивыми стремлениями, он мечтал о захвате огромных колониальных владений в Африке, простиравшихся южнее Замбези, от Индийского до Атлантического океана. В качестве первого шага к осуществлению этого плана Себастьян решил прибрать к рукам золотые рудники Мономотапы. Для их захвата и эксплуатации снаряжалась экспедиционная армия. Предлогом для экспедиции было объявлено убийство Силвейры. Идея короля вызвала оппозицию со стороны меньшинства в королевском совете. В конце концов был достигнут компромисс: прежде, чем начать военные действия, командующий экспедицией направит мономотапе ультиматум: в связи с убийством португальских подданных, в том числе Г. да Силвейры, мономотапа должен был разрешить свободный въезд в свою страну португальским торговцам и миссионерам и уплатить компенсацию за "прошлые обиды". Кроме того, ему предлагалось изгнать из пределов государства арабов - главных торговых конкурентов португальцев в Восточной Африке. Командующим экспедицией, которому поручалось вручить ультиматум африканскому правителю, был назначен бывший генерал-губернатор Индии Ф. Баррету, заранее получивший титулы губернатора отторгнутых от Мономотапы земель и "завоевателя рудников"17, что прямо свидетельствовало о цели экспедиции. В качестве главного советника к Баррету был приставлен иезуит Ф. де Монкларуш, который являлся одним из двух миссионеров, сопровождавших Силвейру в Восточной Африке. В экспедиции принял также участие великий магистр ордена св. Яго В. Ф. Омем. В распоряжение Баррету была предоставлена тысяча добровольцев, в том числе много дворян, которым были пожалованы крупные суммы из королевской казны и обещано возобновлять ежегодно эти пожалования до тех пор, пока экспедиция не достигнет желаемого результата. Экспедицию щедро снабдили оружием, амуницией, вьючными животными и всевозможными припасами. Королевский двор и дворянство Португалии жаждали золота. Ради него они готовы были на любые преступления. В Мономотапе "рыцари наживы" надеялись найти то, о чем грезили. По свидетельству современника, "ввиду новизны этой экспедиции, а также того, что ее целью было открытие золотых рудников, весь Лиссабон был приведен в волнение". Королевский двор принял решение ежегодно до тех пор, пока завоевание не будет закончено, предоставлять Баррету 100 тыс. крузадо и 500 человек. "По его приказам чиновники казначейства Индии должны доставлять средства для снабжения провизией его флота"18.
      Баррету отплыл из Лиссабона в апреле 1569 г. на трех судах и, прибыв в Восточную Африку в ноябре, разбил лагерь в Сена. С началом сезона дождей многие члены экспедиции заболели лихорадкой. Португальцы заподозрили живших неподалеку арабов в отравлении продуктов. Тогда Баррету приказал окружить арабскую деревню и убить всех, кто попадется на пути. Не щадили ни женщин, ни детей. Португальцы привязывали жителей деревни попарно к пушкам. Выстрелы разрывали несчастных на куски19. Тем временем Баррету послал своего эмиссара к мономотапе, чтобы получить разрешение пройти в район рудников в Маника. Посланец, добравшись до резиденции мономотапы, стал разговаривать с ним с "позиции силы". Как сообщает современников день аудиенции эмиссар "направил какого-то португальца со стулом и ковром, которые были помещены напротив трона мономотапы и поблизости от него, после чего посол вошел со всеми португальцами, которые были (вопреки принятому в Зимбабве этикету. - А. Х.) одеты, обуты и с оружием... Мономотапа встал со своего трона и любезно приветствовал его"20.
      Вскоре эмиссар вернулся в Сена, сообщив, что правитель Мономотапы согласился удовлетворить требования португальцев21. Получив столь ободряющее известие, Баррету с 500 оставшимися в живых мушкетерами направился на юг. Ему предстояло пройти через земли Китеве, владыка которого был в полувассальной зависимости от мономотапы. По свидетельству Сантуша, Баррету пришлось вести "великие и жестокие войны с Китеве, королем земель между Софалой и Маника, ибо тот постоянно старался помешать ему пройти к упомянутым рудникам, расположенным в королевстве одного из его соседей по имени Чиканга, а губернатор не мог достигнуть рудников, не пройдя через все королевство Китеве... Причиной его отказа было отчасти нежелание, чтобы португальцы имели дело и торговлю с его врагом Чиканга и доставляли в его страну много тканей и бус для обмена их на золото из его рудников, благодаря чему тот мог стать богатым и могущественным..., а отчасти нежелание, чтобы португальцы получили сведения о его стране, пересекая все его королевство"22. Правитель Китеве призвал своих подданных оказать упорное сопротивление португальцам. По свидетельству Сантуша, он дал незваным пришельцам "много сражений, выступая против португальцев очень храбро и доставляя Баррету много трудностей...". Вооруженные лишь стрелами и дротиками, африканцы воочию убеждались в превосходстве огнестрельного оружия европейцев. Будучи не в состоянии противостоять этому оружию в открытом бою, они прибегли к тактике пассивного сопротивления: прятали на пути следования португальцев продовольствие, уходили из деревень в леса, затрудняя тем самым продвижение европейцев в глубь страны. Однако португальцам удалось добраться до города, где жил Китеве, который вынужден был бежать в горы со своими женами и большинством горожан. Баррету предал город огню23. Совершив этот традиционный мрачный церемониал португальских колонизаторов, Баррету с оставшимся войском направился в район золотых рудников. По свидетельству Сантуша, правитель княжества Чиканга послал встретить Баррету на пути с множеством провизии и коров. В ответ же он получил ткани и бусы. Воспользовавшись излишней доверчивостью этого вождя, Баррету сумел навязать ему соглашение, по которому португальцы впредь приобрели право беспрепятственного въезда в Маника и свободного обмена своих товаров на золото. Заключив столь выгодный договор, пришельцы обрели уверенность, что сумеют быстро прибрать к рукам золотые рудники. Но их ждало горькое разочарование. "Когда португальцы оказались в стране золота, - писал Сантуш, - они думали, что тотчас же смогут наполнить им мешки и унести столько, сколько найдут. Но, когда они провели несколько дней около рудников и увидели, с какими трудностями, трудом и риском для жизни кафры (африканцы. - А. Х.) извлекают его из недр земли и скал, их надежды были развеяны". После этого Баррету решил вернуться в Софалу, пройдя тем же путем, каким пришел в Маника, и готовясь к новым сражениям с владыкой Китеве. Но последний не рискнул оказать сопротивление европейцам и послал Баррету предложения о мире, "которые тот принял с большой радостью, желая обеспечить этот путь для торговцев из Софалы"24. Согласно договору, португальцы должны были выдавать Китеве ежегодно 200 кусков ткани, а взамен он обязывался разрешать им свободный проход через свои земли.
      После похода в Маника войско Баррету направилось в Чикова, где, по слухам, находились серебряные рудники. Для этого ему предстояло пройти через земли монгас - вассалов мономотапы, которые, по словам Сантуша, были "расположены на южном берегу реки (Замбези. - А. Х.), как и Сена, и Тете". Сантуш характеризует монгас как "черных язычников, очень храбрых и самых воинственных из всех племен, которые жили тогда на этих реках, и поэтому они доставили великие трудности нашим завоевателям, с которыми у них было множество битв"25. В боях с португальскими завоевателями монгас проявляли исключительное упорство и мужество26. Так, перед одним из сражений вперед вышла старая женщина, которая, бросив горсть пыли в сторону португальцев, заявила, что ослепит их всех, после чего их легко будет разбить и взять в плен. Африканцы двинулись на пришельцев, настолько уверенные в победе, что взяли с собой веревки, чтобы связать португальцев, как овец. Однако ударом из Фальконета была убита предрекавшая гибель врагу женщина. "Кафры были крайне удивлены неожиданным событием и опечалены смертью своей колдуньи, на которую очень надеялись. Однако они были не так напуганы, чтобы оставить битву, а, наоборот, начали ее и сражались весьма храбро"27.
      Баррету приказал подпустить наступавших плотными рядами монгас поближе, а затем с близкого расстояния открыть по ним огонь из Фальконетов и ружей. По словам де Коуту, "этим залпом было убито столько людей, что поле покрылось трупами, а когда дым рассеялся, кавалерия и пехота атаковали приведенную в замешательство толпу кафров. Их рубили до тех пор, пока они не отступили, оставив на поле боя более шести тысяч трупов, не считая многих, умерших в пути"28. Два дня спустя произошло еще более яростное сражение. Монгас использовали боевой порядок в виде полумесяца, который позже применили зулусы в борьбе с англичанами29. В третьем бою португальцы были вынуждены защищаться за частоколом, а затем отступить в Сена. Отряд Баррету уменьшился до 180 человек. Это были уже не прежние блиставшие выправкой и верившие в легкий успех, самонадеянные солдаты, а истощенные и больные люди, думавшие только о том, как бы "поскорее выбраться из проклятого африканского ада". Через две недели после возвращения в Сена, в мае 1573 г., Баррету умер от лихорадки. Его преемник В. Ф. Омем погрузил остатки разбитого войска на корабли и отплыл в Европу30. Итак, первый этап войны Португалии против Мономотапы закончился для португальцев бесславно. Колонизаторы на горьком опыте убедились, что захват золотых рудников - дело нелегкое. Воинственность и свободолюбие местных народов, силу и масштабы их сопротивления они явно недооценили.
      В 1574 г. Омем, собрав новую армию, отплыл в Софалу. Прибыв в этот порт, он направился к золотоносным землям Маника, путь к которым снова лежал через земли вождя Китеве. На этот раз Китеве решительно отказался пропустить европейцев, поскольку опасался, что, как только рудники будут открыты, одежда и бусы, получаемые благодаря торговле с португальцами, пойдут к Чиканга31. Будучи не в состоянии воспрепятствовать продвижению конкистадоров силой оружия, Китеве прибег к прежней тактике. Он приказал спрятать все продовольствие и засыпать колодцы. Относившийся к африканцам со свойственным португальцам презрением, де Коуту в данном случае не мог скрыть своего восхищения их изобретательностью. "Это показывает, - писал он, - что кафры уж не такие варвары, чтобы не суметь использовать ту же стратегию, которую применяли короли Персии..., когда в их королевство вторглись турки"32. После ряда стычек с аборигенами Омем достиг заветной цели и разбил свой лагерь недалеко от места, где находится современный Умтали. Осмотрев рудники, португальцы еще раз убедились, что без применения механизированного труда добыча руды будет малоэффективной. Вернувшись в Софалу, Омем решил повторить попытку завоевать Чикова, серебряные рудники которой, как он надеялся, могли бы с лихвой вознаградить его за неудачу. В Чикова португальцы предприняли интенсивные поиски серебряных рудников. Здешние жители прибегли к проверенной тактике, убегая из деревень в леса и унося с собой все продукты. Сантуш сообщает по этому поводу: "Ни один кафр не осмеливался указать точное местонахождение рудников, ибо они очень боялись, что португальцы после открытия этих рудников отнимут у них земли и выгонят их, и потому теперь все бежали, оставив страну португальцам, а также и для того, чтобы кто- нибудь из них не мог быть схвачен и принужден силой или пытками раскрыть тайну"33. Африканцы в борьбе с португальскими колонизаторами проявили массовой героизм. Народ Чикова, поголовно ушедший в леса, продемонстрировал не только большую силу духа и готовность к самопожертвованию, но и высокую степень организованности. Как видно из источников, не нашлось ни одного предателя, несмотря на "обещания и щедрые подарки, которые губернатор предложил каждому, кто покажет эти рудники"34. Тогда губернатор покинул стоянку и спустился вниз по реке к Сена, оставив в лагере 200 солдат. Укрывшись за частоколом в Чикова, они оказались в необычайно трудном положении, будучи со всех сторон окружены враждебным населением, стремившимся во что бы то ни стало избавиться от ненавистных чужеземцев. "Солдаты оставались в этом месте несколько месяцев, но не нашли никого, кто бы показал им то, что они желали знать, никого, кто бы продал им за деньги провизию, которую они просили, и потому они были вынуждены отнимать ее силой у кафров"35. Понимая, что штурм укрепленного португальского форта - дело рискованное, африканцы покончили с врагами с помощью хитрости. Они послали в португальский лагерь представителей, которые обещали показать, где находятся серебряные рудники. Оставив 40 человек для охраны форта, солдаты двинулись вслед за проводниками. Но, как только португальцы вступили в густые заросли, вышли из засады три тысячи вооруженных африканцев. Колонизаторы, атакованные со всех сторон, были почти все уничтожены. После этого удалось преодолеть и сопротивление гарнизона в форте.
      Таким образом, попытки Баррету и Омема овладеть местными богатствами окончились провалом. Португальцы не рисковали выходить далеко за пределы своих крепостей в Тете, Сена, Мозамбике, Софале и других местах, расположенных вблизи побережья. Но и там их жизнь не была безмятежной. Сантуш замечает, что "многие катастрофы случались с португальцами из-за их великой самоуверенности в этих землях и презрения, с которым они относились к кафрам"36. Хронист, отнюдь не питавший теплых чувств к африканцам, вынужден был признать, что конкистадоры часто терпели военные неудачи в борьбе с африканцами из-за своей кичливости, спеси, презрительного отношения к местному населению и недооценки интеллектуальных возможностей аборигенов. Однако с течением времени португальцы, получившие не один горький урок в сражениях с африканцами, постепенно вынуждены были менять свои оценки и стали считать их серьезными противниками: сильными, ловкими, храбрыми, умными и необыкновенно находчивыми.
      В 90-х годах XVI в. португальским пришельцам пришлось вести изнурительную войну с воинственным и свободолюбивым племенем мазимба (зимбас), жившим на северном берегу Замбези, напротив форта Сена37. А в начале XVII в. Мономотапа переживала значительные внутренние трудности вследствие восстаний вассально зависимых князей против центральной власти. Португальцы использовали эти междоусобные войны и в ряде случаев выступали подстрекателями. С помощью дипломатии, подарков и угроз им удалось добиться разгрома войсками мономотапы племени монгази, жившего на правом берегу Замбези38. Еще в конце XVI в. правителем Мономотапы стал Гатси Русере (1596 - 1627 гг.). Он вначале делал вид, что сотрудничает с колонизаторами. Но затем, накопив силы, начал бороться против них.
      Длительная подготовка его к борьбе объясняется, по-видимому, тем обстоятельством, что к этому времени португальцы стали активной политической и военной силой в Юго-Восточной Африке. Им удалось вытеснить из бассейна Замбези и с побережья Индийского океана арабских торговцев, оказывавших на протяжении всего XVI в. энергичное сопротивление проникновению в этот район португальцев. Борьба за высокодоходную торговлю с Мономотапой изобиловала острыми коллизиями, включая вооруженные столкновения, нападения, грабежи, интриги, заговоры, попытки привлечь на свою сторону африканских вождей, межплеменные конфликты и войны. Португальцы неоднократно приходили на помощь мономотапе и при этом каждый раз извлекали для себя выгоды в торговле и в использовании золотых и серебряных рудников. Первый раз они помогли Гатси Русере в 1597 - 1599 гг., когда против него восстал вождь Чунзо. В 1607 г., когда против мономотапы поднял восстание Матузианье, объявивший себя правителем Каранга, Гатси Русере оказал поддержку португальский купец из Тете Диогу Симоэнс Мадейра. Он сформировал небольшое войско из европейцев, вооруженных аркебузами, и, одержав ряд побед над Матузианье, вернул правителю Каранга почти все потерянные территории. За оказанную услугу пришлось дорого заплатить: португальцы еще более укрепили свои политические и экономические позиции в стране. Видимо, под их прямым нажимом мономотапа пожаловал Мадейре район Иньябанзо на правах личной собственности, уступил королю Португалии золотые и медные рудники, а также разрабатывавшиеся месторождения железа и олова. Под документом, санкционировавшим эту сделку, мономотапа собственноручно поставил три креста. С португальской стороны документ подписал Мадейра39.
      Это кабальное соглашение, насильственно навязанное африканскому правителю, фактически отдавало в руки португальцев огромные богатства Мономотапы. По-видимому, для того, чтобы подкрепить эти требования более убедительными аргументами и сделать их более "доходчивыми" для мономотапы, португальцы в августе 1607 г. устроили в его присутствии на берегу Мазоэ парад своих войск. Это, видимо, возымело эффект, так как мономотапа в тот же день согласился подписать документ. Однако действия Гатси Русере отнюдь не свидетельствовали о его полной капитуляции перед европейцами. Это был с его стороны лишь тактический маневр. Не имея достаточно сил для вооруженного отпора завоевателям и вынужденный отбивать атаки восставших вассалов, Гатси Русере вначале умело использовал действия португальцев в своих интересах, расправившись с их помощью с опасными соперниками. В то же время с большой долей уверенности можно предположить, что, оставаясь лояльным к португальцам, Гатси Русере рассматривал их как истинных и потенциальных соперников и, не теряя времени, накапливал силы для отпора завоевателям, военную тактику и оружие которых он тщательно изучал. Подписание мономотапой кабального соглашения с португальцами 1 августа 1607 г. обычно рассматривается буржуазными историками как триумф португальцев и полная капитуляция мономотапы. На наш взгляд, это соглашение было со стороны мономотапы вовсе не предательством интересов африканского населения, а вынужденным актом, своего рода "дипломатической хитростью" с целью выиграть время, необходимое для подготовки вооруженного отпора. Последующие события показали, что мономотапа вовсе не собирался выполнять условия соглашения, которые так и остались на бумаге. По-видимому, сами португальцы догадывались, что мономотапа ведет с ними сложную игру с тем, чтобы воспользоваться их помощью для укрепления своей власти, а потом освободиться от них. Недаром колонизаторы добивались, чтобы он послал двух своих сыновей к Д. С. Мадейре в качестве заложников. Живя в Тете, они были окрещены под именами Филиппа и Диогу и получили воспитание и образование под руководством монахов-доминиканцев40.
      Когда известие о кабальном договоре, навязанном мономотапе, достигло Мадрида, оно вызвало ликование королевского двора и его окружения. Испанский король Филипп III (в 1581 г. Португалия была присоединена к Испании) в предвкушении золота и серебра, которые, по его расчетам, должны были теперь потоком хлынуть из Африки в его казну, начал принимать спешные меры, чтобы столь неожиданно свалившееся на него богатство не выскользнуло из рук. В письме-инструкции (март 1608 г.) вице-королю Индии он приказал произвести реорганизацию колониальной администрации в Восточной Африке. С этой целью был назначен капитан-жерал (главнокомандующий). Это - высшее должностное лицо в Юго-Восточной Африке, которое, в свою очередь, подбирало капитанов отдельных фортов и регионов (капитаны в португальских колониях были облечены как военной, так и гражданской властью и имели весьма широкие права). Главная их задача состояла в поисках и эксплуатации золотых и серебряных рудников, на скорейшей разработке которых король настаивал. В письме-инструкции предусматривались постройка и усиление ключевых крепостей не только вдоль всего побережья, но и в глубинных районах Юго-Восточной Африки. В то же время король рекомендовал, чтобы будущий капитан-жерал не вмешивался во внутренние дела верховного правителя Мономотапы, дабы не оказаться втянутым в сложные перипетии африканской политики.
      В июле 1609 г. в Сена прибыл новый капитан-жерал Э. де Атайде. Послы мономотапы потребовали подарков ("куруа"), которые по традиции каждый новый португальский командующий должен был посылать правителю Мономотапы при вступлении в должность. Э. де Атайде посулил дать ткани, но не выполнил своего обещания. Действия колонизаторов, которые хищнически грабили страну, их алчность, жестокость и необузданный произвол вызывали всеобщую ненависть к ним. Отказ платить "куруа" явился поводом для открытого выступления жителей Мономотапы против португальцев. 1609 год стал тем рубежом, когда Гатси Русере перешел от накапливания сил к открытой борьбе против колонизаторов. Верховный правитель Мономотапы приказал отнять у португальских купцов все товары, которыми они торговали в его землях41. Этот акт мономотапы получил название "эмпата". Конфискацией португальской собственности, проведенной по всей стране, и убийством нескольких купцов правитель Мономотапы бросил открытый вызов португальцам, желая пресечь их произвол и избавиться от их контроля. Тогда Э. де Атайде решил начать войну против Мономотапы, получив поддержку со стороны португальских офицеров, которым военные действия сулили рабов, золото и другую богатую добычу42. В июле 1613 г. пришел приказ об отставке Э. де Атайде. Он отправился в Индию, но умер по дороге, оставив собственность в золоте и слоновой кости стоимостью в 110 тыс. крузадо43. Преемником Атайде стал Д. С. Мадейра. В 1614 г. он получил письмо от верховного правителя Мономотапы, в котором тот писал, что при условии, если ему будет прислано новым капитан-жералом товаров на 4 тыс. крузадо в качестве "куруа", Мадейра сможет пользоваться серебряными рудниками Чикова. Мадейра тотчас же послал требуемые товары. Тогда мономотапа направил своего человека к новому капитан-жералу, чтобы передать ему рудники. 15 апреля 1614 г. Мадейра вышел из Тете с сотней португальских солдат, с 600 воинами-банту и многочисленными рабами, несшими имущество и съестные припасы. 8 мая экспедиция достигла Чикова, где Мадейра построил форт Сан-Мигел. Посланец мономотапы не смог или не захотел указать местонахождение рудников, а вождь Чикова бежал, как только стала известна цель экспедиции. По требованию Мадейры верховный правитель прислал другого человека, по имени Черема. Когда Мадейра спросил его о местонахождении рудников, Черема "притворился, что ничего не знает о них, и сказал, что когда нужно серебро ему, то он приносит в жертву овец и куриц..., во сне они указывают ему, где находится серебро". Несмотря на подарки и увещевания, Черема показал только отдельные куски руды, но не сказал, где находятся сами рудники. Мадейра приказал жестоко избить его, бросить в тюрьму и "охранять так, чтобы ни один кафр не мог говорить с ним". Тогда Черема попросил о встрече с Мадейрой и сказал, что он не показывает рудники "из страха перед мономотапой, который, хотя и послал его показать их, тайно приказал ему не делать этого"44.
      Мадейра и его войско из-за отсутствия достаточного количества провизии не могли долго находиться в Чикова и, 24 июня 1614 г. покинув этот край, прибыли в Сена. По желанию испано-португальского двора Мадейра отправил солдат в Мозамбик, которому угрожало вторжение голландских конкистадоров. Выполнив этот приказ и не будучи в состоянии вести войну против Мономотапы, Мадейра решил задобрить ее правителя подарками, послав ткани и шелковое знамя. Он вернул мономотапе его старшего сына Филиппа, который возвратился к отцу в португальском костюме. Тот приказал ему тотчас же переодеться в традиционную одежду каранга. Позднее Филипп, имевший свои цели, бежал к португальцам. Мономотапа, взбешенный изменой сына, обещал награду тому, кто убьет предателя, и решил начать войну против португальцев. Главная причина такого решения крылась в нежелании отдать иноземным пришельцам Чикова45. Этого он добился, успешно атаковав в марте 1615 г. форт Сан-Мигел.
      В 1619 г. в Тете прибыл вновь назначенный капитан-жерал Н. А. Перейра с инструкциями короля Филиппа сохранить хорошие отношения с мономотапой и продолжать поиски золотых, серебряных и медных рудников. На нового капитан-жерала возлагались серьезные надежды - захватить столь желанные рудники. Перейре предписывалась "приступить к завоеванию с достаточным числом дисциплинированных солдат, привыкших к климату Мономотапы, обменяв для этого солдат, посланных из Лиссабона, на солдат, находящихся в крепости Мозамбик". Однако все усилия конкистадоров завладеть серебряными рудниками наталкивались на упорный отказ африканцев открыть их местонахождение46. Буржуазные историки обходят молчанием тот поразительный и волнующий исторический факт, что в течение многих десятилетий народ Мономотапы, несмотря на всевозможные ухищрения колонизаторов, прибегавших к подкупам, угрозам и репрессиям, скрывал от них местонахождение рудников. Эпопея героической и полной актов самопожертвования борьбы аборигенов за спасение природных богатств своей страны должна быть яркими буквами вписана в историю борьбы народов Африки против колониализма.
      В 1627 г. верховным правителем Мономотапы стал Капранзине, сын Гатси Русере. В ноябре 1628 г. Перейра направил к нему своего эмиссара Ж. де Барруша, но новый мономотапа приказал объявить "эмпата" по всей стране47. Некоторые буржуазные историки пытались объяснить эту акцию отсутствием или недостаточной ценностью подарка, который прислал Перейра Капранзине48. Это объяснение представляется малоубедительным. В действительности мономотапа был обеспокоен растущей активностью португальцев и их упорными попытками завладеть рудниками и установить контроль над его страной. Это беспокойство не осталось не замеченным португальцами.
      Капранзине решил оказать вооруженное сопротивление захватчикам. Став во главе большого войска, мономотапа атаковал форты Массапа и Луанзе. Португальцы двинулись на помощь осажденным. Решительная битва произошла около Луанзе в декабре 1628 года. Капранзине был разбит и некоторое время спустя низложен. Новым мономотапой стал ставленник португальцев Мануза (по другим источникам, Мавура), дядя Капранзине49. 24 мая 1629 г. португальские пришельцы заставили Манузу подписать кабальный договор, в котором тот признал себя вассалом короля Португалии. Согласно договору, мономотапа давал португальцам разрешение искать и эксплуатировать рудники драгоценных металлов. Он обязался в течение года изгнать из своей страны всех мусульман и разрешить португальцам конфисковать их имущество, отказался от претензий на земли, прилегающие к крепости Тете, и сам должен был посылать три куска золота каждому новому капитану Мозамбика. Миссионерам было позволено строить церкви по всей стране. Португальские послы освобождались от церемоний, предусмотренных местными традициями. Мономотапе предлагалось предоставить свободу действий португальским торговцам и не укрывать беглых рабов. Через восемь месяцев после подписания кабального договора Мануза согласился исповедовать христианство50. Договор, заключенный с марионеточным правителем, получил одобрение мадридского двора. Дж. Даффи пишет: "Первый раз в истории колонии португальцы добились нелегкого господства над большей частью племен макаранга"51.
      В апреле 1631 г. король Филипп IV направил инструкции вице-королю Индии, в которых настоятельно требовал принять меры для открытия и разработки золотых, серебряных и медных рудников Мономотапы. Вице-королю предписывалось построить крепость в центре страны и укрепить устья рек Келимане и Луабо. Три куска золота, которые обязался посылать мономотапа, предлагалось отправлять в Мадрид. "Зная, что одно из главных условий договора, заключенного с мономотапой, - писал король, - состояло в том, что он должен быть моим вассалом и давать ежегодно три куска золота капитанам Мозамбика и что они должны посылать ему взамен какой-либо подарок, считаю нужным сообщить вам, что, поскольку эти три куска золота даются как знак подчинения и вассалитета, следует представлять мне лично эту дань"52. Между тем Капранзине, оправившись от поражения, не оставил намерений изгнать европейцев. К 1631 г. он объединил под своими знаменами большое число враждебно настроенных к португальцам вождей, включая и вождя Маника.
      Освободительная война, начатая против португальских захватчиков народом каранга под руководством Капранзине, заслуживает внимания не только благодаря своим масштабам, но и как яркое свидетельство солидарности различных африканских племен и тенденции к консолидации всех сил в борьбе против завоевателей. После ряда сражений португальцы были загнаны в форты Сена и Тете. На помощь осажденным поспешил капитан Мозамбика, который нанес Капранзине поражение. По словам Даффи, "Лиссабон был окрылен такими новостями и упорно твердил о возрождении планов эксплуатации неоткрытых рудников, но все эти попытки были бессистемными и, как всегда, безуспешными. Первым практическим результатом того, что они имели марионеточного мономотапу, явились энергичная экспансия миссионерской активности и крах африканского сопротивления. Отдельные португальцы с помощью подарков или подкупов, а также взяток и угроз смогли овладеть великими путями на Замбези, которой они управляли"53. С помощью своей марионетки-мономотапы португальцы открыли в бассейне Замбези ряд факторий, установив полную монополию на торговлю в этом районе. Образовался контролируемый ими единый торговый район Марамука, где африканцы были вовлечены в торговлю с европейцами, которая носила неэквивалентный характер. Торговый обмен сопровождался, а чаще всего заменялся внеэкономическим присвоением.
      Мануза умер в 1652 г., после 22 лет правления, в течение которых он был послушным орудием в руках португальских хозяев. Законный наследник трона мономотапы - сын Капранзине задолго до этого был вывезен португальцами в Гоа, где его определили в орден доминиканцев. Португальцы провозгласили новым мономотапой сына Манузы, который принял христианство, и это событие с огромной помпой было отпраздновано в Лиссабоне и в Риме54. Однако радость была преждевременной. Хотя португальцам удавалось сажать на трон в Мономотапе своих марионеток, в стране нарастало антипортугальское движение, которое охватывало все новые и новые районы. Вскоре колонизаторам пришлось иметь дело с человеком, который положил конец португальскому засилью в Мономотапе. Имя этого человека - Домбо Чангамире - сейчас незаслуженно забыто, хотя оно должно занять свое место в ряду самых выдающихся фигур в истории африканского континента. Его происхождение неизвестно. По-видимому, он был вождем племени розви - давнего соперника каранга. Мономотапа пожаловал ему земли, соседствовавшие с "королевством" Бутуа. Чангамире вел войну против Бутуа и овладел этим "королевством". Провозгласив себя вождем Бутуа, Чангамире начал вооруженную борьбу против ненавистных ему европейцев. Ему тайно помогал и сам мономотапа, не решившийся, однако, на открытое выступление против португальцев. В борьбе против чужеземцев Чангамире опирался на поддержку подавляющего большинства коренного населения.
      Португальские колонизаторы, уверенные в своей полной безнаказанности благодаря обладанию огнестрельным оружием, грабили, убивали и обращали в рабство местное население. При этом среди них функции были четко распределены: солдаты убивали, торговцы покупали и перепродавали родственников и имущество убитых, священники отпускали грехи солдатам и купцам. Все они наживали огромные богатства на продаже в рабство десятков тысяч африканцев. Мономотапа Мануза признавал, что португальские торговцы "причиняли огромный вред туземцам, убивая одних, раня других, воруя их сынов и дочерей, а также коров из их стад"55. Особенно дикий произвол чинили португальские колонизаторы в Маника и других районах добычи золота. Они прибегали к изощренным пыткам, чтобы заставить местных жителей указать, где находятся рудники. Но их усилия были тщетными: они обычно не могли получить нужных сведений. К тому же многие аборигены бежали из этих районов, которые вскоре почти совсем обезлюдели. Насилие и произвол португальцев повсюду вызывали чувства негодования и ненависти. В конце XVII в. эти чувства нашли выход в вооруженном восстании Чангамире против португальского господства. Накопившееся возмущение вызвало взрыв, против которого оказались беспомощными и более совершенное оружие и военная организация европейцев. По словам историка Аксельсона, "волна общего чувства преодолела даже страх туземцев перед превосходством португальцев в оружии, и последние... были вдребезги разбиты"56.
      Восстание началось в 80-х годах XVII века. Первая битва между Чангамире и португальцами произошла у Маунго. Она продолжалась целый день. Воины Чангамире пять раз атаковали оборонявшихся португальцев. Хотя африканцы несли тяжелые потери, они вновь и вновь бесстрашно бросались на врага. Африканским лучникам нелегко было противостоять европейским мушкетам и аркебузам, но слабость своего оружия они восполняли необыкновенной силой духа и отвагой. Наступила ночь, а битва все продолжалась. Португальцы спешно укрепляли свой лагерь. Тогда Чангамире прибег к военной хитрости, свидетельствовавшей о его воинском даровании. Он приказал разжечь костры в разных местах на значительном расстоянии друг от друга. В португальском лагере решили, что это лагерные огни вновь прибывших подкреплений противника. Среди африканских войск в португальском лагере началась паника, и многие африканские рекруты бежали. За ними вынуждены были последовать и португальцы. Уловка Чангамире принесла ему успех. На сторону победоносного африканского вождя переходили все новые и новые племена, и его силы быстро увеличивались. Вскоре под его контролем оказалась вся северная часть современной Родезии. Португальцы перешли к обороне. Вокруг Сена и Тете спешно возводились крепостные стены. В феврале 1687 г. совет по делам заморских территорий рекомендовал отправить значительное число солдат в форт Мозамбик, "ибо эта крепость - единственный якорь спасения"57.
      В начале 90-х годов XVII в. умер мономотапа Мукомбве. Правителем стал его брат Ньякамбиро. Он пошел на открытый союз с Чангамире и посоветовал ему атаковать португальские форты. Опираясь на военную и моральную поддержку мономотапы, Чангамире в ноябре 1693 г. внезапно напал на форт Дамбараре. Застигнутые врасплох португальцы не смогли оказать сопротивления и были разгромлены. Это страшное поражение повергло португальцев в отчаяние. В поисках выхода они направили специальный отряд в Зимбабве с целью убить мятежного мономотапу. Однако отряд встретил у резиденции вождя столь многочисленную охрану, что в панике бежал, преследуемый африканцами. Между тем победоносные войска Чангамире заняли почти все земли каранга, блокировав португальские форты Сена и Тете. Не успев возвести крепостные стены вокруг города, обитатели Сена расставили вооруженные патрули на улицах и поставили пушки у городских ворот. Войска Чангамире освободили от португальцев Манику. Португальские торговцы и резиденты бежали в Софалу. Лишь внезапная кончина в середине 90-х годов Чангамире несколько изменила положение. По-видимому, он был умерщвлен наемниками португальцев.
      Несмотря на смерть Чангамире, поднятое им восстание нанесло сокрушительный удар португальцам в Юго-Восточной Африке. Оно положило конец португальскому политическому влиянию за пределами нынешних границ Мозамбика. Восстание Чангамире окончательно подорвало также и могущество Мономотапы. Некогда великая "империя" распалась на части и потеряла свое былое значение. В результате португальской колониальной экспансии и междоусобных войн внутри государства Мономотапа народ каранга оказался раздробленным. С этого времени каждое племя стало рассматривать себя как независимое. Практически португальская экспансия была главной причиной распада государства Мономотапа, завершившегося в начале XVIII века. Мономотапа сохранил лишь маленький район к югу от Замбези. Его власть стала пустой фикцией. В ряде случаев он являлся марионеткой в руках хозяйничавших в стране португальцев. Огромная территория между Замбези и Северным Трансваалем оказалась под властью династии Чангамире, которая правила здесь почти до середины XIX века.
      В течение долгого времени португальские колонизаторы не могли установить полный политический и идеологический контроль над этим государством. Борьба с народом каранга на протяжении почти двух веков стоила им таких огромных материальных и людских потерь, что это сопротивление можно рассматривать как один из факторов, обусловивших последующее крушение португальского колониального могущества в Восточной Африке и потерю португальцами всех владений за пределами современного Мозамбика. За государством Мономотапа должна быть признана, в частности, та историческая заслуга, что оно нанесло португальской колониальной империи серьезный удар в одном из жизненно важных для него районов. Народ каранга совершил замечательный подвиг, проявив лучшие качества африканцев - несгибаемое мужество, силу духа и неукротимую страсть к свободе. В упорных сражениях с колонизаторами формировались традиции освободительной борьбы, которые, подобно эстафете, передавались затем от одного поколения к другому. Эти славные традиции вдохновляют ныне народы португальских колоний в их борьбе с империалистическими угнетателями.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Подробнее см. Л. А. Фадеев. Мономотапа. Древняя африканская цивилизация. "Африканский этнографический сборник". IV. 1962; его же. Буржуазная историография генезиса средневековых государств банту в Юго-Восточной Африке. "Вопросы истории", 1962, N 4; его же. Мономотапа. (Опыт исследования общественно-экономического строя народов междуречья Замбези - Лимпопо в средние века). "Советская этнография", 1961, N 3.
      2. J. dos Santos. Ethiopia Oriental. In: G. M. Theal. Records of South-Eastern Africa. Vol. VII. Cape Town. 1964, pp. 272 - 274. Племенной состав населения Мономотапы исследован в работах: G. M. Theal. The Portuguese in South Africa. L. 1897; H. A. Junod. The Life of a South African Tribe. T. I. L. 1927; M. Correa. Racas do Imperio. Porto. 1943.
      3. Л. А. Фадеев. Мономотапа. Древняя африканская цивилизация, стр. 73 - 74; Н. А. Ксенофонтова. Машона Междуречья в конце XIX - начале XX вв. (Очерк общественных отношений.) Кандидатская диссертация. М. 1971.
      4. J. dos Santos. Op. cit., p. 286.
      5. "Extractos da Decada composta por Antonio Bocarro". In: G. M. Theal. Records... Vol. III. Cape Town. 1964, pp. 355, 357. Португальские авторы обычно называли правителей этих мелких политических образований и племенных вождей "королями" и даже "императорами", произвольно перенося на своеобразные африканские институты привычные европейские политические категории.
      6. D. de Gois. Cronica do felicissimorei D. Manuel. Coimbra. 1949 - 1955. Pt. II. Cap. X.
      7. "The Book of Duarte Barbosa". L. 1918; D. de Gois. Op. cit., p. 36.
      8. J. dos Saittos. Op. cit., p. 288.
      9. D. de Gois. Op. cit., pp. 35, 36.
      10. Ibid., p. 36. Политические, и социальные институты Мономотапы подробно исследованы в работах Л. А. Фадеева, Н. А. Ксенофонтовой и других.
      11. J. Duffy. Portuguese Africa. Cambridge. 1959, p. 107.
      12. "Da viagem do padre D. Goncalo ao Reino de Manamotapa e de seu felice transito". In: G. M. Theal. Records... Vol. II. Cape Town. 1964, p. 108.
      13. Ibid., p. 109.
      14. "Carta que Antonio Caiado escrevou de Manamotapa a outro seu amigo...". Ibid., p. 99.
      15. J. Duffy. Op. cit., p. 107.
      16. W. G. L. Randles. L'image du Sud-Est Africain. Lisboa. 1959, p. 177.
      17. "Documentacao ultramarina". Vol. II. Lisboa. 1960, p. 173; F. Ch. Danvers. The Portuguese in India. Vol. II. L. 1894, p. 13.
      18. D. de Couto. Asia: dos feitos que os portuguezes fizeram na conquista e descobrimento das terras e mares do Oriente. Iru G. M. Theal. Records.... Vol. VI. Cape Town. 1964, pp. 357 - 358.
      19. Ibid., pp. 370, 372.
      20. Ibid., pp. 372 - 373.
      21. F. Ch. Danvers. Op. cit., pp. 16 - 17.
      22. J. dos Santos. Op. cit., p. 217. Потомки племени китеве и сейчас живут в Мозамбике под этим названием.
      23. Ibid., p. 218.
      24. Ibid., pp. 218 - 219.
      25. Ibid., p. 263.
      26. J. Wills. An Introduction to the History of Central Africa. L. 1964, p. 36.
      27. J. dos Santos. Op. cit., p. 264.
      28. D. de Couto. Op. cit., pp. 376, 377.
      29. [J. G. Dubois-Fontanelle]. Anecdotes africaines depuis l'origine, ou la decouverte des differents royaumes qui composent L'Afrique, jusqu'à nos jours. P. 1775. p. 132.
      30. J. Duffy. Op. cit., p. 38.
      31. D. de Conto. Op. cit., pp. 387 - 388.
      32. Ibid., p. 388.
      33. J. dos Santos. Op. cit., p. 282.
      34. Ibid., p. 283.
      35. Ibid., pp. 283, 284.
      36. Ibid.
      37. Потомками этого племени, по-видимому, являются современные мазимба - одно из племен, говорящих на диалекте языка ньянджа.
      38. G. M. Theal. The Portuguese in South Africa, p. 130.
      39. "Extractos da Decada composta por Antonio Bocarro", pp. 367 - 370.
      40. Ibid., pp. 369, 372.
      41. Ibid., pp. 382 - 383.
      42. Ibid., p. 386.
      43. G. M. Theal. History of South Africa. Vol. II. Cape Town. 1964, p. 390.
      44. "Extractos da Decada composta por Antonio Bocarro", pp. 399, 400.
      45. E. Axelson. Portuguese in South-East Africa. 1600 - 1700. Johannesburg. 1960, p. 45.
      46. Ibid., p. 183.
      47. B. Rezende. Do estado da India. 1635. In: G. M. Theal. Records... Vol. II, p. 415.
      48. G. M. Theal. History of South Africa. Vol. II, p. 405.
      49. "Letter from the Rev. Fr. Geronimo. Advices from Goa of 1630". In: G. M. Theal. Records... Vol. II, p. 429; E. Axelson. Op. cit., p. 70.
      50. G. M. Theal. History of South Africa, pp. 406 - 407.
      51. J. Duffy. Op. cit., p. 46.
      52. "Letters from the King to the Viceroys of India". In: G. M. Theal. Records... Vol. IV. Cape Town. 1964, pp. 216, 221.
      53. J. Duffy. Op. cit., p. 47.
      54. G. M. Theal. Records... Vol. II, pp. 443 - 444; E. A. Alpers. Dynasties of the Mutapa-Rozwi Complex. "The Journal of African History", 1970, vol. XI, N 2; D. P. Abraham. Maramuca in the Combined Use of Portuguese Records and Oral Tradition. Ibid., 1961, vol. II. N 2.
      55. Ibid., p. 125.
      56. E. Axelson. Op. cit., p. 194.
      57. Ibid., p. 180.
    • Хазанов А. М. Свободолюбивая дочь Африки (из истории борьбы народа Анголы против колонизаторов в XVII веке)
      Автор: Saygo
      Хазанов А. М. Свободолюбивая дочь Африки (из истории борьбы народа Анголы против колонизаторов в XVII веке) // Вопросы истории. - 1970. - № 2. - С. 129-145.
      Одна из славных страниц истории борьбы народа Анголы за независимость связана с именем Нзинги Мбанди Нгола. В начале XVII в. она подняла Анголу на вооруженную борьбу против португальских колонизаторов. Эта народная война велась в течение 30 лет. Буржуазные историки, как правило, изображают Нзингу кровожадной фурией, ненасытным чудовищем, утолявшим жажду кровью, а голод - мясом своих жертв. Между тем почти все, что написано о ней в колониалистской историографии, относится скорее к области фантастики, чем к области науки. Источники же рисуют совершенно иной образ этой женщины - человека незаурядного ума, горячего сердца и страстного, гордого, свободолюбивого характера. Предлагаемый очерк представляет собой попытку приоткрыть завесу тайны над историей загадочной "черной королевы" - историей, изобилующей поистине шекспировскими драматическими ситуациями.
      * * *
      Ко времени появления португальских колонизаторов в бассейне реки Конго (конец XV в.) здесь уже существовало несколько раннефеодальных африканских государств, крупнейшими из которых были Конго1, Ндонго, Лунда, Бенгела. Одним из самых могущественных являлось Ндонго. Португальцы назвали его Анголой, так как там правила династия Нгола. Ндонго простиралось между реками Данде на севере, Кванза - на юге и Кванго - на востоке. Столицей государства был город Мбанза Кабаса. Плотность населения в Ндонго была довольно высокой. Португальский чиновник Абреу де Бриту писал в 1591 г. об Анголе: "Это один из самых больших невольничьих рынков, который не будет исчерпан до конца света".
      Основное население принадлежало к языковой семье банту (главным образом амбундос и др.). Ко времени появления здесь европейцев аборигены вовсе не были примитивными дикарями, какими их хотят представить в некоторых вышедших на Западе книгах. В XVI - XVII вв. народ Анголы знал государственность, умел обрабатывать металлы, в том числе железо и медь, владел гончарным и другими ремеслами. Жители Ндонго использовали переложную систему земледелия, разводили домашних животных. Источники указывают на большое разнообразие сельскохозяйственных культур, возделывавшихся в королевстве Ндонго.
      Одним из важных видов хозяйственной деятельности жителей этого государства была добыча раковин "нзимбу", служивших в некоторых районах средневековой Африки единицей обмена. Главным местом добычи этой своеобразной африканской валюты был остров Луанда. Сбор раковин являлся неоспоримой монополией могущественного короля Конго, который ревниво следил за тем, чтобы ни одна раковина не миновала королевскую казну. Эти сокровища король и его соседи, свидетельствовал португальский купец Д. Лопиш, "ценят больше, чем золото и серебро. Там собирают женщин, которые входят неглубоко в море и наполняют корзины песком; из него затем извлекают маленькие раковинки. Их промывают, очищают и отправляют в казну короля"2. Покупательная способность раковин определялась их размером. В зависимости от размеров эти оригинальные денежные знаки делились на десять категорий различного достоинства. При крупных торговых сделках пользовались специальными мешочками, вмещавшими 1 тысячу, (фунда), 10 тысяч (луфуку) и 20 тысяч (кофу) денежных единиц3. Любопытно, что нзимбу, являвшиеся как бы главной монетой в государстве Конго, не играли такой роли там, где они добывались, - в государстве Ндонго. Здесь они выступали лишь как вспомогательное средство обмена. "Священным кумиром" в этом районе являлись соль, дешевые ткани, раковины-либонгос и панос, а после прихода европейцев - венецианское стекло. "Соль служит черным деньгами, за которые они покупают товары и продукты"4, - с удивлением отмечали монахи-иезуиты. То же чувство владело и Лопишем, когда он рассказывал: "Монеты этой страны - не те же самые, что монеты Конго. Они состоят не из раковин, а из бусинок венецианского стекла величиной с орех и меньше. Эти бусинки служат деньгами, а также украшениями в виде колье и браслетов, которые носят и мужчины и женщины"5.
      После появления португальцев на африканском континенте вся жизнь Анголы оказалась подчиненной работорговле - этому ненасытному Молоху, беспрестанно поглощавшему негров. Основываясь на свидетельствах голландских путешественников, О. Даппер (XVII в.) отмечал:, "Самая большая торговля португальцев состоит в рабах, которых отправляют в Америку..., чтобы заставить работать на сахарных заводах, в рудниках, где труд столь тяжел, что быстро подтачивает здоровье европейцев, и лишь негры Анголы могут его выдерживать в течение некоторого времени. Именно кровью этих несчастных португальцы приобрели великие блага, которыми они владеют в Новом Свете. Уверяют, что испанцы ...отправляли ежегодно из Анголы в Америку 15000 рабов, и думают, что португальцы сегодня обезлюдивают страну не меньше. Так как большая часть рабов приходит из Помбу, свыше чем в 200 или 300 лье от берега, они сильно страдают по дороге"6. Относительно источников получения рабов в Анголе современники сообщают, что "из них число военнопленных ничтожно по сравнению с купленными на ярмарках, на которые короли и сеньоры всей Эфиопии (то есть Африки. - А. Х.) посылают продавать рабов, и эта торговля у них очень давняя и обычная, причем рабы служат вместо денег для покупки одежды и всего необходимого. Наиболее распространенные причины... продажи черных в рабство следующие: 1) когда какой- нибудь вассал изменяет сеньору или хочет восстать или совершает прелюбодеяние с женщинами сеньора, то этот вассал должен умереть, а все его потомство обращается в рабство; 2) короли и вожди имеют рабов..., оставленных их предшественниками, и они увеличивают их число войнами и покупками. Их детей используют как деньги и посылают на ярмарки"7. Работорговцы ввозили в Африку большое количество "зеленого змия" - вина, стремясь приохотить африканцев к "веселящему напитку". Спаивание африканцев принимало такие масштабы, что даже некоторые португальские чиновники взывали к королю Португалии с просьбой "издать указ, запрещающий ввозить больше определенного числа бочек вина, и наказывать людей путем продажи или обращения в неволю. Но так как губернаторы и капитаны, - сообщает автор письма, - хотят лишь иметь как можно больше золота..., они приказывают ввозить вино и как можно больше солдат и наказывать продажей и обращением в рабство мужчин их жен, детей и родителей"8.
      Население Ндонго делилось на три категории: благородные (макотас); дети страны (свободные лица: земледельцы, ремесленники, мелкие вожди, купцы и т. д.); рабы9. Наличие последней группы лиц еще не дает основания отнести Ндонго к числу рабовладельческих государств. Характер существовавших в нем тогда социальных отношений при преобладающей роли земледельцев в общественном труде позволяет определить его как государство раннефеодального типа. Верховным владетелем земли был король, а его вассалы - правители провинций и вожди племен - обладали правом на условное пожизненное держание земель и обязаны были платить королю дань. Эти вассалы, в свою очередь, являлись сеньорами для лиц, стоявших ступенькой ниже на феодально-иерархической лестнице. Страна была разделена на провинции и сеньории, во главе которых стояли правители - собас. Им должны были оказывать знаки уважения все, включая макотас. По свидетельству Даппера, "макотас, или благородные, имеют право подходить к ним и разговаривать с ними, но для этого они должны встать на колени и хлопнуть в ладоши в знак уважения". Современники сообщают, что как король, так и собас, "имеют очень много жен и среди них одну, главную"10. Многоженство было распространенным и узаконенным обычаем. При этом количество, жен зависело от общественного и имущественного положения человека. Что касается религиозных верований, то перед появлением христианских миссионеров жители Анголы исповедовали анимистические культы и поклонялись духам. Верховная власть находилась в руках короля. При королевском дворе, отличавшемся необычайной пышностью, строго соблюдался сложнейший церемониал, бывший в значительной степени имитацией придворного этикета в государстве Конго. Дело в том, что вплоть до португальского вторжения государство Ндонго зависело от правителей Конго. Но с появлением в Африке европейцев заработали гигантские жернова работорговли. Могущество и богатство Нгола, бойко торговавших живым товаром, стали быстро расти. Одержав победу над войсками Конго и добившись полной независимости (1556 г.), Ндонго, однако, оказалось перед лицом более страшного и коварного врага - португальцев. В 1574 г. в юго-западную часть. Африки прибыл Паулу Диаш де Новаиш, племянник мореплавателя Бартоломеу Диаша. Диаш заверил ндонгского короля Инене, что у него лишь торговые цели. Однако вскоре недвусмысленные действия португальцев породили у короля сомнения относительно истинных намерений пришельцев. Эти скрытые подозрения переросли в открытую тревогу, когда король Конго, хорошо знавший по личному опыту лицемерие и алчность португальских колонизаторов, направил к Инене гонцов, предупредив его, чтобы тот не доверял пришельцам и остерегался их: они хотят отнять у него королевство и завладеть торговлей и серебряными рудниками. Вскоре королю доложили, что один из португальцев добивается аудиенции, чтобы сообщить нечто важное. Перед ним появился высокий статный старик с окладистой бородой на смуглом лице. Он упал на колени и торопливо заговорил на местном языке (оказалось, что пришедший прожил в Анголе более четверти века), предупреждая короля Ндонго, что губернатор Диаш Новаиш замышляет отнять у него королевство и завладеть серебряными рудниками, и для этого в Кабасе уже находятся 40 солдат, привезено много пороха и двигается множество вооруженных португальцев11.
      Инене срочно созвал совет макотас, на котором было решено, что нельзя ждать ни минуты, надо напасть на португальцев первыми и вырвать инициативу из их рук. Это намерение было претворено в жизнь. Несколько десятков португальских захватчиков, направлявшихся в Кабасу под видом купцов, были изрублены на куски. Поняв, что король Ндонго осведомлен о его истинных планах, Диаш двинулся с войсками вверх по течению Кванзы, приказав другому отряду во главе с Мануэлем Жуаном войти в провинцию Иламба и опустошить ее "огнем и железом". Посланные королем Ндонго войска терпели поражение за поражением. Португальцы пользовались мушкетами, а стрелы африканцев были бессильны против португальских лат. В 1581 г. провинция Иламба была завоевана, и Диаш поставил во главе ее своего ставленника. Два года спустя губернатор приступил к осуществлению сокровенной мечты португальских конкистадоров - к завоеванию гор Камбамбе, Где они предполагали найти богатые залежи серебряных руд. 2 февраля 1583 г., когда португальцы были, казалось бы, близко от цели, на них обрушилось огромное войско, которое, по словам хронистов, было наибольшим из всех, какие удавалось собрать королю Ндонго, ибо "в нем было сто или двести тысяч человек и оно занимало три лиги земли, покрывая горы и долины"12.
      Имея на своей стороне нескольких собас и рабов-христиан, Диаш разделил войско на три батальона и двинулся навстречу африканцам до того, как те успели спуститься вниз с холмов. В жестокой битве португальцы одержали победу. Много африканцев было убито, причем, по словам хрониста, немногим меньше было число тех, кто бросился со скал, и тех, кто убивал соотечественников, чтобы расчистить себе путь к бегству13. После этого Диаш Новаиш на деле показал, что представляет собой "доброе христианское сердце" пришедших приобщать черных братьев во Христе к цивилизации: он приказал отрезать у убитых африканцев носы, набить ими множество бочек и отнести их к селениям туземцев. В честь своей победы Диаш построил крепость, назвав ее Массангано да Витория. Король Ндонго созвал на совет макотас, военачальников и всех знатных лиц королевства. По словам хрониста, на этой ассамблее все поклялись не смотреть в лицо короля, пока захватчики не будут изгнаны из страны. Этот хронист ярко описывает последовавшие затем события: "Ангола жила надеждой покончить на этот раз с чужеземным вторжением... Шум, голоса, свист... убедили португальцев в многочисленности врагов. Новаиш построил свое маленькое войско в прежнем боевом порядке и вышел во главе его на следующее утро, когда спустившийся туман скрыл все предметы... Негры бились, воодушевляемые энергией, силой и примером своих макотас, которые сражались до последней капли крови"14. По словам современников, "в битве погиб цвет фидалгос Анголы, поклявшийся не возвращаться без победы"15. Головы трех самых знатных макотас и множество бочек, набитых отрезанными носами, Диаш приказал отправить в Луанду в качестве свидетельства своего триумфа.
      Завоевание Ндонго продолжалось и после смерти в 1588 г. этого жестокого конкистадора, оставившего по себе самую мрачную память в истории Африки. В 1611 - 1614 гг. губернатор Бенту Банья Кардозу захватил в плен 80 местных князьков, обезглавил могущественного вождя Килонга и построил крепости Мбака и Ханго, что значительно приблизило португальцев к столице Ндонго16. Его преемник М. С. Перейра в 1615 - 1617 гг. еще больше преуспел в завоевании этого государства. Однако в то время в истории освободительной борьбы Ндонго начался новый этап, связанный с именем Нзинги Мбанди Нгола - женщины, прославившейся своей воинственностью, умом и неукротимым стремлением к свободе. В Анголе она почитается как народная героиня.
      * * *
      Нзинга Мбанди Нгола родилась в 1582 году. По сведениям Дж. Кавацци, ее родителями были правитель Ндонго и наложница, от которой она и получила имя Нзинга17. Отец любил ее больше, чем других своих детей, за "живой и глубокий ум, одним словом, за все то, что предвещало, что она станет когда-нибудь великой принцессой"18.
      Миссионер-капуцин Кавацци, живший при ее дворе и стремившийся нарисовать весьма непривлекательный облик Нзинги, ставшей впоследствии грозным врагом португальцев, усматривает причину ее "жестокости" в том, что ее воспитательницей была "злобная женщина" - настоящее "черное исчадие ада", которая-де заставила ее всосать с молоком матери сильнейшую преданность ложным божествам19.
      После смерти отца Нзинги (около 1617 г.)20 правителем Ндонго стал ее брат Нгола Мбанди. Угроза португальского завоевания и расширение масштабов и сферы португальской работорговли делали неизбежной войну с европейскими колонизаторами. Однако Нгола Мбанди опасался, что, пока он будет занят этой войной, его сестры Нзинга, Камбу и Фунжи лишат его трона. Он решил отделаться от соперников и претендентов на престол и начал с племянника - сына Нзинги, которого, по одной версии, умертвил в чане с кипящей водой, а по другой - приказал приложить к его глазам раскаленный кинжал. "Принцесса Нзинга поклялась, что никогда не простит этого преступления и до последнего вздоха будет искать случая отомстить"21. Она попыталась поднять восстание против брата, но заговор был раскрыт, а ее сослали в отдаленную область.
      Подавив внутреннюю оппозицию, Мбанди двинулся с большим войском на португальских колонизаторов. "Но что могли сделать, - пишет Лабат, - голые, плохо вооруженные и еще хуже дисциплинированные люди против отлично вооруженных... португальцев?"22. Войско Нгола Мбанди было разбито, Кабаса занята иноземными захватчиками, принцессы Камбу и Фунжи взяты в плен, а королева "опозорена кандалами невольницы". Несмотря на поражение, Нгола Мбанди предпринимал еще несколько походов против португальцев, но безуспешно. Тогда он решил заключить с ними союз и направил в 1621 г. в Луанду - резиденцию губернатора - посольство, которое предложил возглавить Нзинге, ибо дипломатические способности сестры были ему хорошо известны. Вчера еще всеми забытая ссыльная, сегодня она, возбуждая зависть придворных, возлежит на роскошных носилках, которые несут на плечах несколько атлетов-рабов, а за ней торжественно следует пышная процессия. "Король присоединил к обычной свите принцессы большую группу сеньоров и дам, а также добавил многочисленный эскорт к ее обычной охране и дал при этом ей самые широкие полномочия". В Луанде ее встретили с почестями и даже (неслыханная честь!) салютовали из пушек23.
      На первой же аудиенции у губернатора португальцы были потрясены умом, находчивостью и чувством собственного достоинства черной принцессы. Кавацци так описывает эту встречу: "Когда ей была предоставлена аудиенция у вице-короля, ока, войдя в зал, заметила, что там на самом почетном месте стояло одно бархатное кресло, отделанное золотом, которое предназначалось для... вице-короля Анголы, а напротив него лежал очень богатый ковер и бархатные подушки, расшитые золотом, предназначенные для эфиопских (то есть африканских. - А. Х.) владык. Не смутившись и не сказав ни слова, она сделала знак глазами одной из своих дам, которая тотчас же встала на колени, подставив спину своей госпоже. Та уселась на нее, как на стул, и продолжала так сидеть до конца аудиенции".
      Этот инцидент вызвал всеобщее изумление, но еще больше были поражены присутствовавшие, когда услышали, как рассуждает эта женщина, которую ожидали увидеть неграмотной, жестокой и грубой. Во время переговоров Нзинга обнаружила незаурядный дипломатический талант. "Она требовала мира с достоинством, предложила прочный и постоянный союз и показала, что веские и очевидные причины делают мир столь же необходимым для португальцев, как и для пославшего ее короля. Она удивила, изумила и убедила весь совет"24. По свидетельству Кавацци, "убежденные и побежденные ее доводами, высшие должностные лица и члены совета почти ничего не могли возразить против ее предложений". Когда же от нее потребовали, чтобы король Ндонго согласился на уплату ежегодной дани, "она с достоинством заявила, что такие претензии могут быть уместны в отношении покоренных народов, но не в отношении тех, кто добровольно предлагает взаимную дружбу".



      Нзинга, поразившая португальцев незаурядным умом и гордостью, добилась признания Нгола Мбанди в качестве союзного короля, имевшего равный статус с другими независимыми монархами, а не как подданного португальской короны, а также обещания помочь изгнать из Ндонго воинственное племя жага, обязавшись, в свою очередь, вернуть португальцам их рабов. Однако убедить португальцев эвакуировать форт, который они построили в Мбака, ей не удалось.
      Губернатор попытался смирить эту гордую и непокорную женщину иным путем, обратив ее в христианство. Он рассчитывал избавиться таким образом от умного и опасного врата и приобрести в ее лице могущественного союзника. Губернатор "призвал ученых лиц, которые, посвятили ее в таинства христианской веры". Итак, в 1622 г. на 40-м году жизни Нзинга была крещена в Луанде. Торжественную церемонию почтили своим Присутствием и дали благосклонное согласие быть ее крестными отцом и матерью губернаторы его супруга донна Анна, именем которой и была наречена новообращенная25. По словам Дюбуа-Фонтанеля, Нзинга приняла христианство "не столько по убеждению, сколько По политическим расчетам". Для нее это был не более, чем маневр, который замаскировал ее непреодолимое отвращение и вражду к Муэна-Путу (так в Анголе называли короля Португалии). Нзинге нужно было только время, а потом она с презрением отшвырнет образ святой богоматери и крестик, повешенный ей на шею, и, главное, сбросит ненавистных чужеземцев в морскую пучину.
      По возвращении в Кабасу Нзинга убедила брата утвердить договор и добилась от него обещания выполнять подписанные условия. Более того, по ее совету он пригласил в Ндонго двух христианских священников. Однако эти шаги, направленные на укрепление союза с португальцами, по-видимому, вызвали в народе недовольство. Даже приближенные короля говорили, что "король не должен так быстро покидать религию предков и подчиняться иностранному закону"26.
      Между тем губернатор Жуан Корейа де Соуза, выполняя условия соглашения, напал на предводительствуемое вождем Касанже племя жага, занимавшееся грабежом в окрестностях Луанды27. Губернатор приказал войскам окружить этот район и затем, вырубая джунгли, принудить Касанже к битве в открытом поле. Войско Касанже было разбито, а сам он взят в плен и доставлен к губернатору, который, хотя и выразил восхищение отвагой предводителя племени, тем не менее приказал его казнить. Остальные пленные были закованы в кандалы и отправлены в качестве рабов в Бразилию.
      В 1624 г. Нгола Мбанди умер. Незадолго до смерти он доверил своего сына заботам воина по имени Каса из племени жага в надежде, что тот обучит его военному искусству и защитит от покушений. Но Нзинга, пообещав Каса стать его женой, заманила его вместе с воспитанником во дворец в Кабасу. Там, по свидетельству Кавацци, "в центре столицы королевства в присутствии множества вассалов юный принц был убит, а труп его выброшен в реку". Так же поступила Нзинга с некоторыми другими членами королевской фамилии, недовольными ее действиями. Вступив на престол, Нзинга решила отделаться и от самых ненавистных своих врагов - португальцев. Прежде всего она порвала с христианством, Негодуя по поводу этого шага и стремясь представить Нзингу в возможно более непривлекательном свете, Кавацци писал: "Принцесса донна Анна, которая была другом португальцев только из своих особых интересов..., вернувшись к своему двору в Кабасу, снова впала в жестокость... Обратившись к своим ложным божествам и выполняя их волю, она публично учинила страшную резню". Лабат добавляет: Нзинга понимала, что принятие ею христианства пришлось не по вкусу народным массам, и, отказываясь от него, она хотела завоевать у своего народа потерянную любовь28.
      Став правительницей Ндонго, Нзинга повела упорную борьбу за изгнание португальцев. Она направила послание губернатору, потребовав от него в категорической форме эвакуации форта Мбака. При условии принятия этого требования Нзинга обещала возобновить торговлю с португальцами и открыть невольничьи рынки, а в случае отказа угрожала войной. Что же побудило Нзингу к таким действиям? Есть основание предполагать, что ей стало известно о затруднениях, возникших у португальцев и связи с началом голландского проникновения в Анголу. Созданная в 1621 г. голландская Вест-Индская компания начала финансировать военные экспедиции в Африку. В июне 1624 г. голландцы сожгли шесть португальских судов в бухте Луанды, а в августе предприняли новую атаку. Они вошли в контакт с правителем Конго Педру II. Об этом не могла не знать Нзинга, которая имела тесные контакты с королем Конго и многочисленных шпионов в зоне португальского владычества. Вероятно, известия о нависшей над португальцами угрозе голландского вторжения ускорили отправку ею ультиматума в Луанду. Губернатор Ф. де Соуза, понимавший, к каким опасным последствиям может привести война и с голландцами и с африканцами, в письме в Лисабон рекомендовал принять ультиматум Нзинги. Но в столице Португалии на это предложение реагировали отрицательно.
      Губернатор, вынужденный подчиниться, оказался в весьма сложном положении. Лисабон требовал активизации работорговли. Между тем главные торговые пути были отрезаны, а невольничьи рынки закрыты. Даже вожди, оставшиеся лояльными к португальцам, отказывались поставлять рабов. Многие районы почти обезлюдели из-за беспрерывного изъятия рабов, и их правители были не в состоянии платить пошлину или же посылали мальчиков и стариков вместо здоровых мужчин. Страна переживала всеобщее обнищание и голод. Многие местные вожди, находившиеся под беспрестанным нажимом португальских захватчиков, искали помощи в восточной части Ндонго. Там они объединили свои усилия с Нзингой, которая готовилась к войне с португальскими колонизаторами и давала убежище беглым рабам. По свидетельству О. Даппера, рабы "бежали к ней большими толпами". Кроме того, Нзинга привлекла к себе на службу воинственное племя жага, издавна враждовавшее с португальцами29. Это дало ей возможность создать многочисленную армию, а также широкую коалицию племен, объединивших свои силы в борьбе против португальцев.
      Бегство рабов к Нзинге вызвало большое беспокойство у португальских поселенцев и работорговцев. Некоторые из них жаловались, что каждый из них в это время потерял по 100 - 150 рабов. Желая вернуть утраченное, они требовали начать войну против Нзинги. "Жалобы губернатору на бегство рабов, - отмечает автор хорошо документированной работы по истории Анголы А. А. Фелнер, - вызывались не только их потерей, но и опасностью, которую представляло увеличение сил Нзинги" за счет людей, годами живших среди португальцев и умевших обращаться с огнестрельным оружием30. Под нажимом португальских поселенцев и торговцев Ф. де Соуза послал к Нзинге двух иезуитов для переговоров о возвращении рабов, бежавших из португальской зоны. Но их миссия оказалась безрезультатной. Позднее в Луанде побывало посольство Нзинги, которое вело переговоры об открытии торговли. Однако оно было обвинено в подстрекательстве местных вождей перейти на сторону Нзинги и поэтому изгнано из города. В 1625 г. переговоры португальцев с Нзингой зашли в тупик. Стало очевидным, что первые держат курс на войну. Верные тактике "разделяй и властвуй", португальские колонизаторы решили прибегнуть к излюбленному методу - подавлять сопротивление африканцев - руками самих африканцев. В качестве марионетки они использовали одного из вождей мбунду, родственника Нзинги, Арй Килуанжи. Он был вызван в форт Мбака, где выдал португальцам военные планы Нзинги, которые, по его словам, включали организацию всеобщего антипортугальского восстания. Взамен за эту услугу португальцы провозгласили Ари Килуанжи королем Ндонго и подписали с ним соглашение о снабжении его войсками и припасами при условии, что он будет вести активную войну против Нзинги. Узнав об измене Ари, Нзинга тотчас же начала против него военные действия. Ари, обратившись за помощью к португальцам, дал тем самым губернатору формальный повод объявить Нзинге войну в защиту подданного португальской короны31. По словам Лабата, "Ари выполнил все, что обещал. Он разбил несколько отрядов из войск Нзинги, разграбил ряд провинций, захватил много рабов, но помощь, которую он получал от португальцев, мало-помалу шла на убыль. Будучи довольно малоопытным политиком, Ари перестал действовать столь активно, как начал. Его пассивность насторожила португальцев, опасавшихся, что это прелюдия какой-то сделки между принцем и королевой Нзингой и что они, объединившись, могут внезапно обрушиться на их владения"32.
      Возможно, в то время Ари Килуанжи действительно пытался наладить контакт с Нзингой. Он мог пойти на это после того, как полоса удачных наступлений сменилась для него рядом поражений. К тому же Ари убедился в безнадежности попыток разбить усиливавшееся с каждым днем войско Нзинги и утвердить свою власть в Ндонго военным путем. Перспектива объединения сил Нзинги и Ари Килуанжи настолько испугала португальцев, что они сами решили начать переговоры с Нзингой, чтобы дипломатическим путем разрешить конфликт. К Нзинге был направлен португальский офицер, облеченный полномочиями говорить от имени губернатора и совета. Он предложил королеве заключить договор о союзе. Ей было обещано передать во владение все отобранные у нее провинции и вернуть к повиновению Ари Килуанжи. Взамен она должна была признать власть португальской короны и платить ей ежегодно небольшую дань. Это условие, по свидетельству Кавацци, "привело ее в ярость". Она сочла подобное предложение оскорблением, нанесенным ей как суверенной и независимой королеве. "Будь она побеждена силой оружия, то могли бы предъявить такие условия. Однако до этого далеко, ибо у нее есть не только хорошие войска, но и отвага, более чем достаточная, чтобы образумить врагов"33. Таким образом, Нзинга отказалась пойти на сделку с колонизаторами, и они потерпели провал в своих попытках сломить сопротивление отважной амазонки дипломатическими мерами. В начале 1626 г. в Луанде был созван военный совет, на который были приглашены капитаны, муниципальные советники, чиновники судебного департамента и казначейства. На совете обсуждалось "тяжелое положение колонии, непочтительность короля Конго, вызывающее неповиновение королевы Нзинги, помехи, чинимые португальской торговле вождями Дембос, и обусловленная этим боязливость короля Ндонго - нашего верного вассала"34. По свидетельству хрониста, было решено начать войну и организовать хорошо оснащенную военную экспедицию против Нзинги35.
      Было приказано бить в барабаны и объявить жителям о начале военных действий, собрать в Луанде людей, а также все необходимые для экспедиции припасы, оружие, амуницию, лошадей и суда для перевозки грузов36. Сформировывалась большая армия. В нее, помимо португальских солдат, были включены также войска тех африканских, вождей, которые оказались лояльно настроенными к португальцам. 7 февраля 1626 г. эта армия во главе с Бенту Банья Кардозу выступила в поход. Двинувшись к берегам Кванзы, португальцы захватили несколько постов и 17 островов и укрепили два форта, чтобы "иметь в случае нужды место для отступления". 7 июня они достигли острова Дангиж, где разбила лагерь Нзинга со своим войском. Португальцы блокировали остров, но королева атаковала один из португальских постов и обратила в бегство охранявших его негров, при этом было убито 300 человек и ранено намного больше, в том числе несколько португальцев37. При повторной атаке, когда португальские солдаты встретили африканцев огнем из мушкетов, повстанцам пришлось отступить. Ночью наступило затишье. Нзинга, по свидетельству Кавацци, использовала это время для того, чтобы посоветоваться с сингиллес (помощниками) и вызвать дух своего брата Нгола Мбанди. Этот дух якобы сказал ей, что "сдаться на милость португальцев - значит потерять свободу, что в трудных обстоятельствах не зазорно бежать, уступив врагам немного земли, чтобы сохранить возможность сразиться с ними в другой раз и победить. Королева поблагодарила дух своего брата..., под охраной части своих людей ночью перешла в брод реку и поспешно отступила в провинцию Оакко, расстроив планы врагов"38. Португальцы, не видя никого на острове, утром переправились туда и нашли там только несколько трупов. Тогда португальские захватчики пустились преследовать беглецов. На второй день марша они атаковали укрытый в труднодоступных скалах лагерь Нзинги и взяли в плен ее двух сестер и несколько макотас. По словам португальского хрониста, "храбрая Нзинга, сумев вовремя отступить, поспешно бежала с оставшимися в живых и... была на волоске от плена", но ее спасла "энергия, не соответствующая ее слабому полу"39.
      Полководческий талант, находчивость и отвага Нзинги не раз помогали ей брать верх над своими противниками и вызывали удивление даже видавших виды португальских военачальников. Ее имя наводило ужас на колонизаторов, которые в течение 30 лет не могли сломить сопротивление "черной королевы". После смерти Ари Килуанжи в 1626 г. португальцы посадили на трон Ндонго нового ставленника, который был весной следующего года крещен под именем дон Филипп. Чтобы марионетка была послушной, португальские власти держали его сына в качестве заложника в Луанде. Да и дон Филипп старался выслужиться перед хозяевами: он обещал платить им дань по 100 рабов в год, разрешил иезуитам построить церковь и согласился вновь открыть невольничьи рынки. Но многие вожди отказались признать его королем: он - сын раба. Такой король, считали они, не будет эффективен, как "колдун, вызывающий дождь", и навлечет на Ндонго ужасные засухи. Епископ Луанды рекомендовал заменить дона Филиппа, но иезуиты и работорговцы поддерживали этого марионеточного монарха, так как он регулярно платил дань. Губернатор Ф. де Соуза предлагал заменить дона Филиппа одной из сестер Нзинги - Камбу или Фунжи, находившихся в плену у португальцев.
      Между тем Нзинга, спасаясь от колонизаторов, вынуждена была бежать в отдаленные и пустынные районы страны, где погибли почти все ее воины. Если верить Дюбуа-Фонтанелю, "вынужденная бежать, она отступила в огромную пустыню, которая отделяет ее королевство от страны жага. Одну среди раскаленных песков, с саблей на шее, с топором за поясом, с колчаном за спиной и луком в руках, застала ее ночь. Встретившаяся ей на пути глубокая пещера показалась ей удобным прибежищем для сна. Сделав шаг, она вдруг услышала глухой, неясный шум, исходивший из пещеры. Она попятилась, бросилась в сторону, натянула лук и мгновенно приготовилась к защите. Это был лев, который отдыхал весь день и вышел подышать свежим воздухом ночью. Она насквозь пронзила его стрелой и отправилась спокойно отдыхать на освободившееся место".
      После долгого и опасного путешествия Нзинга достигла области между реками Луи и Кванго, где жили жага. Они не имели постоянных жилищ и разбивали лагерь то в одном, то в другом месте, вели войны с соседями и промышляли грабежом. "Пленные, которых они захватывают, - писал Дюбуа-Фонтанель, часто дававший волю своей фантазии, - предназначаются для еды... Этот народ уже подчинялся одной женщине по имени Тем-Бам-Думба". В храброй Нзинге с ее железной волей и неукротимым темпераментом они увидели новую Тем-Бам-Думбу; "ее более высокий ум дал ей вскоре над ними огромную власть. Она стала их жрицей и их вождем"40.
      К тому же Нзинга нашла еще одно средство завоевать доверие жага. После смерти своего брата она собрала его кости в серебряный ларец, который всегда носила при себе. Ей удалось убедить жага, что дух брата постоянно навещает эти кости и сообщает ей обо всем, что делается в стране. Завоевав таким путем авторитет и новую власть, Нзинга сумела создать сильное войско и вторглась в соседнее государство Матамбу, находившееся на востоке от Ндонго. Старый правитель Матамбы Каломбо умер незадолго до этого нападения. Нзинге удалось захватить в плен его дочь Муонго и внучку, которых она вначале приказала заклеймить каленым железом как рабынь, но затем, раскаявшись, осыпала Муонго почестями, дала ей титул сестры и послала управлять одной из областей королевства41.
      Завоевание Матамбы произошло между 1630 и 1635 годами. Оно существенно изменило баланс политических и военных сил в борьбе за Анголу между африканцами и незваными пришельцами. Португальские колонизаторы, которые путем установления контроля над Ндонго рассчитывали покончить с африканской государственностью в этом районе, неожиданно оказались перед лицом еще более могущественного государства Матамба. Цель Нзинги состояла в том, чтобы, укрепившись в Матамбе и создав там сильную армию, попытаться выбить португальцев из Ндонго. В то же время Матамба стала крупным работорговым центром, подрывавшим португальскую торговлю рабами.
      Существующие источники дают возможность восстановить лишь некоторые черты социально-политической организации государства Матамба. Оно представляло собой военно-политический союз племен, объединенных общими задачами и единым централизованным руководством. Ломка родоплеменных связей как следствие войны с португальскими колонизаторами и широкого развития работорговли, необходимость объединения перед лицом захватчиков, массовые миграции населения, вызванные угрозой порабощения, - все это создавало условия для возникновения на этой основе примитивной государственности, получившей форму раннефеодальной монархии. Феодальные отношения сочетались здесь с сильными пережитками первобытнообщинных отношений и довольно широко развитым рабовладельческим укладом. Политическая организация королевства базировалась на принципе вассалитета и представляла собой феодальную пирамиду, на вершине которой стояла королева. По свидетельству Кавацци, "все подданные государства, мужчины и женщины, в силу непререкаемого закона были обязаны лично три раза в неделю возделывать земли королевы". По-видимому, королева была крупным земельным собственником и верховным сеньором, а ее подданные рассматривались как вассалы, лично зависимые от нее и обязанные выплачивать ренту в форме отработок. Она была владыкой над жизнью и смертью своих подданных, считавшихся ее рабами, а также верховной собственницей всего, что они имели. "Все были обязаны, - писал Кавацци, - представляться в определенное время как рабы перед королевским портиком, откуда королева давала им благословение, которое негры почитали за самую большую милость в мире".
      Господствующий класс составляли феодалы, являвшиеся родственниками и ближайшим окружением Нзинги, а также правители территориальных округов и местные вожди. Королевский двор Нзинги отличался необычайной пышностью. Кавацци утверждает, что "двор королевы был столь же многолюден, как королевские дворы в Европе. Он состоял из лиц, достоинства и обязанности которых давали им право считаться благородными"42. Знатность в королевстве Нзинги определялась не происхождением, а богатством, зависевшим от количества рабов.
      Рабовладельческие институты тесно переплетались здесь с раннефеодальными. Наряду с рабами на нижних ступенях общественной иерархии находились крестьяне, несшие бремя личной и поземельной зависимости разных градаций. Важной особенностью этого государства было весьма высокое общественное положение женщин, сохранение некоторых пережитков матриархальной родовой организации. Это проявлялось и в том, что во главе государства стояла женщина, и в том, что многие высшие придворные должности также занимали женщины. По свидетельству Кавацци, Нзинга, придерживаясь обычаев жага, назначала на каждую должность мужчину и женщину. Правда, согласно некоторым источникам, обычаи жага не разрешали женщине править в качестве верховного вождя. Нзинга выходила из положения довольно любопытным способом: она облачалась в мужскую одежду, а ее окружение составляли 40 или 50 юношей, одетых как женщины-наложницы. Ей прислуживали 300 женщин, которые, сменяя друг друга, не отходили от нее.
      Женщины Матамбы отличались воинственностью, силой и отвагой. Они занимались военными упражнениями и часто устраивали даже нечто вроде женских рыцарских турниров. При этом "дамы, во главе с королевой выходили одетые и вооруженные, как амазонки. Они устраивали сражение, в котором королева, хотя и обремененная более чем 60 годами, обнаруживала ту же храбрость, силу, ловкость и проворство, которые она имела в 25 лет"43.
      Особенно торжественной церемонией был обед королевы. Обычно она ела, сидя на циновке и беря мясо из блюда рукой. Но в последние годы жизни она часто ела по-европейски, сидя за столом, сервированным серебряной посудой. Во время трапезы королева бросала придворным дамам и другим приближенным куски мяса, "которые те должны были проворно схватить". Кавацци уверял, что однажды он насчитал 60 блюд, поданных во время обеда. При этом самыми утонченными деликатесами считались ящерицы, кузнечики, саранча и особенно жареные мыши. Во время обеда Нзинга вела со своими приближенными беседы, "в которых обнаруживала живость ума". По словам Кавацци, поскольку она имела большое число шпионов, уведомлявших ее обо всем, часто случалось так, что "ей было известно то, что держалось в строгом секрете" Поэтому подданные были убеждены, что "она проникает в тайны сердец". При королеве был совет, выполнявший функции правительства и высшего военного и религиозного органа, а также функции суда. Правда, многие важные судебные дела разбирала сама Нзинга. Она подвергала чрезвычайно жестоким наказаниям лиц простого звания: за малейшие проступки им перерезали горло или отдавали их на съедение диким зверям. В отношении же знатных лиц такие наказания применялись редко. Как свидетельствует Кавацци, у королевы был свой метод их наказывать. Часто "один ее хмурый или сердитый взгляд доставлял им большее страдание, чем если бы их жгли на костре". "Больше всего на свете, - добавляет Лабат, - они боялись впасть в немилость своей госпожи, которая могла в любой момент превратить самое большое состояние в ничто, а его обладателей низвести до положения рабов"44.
      Государство Матамба отличалось сильной централизацией управления и абсолютной властью монарха над всей территорией страны. Такая редкая для африканских государств того времени централизация достигалась не только военной силой, но и с помощью хорошо налаженной связи между столицей Матамбы и отдельными районами страны. Для этого использовались молодые здоровые рабы, которые размещались по всей трассе. Они передвигались, неся в гамаках знатных особ или письма и проворно передавая один другому свою ношу.
      После завоевания Нзингой Матамбы начинается новый этап возглавленной ею борьбы ангольского народа против португальских захватчиков. Собравшись с силами, Нзинга предприняла наступление на Ндонго. Она "провела свою армию к границам португальцев и атаковала их крепость"45. Губернатор послал к форту Мбака отряд, чтобы отбить натиск африканцев. Но Нзинге пришлось поспешно вернуться в Матамбу из-за того, что вождь племени жага Касанже, воспользовавшись ее отсутствием, подверг опустошению территорию королевства, уничтожая деревни, урожай, стада и жителей Матамбы. Тогда королева "приказала войскам двигаться быстрым маршем, надеясь встретить Касанже и разбить его, так как видела, в каком отчаянии были ее люди, узнав, что они потеряли жен, детей и имущество"46. Однако Касанже сумел уйти на свою территорию, угнав из Матамбы множество рабов.
      18 октября 1639 г. в Луанду прибыл новый португальский губернатор Педру Сезар де Менезис. Он привез с собой свежие подкрепления. Среди приехавших был и Оливейра Кадорнега, написавший впоследствии хронику ангольских войн. В результате настоятельных требований белых поселенцев и работорговцев губернатор вступил в переговоры с Нзингой, касавшиеся возвращения беглых рабов их прежним хозяевам. Королева прислала в Луанду посольство, привезшее подарки губернатору, главному судье и епископу, а также нескольких беглых рабов, которые были столь стары, что не могли припомнить своих хозяев. Вероятно, целью Нзинги при отправке этого посольства являлась возможность получить дополнительные сведения о силе вновь прибывших войск и пополнить присланную ранее ее сестрой Фунжи информацию47. В это время губернатор направил священника Антониу Коэлью и офицера Гаспара Боржия для переговоров с Касанже и Нзингой. Эта миссия была вызвана опасениями португальских колонизаторов, что разногласия между Нзингой и Касанже будут улажены, и, объединив свои силы, они совместно выступят против них. Колонизаторы, по-видимому, рассчитывали заключить с одним из них сепаратный мир и после этого разбить их поодиночке. Кроме того, потерпев неудачу в создании марионеточного работоргового государства в Ндонго, португальцы нуждались в новых торговых партнерах и жадно искали источники снабжения рабами.
      Касанже принял португальских посланцев очень радушно и заявил о желании "жить в мире и с португальцами, и с королевой Нзингой, если она сложит оружие и согласится признать его претензии на королевство Матамба, законным наследником которого он себя считал". Нзинга встретила посланцев губернатора менее любезно. На их предложения "она отвечала надменно и в угрожающем тоне и заключила свою речь словами, что ее достоинство требует начать войну и что она не сложит оружия, пока не будут исчерпаны результаты, которых можно добиться силой оружия". Когда Нзинге предложили стать союзником Португалии и принять милость и дружбу португальского короля, она ответила, что "прекрасно знает силы и доблесть своих врагов и желала бы иметь честь быть союзницей португальской короны..., но считает справедливым добиваться или строго по суду или с оружием в руках удовлетворения своих претензий на провинцмч, которыми мирно владели ее предки"48. Таким образом Нзинга дала понять, что никогда не смирится с потерей Ндонго и готова отстаивать права ангольцев с оружием в руках. В течение шести месяцев шли переговоры. Не добившись положительных результатов, Гаспар Боржия вернулся в Луанду, оставив в Матамбе священника Коэлью.
      В это время над португальскими колонизаторами в Африке нависла серьезная угроза. В 1640 г. окончилось 60-летнее господство Испании над Португалией. Отделившись от Испании, Португалия хотела положить конец враждебным отношениям с голландцами, которые, пользуясь своим превосходством в людских и экономических ресурсах, а также тем, что португальский флот наряду с испанской "Непобедимой армадой" жестоко пострадал в войне с Англией в 1588 г., пытались вытеснить португальцев из их владений в Азии, Африке и Америке. Голландия оказалась перед дилеммой: с одной стороны, признать независимость Португалии значило создать трудности для своего смертельного врага Испании; с другой, голландская Вест-Индская компания требовала усилить нажим на португальские владения. Как раз в те годы голландцы овладели обширной территорией на северо-востоке Бразилии. Для обеспечения рабочей силой голландских плантаций в Пернамбуку нужны были рабы. Поэтому некоторые круги требовали организации экспедиции в Африку с целью захвата Сан-Томе, Луанды и Бенгелы, чтобы установить голландский контроль над западноафриканским рынком рабов и в то же время лишить Португальскую Бразилию притока рабов49.
      В один из майских дней 1641 г. из бразильского порта Ресифи голландская эскадра из двух десятков хорошо оснащенных судов с 3 тысячами солдат на борту двинулась в Анголу. После десяти недель перехода через Атлантический океан 23 августа голландская армада появилась у входа в гавань Луанды, а два дня спустя внезапно атаковала город. Португальцы в панике бежали, а голландцы вступили в Луанду, обнаружив "великий и прекрасный город, насчитывающий около 5000 больших и красивых каменных домов, кроме того, 5 замков и 7 батарей, где было около 130 пушек и 60 винтовок". В гавани были захвачены 20 кораблей. Один из участников голландской экспедиции писал: "Поразительно, что они (португальцы. - А. Х.) столь легко сдали этот прекрасный город с неприступными фортами, имевший огромное значение для их короля, так как отсюда отправлялись все негры и черные мавры, в которых они нуждаются и используют во всех домах. Поскольку теперь это место в наших руках, Испания и Португалия сами будут иметь большую нужду в неграх. Это центр огромной торговли, так много значившей для короля Испании"50.
      В декабре голландская флотилия захватила крепость Сан-Филиппи-де-Бенгела. Португальский гарнизон бежал в джунгли, где многие солдаты погибли от голода. Португальские войска из Луанды во главе с губернатором отступили в Массангано51. Нзинга не преминула воспользоваться распрями между португальцами и голландцами в своих интересах. По словам Кавацци, она решила, что "наступил час отмщения и что она может рассчитаться с португальцами"52. Нзинга направила послов к голландцам, предложив им заключить союз против португальцев. Те предложение приняли. К этому союзу присоединился и король Конго. Таким образом, португальские колонизаторы оказались перед перспективой войны на нескольких фронтах. Чтобы противостоять возникшей против них коалиции, португальцы могли рассчитывать на поддержку только двух, притом довольно слабых союзников: дона Филиппа и вождя Имбангала по имени Кандонга.
      Для установления более тесного сотрудничества с голландцами Нзинга перенесла свою резиденцию к реке Данде, ближе к границам Конго53. По ее требованию европейский союзник предоставил в ее распоряжение отряд из 300 голландских солдат. Офицер, командовавший этим отрядом, описывал ее как "хитрую, гордую и своенравную женщину, столь пристрастившуюся к оружию, что она едва ли занимается чем-либо другим. Вместе с тем она весьма великодушна и никогда не причиняла вреда португальцу, если он был пощажен, и подобным же образом распоряжалась всеми солдатами и рабами"54.
      Прежде чем начать военные действия против португальцев, Нзинга "посоветовалась... об их исходе с помощью смешной и суеверной дуэли". Взяли двух петухов, белого и черного, которые должны были драться три дня. По исходу битвы судили, кто одержит победу. Черный все время одерживал верх. Наконец, на третий день он убил своего врага. Эта победа решила вопрос о войне и "вызвала великие празднества".
      Отряды Нзинги атаковали форт Массангано, но безуспешно. Португальцы захватили много пленных, в том числе двух сестер королевы. В их руки попали также письма короля Конго, свидетельствующие о его враждебности к португальцам и приветствующие успехи Нзинги в борьбе с ними. Поражение отнюдь не обескуражило Нзингу. Она поклялась освободить страну55 и, будучи искусной и храброй военачальницей, сумела затем нанести ряд чувствительных поражений португальским войскам. С голландцами военные действия протекали для португальцев также неудачно. В 1643 г. губернатор Менезис попытался внезапной атакой вернуть Луанду, но португальцы были рассеяны, а 200 человек, включая самого губернатора, захвачены в плен56.
      Португалия, воевавшая тогда с Испанией, была не в состоянии помочь своим войскам в Анголе. Поэтому в 1644 г. совет по заморским территориям обратился к Бразилии с просьбой оказать помощь в борьбе с голландцами. В 1645 г. из Баии была отправлена военная экспедиция, высадившаяся в Кикомбу (в 100 милях к югу от Луанды). Однако по дороге в Массангано ее разбили отряды племени жага. Вторая экспедиция отплыла в Анголу в том же году и прибыла в Массангано тогда, когда эта крепость подвергалась атакам Нзинги. Португальцы к тому времени сумели склонить на свою сторону Касанже и заключить с ним соглашение, в основе которого лежали общие интересы в работорговле, а также отразилась враждебность Касанже к Нзинге как главной сопернице в борьбе за власть и за монополию на торговлю рабами в глубинных районах страны. Отношения между португальцами и Касанже стали настолько дружественными, что в официальной португальской переписке его стали величать "наш жага".
      Несмотря на временные неудачи, Нзинга не оставляла намерения овладеть главной из оставшихся у португальцев крепостей Массангано. Она тщательно готовилась к решительному штурму, придавая особое значение сбору разведывательной информации. Ей удавалось завербовать осведомителей в Массангано даже среди португальцев. Важные сведения о численности войск в крепости переслала ей Фунжи, которой "из уважения перед ее происхождением было разрешено свободно ходить по всему городу". Фунжи, по-видимому, была отважной и умной женщиной, достойной своей знаменитой сестры. Будучи в плену у португальцев, она попыталась организовать заговор, разыскать недовольных" и "с помощью подарков и обещаний убедила их захватить одни из ворот крепости, чтобы впустить войска Нзинги". Однако заговор был раскрыт, Фунжи обезглавлена, а ее труп брошен в реку57. В 1647 - 1648 гг. объединенные войска Нзинги и голландцев нанесли ряд чувствительных ударов португальцам. В октябре 1647 г. голландский отряд с помощью воинов Нзинги уничтожил сильную колонну португальских войск под командованием одного из опытнейших военачальников Мадурейра, 1 августа 1648 г. голландская колонна из 225 солдат под командованием начальника гарнизона Луанды С. Петерзоона с помощью африканских войск, предоставленных Нзингой и королем Конго, разбила португальский отряд в 120 человек. Почти все португальцы были убиты, а 12 человек попали в плен. В результате этих поражений, казалось, дни португальских захватчиков в Анголе были сочтены. Голландцы и их союзники стали готовиться к решительному штурму Массангано, который должен был стать заключительным аккордом их наступления. Однако им не удалось взять Массангано: из Бразилии прибыл большой флот во глав" с новым губернатором Анголы Салвадором де Са, которому, по словам историка XIX в. Кунья Матуша, предстояло иметь дело "с лучшими солдатами Европы - воинами принцев Оранского и Нассау, полчищами негров-жага во главе с героической королевой Анной Зинга и войском короля Конго"58.
      В августе 1648 г. этот флот появился в Кикомбу с целью создать укрепленную базу на побережье и установить связь с защитниками Массангано. Салвадор направил в Массангано небольшой отряд с письмами, предписывающими гарнизону двигаться на соединение с ним для совместной атаки Луанды. Этот отряд был захвачен местными племенами, враждебно настроенными к португальцам. Они передали пленников и письма голландцам, узнавшим таким образом не только о прибытии Салвадора, но и о его планах59. 12 августа эскадра Салвадора появилась в бухте Луанды. Получив информацию, что 225 голландских солдат во главе с С. Петерзооном совместно с отрядами Нзинги ушли в экспедицию против португальцев и что оставшийся в городе гарнизон насчитывает 250 солдат, Салвадор послал на берег парламентеров, потребовавших сдачи города. В ночь на 15 августа он высадился со своими людьми на берег. При этом он прибег к такому приему: многочисленные манекены солдат были поставлены на судах и перевозились на лодках вдоль берега, чтобы создать впечатление, что португальцев больше, чем было на самом деле. Салвадор не начинал штурма, ожидая подкрепления из Массангано. Он не знал, что войска голландцев, Нзинги и короля Конго только что нанесли сокрушительное поражение его соотечественникам, разбив отряд в 120 человек и атаковав крепость Массангано. Тем не менее в ночь на 18 августа началась атака Луанды. Голландцы зажигали нечто вроде осветительных ракет, чтобы видеть атакующих, и метко поражали их огнем из мушкетов. В результате португальцы потеряли 150 солдат из 400, а осажденные - лишь 3 убитых и 8 раненых. Однако, к удивлению португальцев, через несколько часов голландцы вывесили белый флаг и объявили о готовности сдаться, если будут гарантированы благоприятные условия.
      21 августа был подписан мирный договор. Голландцы обязывались эвакуировать колонию, захватив с собой свою собственность. Рабы, принадлежавшие Вест-Индской компании, могли быть по желанию либо взяты, либо проданы. Голландцы могли отплыть с военными почестями, барабанным боем и с развевающимися знаменами. Примерно 100 солдатам французского и немецкого происхождения разрешалось перейти на службу к португальцам. Условия были пунктуально выполнены, и 24 августа 1648 г. голландцы покинули Луанду, ровно через 7 лет после своего появления в этом порту. Неописуемым было торжество португальцев, осажденных в Массангано, когда им сообщили о капитуляции голландцев. С. Петерзоон и его отряд, узнав о сдаче Луанды, всерьез подумывали связать свою судьбу с Нзингой, чтобы продолжать борьбу до победного конца, Когда же они сдались, то оставили Нзинге все оружие, порох и военное снаряжение. Относительно причин неожиданной капитуляции голландцев выдвигалось много гипотез. Одни объясняют ее тем, что во время штурма разорвалась большая голландская пушка, другие - нехваткой сил гарнизона для зашиты укреплений, третьи - численным превосходством португальцев. Наиболее вероятным кажется объяснение, приводимое К. Боксером, который, признавая влияние всех этих факторов, главной причиной считал усталость голландцев от затянувшейся войны60.
      Одержав победу в борьбе со своими колониальными соперниками на юго-западе Африки, португальские захватчики незамедлительно перешли к репрессиям по отношению к тем африканским правителям, которые помогали голландцам. Основной удар был направлен против королевы Матамбы Нзинги и короля Конго Гарсия Аффонсу II. Военная помощь короля Конго голландцам и его тесные контакты с Нзингой были хорошо известны. Салвадор де Са заставил Гарсия Аффонсу II подписать унизительный договор: король Конго должен был выдать в качестве контрибуции около тысячи рабов, португальская зона распространялась до р. Данде, а в случае обнаружения золотых рудников контроль над ними передавался Португалии. В качестве гарантии промыслы раковин "нзимбу" временно конфисковывались португальцами. Король Конго должен был отказаться от союзов, неугодных португальской короне, и обязывался "дать полную свободу" миссионерам, деятельностью которых руководил Лисабон. Гарсия Аффонсу II должен был послать в Луанду одного, из своих сыновей или близких родственников как заложника. Королю запрещалось "укрывать в своих землях королеву Нзингу или кого-либо из ее подданных". Он клятвенно обещал, что будет выполнять условия договора; в противном случае его могли лишить трона61. Этот договор усилил враждебность жителей Конго к португальским захватчикам, стремившимся навязать им еще большую зависимость.
      Объектом репрессий со стороны португальцев стала также Нзинга. Она попыталась убедить голландцев продолжать совместную борьбу, отступив в глубинные районы страны. Не получив их согласия, с немногими оставшимися верными ей людьми Нзинга ушла затем еще дальше на восток, и ее местонахождение оставалось неизвестным португальцам в течение нескольких лет. Для наказания мелких племен, сотрудничавших с голландцами, Салвадор де Са направил специальную экспедицию. Племена пытались объединиться, но были разбиты в битве у р. Бенго. Остатки их бежали на север, к р. Данде.
      После ухода Нзинги в глубинные районы она фактически не участвовала в работорговле. Португальцы хотели навязать ей столь же унизительный договор, что и королю Конго, а также заставить ее выполнять функции партнера в торговле рабами. С этой целью к ней был послан Руи Пегадо с письмами от короля Португалии и от Салвадора де Са, Содержание этих писем сводилось к тому, чтобы Нзинга отказалась от старых обычаев, снова приняла христианство, запретив язычество в Матамбе, возобновила поставку рабов для продажи португальцам и разрешила въезд в страну католическим миссионерам.
      Нзинга понимала, что при создавшейся ситуации она должна пойти на уступки, но отнюдь не желала согласиться на безоговорочную капитуляцию. Она заявила, что назначит высокую цену за свое "возвращение в лоно христианской религии". Пусть губернатор пришлет ее сестру Камбу, которую держит 14 лет в плену. Губернатор согласился сделать это при условии, что Нзинга даст ему 200 рабов, из коих 130 будут для короля, а 70 - для него и его офицеров. Наконец сделка состоялась62. Для дальнейших переговоров к Нзинге были направлены опытные миссионеры. После 20 дней утомительного пути Антуан де Гаете и сопровождавшие его лица прибыли ко двору Нзинги. Они с удивлением рассматривали высокий трон, состоявший из нескольких циновок, покрытых роскошным бархатным ковром. Королева села первой и усадила рядом с собой отца Антуана. На некотором расстоянии от нее в почтительном молчаний замерли ее придворные. Так начались переговоры. Затем в течение пяти лет миссионеры побуждали Нзингу стать христианкой. Это удалось сделать им лишь в 1655 году. Среди жага возникло недовольство в связи с отходом Нзинги от старых традиций. Тогда она приказала собрать народ, поднялась на возвышение и, невзирая на свои 73 года, взяв лук, с необычайной ловкостью и силой пустила стрелу так высоко, что та скрылась из виду изумленных подданных. "Я все еще остаюсь Нзингой, - вскричала она, - возраст не ослабил ни моего глаза, ни моей руки. Кто смеет считать, что может противостоять мне?" Народ захлопал в ладоши. Раздались крики: "Никто не сможет победить отважную Нзингу!" Тогда она торжественно объявила новые законы, отменявшие традиционные культы и многобрачие; женщинам запрещалось под страхом смерти рожать вне поселений и оставлять детей в лесу диким зверям на съедение63. Желая убедить португальцев, что она снова стала правоверной христианкой, Нзинга даже сочеталась в церкви христианским браком с одним из своих придворных, дав ему в качестве приданого 500 рабов64. Ее супруг был намного моложе Нзинги, "и в этом заключалась его привлекательность для королевы". Прежний обычай многоженства уступил место моногамии.
      В 1656 г. губернатор созвал в Луанде совет, на котором было решено подписать с Нзингой договор. Согласно намеченным условиям этого договора, она должна была платить португальской короне ежегодную дань, возобновить продажу рабов португальцам, не притеснять никого из вождей - вассалов короля Португалии, "даже если в прошлых войнах они нанесли ущерб королевству Матамба", вернуть беглых рабов, передать в руки губернатора вождя жага Каланда и, наконец, дать клятву, что "будет другом друзей и врагом врагов португальцев"65. Эти предложения были направлены Нзинге, которая сознавала печальную необходимость заключения мирного договора с португальцами и относилась к нему как к "неизбежному злу". Но она не хотела заключать его на тех унизительных условиях, которые предлагали португальцы, и категорически отказалась признать себя вассалом лисабонского монарха. Согласно версии Дюбуа-Фонтанеля, в ответ на требование принести клятву верности королю Португалии Нзинга гордо заявила: "Я не делала этого, когда была жага. Я не сделаю этого и теперь, когда я христианка. Рожденная свободной, я буду жить и умру свободной, не признавая над собой никакой власти"66.
      В это время, как сообщают современники, Нзинга "заболела сильной лихорадкой с воспалением в горле", и два миссионера не покидали ее. Есть основания предполагать, что эти миссионеры были шпионами португальского губернатора. Возможно, они внушали больной Нзинге, что ее болезнь - "божья кара" за отказ принять условия договора. Наше предположение, что монах Антуан де Гаете и его помощник были шпионами губернатора, подтверждается имеющимися в источниках упоминаниями о том, что "вице-король (губернатор. - А. Х.) был близким другом отца Антуана и состоял с ним в тесной переписке, и именно он советовал глубоко выяснять настроения королевы и ее народа"67. Ясно, что отец Антуан выполнял прямые инструкции губернатора. Вследствие этой психологической обработки Нзинга, будучи в тяжелом физическом и моральном состоянии, дала согласие на заключение мира. Однако она наотрез отказалась принять самое унизительное условие - об уплате ежегодной дани. Это означало бы признание ею вассальной зависимости от Лисабона. Здесь португальцам пришлось пойти на определенные уступки.
      В апреле 1657 г. был подписан мирный договор, состоявший из трех пунктов: 1) река Лукала должна служить постоянной границей между Матамбой и Анголой; 2) оба государства больше не будут давать убежище беглым рабам и обязуются тотчас возвращать их владельцам. Так же надо поступить и в отношении рабов и пленных, захваченных во время последней войны; 3) королева полностью освобождается от какой-либо дани68. Таким образом, несмотря на усилия португальцев, Нзинга добилась более почетного мира, чем конголезский король, и фактически сумела сохранить Матамбу как почти независимое государство. Этот момент особенно целесообразно подчеркнуть, так как он нарочито упускается из виду буржуазными историками, писавшими о Нзинге.
      В конце 1657 г. Нзинга начала войну против вождя жага Каланда, который постоянно нарушал обещание не опустошать страну. Она двинулась с большим войском к Лукале, где Каланда разбил свой лагерь. "Командиры, покрытые шкурами диких зверей, были вооружены луками и стрелами и держали в руках боевые топоры. Королева появилась, окруженная толпой офицеров, украшенных перьями и несших большие щиты. Она не допускала, чтобы другие несли за нее копья и стрелы, что служило прекраснейшим доказательством ее воинственности. Отец Антуан Гаете похвалил ее за это, на что она скромно ответила: "Я теперь стара, мой отец, и заслуживаю снисхождения. Когда я была молодой, я не уступала ни одному жага в быстроте ходьбы и в ловкости руки. Было время, когда я не боялась сразиться с 25 вооруженными белыми солдатами. Правда, я не умела пользоваться мушкетами, но для ударов мечом тоже нужны храбрость, отвага и рассудительность"69. В последовавшей битве Каланда был разбит. На поле боя осталось много трупов, а 1500 человек были взяты в плен.
      Последние семь лет своей жизни Нзинга сохраняла торговые отношения с португальцами и разрешала деятельность миссионеров, которые, согнав в ее столицу около 20 тыс. рабов, построили там огромную церковь. Умерла Нзинга 17 декабря 1663 г. в возрасте 81 года. Она правила 40 лет, из которых 31 год провела в войнах с португальскими колонизаторами и их союзниками. Нзинга Мбанди Нгола представляет собой, несомненно, выдающуюся фигуру в истории Анголы. Оставаясь дочерью своей эпохи и своего общества, она была вместе с тем мудрой государственной деятельницей, талантливым полководцем, искусным дипломатом и неустрашимым борцом против иноземных угнетателей. "Среди всех негров, с которыми мне приходилось беседовать, - писал Кавацци, - не встречал ни одного, который благородством души или мудростью правления превосходил бы эту королеву... В политических делах она проявляла большой ум, а в домашних - проницательность и осторожность"70.
      Вскоре португальцы начали наступление на внутренние районы Анголы, которое им не удавалось осуществить много лет из-за сопротивления бесстрашной амазонки, поддержанной народными массами. В 1671 г. колонизаторы нанесли поражение государству Ндонго, ликвидировав даже его формальную независимость. Воспользовавшись междоусобной борьбой за власть между преемниками Нзинги, они вторглись в Матамбу и после убийства в 1673 г. короля Амона поставили часть страны под свой полный политический и военный контроль. Но длительная борьба народов юго-западной части Африки за свободу надолго приостановила продвижение португальских колонизаторов и задержала окончательный захват ими Анголы. Лишь к концу XVII в. португальцы возобновили инфильтрацию в глубь континента, но вплоть до XIX в. сопротивление африканцев не давало им возможности эффективно контролировать эти глубинные районы страны. Память о вошедшей в местные легенды отважной Нзинге свято хранится ангольцами и поныне и служит одним из источников их вдохновения в борьбе за освобождение родины от современных империалистических поработителей.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Подробнее см. А. С. Орлова. История государства Конго XVI - XVII вв. М. 1968.
      2. Ph. Pigafetta. Le Congo. La Veredique description du Royaume Africain. Bruxelles. 1883, p. 38.
      3. J. Cuvelier. L'Ancien royaume de Congo. Bruges - P. 1946, p. 308.
      4. A. Brasio. Monurnenta missionaria africana. Africa Occidental. Lisboa. 1952 - 1955. Т. IV. Doc. N 132, p. 550.
      5. Ph. Pigaf etta. Op. cit., p. 72.
      6. O. Dapper. Description de l'Afrique. Amsterdam. 1686, p. 368.
      7. A. Brasio. Op. eit. Т. IV. Doc. N 132, p. 560.
      8. L. Cordeiro. Memorias do Ultramar. Viagens, exploracoese conquistas dos Portugueses. Lisboa. 1881, p. 23.
      9. O. Dapper. Op. cit., pp. 366 - 367.
      10. Ibid., р. 370; A. Brasio. Op. cit. Т. IV. Doc. N 132, p. 559.
      11. A. Brasio. Op. cit. T. IV. Doc. N 132, pp. 555, 558.
      12. Ibid., p. 568.
      13. E. A. Silva Correa. Historia de Angola. Vol. I. Lisboa. 1937, p. 201.
      14. Ibid., pp. 202, 203.
      15. A. Brasio. Op. cit. Т. IV. Doc. N 132, p. 569.
      16. J. Vans in a. Kingdoms of the Savanna. Madison. 1968, p. 129.
      17. В нашем распоряжении имеются два издания труда итальянского миссионера Кавацци, на итальянском языке (G. A. Cavazzi. Istorica descrittione detre regni Congo, Matamba e Angola. Milano. 1690) и на французском языке, переведенного с некоторыми изменениями и дополнениями французским востоковедом Лабатом (I. B. Labat. Relation historique de l'Ethiopie Occidentale contenant description des royaumes de Congo. Angole et Matamba. Tt. I - V. P. 1732). Первое - достаточно надежный источник по интересующим нас вопросам. Изданием же Лабата можно пользоваться очень осторожно и при тщательном сопоставлении текста с итальянским изданием.
      18. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 29.
      19. Ibid., p. 30; G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 494.
      20. Свидетельства, сообщаемые источниками о царствованиях Нгола, очень скудны. Некоторые данные дают основания предполагать, что отец Нзинги правил с 1575 г. по 1617 год.
      21. G. A. Cavazzi. Op. cit, p. 495.
      22. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 33.
      23. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 496.
      24. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 497; см. также [J. G. Dubois-Fontanelle]. Anecdotes africaines depuis l'origine, ou la decouverte des differents royaumes qui composent l'Afrique, jusqu'a nos jours. P. 1775, p. 56; E. A. Silva Correa. Op. cit., pp. 232 - 233.
      25. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 497 - 498.
      26. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 42.
      27. Подробнее о жага (яга) см. А. С. Орлова. Указ. соч., стр. 86 - 90; M. Plancquaert. Les Jaga et les Bayaka du Kwango. Bruxelles. 1932.
      28. G. A. Cavazzi. Op. cit, pp. 499, 501; J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 45.
      29. D. Birmingham. Trade and Conflict in Angola: the Mbundu and Their Neighbours under the Influence of the Portuguese, 1483 - 1790. Oxford. 1966, p. 92; J. Vansina. Op. cit., p. 135; O. Dapper. Op. cit, p. 369; G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 502.
      30. A. Felner. Angola. Apontamentos sobre a ocupagao e inicio do establecimento dos Portugueses no Congo, Angola e Benguela. Coimbra. 1933, p. 219.
      31. D. Birmingham. Op. cit., p. 93; G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 507; E. A. Silva Correa. Op. cit., p. 240.
      32. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 68; O. Dapper. Op. cit., p. 370.
      33. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 507.
      34. C. Sousa Dias. A batalha de Ambuila. Lisboa. 1942, p. 10.
      35. A. Felner. Op. cit., p. 220.
      36. C. R. Boxer. Salvador de Sa and the Struggle for Brazil and Angola (1602 - 1686). L. 1952, p. 94.
      37. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV. pp. 69 - 71.
      38. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 508 - 509.
      39. E. A. Silva Correa. Op. cit., p. 240.
      40. [J. G. Dubois-Fontanelle]. Op. cit., pp. 58, 59, 61.
      41. G. A. Cavazzi. Op. cil., pp. 509 - 510.
      42. Ibid., pp. 574, 578.
      43. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 248.
      44. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 574 - 575, 578; J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, pp. 268 - 269.
      45. G. A. Cavazzi. Op. cit, pp. 576, 510.
      46. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, pp. 75 - 76.
      47. D. Birmingham. Op. cit., p. 102; O. Cadornega. Historia geral das guerras angolanas. Lisboa. 1932.
      48. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 511.
      49. R. H. Chilcote. Portuguese Africa. New Jersey. 1967, p. 10; J. Duffy. Portuguese Africa. Cambridge (Mass.). 1959, p. 65.
      50. C. R. Boxer. Op. cit., pp. 241 - 242.
      51. J. Duffy. Op. cit., p. 65.
      52. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 512.
      53. D. Birmingham. The Portuguese Conquest of Angola. L N. Y. 1965, p. 34.
      54. C. R. Boxer. Op. cit., p. 228.
      55. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 513; J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 82.
      56. J. Duffy. Op. cit., p. 66.
      57. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 513.
      58. R. J. Cunha Matos. Compendia historico das possessoes da Coroa de Portugal. Rio de Janeiro. 1963, p. 272.
      59. C. R. Boxer. Op. cit., pp. 261 - 263.
      60. C. R. Boxer. Op. cit., pp. 265, 268, 269.
      61. P. Manso. Historia do Congo. Documentos. Lisboa. 1877, doc. CXXII, pp. 200 - 202; doc. CXXXVII, pp. 230 - 231; С. Sousa bias. Op;cit., pp. 20 - 22.
      62. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 520, 526 - 527, 531.
      63. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, pp. 141 - 142.
      64. Ibid, pp. 144 - 145; G. A. Cavazri. Op. cit., pp. 534, 510.
      65. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 538.
      66. [J. G. Dubois-Fontanelle]. Op. cit., p. 70.
      67. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 1 32.
      68. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 539.
      69. Ibid., p. 540.
      70. Ibid., pp. 552, 574, 577.
    • Точеный Д.С. Банкротство политики эсеров Поволжья в аграрном вопросе (март-октябрь 1917 г.) // История СССР. №4. 1969. С. 106-117.
      Автор: Военкомуезд
      Д.С.ТОЧЕНЫЙ
      БАНКРОТСТВО ПОЛИТИКИ ЭСЕРОВ ПОВОЛЖЬЯ В АГРАРНОМ ВОПРОСЕ (МАРТ — ОКТЯБРЬ 1917 Г.)

      В последние годы заметен сдвиг в освещении истории мелкобуржуазных партий России в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции [1]. Наибольший интерес у историков вызвали вопросы тактики борьбы КПСС с меньшевиками и эсерами. Менее изучена динамика изменения позиций, взглядов и тактики партий мелкой буржуазии. Между тем без тщательной разработки указанных вопросов нельзя в полном объеме представить всей сложности процесса установления Советской власти в центре и на местах, глубины стратегии и гибкости тактики Коммунистической партии в момент свершения первой в мире социалистической революции.

      В данной статье сделана попытка проанализировать причины краха политики эсеровских организаций Поволжья в аграрном вопросе. В основу исследования этих проблем положены материалы Самарской, Пензенской, Саратовской и Симбирской губерний, где влияние эсеров в 1917 г. было очень сильным [2].

      Февральская буржуазно-демократическая революция пробудила у миллионов крестьян России надежду на получение из рук Временного правительства помещичьих земель. Этим в основном можно объяснить тот факт, что в марте 1917 г. земельные конфликты между крестьянами и помещиками были явлением сравнительно редким [3].

      1. См., напр., К. В. Гусев. Крах партии левых эсеров. М., 1963; Р. М. Илюхина. К вопросу о соглашении большевиков с левыми эсерами. «Исторические записки», т. 73; В. В. Гармиза. Банкротство политики «третьего пути» в революции. «История СССР», 1965, № 6; В. В. Комин. Банкротство буржуазных и мелкобуржуазных партий России в период подготовки и победы Великой Октябрьской социалистической революции, М., 1965; П. И. Соболева. Борьба большевиков против меньшевиков и эсеров за ленинскую политику мира, М., 1965; Л. М. Спирин. Классы и партии в гражданской войне в России. М., 1969; М. И. Стишов. Распад мелкобуржуазных партий в Советской России. «Вопросы истории», 1968, № 2, и др.
      2. Если в целом по России в конце апреля 1917 г. эсеры превышали по численности большевиков в 5 раз (80 тыс. большевиков и 400 тыс. членов ПСР), то в Самарской, Пензенской и Симбирской губерниях их было больше в 10 раз (3 тыс членов РСДРП (б) и около 30 тыс. эсеров). Подсчеты сделаны нами по следующим источникам: «Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (б). Протоколы», М., 1968, стр. 7, 359; «Переписка Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями», т. 1, М., 1957, стр. 498; «Земля и воля» (Сызрань), б мая 1917 г.; «Чернозем» (Пенза), 7 июля 1917 г.; «Власть народа» (Москва), 11 июля 1917 г.; «Третий съезд партии социалистов-революционеров». Стеногр. отчет, Петроград, 1917 (списки делегатов съезда).
      3. Так, в Пензенской губернии в марте 1917 г. было зарегистрировано лишь 3 крестьянских выступления. (М. Андреев. Борьба за землю в Пензенской губернии в 1917 г. «Уч. зап. Пензенского пед. ин-та», вып. 16, 1966, стр. 75).

      «Эпохой аграрно-/106/-го покоя» «назвал этот период член Самарского губкома ПСР П. Д. Климушкин [4].

      Но прошел март 1917 г., а мечты крестьян о земле не стали явью; Временное правительство ничего о земле не говорило, ссылаясь на то, что аграрную проблему может решить только Учредительное собрание. Между тем приближалось время весеннего сева и крестьяне проявляли все большее беспокойство по поводу медлительности в решении вопроса о земле. Корреспондент реакционного «Нового времени» сообщал 26 марта 1917 г.: «В Самарской губернии царит тревожное настроение... Крестьяне заявляют, что, не дожидаясь Учредительного собрания, весной приступят к отчуждению земель». Петроградская газета «Земля и воля» 1 апреля писала, что крестьяне в Карсунском уезде Симбирской губернии обсуждают вопрос «как поделить землю, не дожидаясь его разрешения законодательным путем». Во второй половине апреля центральные и местные газеты запестрели сообщениями о том, что в отдельных селах поволжских губерний крестьяне начали самовольный раздел и запашку частновладельческих земель [5].

      Какую позицию занять по отношению к крестьянскому движению за землю? Этот вопрос тревожил руководителей эсеровских организаций Поволжья. Они видели, что декларативно-напыщенные ссылки на то, что аграрную проблему может решить только «великий хозяин земли русской — Учредительное собрание», — не могли успокоить крестьян. Член Самарского губиома ПСР И. Д. Панюжев писал, что языком посулов и обещаний нельзя было говорить с губерниями, в которых веял «вольный дух Стеньки Разина» и «исстари бродила вольница в вольных степях» [6]. Под давлением революционного движения крестьянства часть самарских эсеров стала приходить к мысли о том, что агитационную работу нельзя сводить к призывам подождать созыва Учредительного собрания, что нужно быстрее встать «на путь изыскания новых взаимоотношений» между «помещиками и крестьянами, ибо в «противном случае «настроение деревни может вылиться в нежелательные резкие формы» [7].

      Настроение крестьянства убедительно проявилось на I съезде крестьян Самарской губернии, открывшемся 24 марта 1917 г. Съезд принял резолюцию о прекращении в губернии сделок по купле-продаже земли и снижении арендных цен на нее. В Пензенской губернии I съезд крестьян 8 апреля 1917 г. постановил передать в распоряжение волисполкомов пустующие помещичьи земли и отменил арендную плату [8].

      Однако широкие слои трудящегося крестьянства Самарской и Пензенской губерний не были полностью удовлетворены резолюциями своих первых съездов, поскольку они не решали радикальным образом вопроса о земле [9]. Пример пролетарских масс, установивших на многих предприятиях 8-часовой рабочий день явочным порядком, толкал крестьян на более решительные действия. «Рабочее движение, — отмечал П. Климушкин, — сыграло в повышении требований крестьян большую роль. Видя, что рабочие не ожидают разрешения своих экономических нужд /107/

      4. П. Климушкин. История аграрного движения в Самарской губернии. В кн. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», изд. «Комуча», Самара, 1918. стр. 7. (Книга написана правыми эсерами и меньшевиками).
      5. См., напр., «Утро России» (Москва), 29 апреля 1917 г.; «Симбирская народная газетам 11 апреля 1917 г.; «Дело народа» (Петроград), 22 апреля 1917 г.
      6. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 17.
      7. П. Климушкин. Указ. соч., стр. 8.
      8. Подробнее о событиях в Пензенской губ. см. А. С. Смирнов. Крестьянские съезды Пензенской губернии в 1917 г. «История СССР», 1967, № 3.
      9. Климушкин, Указ. соч., стр. 13.

      никакими законодательными учреждениями и берут вce с боя, крестьяне приходили к заключению, что и им нужно поступать так же» [10].

      Действительно, доверие крестьянства к центральным правительственным учреждениям падало. Временное правительство, защищая интересы помещиков, рассылало циркуляры, в которых подчеркивало незыблемость принципа неприкосновенности частной собственности. Руководство эсеровской партии, с которой крестьяне сначала связывали надежды на получение «земли и воли», предлагало ждать решения аграрной проблемы Учредительным собранием. Меньшевики вместо оказания помощи крестьянам в их движении за раздел помещичьих земель призывали к борьбе против «анархической агитации большевиков» в вопросе о земле [11].

      Только партия большевиков показала себя истинным защитником интересов крестьянства, выдвигая требования конфискации помещичьей и национализации всей земли. Осуществление этой программы не только удовлетворяло вековую мечту крестьянства, но и подрывало основы господства помещиков и буржуазии, наносило сильнейший удар по крепостническим пережиткам и частной собственности вообще. РСДРП (б) призывала крестьян брать помещичьи земли немедленно в организованном порядке [12].

      16 мая Самарский Совет рабочих депутатов по предложению большевистской фракции принял следующую резолюцию: «Принимая во внимание, что земельный вопрос является жизненным... для крестьян и страны в данный момент, Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов должны немедленно приступить к решению этого вопроса до Учредительного собрания» [13]. К большевистским депутатам при голосовании данной резолюции присоединились эсеры-максималисты, которые так же, как и члены РСДРП (б), убеждали крестьян немедленно начать раздел частновладельческих земель.

      Крестьяне Самарской и других губерний Поволжья, не ожидая созыва Учредительного собрания, сами взялись за разрешение аграрного вопроса [14]. Во второй половине апреля и первой половине мая 1917 г. количество крестьянских выступлений против помещиков и кулаков увеличилось здесь более чем в 5 раз по сравнению с мартом и первой половиной апреля [15].

      10. Там же.
      11. См. резолюцию майской общероссийской Конференции меньшевиков по аграрному вопросу. «Новая жизнь» (Петроград), 13 мая 1917 г.
      12. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 31, стр. 167.
      13. К. Наякшин. Очерки истории Куйбышевской области, Куйбышев, 1962, стр. 305.
      14. Грабительская реформа 1861 г., а затем столыпинские преобразования способствовали обезземеливанию крестьян Поволжья. В 1914 г. в Самарской губернии помещики и кулаки, составлявшие 6,3% населения, владели 65% частновладельческой земли. В Пензенской губернии помещикам и кулакам принадлежало 74,9% всей земли. Председатель Симбирского земельного комитета эсер К. Воробьев писал в августе 1917 г., что в Поволжье наблюдается картина «вопиющей несправедливости в распределении земли» (К. Воробьев. Аграрный вопрос в Симбирской губернии, Симбирск, 1917, стр. 19).
      15. И. М. Ионенко. Борьба крестьян Казанской, губернии на землю накануне Великой Октябрьской социалистической революции, Казань, 1957, стр. 6.
      16. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 84.

      Для обсуждения земельной проблемы в связи с ростом числа аграрных конфликтов между помещиками и крестьянами был созван 20 мая 1917 г. II съезд тружеников земли Самарской губернии. Как отмечал эсер И. М. Брушаит, среди членов фракции ПСР возникли разногласия относительно подхода к решению аграрного вопроса [16]. Эсеры-максима-/108/-листы предлагали в основу резолюций съезда положить крестыяиские наказы с мест [17]. Эсеры-минималисты, а их оказалось большинство во фракции ПСР на съезде, считали, что лучше всего занять выжидательную позицию и постараться убедить крестьян в необходимости сохранения «статус-кво» в земельных отношениях до созыва Учредительного собрания. Немногочисленная фракция меньшевиков блокировалась с эсерами-минималистами.

      Первое выступление представителя минималистов С. А. Волкова крестьянские делегаты встретили настороженно. Не помогла ему и ссылка на то, что «теперь министр земледелия Чернов — социалист-революционер, следовательно, вопрос решится в пользу крестьян». Когда же оратор попытался доказать, что земли не так много по сравнению с нуждой в ней, в зале заседания поднялся такой шум, что ему пришлось покинуть трибуну [18]. Криками возмущения встретили крестьяне и речь меньшевика Игаева, который хотел было уговорить делегатов отложить решение аграрной проблемы до окончания войны с Германией. «Опять все ждать! Смутьян! Зачем смущаешь нас?», — неслись возгласы крестьян [19].

      Для выхода из затруднительного положения эсеры-минималисты предложили принять резолюцию о земле I Всероссийского съезда крестьянских депутатов, но и та была отвергнута крестьянами как не указывающая конкретного решения вопроса о земле. 40 крестьян в своих выступлениях отстаивали резолюцию о немедленном проведении в жизнь уравнительного распределения всех земель. Эсеры колебались, не зная, что предпринять. «Настроение съезда было неровно,— рассказывал-его участник И. Д. Панюжев. — Совет крестьянских депутатов [20] опасался, что крестьяне, разъехавшись, на местах кликнут клич, что им земли дать не хотят» [21].

      В этот критический момент работы съезда часть эсеров-минималистов во главе с П. Д. Климушкиным и И. М. Брушвитом пришла к выводу, что не стоит подвергать дальнейшему риску свое влияние на делегатов деревень и что нужно пойти навстречу требованиям крестьян. В кратчайший срок они выработали проект «Временного пользования землей», в котором предлагалось частновладельческие, казенные, банковские, удельные и церковные земли в Самарской губернии передать волостным комитетам для распределения по потребительной норме до созыва Учредительного собрания. Делегаты поддержали «Временные правила». Казалось, что маневр эсеров удался и посланцы самарских деревень и сел успокоились. Но тишина оказалась недолгим гостем в зале заседаний. Когда И. М. Брушвит и П. Д. Климушкин предложили внести во «Временные правила» пункт о сохранении арендной платы, страсти вспыхнули с новой силой. Вот как сам П. Д. Климушкин описывает ту ярость, с которой встретили крестьяне-делегаты параграф «Временных правил» о сохранении арендной платы: «А — а, вот они какие..., наши защитники-то,— говорили крестьяне о руководителях съезда, — на словах /109/

      17. 200 наказов привезли с собой делегаты и в каждом из них излагались требования немедленного раздела помещичьих земель.
      18. Е. И. Медведев. Аграрные преобразования в Самарской деревне в 1917— 1918 гг., Куйбышев, 1958, стр. 15.
      19. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», док. и мат-лы, т 1, ч. 1, М., 1929, стр. 104.
      20. В состав Самарского губернского Совета крестьянских депутатов входили в основном эсеры-минималисты.
      21. «Земля и воля» (Самара), 28 июля 1917 г.

      только хороши, а как до дела дошло, так за помещиков... Вон изменников!"

      Нам было опасно показаться... Сколько их ни уговаривали, не могли убедить их в необходимости арендной платы. Так арендная плата и была провалена» [22].

      В последние дни работы съезда, когда волнения и тревоги крестьянских делегатов, казалось, остались позади, в адрес Самарского губернского Совета крестьянских депутатов пришел циркуляр министра Временного правительства А. И. Шингарева о недопущении самовольных захватов частновладельческих земель. Телеграмма А. И. Шингарева ошеломила, вызвала негодование крестьянских делегатов II съезда: «Долой циркуляр! Ишь чего захотел!» [23]. Правительственная депеша тем не менее заставила заколебаться некоторых меньшевиков и эсеров-минималистов, которые предложили послать решения съезда о земле на утверждение Временному правительству. Однако большинством голосов эта резолюция была отвергнута. «Временные правила пользования землей» вступили в силу с момента их принятия на съезде.

      Аналогичная обстановка сложилась 14—15 мая на II съезде крестьян Пензенской губернии, который также принял (постановление о передаче всех частновладельческих, церковных и прочих земель в распоряжение волостных комитетов для распределения их между крестьянами до созыва Учредительного собрания [24].

      Под влиянием массового движения крестьян за землю, члены отдельных организаций эсеров Поволжья выступали с критикой аграрной политики ЦК ПСР. На городской конференции социалистов-революционеров Петрограда в мае 1917 г. представитель-наблюдатель от саратовской организации (фамилия неизвестна) заявил: «На Поволжье недовольны уступчивостью партии. Солдаты не хотят идти на фронт, не получив гарантии земли. Упрекают, говорят: когда знамя "Земли и Воли" склонилось над нами, неужели отказываться взять его» [25]. На I Всероссийском съезде крестьянских депутатов представитель делегации Поволжья (эсер) обратился к делегатам с трибуны: «Дайте возможность трудовому крестьянину спокойно заниматься делом, не боясь, что земля может уплыть из его рук... Дайте нам гарантию... Созидайте же твердой рукой и не идите кадетской дорогой» [26].

      Курс на раздел «помещичьей земли до созыва Учредительного собрание противоречил аграрной Политике Временного правительства и ЦК ПСР. 20 июня 1917 г. Временное правительство объявило решения II съезда крестьян Самарской губернии незаконными и потребовало от губернского комиссара эсера С. А. Волкова принять решительные меры к прекращению самочинных действий крестьян. «Лица, допускающие захват какой бы то ни было чужой собственности, инвентаря, хлеба или земли, — гласила телеграмма из министерства внутренних дел, — подлежат законной ответственности по суду» [27]. Еще ранее, 31 мая 1917 г., министр земледелия В. М. Чернов отменил постановления II съезда крестьян Пензенской губернии [28].

      22. П. Климушкин. Указ. соч., стр. 21.
      23. «Наш голос» (Самара), 2 июня 1917 г.
      24. А. С. Смирнов. Указ. соч., стр. 25.
      25. Н. Я. Быховский. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. М., 1929, стр. 109.
      26. Там же, стр. 110.
      27. «Самарские ведомости», 28 июня 1917 г.
      28. В. Кураев. Октябрь в Пензе. Воспоминания, Пенза, 1957, стр. 42.

      /110/

      Перед лидерами самарской и пензенской организаций эсеров стояла дилемма: либо пойти против Временного правительства и ЦК своей партии в аграрном вопросе, поддержав крестьянское движение за раздел частновладельческих земель до созыва Учредительного собрания, или следовать в фарватере линии руководства партии и потерять всякое влияние в массах. Между тем, вожди ПСР и Всероссийского Совета крестьянских депутатов, в частности Н. Быковский и Г. Покровский, критикуя самарскую и пензенскую организации, прилагали все усилия к. тому, чтобы искоренить «крамолу» в своем поволжском отряде [29].

      В мае 1917 г. в Пензенскую губернию прибыл член исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов эсер К. Лунев. На крестьянских митингах он внушал слушателям, что в аграрном вопросе надо ждать решений Учредительного собрания и поступать пока на основе добровольных уступок и соглашений с помещиками. Крестьяне с изумлением внимали словам посланца партии из Петрограда, ибо у них «возникло сомнение, не за помещиков ли... приехал заступаться» К. Лунев [30].

      Лидер партии эсеров В. М. Чернов, обеспокоенный ростом оппозиционных настроений в организациях Поволжья, послал в этот район в начале июня 1917 г. своего личного представителя Акселя. 9 июня последний прибыл в Пензу и потребовал от эсеровского губернского руководства перемены курса по отношению к самочинным захватам крестьянами помещичьей земли. В свою очередь лидеры пензенских социалистов-революционеров во главе с губернским комиссаром Ф. Ф. Федоровичем были вызваны в Петроград, где им рекомендовали исправить «ошибки» в аграрной политике. Нажима из Петрограда оказалось достаточно, чтобы эсеровское руководство в Пензенской губернии отступило с позиций, которые оно занимало на II съезде крестьян [31].

      Сложнее обстояло дело с самарской организацией эсеров. После получения циркуляра Временного правительства о запрещении самовольных захватов земель делегаты Самарского губернского Совета крестьянских депутатов В. Голубков и Горшков направились во второй половине июня 1917 г. в Петроград, в министерство внутренних дел, где заявили, что будут и впредь проводить в жизнь решения II съезда крестьян о земле. Временное правительство также не собиралось идти на какие-либо уступки. В июле 1917 г. в Самару пришла от министра внутренних, дел телеграмма, в которой вновь предлагалось отдавать под суд тех, кто попытается отбирать землю у помещиков [32]. Тогда за разъяснениями уже к министру земледелия и лидеру ПСР Чернову отправились руководители самарской организации И. М. Брушвит и П. Д. Климушкин. Они хотели доказать ему, что решения II съезда крестьян Самарской губернии нисколько не выходят за рамки программы партии о социализации земли и уравнительном землепользовании. Но самым главным их доводом была ссылка на то, что нет никакой возможности воспрепятствовать крестьянской борьбе за землю: только в июне и начале июля Самарский Совет крестьянских депутатов рассмотрел 370 земельных конфликтов, из них 45 — между общинниками и отрубщиками и 49 — между крестьянами и помещиками [33]. Сначала от товарища министра

      29. См. Г. Покровский. Очерк истории Всероссийского Совета крестьянских депутатов. В сб. «Год русской революции», М., 1918, стр. 46; Н. Я. Быховский. Указ. соч., стр. 109—110.
      30. О. Н. Моисеева. Советы крестьянских депутатов в 1917 г., М., 1967, стр. 75.
      31. Подробнее об этом см. А. С. Смирнов. Указ. соч.
      32. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 33—34.
      33. ЦГАОР СССР, ф. 6978, оп. 1, д. 423, лл. 14, 35 (протоколы III съезда крестьян Самарской губернии); П. Климушкин. Указ. соч., стр. 33—35.

      /111/

      земледелия Вихляева Климушкин и Брушвит получали весьма уклончивые советы, и, наконец, В. М. Чернов и председатель, исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов Н. Авксентьев прямо заявили им, что постановления II съезда крестьян губернии нельзя признать законными [34].

      Самарская организация эсеров, испытывая давление крестьянских масс, и после встреч ее делегатов с министрами Временного правительства попыталась проводить прежнюю линию в вопросе о земле. На совещании представителей губернских Советов крестьянских депутатов 11—12 июля в Петрограде самарский губернский комиссар выступил против предложения члена ЦК партии эсеров Н. Быховского о сохранении арендной платы за землю [35].

      Далеко не гостеприимно был встречен «в Самаре и личный представитель В. Чернова Аксель. 18 июля 1917 г. на совместном заседании Комитета народной власти и Самарского губернского Совета крестьянских депутатов он потребовал отмены решений II съезда крестьян о распределении частновладельческих, церковных и прочих земель между крестьянами. Акселя поддержал заместитель губернского комиссара меньшевик У. Шамании. Некоторые члены Совета -крестьянских депутатов, возмущенные выступлениями Акселя и Шамашша, демонстративно покинули зал заседаний. После короткого совещания члены самарского губкома эсеров в качестве основного оратора выставили И. М. Брушвита, который заявил о невозможности выполнить требования правительства [36]. Аксель вынужден был покинуть зал заседаний [37].

      Позицию самарской организации эсеров можно объяснить несколькими причинами. Прежде всего нужно иметь в виду социально-экономические особенности этого района, бывшего на протяжении столетий одним из очагов мощных крестьянских восстаний. Не случайно, что даже представители некоторых кадетских организаций Поволжья ратовали за немедленную передачу части помещичьей земли крестьянам без всякого выкупа [38]. На позицию эсеров Поволжья в аграрном вопросе накладывала отпечаток также и борьба с большевиками за влияние среди крестьянства, вынуждая иногда брать известный кран влево. Степень воздействия на эсеров партийно-конъюнктурных соображений борьбы с большевиками не была одинаковой в различных губерниях Поволжья. Несомненно, что соображения конкурентного характера у эсеров Самарской губернии сказывались больше, чем у их коллег в Пензенской или Симбирской губерниях. Самарская организация большевиков в июле 1917 г. насчитывала около 4 тыс. человек и представляла большую политическую силу.

      Так, в июне—июле 1917 г. Самарский губком РСДРП (б) послал для агитации и пропаганды только в села одного Бузулукского уезда свыше 300 большевистски настроенных солдат [39]. Это очень беспокоило и нервировало эсеров. 5 июля 1917 г. на заседании Самарского губернского Совета крестьянских депутатов В. М. Голубков с тревогой и досадой го-/112/-ворил: «...большевики идут в деревню и начинают работать. Поверьте, товарищи, что они знают, что борются не на жизнь, а на смерть. Этого мы не должны забывать» [40].

      34. ЦГАОР СССР, ф. 6978, оп. 1, д. 423, л. 55 (текст речи П. Климушкина на Самарском общегубернском съезде (всесословном) в августе 1917 г.).
      35. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», т. 1, ч. 1, стр. 274.
      36. А. С. Соловейчик. Борьба за возрождение на востоке (Поволжье, Урал, Сибирь в 1918 г.), Ростов-на-Дону, 1919, стр. 12—13. (Автор книги — белогвардеец).
      37. «Волжский день» (Самара), 20 июля 1917 г.
      98. «Речь» (Петроград), 12 мая 1917 г.; «Вестник партии народной свободы», 19 августа 1917 г., №11 и 13, стр. 19,
      39. «Краеведческие записки» (Воспоминания И. С. Бородина), Куйбышев, 1963, стр. 38.

      Однако, оставаясь на словах сторонниками демократического решения аграрного вопроса, самарские эсеры очень скоро обнаружили на практике свою истинную сущность, нежелание удовлетворить требования масс. Внутри самарской эсеровской организаций обострилась борьба между левыми и правыми элементами, которая к концу июня — началу июля 1917 г. закончилась открытым расколом между максималистами и минималистами [41]. В середине июля максималисты окончательно отмежевались от минималистов и избрали свой самостоятельный партийный комитет.

      П. Д. Климушкин, И. М. Брушвит, В. М. Голубков и другие творцы «Временных правил пользования землей» колебались, не зная, к кому примкнуть. В аграрном вопросе они решили искать «золотую середину» путем лавирования между крестьянскими требованиями и политикой Временного правительства. Как признал сам П. Д. Климушкин в конце августа 1917 г., циркуляры министров Временного правительства, в которых осуждались самовольные захваты помещичьих земель, поставили его в тупик: «С одной стороны — постановления II крестьянского съезда, с другой — телеграммы министров» [42]. Как отмечал В. И. Ленин, «меньшевики и эсеры все время революции 1917 года только и делали, что колебались между буржуазией и пролетариатом, никогда не могли занять правильной позиции и, точно нарочно, иллюстрировали положение Маркса о том, что мелкая буржуазия ни на какую самостоятельную позицию в коренных битвах неспособна» [43].

      Поисками «третьего пути» в аграрном вопросе была отмечена деятельность эсеровской фракции и на III съезде крестьян Самарской губернии, начавшем свою работу 20 августа 1917 г. В этот решительный момент борьбы крестьянства за землю самарские большевики заявили о своей поддержке «Временных правил пользования землей», принятых на II съезде крестьян. 20 августа 1917 г. самарская большевистская газета «Приволжская правда» писала: «Мы уверены в том, что съезд останется на своей прежней позиции по вопросу о земле, несмотря на тучу циркуляров, которые сыпятся на революционное крестьянство сверху... Партия рабочего класса поддержит вас, товарищи, в отстаивании постановлений 2-го съезда».

      На III съезде крестьян Самарской губернии, в отличие от предыдущих, впервые присутствовала в качестве полноправных делегатов группа большевиков, что наложило заметный отпечаток на его работу [44]. Делегат Николаевского уезда большевик Ермощенко после отчетного доклада о деятельности губернского Совета крестьянских депутатов сразу предложил члену исполкома В. М. Голубкову доложить о результатах переговоров делегаций из Самары с представителями Временного правительства В. Черновым и Н. Авксентьевым по поводу решений II съезда крестьян о земле. Со всех сторон посыпались вопросы: «Что от-/113/-ветил Чернов относительно утверждения "Временных правил"? Когда санкционирует их Временное правительство?» [45]

      40. «Земля и воля» (Самара), 9 июля 1917 г.
      41. «Волжский день» (Самара), б июля 1917 г.
      42. «Волжский день», 26 августа 1917 г.
      43. В. И. Ленин. ПСС, т. 37, стр. 210.
      44. Эсеровская газета «Волжское слово» 23 августа отметила: «Губернский съезд крестьян для большевиков слишком заманчивое поле деятельности, чтобы они не попытались на нем нанести удар и Временному правительству и Совету крестьянских депутатов».

      Именно в этот момент отчетливо обнаружилось стремление лидеров самарской организации эсеров примирить делегатов-крестьян с аграрной политикой Временного правительства. Как представители правого крыла организации (С. А. Волков), так и эсеры так называемого центра (П. Климушкин, И. Брушвит) старались скрыть тот факт, что министр земледелия В. М. Чернов отказался утвердить «Временные правила пользования землей». В ответ на многочисленные просьбы рассказать о переговорах с В. М. Черновым И. М. Брушвит раздраженно бросил: «Я поражаюсь, когда здесь двадцать раз стараются поднимать этот вопрос. Деятельность Совета крестьянских депутатов — одно, а отношение Временного правительства к земельному вопросу — совсем другое» [46].

      Основной докладчик по вопросу о земле от эсеровской фракции К. Г. Глядков пытался обелить действия Временного правительства в аграрном вопросе, призывал пойти ему на уступки, заменив отдельные положения «Временных правил пользования землей» [47]. Вот что писал корреспондент одной из кадетских газет Самарской губернии о реакции крестьян на его речь: «Глядков был заподозрен в буржуазных симпатиях и крепостнических тенденциях землевладельца-собственника, в чем должен был оправдываться, выдвинув для этого такой веский аргумент, как свое участие в железнодорожной забастовке 1905 г. В большей части присутствовавших на съезде крестьян тотчас определилось настроение крайнего недоверия к руководителям съезда; между этими последними и крестьянской массой обнаружилась явная брешь... Крестьянская масса чутко насторожилась, и партийным деятелям для борьбы с подобными настроениями пришлось выдвинуть все силы, нажать все пружины» [48].

      Политику эсеров в аграрном вопросе критиковал в своем выступлении максималист Гецольд, который говорил о том, что ПСР, встав у руля государственной власти, изменила своим революционным принципам и не хочет теперь дать землю крестьянам без выкупа [49]. Крестьянские делегаты с огромным интересом слушали и речи большевиков [50]. Местный орган партии народной свободы констатировал, что лозунги большевистских и максималистских ораторов «оказались очень родственными миросозерцанию большинства участников съезда, это, несомненно, наложило свою печать на вынесенные им решения» [51].

      Социалисты-революционеры (правые и представители так называемого "центра") в обстановке возрастающего влиянии большевиков не решились больше настаивать на каких-либо изменениях положений «Временных правил пользования землей»: III съезд подтвердил, что для Самарской губернии они являются законом.

      Однако, как показали дальнейшие события, это была лишь временная уступка революционному крестьянству со стороны эсеров, вызванная /115/ стремлением сохранить влияние в массах. Нельзя признать случайным появление в середине октября 1917 г. на страницах печатного органа Самарского Губкома ПСР статей, в которых лозунги «Вся земля должна быть собственностью народа!» и «Не должно быть купли и продажи земли» осуждались как анархо-большевистские [52]. Разумеется, что несколько газетных заметок еще не могут являться убедительным доказательством измены эсерами своей прежней политике. Посмотрим, как же выполняли решения III съезда местные организации эсеров.

      8 сентября 1917 г. общее собрание эсеров Николаевского уезда Самарской губернии приняло постановление, обязывавшее каждого члена организации приложить все силы в борьбе за передачу земли крестьянам [53]. Выполняя это постановление, фракция эсеров Николаевского уездного Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в начале октября 1917 г. проголосовала за резолюцию большевиков и максималистов о конфискации частновладельческих земель. Однако уже 19 октября эта фракция потребовала пересмотра резолюции, а затем добилась ее отмены, решив, что лучше подождать созыва Учредительного собрания [54]. Всячески старались воспрепятствовать разделу помещичьих земель эсеровские организации в Бузулукском и Бугульминском уездах Самарской губернии [55]. Симбирские эсеровские газеты убеждали крестьян прекратить захват помещичьих земель и положить все свои надежды на Учредительное собрание [56].

      Осенью 1917 г. крестьянство Поволжья, разуверившееся в пустых обещаниях эсеров, взялось за топоры и вилы: резко увеличилось число погромов дворянских имений, кровопролитные схватки между деревенской беднотой и кулацко-помещичьей элитой стали обычным явлением в Поволжье. 19 октября представитель Саратовской губернии левый эсер Устинов говорил на заседании исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, что крестьянство теряет веру «не только в центральную власть, но и в руководящие органы демократии», и по вопросу о земле рассуждает следующим образом: «...раз вы там ничего не делаете, то мы будем делать сами...» [57]. Левый эсер В. Алгасов, объехав в сентябре губернии Поволжья, пришел к выводу, что политика социалистов-революционеров вызывает глубокое недовольство в деревнях и селах. «Посуди сам, — говорили не раз крестьяне В. Алгасову, — 6 месяцев прошло, а с землей — ни вперед, даже как будто назад идет... Но всякому терпению конец бывает» [58].

      52. «Земля и воля», 1917 г., Wfc 123, 126, 127.
      53. «Известия Николаевского Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов», 17 сентября 1917 г.
      54. «Известия Николаевского Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов», 17, 22 октября 1917 г.
      55. «Победа Великой Октябрьской социалистической революции в Самарской губернии», док. и мат-лы, Куйбышев, 1957, стр. 442; ЦГВИА СССР, ф. 1720, оп. 1, д. 37, л. 189.
      56. «Земля и воля» (Симбирск), 18 октября 1917 г.; «Известия Симбирского Совета рабочих и солдатских депутатов», 13 августа 1917 г.; «Известия Симбирского Совета крестьянских депутатов», 2 октября 1917 г.
      57. Н. Я. Быховский. Указ. соч., стр. 247.
      58. «Знамя труда» (Петроград), 30 сентября, 6 октября 1917 г.

      В этот момент партия большевиков предлагала реальный выход из положения, указывая, что в противном случае земельная проблема приведет к самым тяжелым последствиям: «Опыт показал, что середины нет, — писал В. И. Ленин. — Либо вся власть Советам и в центре и на местах, вся земля крестьянам тотчас, впредь до решения Учредительно-/116/-го собрания, либо помещики и капиталисты тормозят вес, восстановляют помещичью власть, доводят крестьян до озлобления и доведут дело до бесконечно свирепого крестьянского восстания» [59].

      В сентябре 1917 г. во многих районах России развернулась крестьянская война за землю. Восстание крестьян в Тамбовской губернии всполошило и руководство партии социалистов-революционеров. В. М. Чернов в статье «Единственный выход» признал: «Дождались начала крупных массовых крестьянских волнений». Признавая факт крестьянских волнений, лидер партии эсеров высказывал сожаление о том, что после Февральской революции в деревнях не были созданы некие полицейского характера земельные комитеты, которые бы могли «властными и решительными мерами предотвращать вспышки неудовлетворенных потребностей масс» [60].

      С подобных же позиций оценили крестьянские выступления и местные эсеровские организации: Пензенский губком партии эсеров в октябре 1917 г. отозвался та крестьянское восстание в Тамбовской губернии обращением к членам партии, в котором им предлагалось приложить все усилия к тому, чтобы прекратить всякие попытки крестьян разделить земли помещиков и их имущество и ждать решений Учредительного собрания [61].

      Подождать Учредительного собрания советовали, как мы отмечали, и эсеры Симбирской губернии. А крестьянство, окончательно изверившись в эсерах, с каждым днем усиливало наступление на помещичье-кулацкое землевладение. Если в сентябре 1917 г. в Пензенской губернии было 80 крестьянских выступлений, то в октябре — 185. По подсчетам С.А. Крупнова, в Симбирской губернии в октябре 1917 г. только против кулаков крестьяне поднимались 267 раз [62].

      Оценивая политику эсеров, В. И. Ленин говорил: «Преступление совершало то правительство, которое свергнуто, и соглашательские партии меньшевиков и с.-р., которые под разными предлогами оттягивали разрешение земельного вопроса и тем самым привели страну к разрухе и к крестьянскому восстанию» [63].

      59. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 205.
      60. «Дело народа» (Петроград), 30 сентября 1917 г.
      61. См. обращение Пензенского губкома ПСР. «Рассвет» (Чембар), 19 ноября 1917 г.
      62. М. Андреюк. Указ. соч., стр. 76; С. А. Крупнов. Борьба большевиков Симбирской губернии за крестьянство в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции. Канд. дисс, М., 1950, стр. 43.
      63. В. И. Ленин. ПСС, т. 35, стр. 23.

      * * *
      Итак, мы рассмотрели одно из интересных явлений в цепи сложных событий периода подготовки Великого Октября — неудачную попытку эсеров Поволжья провести в жизнь программу уравнительного землепользования. Опыт показал, что эсеры не способны были возглавить крестьянское движение, удовлетворить требования трудящихся масс деревни. Маневры эсеровских лидеров, могли лишь на время оттянуть политическое прозрение трудового крестьянства, которое под влиянием агитации большевиков все больше и больше убеждалось в том, что выход надо искать на пути пролетарской революции. Партия эсеров, поте-/117/-ряв опору в массах, была обречена на неминуемую политическую гибель [64].

      В сентябре-октябре 1917 г. усилился процесс разложения эсеровских организаций Поволжья. Так, число членов ПСР в Сызранском уезде Симбирской губернии уменьшилось с 900 человек в июне 1917 г. до 40—60 в сентябре [65]. В Астраханской губернской организации эсеров в июле 1917 г. было 3 тыс. членов, а к концу октября стало 350, причем 200 из них заняли левоинтернационалистические позиции [66].

      Процесс распада эсеровских организаций Поволжья еще более усилился после Октябрьской революции, принесшей крестьянам декрет Советской власти о земле. В начале ноября 1917 г. 250 эсеров Николаевского уезда подали коллективное заявление о выходе из партии [67]. В феврале 1918 г. распалась и прекратила существование самая крупная в Самарской губернии в 1917 г. бугурусланская организация [68]. К 1919 г. от пензенской губернской организации эсеров, насчитывавшей в июле 1917 г. 10 тыс. человек, осталась группка из 10—15 человек [69].

      Член ЦК ПСР Н. Я. Быковский на съезде ПСР говорил: «Если мы провалимся в аграрном вопросе, то тогда нам будет крышка» [70]. «Экзамена» по аграрному вопросу эсеры не выдержали; политика соглашения с буржуазией, которую они проводили, неизбежно должна была привести и привела их к союзу с контрреволюцией против революционного крестьянства. Крах эсеров (явился закономерным результатом чих политики соглашательства с буржуазией.

      64. Характерна деградация творцов «Временных правил пользования землей» П. Д. Климушкина и И. М. Брушвита. Оба они являлись участниками кровавых расправ над крестьянством Самарской губернии в 1918 г., когда занимали посты министров контрреволюционного правительства «Комуча». Оба потом эмигрировали за границу, причем Брушвит выступал за рубежом одним из организаторов антисоветской эмиграции. (См. «Работа эсеров за границей. По материалам Парижского архива эсеров», М., 1922).
      65. «Солдат, рабочий и крестьянин» (Сызрань), 17 июня 1917 г.; «Земля и воля» (Сызрань), 1З сентября 1917 г.
      66. «Протоколы первого съезда партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов)», Петроград, 1918, стр. 7.
      67. И. Блюменталь. Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии. Хроника событий, т. 1, Самара, 1927, стр. 294.
      68. «Народное дело» (белогвардейская газета, Бугуруслан), 12 июля 1918 г.
      69. «День» (Петроград), 16 июля 1917 г.; «Чернозем» (Пенза), 7 июля 1917 г.; ЦПА ИМЛ, ф. 274, оп. 1, ед. хр. 25, л. 45 (Письмо членов пензенской группы эсеров в ЦК ПСР).
      70. См. Л. М. Спирин. Указ. соч., стр. 36.

      История СССР. №4. 1969. С. 106-117.
    • Панцов А. В. Как Сталин помог Мао Цзэдуну стать вождем
      Автор: Saygo
      Панцов А. В. Как Сталин помог Мао Цзэдуну стать вождем // Вопросы истории. - 2006. - № 2. -С. 75-87.
      Анализ советских, коминтерновских и китайских архивных материалов, ставших доступными в последнее время, дает возможность пересмотреть наши взгляды на историю Коммунистической партии Китая и ее взаимоотношений с Коммунистическим Интернационалом - штаб-квартирой мирового коммунистического движения. Эти документы дают, в частности, основание переосмыслить даже некоторые ставшие общепринятыми оценки взаимоотношений Мао Цзэдуна со Сталиным. Из них становится видно, что с конца 1920-х - начала 1930-х гг. именно Москва активно способствовала выдвижению Мао и именно сталинский Коминтерн поддерживал его и даже периодически вставал на его защиту, когда кто-либо из руководящих деятелей КПК выступал против него. Иными словами, именно Москве и прежде всего Сталину Мао обязан своим возвышением.

      Мао Цзэдун и Ван Мин

      Подобный тезис на первый взгляд кажется парадоксальным. Ведь согласно тому, что по этому поводу писало большинство ученых на Западе и в Китае, а после раскола между КПСС и КПК с начала 1960-х гг. и в России, китайская компартия под руководством Мао уже во второй половине 1930-х гг. стала автономной, а Мао, в отличие от правоверных китайских сталинистов, по существу дистанцировался от Москвы. Многие авторы писали о том, что по их данным Сталин не доверял Мао, являвшемуся в его глазах более "крестьянским националистом", нежели коммунистом. Такие известные западные ученые, как Дж. Фэрбэнк, Б. Шварц, К. Брандт и Р. Норе еще в конце 1940-х - начале 1950-х гг. обосновали ставший затем классическим постулат о "самостоятельности Мао" как в его отношениях со Сталиным, так и в его воззрениях на Китай1. Подъем китайской революции в деревне под руководством Мао и в самом деле, казалось, опровергал выводы Маркса, Ленина и Сталина относительно "исторической роли" рабочего класса. До конца 1949 г. Мао ни разу не был в Москве, и Сталин не знал его лично. В то же время в Кремль регулярно поступали негативные сообщения о нем как об "антиленинце" и "троцкисте", направлявшиеся различными советскими информаторами внутри и вне китайской компартии. Одним из таких информаторов был бывший руководитель делегации КПК в Коминтерне Ван Мин, наиболее ярый противник Мао, который посылал свои донесения Сталину в 1942- 1945 гг. через советских представителей в ЦК КПК А. Я. Орлова (Теребина) и П. П. Власова (Владимирова). Например, в январе 1943 г. он направил подробную телеграмму Сталину и Генеральному секретарю Исполкома Коминтерна (ИККИ) Г. Димитрову по поводу "антиленинской", "троцкистской" деятельности Мао. В Москве ее получили 1 февраля. Сам Владимиров также по собственной инициативе снабжал Москву нелестными отзывами о вожде китайских коммунистов2. В этой связи логичным кажется утверждение Н. С. Хрущева о том, что Сталин считал Мао "пещерным марксистом". Да и сам Мао в 1950-е гг., уже после XX съезда КПСС, много раз вспоминал о том, что чувствовал недоверие Сталина к нему3.
      Но обратимся к документальным фактам. Из них следует, что летом 1930 г. именно Москва в лице своего Дальневосточного бюро Исполкома Коминтерна (Дальбюро ИККИ), находившегося в Шанхае, поддержала решение назначить Мао политкомиссаром 1-й (наиболее мощной) армейской группы войск Красной армии Китая, а затем активно выступила за то, чтобы ввести его в Бюро ЦК советских районов. После этого именно Дальбюро предложило назначить Мао председателем Реввоенсовета (и здесь наверняка не обошлось без консультаций с Москвой). Вот что Дальбюро ИККИ писало в политбюро ЦК КПК 10 ноября 1930 г.: "Командование нашей Красной армии (Мао Цзэдун, Пэн Дэхуай) не имело никакой связи с правительством. Правительство - это одно, армия - другое... Такое положение, разумеется, никуда не годится. Надо сделать так, чтобы Мао Цзэдун имел ответственность не только за состояние и действия армии, но и участвовал в правительстве и имел часть ответственности за работу последнего. Надо его назначить членом правительства (председателем РВС). О практической выгоде такого положения говорить не приходится - она очевидна"4. До прибытия в Центральный советский район из Шанхая Сян Ина и Чжоу Эньлая - крупных партийных работников, хорошо известных в Москве, Мао поручалось руководство Бюро ЦК советских районов.
      Москва согласилась на избрание Мао в ноябре 1931 г. председателем ЦИК и главой Совнаркома (по терминологии того времени: Народного комитета ЦИК Китайской Советской Республики)5. Именно Москва и ее представитель в Шанхае Артур Эрнст Эверт (он же Джим и Артур, а впоследствии: Артур Браун, Грей, Альберто, Кастро, Гарри Бергер и Негро)6 оказали Мао помощь в 1932 - начале 1933 года. Тогда против него выступило Бюро ЦК советских районов, в том числе такие авторитетные руководители, как Чжоу Эньлай, Ван Цзясян, Жэнь Биши и даже командующий Красной армией Китая Чжу Дэ. Мао был подвергнут суровой критике в связи с его тактикой, направленной на отказ от наступления на крупные города. Он предлагал избегать больших сражений, уходить в горы и децентрализовать армию7. Чжоу Эньлай и некоторые другие лидеры советского движения кроме того полагали, что "Мао Цзэдун не понимает марксизма"8. Решение о смещении Мао и публичной критике его было, однако, вынесено без предварительной подготовки и без ведома представителя ИККИ. Об этом Эверт и сообщил секретарю ИККИ И. А. Пятницкому 8 октября 1932 г.: "Не говоря о том, что подобное отношение к вопросу в настоящий момент продемонстрировало бы противнику нашу слабость, - указал он, - подобные решения нельзя принимать, не исчерпав всех других возможностей и без серьезной подготовки (не говоря уже о Вашем согласии). Мао Цзэдун все еще является популярным вождем и поэтому необходима осторожность в борьбе с ним за проведение правильной линии. Таким образом, мы выступили против этой части решений, потребовали устранить разногласия в руководящих органах и выступили против смещения Мао Цзэдуна в настоящий момент". Политсекретариат ИККИ с мнением Эверта полностью согласился, подчеркнув в своем телеграфном ответе ему в марте 1933 г.: "В отношении Мао Цзэдуна необходимо применять максимальную терпимость и товарищеское воздействие, предоставляя ему полную возможность вести ответственную работу под руководством ЦК или Бюро ЦК партии". Москва и Эверт не согласились и с предложением ЦК КПК отправить Мао на лечение в Советский Союз, понимая, по-видимому, что для ЦК это был лишь предлог удалить строптивого и авторитетного руководителя из советского района9.
      По настоянию Москвы Мао был переведен из кандидатов в члены политбюро на 5-м пленуме ЦК КПК в январе 1934 года. Правда, вскоре после пленума, в феврале 1934 г., он был заменен на посту председателя Совнаркома Китайской Советской Республики (Народного комитета Центрального правительства - так он тогда стал называться) одним из китайских выпускников коминтерновского вуза Москвы Чжан Вэньтянем. Но это произошло без ведома Москвы10.
      Более того, как бы это не звучало неправдоподобно, но именно Москва положила начало культу личности Мао, объявив его на VII конгрессе Коминтерна летом 1935 г. одним из "знаменосцев" мирового коммунистического движения - наряду с Генеральным секретарем ИККИ Г. Димитровым11. Сделано это было представителем КПК Тэн Дайюанем, но совершенно ясно, что без санкции московского руководства Тэн не мог сказать то, что сказал: тексты речей и докладов всех участников конгресса подлежали предварительному изучению, редактированию и утверждению в соответствующих инстанциях ИККИ. VII конгресс вообще уделил особое внимание вопросу о повышении авторитета вождей коммунистических партий. В этой связи глава делегации КПК в Коминтерне Ван Мин в конце августа 1935 г. на специально созванном совещании делегации, рассматривавшем вопросы реализации решений конгресса, заявил следующее: "Авторитет кого мы должны поднять? Конечно, членов Политбюро... Кого в первую очередь? Это авторитет товарищей Мао Цзэдуна и Чжу Дэ"12.
      Между прочим, сам Ван Мин к Мао Цзэдуну с пиететом не относился: на посту вождя партии он видел себя. Чуть позже сотрудник его аппарата Го Чжаотан (А. Г. Крымов) составит при его непосредственном участии специальную записку о Мао руководящим деятелям Коминтерна, в которой попытается ослабить складывавшееся у Сталина позитивное впечатление о партизанском вожде. Вот что в ней говорилось: "Социальное происхождение - мелкий помещик [кто-то из читавших записку красным карандашом сверху поставил знак вопроса]. Не было систематических ошибок. Очень сильный работник, большой агитатор и массовик, умеет внедряться в гущу массы, хороший руководитель массовой работы. Имеет богатейший опыт крестьянского движения и партизанской войны. Умеет работать в тяжелых, труднейших условиях. Очень активно и хорошо выполняет работу. Личные свойства - любит сближаться с массами, пропагандистская работа, самоотверженность. Наряду с вышеуказанными положительными сторонами есть недостатки, именно недостаточная теоретическая подготовка, поэтому легко может совершить отдельные политические ошибки, однако при правильном твердом партийном руководстве легко и быстро исправляет свои ошибки. [Большая часть последней фразы была кем-то подчеркнута красным карандашом, отчерчена сбоку и рядом на полях поставлен знак вопроса]"13.
      О том, что Ван Мин "подрывал авторитет Мао Цзэдуна среди китайских товарищей в СССР", вышестоящим инстанциям доносили и референты отдела кадров ИККИ Г. И. Мордвинов (псевдоним - Крылов) и Чжан Суйшань (псевдоним - Борис Калашников), а также бывшие члены делегации КПК в Коминтерне Ли Лисань и Чжао Иминь. Вот что, например, заявил по этому поводу 17 февраля 1940 г. в беседе с работниками ИККИ Ли Лисань: "Мне казалось, что главным источником распространения сведений о том, что Мао Цзэдун не является политическим руководителем, был Ван Мин. Он говорил мне, Сяо Аи [Чжао Иминю] и др., что Мао Цзэдун практически очень хороший человек, но теоретически очень слабый человек. Ван Мин в разговоре со мной и Сяо Аи, которому он доверял больше, чем мне, говоря о докладе Мао Цзэдуна на II съезде Советов, сказал, что в докладе есть много слабых мест и что он их исправил и теперь доклад стал лучше. Другие документы, полученные из Китая, также исправлялись и таким образом многие исправленные документы в Москве выглядели иначе, чем в Китае"14.
      Стало быть, поднимать авторитет конкурента Ван Мин был вынужден под давлением руководителей Коминтерна. Сразу же после VII конгресса в Советском Союзе началась кампания восхваления Мао. В начале декабря 1935 г. с обширным панегирическим очерком "Мао Цзэдун - вождь китайского трудового народа" выступил журнал "Коммунистический Интернационал" - теоретический и политический орган Коминтерна. Статья была не подписана, но ее автора установить несложно. Это был заместитель заведующего иностранным отделом "Правды" А. М. Хамадан15, выполнивший задание высоких партийных инстанций в меру своих ограниченных возможностей: никаких особых документальных материалов в его распоряжении не было, если не считать рассказов о Мао китайских сотрудников ИККИ. Вскоре после этого, 13 декабря 1935 г., статью того же автора о вожде китайского народа опубликовала "Правда", после чего его биографический очерк наряду с написанными им биографиями Чжу Дэ и Фан Чжиминя, командира войск КПК в пограничном районе Фуцзянь - Чжэцзян-Цзянси, погибшего в 1935 г., вошел в брошюру "Вожди и герои китайского народа"16. В 1938 г. в Москве был издан сокращенный перевод книги "Красная звезда над Китаем" американского журналиста Э. Сноу - первого западного корреспондента, взявшего интервью у Мао (оно было опубликовано в его книге в виде автобиографии Мао под названием "Генезис коммуниста")17. Автобиография Мао, помещенная в русском издании книги Сноу, была препарирована должным образом. Все самокритические замечания Мао Цзэдуна были изъяты, а сам текст сильно урезан и отредактирован, чтобы яснее оттенить главную мысль Сноу: Мао Цзэдун - "законченный ученый классического Китая, глубокий знаток философии и истории, блестящий оратор, человек с необыкновенной памятью и необычайной способностью сосредоточения... Интересно, что даже японцы рассматривают его как самого блестящего китайского стратега... Он совершенно свободен от мании величия, но в нем сильно развито чувство собственного достоинства и твердой воли". В 1939 г. в Москве были опубликованы канонический биографический очерк Мао, основанный на заново отредактированной записи Сноу, которая частично была дополнена собственной информацией ИККИ, и брошюра "Мао Цзэдун. Чжу Дэ (Вожди китайского народа)", авторство которой принадлежало бывшему соученику Мао Цзэдуна по Дуншаньской начальной школе высшей степени и педагогическому училищу г. Чанша, известному китайскому коммунисту и писателю Эми Сяо (Сяо Саню), жившему тогда в Москве. Из этой книги также становилось ясно, что Мао - "образцовый" руководитель китайского коммунистического движения18.
      Неудивительно, что Москва положительно отнеслась к решениям расширенного совещания политбюро ЦК КПК в г. Цзуньи (провинция Гуйчжоу, 15 - 17 января 1935 г.), на котором Мао вошел в состав Постоянного комитета политбюро, заняв там по существу лидирующие позиции19. Об этих решениях руководство ИККИ и ВКП(б) узнало вскоре после окончания VII конгресса Коминтерна из сообщения Чэнь Юня (члена Постоянного комитета политбюро ЦК КПК и участника совещания) и члена КПК Пань Ханьняня, прибывших в Москву в сентябре 1935 года. Судя по имеющимся в Центральном архиве ЦК КПК документам, Чэнь Юнь и Пань Ханьнянь передали свое сообщение лично секретарю ИККИ Д. З. Мануильскому20. Чэнь Юнь и Пань Ханьнянь, однако, не располагали копией принятой совещанием в Цзуньи резолюции "Об итогах борьбы против пятого вражеского "похода"". Их сообщение, стало быть, не было подтверждено документами. Текст резолюции Москва получила позднее - где-то в 1936 году. Его привез еще один участник совещания, кандидат в члены политбюро ЦК КПК Дэн Фа. Второй экземпляр резолюции в конце 1939 г. передал в отдел кадров ИККИ Лю Ялоу (псевдоним - Ван Сун), бывший командир 2-й дивизии 1-й армейской группы Красной армии Китая и будущий командующий ВВС КНР, прибывший в Москву на учебу в Военной академии им. М. В. Фрунзе21.
      Правда, не все в Исполкоме Коминтерна в 1930-е гг. рассматривали Мао как безоговорочного кандидата на высший пост в китайской компартии. Дальневосточная секция Восточного лендерсекретариата ИККИ и ее заведующий П. Миф стремились выдвинуть на ключевые посты в КПК китайских выпускников московских интернациональных вузов - Коммунистического университета трудящихся Китая (КУТК) и Коммунистического университета трудящихся Востока (КУТВ). И не случайно: Миф в 1925 - 1927 гг. являлся проректором, а в 1927 - 1929 гг. - ректором КУТК, в 1936 г. он же возглавил КУТВ. Наиболее активные из мифовских выдвиженцев составили в КПК так называемую группу "28 большевиков", среди которых прежде всего выделялись Ван Мин и Цинь Бансянь. Именно с помощью Мифа Ван Мин в 1931 г. занял пост руководителя делегации КПК в Коминтерне, а Цинь Бансянь стал Генеральным секретарем ЦК КПК.
      Однако другие работники Коминтерна, ЦК ВКП(б) и Дальбюро ИККИ отдавали себе отчет в ограниченности практического опыта у "птенцов Мифа". Часть из них делала ставку на выдвижение таких старых коминтерновских кадров, как Чжоу Эньлай и Сян Ин.
      В то время в ИККИ имелось несколько фракций, наиболее известные возглавлялись Пятницким и Мануильским. Эти группы ожесточенно, хотя и закулисно, боролись друг с другом. Не было единства и среди тех, кто курировал Коммунистическую партию Китая. Нередки, например, были конфликты Мифа с заместителем заведующего Восточным лендерсекретариатом Л. И. Мадьяром22. Понятно поэтому, что отдельные фракции в ИККИ, во многом в силу чисто личных амбиций входивших в них аппаратчиков, поддерживали "своих людей" в КПК.
      Что же касается Сталина, то он вплоть до конца 1930-х гг. не делал ставку ни на одну из группировок ни в ИККИ, ни в руководстве китайской компартии и комбинировал руководство КПК на основе трех групп: доморощенных партизанских кадров (Мао и его сторонники), московских выпускников (Ван Мин, Цинь Бансянь и др.) и старых коминтерновских кадров (Чжоу Эньлай, Сян Ин и др.). Поэтому и не давал ни одной из этих групп расправиться с другими. Именно этим, скорее всего, и объясняется целенаправленное возвышение Москвой в начале и середине 1930-х гг. Мао в противовес другим, уже укрепившимся к тому времени лидерам партии: Чжоу Эньлаю и Сян Ину, а также новым, но ставшим уже влиятельными, кадрам: Ван Мину и Цинь Бансяню.
      Окончательный выбор в пользу Мао Сталин сделал в конце 1930-х годов. Летом 1938 г. руководство ИККИ дало согласие на избрание Мао Генеральным секретарем ЦК КПК - вместо Чжан Вэньтяня, занимавшего этот пост с февраля 1935 г. после отставки Цинь Бансяня. В начале июля 1938 г. Димитров передал это решение тогдашнему и.о. главы делегации КПК в ИККИ Ван Цзясяну, собиравшемуся на родину. Преемник Вана на посту главы делегации Жэнь Биши присутствовал при беседе. Вот что сказал тогда Димитров: "Вы должны передать всем, что необходимо поддержать Мао Цзэдуна как вождя Компартии Китая. Он закален в практической борьбе. Таким людям, как Ван Мин, не надо бороться за руководство"23.
      Вернувшись в Китай, Ван Цзясян 14 сентября, на заседании политбюро в Яньани, доложил о решении Москвы. Участник заседания Ли Вэйхань впоследствии вспоминал о впечатлении, которое это сообщение произвело на собравшихся: "На заседании Ван Цзясян передал... точку зрения Димитрова, который недвусмысленно указывал на то, что вождем китайского народа является Мао Цзэдун. Слова Димитрова оказали огромное влияние на присутствовавших. С этих пор наша партия лучше и яснее осознала руководящее положение Мао Цзэдуна; вопрос о едином партийном руководстве был разрешен"24.
      В конце 1939 - начале 1940 г. ИККИ подготовил рекомендации ЦК КПК по организационному вопросу к предстоявшему VII съезду КПК. Их должен был устно доложить Мао Цзэдуну и другим членам ЦК Чжоу Эньлай, находившийся в Советском Союзе на лечении с июня 1939 г. и собиравшийся выехать обратно в Китай в конце февраля 1940 года. Вот что говорилось об этом в телеграмме Димитрова Мао Цзэдуну от 17 марта 1940 г.: "Чжоу Эньлай информирует вас лично обо всем, что мы обсуждали и согласовали по китайским делам. Нужно все это серьезно рассмотреть и совершенно самостоятельно принять окончательные решения. В случае несогласия с нами по некоторым вопросам - просьба срочно и мотивировано осведомить нас об этом"25.
      Какие рекомендации были сделаны, дает представление докладная записка отдела кадров ИККИ Димитрову, хранящаяся в архиве. В ней, в частности, говорится: "Нужно иметь в виду, что среди старых кадров партии Ван Мин авторитетом не пользуется. Во всяком случае Ван Мин не является в КПК авторитетом, который бы вырос из его деятельности в самой партии. К руководству в партии он выдвинут на IV пленуме ЦК [январь 1931 г.] под давлением Мифа [ко времени написания записки Миф был арестован НКВД и расстрелян как "враг народа"]. Ввиду ряда неясностей и сомнений, которые вызываются деятельностью Ван Мина и в связи с бесспорными фактами дезинформации руководства на XVII съезде ВКП(б), на XIII пленуме ИККИ и на VII конгрессе Коминтерна26, рекомендовать руководству КПК не выдвигать Ван Мина на первые роли и на ведущие руководящие посты в руководстве партии. Члена Политбюро ЦК Кон Сина [Кан Шэна, заместителя Ван Мина в делегации КПК в ИККИ в 1933 - 1937 гг.] и кандидата в члены Политбюро Фан Лина (Дэн Фа) и членов ЦК КПК Гуань Сянъина и Ян Шанкуня рекомендовать руководству партии не выдвигать в состав Политбюро и состав Секретариата ЦК и не использовать на кадровой, организационной и особисте кой работе.
      Члена Политбюро и Секретаря ЦК Бо Гу [Цинь Бансяня] и членов ЦК Ло Мана (Ли Вэйхань), Чэнь Чанхао, Чжан Хао [Линь Юйина] и Кун Юаня рекомендовать руководству партии не выдвигать в состав ЦК и не использовать на кадровой и оргработе и в центральных органах партии... По материалам отдела кадров ИККИ и из бесед с Чжоу Эньлаем, Чжэн Лином [Жэнь Биши], Мао Цзэминем и др. составлены характеристики на 26 руководящих работников КПК (характеристики прилагаются), которые могут быть выдвинуты на VII съезде в руководящие органы партии. В основном это наиболее авторитетные, испытанные и закаленные кадровые работники партии, прошедшие через тяжелое подполье, через гражданскую войну и в настоящее время ведущие партийную, военную и военно-политическую работу. Из этих 26 товарищей особенно выделяются: Линь Бяо, Хэ Лун, Лю Бочэн, Не Юнчэн [Не Жунчжэнь], Сяо Кэ, Сюй Сянцянь, Чэн Гуан [речь идет о Чэнь Гуане или Чжоу Эньлае], Дэн Сяопин, Е Цзяньин, которые пользуются всеобщей известностью не только в партии, но и во всей стране, как руководители и командиры частей 8-й армии; Дэн Инчао (женщина) [жена Чжоу Эньлая], Мао Цзэминь, Гао Ган, Сюй Тэли, Чэнь И, Лю Сяо, Чжан Цици, Цзэн Шань являются вполне проверенными и опытными партийными работниками...
      Мао Цзэдун действительно является самой крупной политической фигурой в КПК. Он лучше других руководителей КПК знает Китай, знает народ и правильно разбирается в политических событиях и в основном правильно ставит задачи"27.
      Как видно, подавляющее большинство рекомендованных лиц являлись сторонниками Мао Цзэдуна. Те же, кого Москва предлагала более не использовать на ответственной работе, считались в ИККИ приверженцами Ван Мина, ставшего на тот момент главным антагонистом Мао. ИККИ и стоявший за его спиной Сталин явно старались помочь избранному ими вождю КПК консолидировать власть. В этом они даже переборщили: ни Кан Шэна, к тому времени открыто переметнувшегося на сторону Мао, ни некоторых других партработников Мао Цзэдун уже не считал своими врагами. Кан Шэна он даже пытался защитить в одном из писем Димитрову: "Кон Син [Кан Шэн] - надежный человек"28. Интересно, что в то же самое время младший брат Мао Цзэдуна Мао Цзэминь, находясь в 1939 г. в Москве, высказывал критические замечания в адрес Кан Шэна: "Сейчас в Яньани создана высшая партийная школа, которой заведует загадочный Кан Шэн. Он среди учащихся создает свою агентурную сеть и вербует людей. Я боюсь, что это не партийная школа, являющаяся кузницей партийных кадров, а школа, через которую Кан Шэн и др. создают свои кадры"29. Возможно, младший брат не был в курсе всех дел брата старшего!
      Укреплению авторитета избранного Москвой вождя КПК способствовала и финансовая помощь, которую китайская компартия получила со стороны Коминтерна и ВКП(б) не только в 1920-е гг. (о чем всегда было известно), но и в 1930-е годы. Речь идет о десятках миллионов американских долларов. Так, в ноябре 1936 г. Исполком Коминтерна принял решение предоставить китайской компартии финансовую помощь в размере 550 тыс. американских долларов. Первая часть этой суммы в размере 150 тыс. американских долларов ИККИ собирался передать уже в конце ноября. В телеграмме Секретариата ИККИ в Секретариат ЦК КПК от 2 марта 1937 г. было обещано увеличить в текущем году финансовую помощь КПК до 1 млн. 600 тыс. американских долларов. На самом же деле в 1937 г. размер коминтерновской помощи КПК приближался к 2 миллионам американских долларов30. Агенты Отдела международной связи (ОМС) Исполкома Коминтерна в Шанхае передавали деньги для ЦК КПК через Сун Цинлин, вдову бывшего первого президента Китая Сунь Ятсена, которая оказывала помощь Москве и КПК по идеологическим соображениям. Именно с ней контактировал Мао Цзэдун. В ноябре 1936 г., например, в ответ на адресованное ей письмо Мао, в котором говорилось о финансовых трудностях КПК, Сун Цинлин помогла коминтерновским представителям передать Мао 50 тыс. американских долларов через коммуниста Пань Ханьняня. "Почти коммунистка", - отзывался о ней Димитров, отлично зная, что Сун Цинлин, помимо участия в финансовых операциях, поставляла советской разведке и конфиденциальную информацию о положении дел в стране. В секретной корреспонденции Иностранного отдела НКВД она фигурировала под своим западным именем, мадам Сузи31.
      СССР продолжал оказывать финансовую помощь китайской компартии (то есть фактически Мао Цзэдуну) даже после того, как 22 июня 1941 г. на Советский Союз напала гитлеровская Германия! В особых папках политбюро ЦК ВКП(б) хранится соответствующий документ: решение политбюро от 3 июля 1941 г. выделить ИККИ "один миллион американских долларов для оказания помощи ЦК компартии Китая". Исполком Коминтерна запрашивал у политбюро больше - два миллиона, но остался удовлетворен и одним32. Именно в тот день, 3 июля, Сталин впервые после начала войны выступил по радио с обращением к народу, признав оккупацию германскими войскам Литвы, значительной части Латвии, западной части Белоруссии и части Западной Украины. Фашистская авиация бомбила Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу и Севастополь, а политбюро принимало решение направить один миллион американских долларов ЦК китайской компартии!
      Чувствуя поддержку Кремля и используя советские деньги, Мао в 1941 г. инициировал движение "чистки" партии (чжэнфэн), главным объектом которой и стал Ван Мин. Отношение Сталина к Ван Мину было настороженным уже с декабря 1936 г., со времени известного Сианьского инцидента, когда мятежный маршал Чжан Сюэлян арестовал в г. Сиань (пров. Шэньси) главу Национального правительства Чан Кайши вопреки желанию Сталина, стремившегося превратить Чан Кайши в союзника. Сталин тогда неожиданно позвонил Димитрову и, не скрывая раздражения, спросил: "Кто этот ваш Ван Мин? Провокатор? Хотел послать телеграмму убить Чан Кайши". Димитров ответил, что ничего об этом не знает. "Я Вам найду эту телеграмму!" - бросил трубку Сталин33. Телеграммы он, правда, не предъявил. Скорее всего ее просто не было, а Сталина кто-то неправильно информировал. Однако эпизод был весьма характерным: к Ван Мину вождь относился с большой подозрительностью.
      И вот в конце 1930-х гг. Сталин фактически "кинул" Ван Мина. Последний, правда, продолжал пользоваться доверием Димитрова, у которого за время работы в Москве сложились с Ван Мином добрые приятельские отношения. Ван Мин и его жена Мэн Циншу перед отъездом на родину в ноябре 1937 г. оставили в семье Димитрова свою дочь Фаину (ей было тогда пять лет), и Димитров и его жена Роза удочерили ее. Понятно поэтому, что Генеральный секретарь ИККИ должен был с особым беспокойством следить за судьбой друга, превратившегося в главного оппозиционера Мао. Однако без санкции Сталина Димитров ничего не мог предпринять.
      Другими объектами чжэнфэна стали Цинь Бансянь и остальные "28 большевиков". Кстати, многие из тех, кого Мао "чистил" в те годы, входили в тот самый список лиц, к которым Москва относилась с недоверием. Досталось, правда, и Чжоу Эньлаю - за прошлую оппозицию Мао Цзэдуну. Важнейшей составной частью чжэнфэна была выработка канонического курса истории партии. И здесь Мао опять-таки твердо следовал заветам своего учителя. "История иногда требует, чтобы ее исправляли", - как-то проговорился Сталин. Сомнений в этом не было и у Мао. Образцом ему служил "Краткий курс истории ВКП(б)"34. В новой, канонической, истории партии главная роль будет отдана именно Мао.
      Но в полную силу развернуться вождю КПК Сталин не дал. Даже после того, как Мао с помощью ИККИ достиг высшей власти, Москва не разрешала ему принимать какие бы то ни было кардинальные санкции в отношении коминтерновских кадров, к которым он испытывал недоверие. Мао пытался переубедить Москву, но тщетно. О том, как он действовал, дает, например, представление доклад Димитрову от 8 января 1940 г., посланный находившимися в то время в Москве Лю Ялоу, Линь Бяо (будущий министр обороны КНР) и Мао Цзэминем. Этот документ был непосредственно заострен против Чжоу Эньлая, Жэнь Биши, Сян Ина и Цинь Бансяня. В докладе, в частности, утверждалось: "За военный авантюризм должен отвечать в основном т. Чжоу Эньлай, а его основными помощниками были тт. Хан Ин [Сян Ин] и Чжен Лин [Жэнь Биши]"35. О Цинь Бансяне же в докладе почти в открытую говорилось, что он является врагом революции. То, что авторами доклада были три близких Мао Цзэдуну человека, заставляет предположить, что документ был написан и послан руководителю ИККИ с ведома Мао. Однако несмотря на это и невзирая на тяжесть обвинений, выдвинутых в адрес известных деятелей КПК, документу не было дано хода: учитывая политическую обстановку того времени, не приходится сомневаться в том, что решение положить доклад "под сукно" должен был принять не Димитров, а Сталин. Генеральный секретарь ИККИ не являлся самостоятельной фигурой.
      К началу 1943 г. борьба между Мао и Ван Мином обострилась. Ван Мин сказался больным, чтобы избежать участия в проработочных кампаниях. 15 января 1943 г. Димитров получил тревожное сообщение из Яньани по линии военной разведки, скорее всего от Владимирова. В сообщении говорилось, что Ван Мин был серьезно болен. "Необходимо его лечение в Чэнду или в СССР, - доносил советский разведчик, - но Мао Цзэдун и Кон Син [Кан Шэн] не хотят выпускать его из Яньани, опасаясь, что он даст неблагоприятную на них информацию". Стараясь выиграть время, Димитров посоветовал разведывательному управлению не вмешиваться во внутренние дела китайских коммунистов36.
      Ван Мина это, однако, удовлетворить не могло. В конце января 1943 г. он сам, как уже говорилось, через Владимирова и Орлова направляет телеграмму Сталину и Димитрову, в которой в открытую обвиняет Мао Цзэдуна в антикоминтерновской деятельности. 3 февраля Димитров получает телеграмму и от Мао Цзэдуна, содержащую резкие обвинения в адрес Ван Мина: как видно, Мао стало известно о наветах своего врага, и он поспешил контратаковать. Конфликт обострялся. 11 февраля Димитрову неожиданно позвонил В. Г. Деканозов, бывший посол СССР в нацистской Германии, заместитель Наркома иностранных дел СССР. Разговор пошел о Ван Мине: Деканозов посоветовал передать Ван Мину, чтобы тот напрямую обратился к советскому послу А. С. Панюшкину, который бы тогда запросил разрешение на выезд Ван Мина из Китая у Чан Кайши. Возможно, Деканозов по своим каналам получил соответствующую информацию и, зная о приятельских отношениях Димитрова с Ван Мином, поспешил проявить внимание. А вдруг это была провокация? Слишком уж странный ход. Почему надо было запрашивать разрешение у Чан Кайши, а не у Мао Цзэдуна? Скорее всего, Деканозов его проверял: ставит ли Димитров личные отношения выше интересов международного комдвижения. Пришлось Димитрову пожертвовать старым другом. Димитров ничего не стал предпринимать. А через несколько месяцев, 13 декабря 1943 г., отправил Ван Мину пессимистическое послание: "Что же касается вашей партийной работы, постарайтесь это сами урегулировать. Вмешательство отсюда сейчас нецелесообразно"37. Судьба Ван Мина, казалось, была предрешена.
      И вдруг произошло чудо. Буквально через несколько дней после пессимистической телеграммы, 22 декабря 1943 г., Димитров послал личное письмо вождю КПК, в котором настоятельно рекомендовал не преследовать Ван Мина. Одновременно он просил не трогать и Чжоу Эньлая, также, по сведениям советской разведки, подвергавшегося критике в ходе чжэнфэна. "Я считаю политически неправильной проводимую кампанию против Чжоу Эньлая и Ван Мина. - писал он. - ...Таких людей, как Чжоу Эньлай и Ван Мин, надо не отсекать от партии, а сохранять и всемерно использовать для дела партии"38. Вне всякого сомнения, Димитров должен был получить на это указание Сталина. Или, по крайней мере, санкцию.
      Что случилось за девять дней? Почему Сталин решил сохранить Ван Мина? Возможно, захотел использовать его как некий противовес Мао в будущем? Кто знает, что двигало кремлевским диктатором.
      Письмо Димитрова от 22 декабря не осталось без внимания. В ответ Мао прислал даже две телеграммы, 2 и 7 января 1944 года. В первой из них, в частности, говорилось: "Наши отношения с Чжоу Эньлаем очень хорошие. У нас совсем нет никакого намерения отсекать его от партии. У Чжоу Эньлая много успехов и достижений". В то же время Мао не был еще готов отступить в вопросе о Ван Мине. "Ван Мин занимался различной антипартийной деятельностью, - возражал он Димитрову. - Все это доведено до сведения всех партийных кадров. Но мы не собираемся делать это всеобщим достоянием партийной массы в целом, еще меньше собираемся мы публиковать это для ознакомления всей беспартийной массы. В результате критики всех грехов Ван Мина в среде высших партийных кадров, эти кадры еще сильнее сплотились, объединились... С моей точки зрения, Ван Мин - ненадежный человек. Ван Мин раньше был арестован в Шанхае. Несколько человек показали, что он в тюрьме признал свою принадлежность к компартии. Потом он был освобожден. Говорилось также о его сомнительной связи с Мифом. Ван Мин занимался различной антипартийной деятельностью"39.
      Через пять дней, однако, Мао все-таки отступил: он прекрасно понимал, кто на самом деле ведет с ним переписку! "Внутрипартийные вопросы: политика в этой области направлена на объединение, на укрепление единства, - попытался он загладить излишнюю резкость предыдущего послания. - По отношению к Ван Мину будет проводится точно такая же политика. В результате работы, проведенной во втором полугодии 1943 года, внутрипартийное положение, единство партии в значительной степени улучшилось. Я прошу Вас не волноваться. Все Ваши мысли, все Ваши заботы близки моему сердцу, тем более, что мои мысли и мои заботы в основном те же"40.
      Получив телеграмму от 7 января, Димитров, наконец-то мог успокоиться. Мао оставался лояльным Москве. "Особенно меня обрадовала Ваша вторая телеграмма, - написал Димитров ему 25 февраля. - Я не сомневался, что Вы отнесетесь к моим дружеским замечаниям с должным серьезным вниманием и примите соответствующие меры, продиктованные интересами партии и нашего общего дела. Я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы проинформировали меня о том, к каким практическим результатам привели принятые Вами меры. С братским приветом. Крепко жму Вашу руку"41.
      За несколько дней до этого, 19 января, Димитров отправил телеграмму и Ван Мину - по поводу его отношений с Мао, проинформировав затравленного приятеля об успешных переговорах с его врагом. Нельзя сказать, что Ван Мин был полностью удовлетворен. Однако он понял, что большего от Сталина и Димитрова ему ждать нельзя. Вождем партии Москва его не желала видеть, но и отдавать его на растерзание Мао не собиралась. Надо было смириться. 7 марта Димитров получил ответ от старого друга: "Дорогой Г. М. [Димитров]! В течение декабря-января мне передали две Ваши телеграммы. Благодарю Вас за заботу о КПК и обо мне. Мое отношение к Мао Цзэдуну остается таким же, как и было раньше, ибо я всей душой поддерживаю его как вождя партии, независимо от личных разногласий между нами в прошлом по отдельным вопросам политики антияпонского национального единого фронта и серьезнейшей кампании, которая в течение последнего года проводилась против меня по вопросам внутрипартийной жизни. [Один] товарищ мне сказал, что он систематически информирует Вас по всем этим вопросам. Я не знаю, что в этой области Вас интересует и какие вопросы неясны. Пожалуйста, дайте указания, и я отвечу. В течение последнего года в партии проводилась кампания по пересмотру всей ее истории на основе идей и деятельности Мао Цзэдуна. Он представляется главным представителем китайского большевизма и китаизированного марксизма-ленинизма. Понимая, что Вы можете усилить авторитет партии, что особенно важно в условиях, когда отсутствует Коминтерн, в условиях, когда акцент делается на КПК как национальную пролетарскую партию, я полностью поддерживаю эту кампанию. Я уже устно и письменно заявил Мао Цзэдуну и КПК, что борьба с лилисаневщиной, выдвижение новой политики антияпонского национального единого фронта - заслуга Мао Цзэдуна, а не моя, как я ранее считал. Я также заявил, что я дезавуирую все политические разногласия. Сердечно благодарю Вас и дорогую Розу за долголетнюю заботу и воспитание моей дочери"42.
      На состоявшемся наконец в апреле-июне 1945 г. VII съезде партии и Чжоу Эньлай, и Ван Мин были включены в состав Центрального комитета, а Чжоу Эньлай даже укрепил свои позиции в высшем эшелоне партии.
      Вполне возможно, что Сталин и отзывался о Мао в своем ближнем кругу как о "пещерном марксисте". Вероятно, и Мао имел основания обижаться на то, что Сталин ему не доверял. Но кому вообще "вождь народов" верил? Кого из самых преданных оруженосцев не презирал? Кого считал великим марксистом? Все они для него были лишь фигурами на его шахматной доске.
      История КПК как 1930-х, так и 1940-х гг. может быть понята только, если мы примем во внимание неизменную идеологическую и во многом политическую зависимость лидеров КПК от Москвы. Об этом, помимо прочего, говорят и многочисленные архивные документы, в которых содержится информация о проходивших в Коминтерне многочисленных проработках руководящих деятелей КПК, вынужденных выступать с самокритикой или отстаивать свою невиновность в связи с обвинениями в т.н. "троцкистской деятельности". Существует даже свидетельство, по крайней мере, косвенное того, что в 1938 г. Сталин, планируя проведение крупного политического процесса над работниками Коминтерна, включил в список предполагавшихся обвиняемых таких китайских коммунистов, как Чжоу Эньлай, Лю Шаоци, Кан Шэн, Чэнь Юнь, Ли Лисань, Чжан Вэньтянь, Ван Цзясян, Жэнь Биши, Дэн Фа, У Юйчжан, Ян Шанкунь и Дун Биу. Именно на этих лиц выбивал в то время показания из арестованного НКВД в марте 1938 г. Го Чжаотана, в то время являвшегося сотрудником отдела кадров ИККИ, следователь А. И. Лангфанг. Лангфанг пытался выбить показания и на бывшего руководителя КПК Цюй Цюбо, который к тому времени, в 1935 г., уже был казнен гоминьдановцами. Вне сомнения он делал это не по собственной инициативе. Характерно, что никто из этих лиц, за исключением Чжоу Эньлая, не вошел в 1940 г. в список рекомендованных ИККИ членов высшего руководящего состава КПК.
      Показательный коминтерновский процесс Сталин предполагал провести в конце весны 1938 г. в дополнение к трем уже состоявшимся процессам - над Зиновьевым и Каменевым, Радеком и Пятаковым, Бухариным и Рыковым. На этот раз главным обвиняемым должен был стать секретарь ИККИ И. А. Пятницкий. Ведущие роли отводились и руководящим деятелям Исполкома Коминтерна Бела Куну и В. Г. Кнорину43, в то время как китайцы должны были сыграть роли второго плана. Кто знает, если бы Сталин не отказался от этого плана, возможно, многие крупные деятели КПК стали бы его жертвами44.
      Был бы коминтерновский процесс на руку Мао Цзэдуну? Вероятно, да. Ведь устранение из руководства китайской компартии крупных фигур, лояльность которых Мао и Сталин, как мы видели, ставили под сомнение, только укрепило бы власть нового сталинского протеже в Китае. Но в итоге Мао обошелся и без процесса. Всего того, что Сталин для него сделал, ему вполне хватило. В начале 1940-х гг. с помощь всесильного кремлевского диктатора Мао достиг высшего положения в КПК. Через девять лет при поддержке того же Сталина Мао Цзэдун одержит впечатляющую победу над своим историческим противником Чан Кайши. В результате континентальный Китай окажется в тисках коммунистической диктатуры. Верный сталинский ученик Мао Цзэдун начнет построение в своей стране советской модели политического, социального и экономического развития. Иными словами, установит в Китае режим сталинизма, означающего безраздельную власть коммунистической партии, строго централизованной и иерархичной, безграничный культ партийного лидера, всеохватывающий контроль за политической и интеллектуальной жизнью граждан со стороны органов общественной безопасности, огосударствление частной собственности, жесткое централизованное планирование, приоритетное развитие тяжелой промышленности и огромные расходы на национальную оборону.
      К середине 1950-х гг. советская сталинизация Китая будет завершена, и Мао Цзэдун выступит с обоснованием собственной теории социалистического строительства, которая в дальнейшем получит название маоизма. Однако сама эта новая концепция явится не более, как китайской формой сталинизма, влияние которого на общественно-политическую жизнь КНР ощущается до сих пор45.
      Примечания
      1. FAIRBANK J. K. The United States and China. Cambridge, Mass. 1948; SCHWARTZ B. I. Chinese Communism and the Rise of Mao. Cambridge, Mass. 1951; BRANDT C., SCHWARTZ B. and FAIRBANK J. K. A Documentary History of Chinese Communism. Cambridge, Mass. 1952; NORTH R. C. Moscow and Chinese Communists. Stanford, Calif. 1953.
      2. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 495, оп. 225, д. 6 - 2, л. 6; ДИМИТРОВ Г. Дневник (9 март 1933 - 6 февруари 1949). София. 1997, с. 352; ВЛАДИМИРОВ П. П. Особый район Китая 1942 - 1945. М. 1975.
      3. ХРУЩЕВ Н. С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания в 4-х кн.). Кн. 3. М. 1999, с. 23; ВЕРЕЩАГИН Б. Н. В старом и новом Китае. Из воспоминаний дипломата. М. 1999, с. 123; Мао Цзэдун о Коминтерне и политике Сталина в Китае. - Проблемы Дальнего Востока, 1994, N 5, с. 107; Brothers in Arms. The Rise and Fall of the Sino-Soviet Alliance. 1945 - 1963. Stanford, Calif., 1998, p. 338 - 340, 348, 350, 354 - 355; LI ZHISUI. The Private Life of Chairman Mao: The Memoirs of Mao's Personal Physician. N.Y. 1994, p. 117.
      4. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док. -ты. Т. III. М. 1999, с. 48, 1067, 1108 - 1109.
      5. Сборник материалов по истории развития организаций КПК - эволюция руководящих органов и их персонального состава. Пекин. 1983, с. 163 (на кит. яз.).
      6. Артур Эрнст Эверт (1890 - 1959) был членом Компартии Германии с 1919 г., членом ее ЦК в 1923 и 1927 - 1929 гг., а в 1925 - 1929 гг. являлся членом политбюро ЦК КПГ. В 1929 - 1931 гг. он был заместителем заведующего Восточным лендерсекретариатом ИККИ в Москве. В 1932 г. прибыл в Шанхай в качестве представителя Коминтерна в Китае и секретаря Дальбюро ИККИ. Он оставался в этой стране до 1934 года. После этого Сталин отправил его налаживать коммунистическую работу в Бразилии, где в 1935 г. Эверт был арестован за организацию вооруженного коммунистического восстания. В 1945 г., после 10 лет тюрьмы, где его подвергали бесчеловечным пыткам, он был выпущен на свободу по амнистии. В конце жизни страдал умопомешательством. Умер в ГДР.
      7. Сборник материалов, с. 49; ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док.-ты. Т. IV. М. 2003, с. 146 - 148, 152 - 153, 158 - 159. См. также РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 71, т. 3, л. 176 - 179.
      8. ВАН СУН (Лю Ялоу), ЛИ ТИН (Линь Бяо) и ЧЖОУ ДЕНЬ (Мао Цзэминь). Доклад Генеральному секретарю ИККИ Г. Димитрову. 8 января 1940 г. - РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 477, л. 49.
      9. См. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док.-ты. Т. IV, с. 194, 295, 585 - 586.
      10. Сборник материалов, с. 198; ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док.-ты. Т. III, с. 49.
      11. См. ЦИН ШИ (Ян Куйсун). Сдерживал ли Коминтерн Мао Цзэдуна. - Волны столетия, 1997, N 4, с. 33 (на кит. яз.).
      12. Цит. по: ТИТОВ А. С. Материалы к политической биографии Мао Цзэдуна. Т. 2. М. 1970, с. 137.
      13. РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 71, т. 1, л. 242 - 243.
      14. Там же, д. 6, т. 1, л. 62, 63.
      15. Коммунистический Интернационал, 1935, N 33 - 34, с. 83 - 88. А. М. Хамадан (настоящая фамилия Файнгар) родился в 1908 г. в Дербенте. До своего назначения в "Правду" (1932 г.) несколько лет работал в Генеральном консульстве СССР в Харбине в качестве заведующего Информбюро. Впоследствии - заместитель главного редактора журнала "Новый мир". В начале войны - корреспондент ТАСС. Судьба Хамадана сложилась трагически. В 1942 г. в Севастополе он попал в плен к гитлеровцам. В лагере для военнопленных (где его знали под именем Михайлов) вел подпольную работу, за что был заключен в тюрьму, а затем, в мае 1943 г., казнен. О его жизни см.: ХАМАДАН А. М. Записки корреспондента. М. 1968.
      16. ХАМАДАН А. Вождь китайского народа - Мао Цзэдун. - "Правда", 13.XII.1935; его же. Вожди и герои китайского народа. М. 1936.
      17. Книга Э. Сноу была впервые опубликована в Лондоне в 1937 г. См. SNOW E. Red Star Over China. Lnd. 1937.
      18. СНОУ Э. Героический народ Китая. М. 1938, с. 72, 74; SNOW E. Op. cit., p. 83, 84; МАО ЦЗЕДУН. Биографический очерк. М. 1939; ЭМИ СЯО. Мао Цзэдун. Чжу Дэ (Вожди китайского народа). М. 1939.
      19. См. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док-ты. Т. III, с. 49.
      20. См. ЯН КУЙСУН. Отношения между КПК и Москвой. 1920 - 1960. Тайбэй. 1997, с. 420 (на кит. яз.). Вместе с Чэнь Юнем и Пань Ханьнянем в Москву прибыла и вдова бывшего руководителя КПК Цюй Цюбо, технический секретарь Организационного отдела ЦК КПК Ян Чжихуа, однако, она не принимала участие во встрече с Мануильским.
      21. ВАН СУН (Лю Ялоу), ЛИ ТИН (Линь Бяо) и ЧЖОУ ДЕНЬ (Мао Цзэминь). Доклад Генеральному секретарю ИККИ Г. Димитрову. 8 января 1940 г., л. 53.
      22. Об одном из таких конфликтов см.: ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док-ты. Т. III, с. 1306 - 1327.
      23. См. РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 71, т. 3, л. 185; Хронологическая биография Ван Цзясяна. Пекин. 2001, с. 190 (на кит. яз.).
      24. См.: там же, с. 196; Хронологическая биография Мао Цзэдуна. 1893 - 1949. Т. 2. Пекин. 2002, с. 90 (на кит. яз.); Биография Мао Цзэдуна 1893 - 1949. Пекин. 2004, с. 531 (на кит. яз.); ЛИ ВЭЙХАНЬ. Воспоминания и исследования. Т. 1. Пекин. 1986, с. 415 - 416 (на кит. яз.).
      25. РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 472, л. 189.
      26. По словам Ли Лисаня, "Ван Мин на VII конгрессе и в других местах преувеличивал цифры и факты... Ван Мин считал, что преувеличивать цифры и факты нужно для пропаганды". Там же, д. 6, т. 1, л. 63. По приказу Ван Мина его секретарь Ляо Хуаньсин (псевдоним - Ганс Ляо) подтасовывал материалы, чтобы создать у ИККИ видимость бурного революционного подъема в Китае (там же).
      27. Там же, ф. 495, оп. 225, д. 472, л. 186 - 189; ф. 495, оп. 74, д. 314.
      28. ДИМИТРОВ Г. Ук. соч., с. 403.
      29. РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 472, л. 18.
      30. См. ЯН КУЙСУН. Попытка крупномасштабной помощи Советского Союза китайской Красной армии. - Новые исследования по [истории] отношений между Советским Союзом, Коминтерном и китайской революцией. Пекин. 1995, с. 324 - 326 (на кит. яз.).
      31. См. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док-ты. Т. IV, с. 1092; Mao's Road to Power. Revolutionary Writings. 1912 - 1949. Armonk, Lnd. 1999, p. 356 - 357; ДИМИТРОВ Г. Ук. соч., с. 117.
      32. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 36, л. 41; ДИМИТРОВ Г. Ук. соч., с. 238.
      33. ДИМИТРОВ Г. Ук. соч., с. 118.
      34. Там же, с. 101. О влиянии "Краткого курса историиВКП(б)" на Мао Цзэдуна см.: HUA-YU LI. Stalin's Short Course and Mao's Socialist Economic Transformation of China in the Early 1950s. - "Russian History". Vol. 29. N 2 - 4 (Summer-Fall-Winter 2002), p. 357 - 376.
      35. ВАН СУН (Лю Ялоу), ЛИ ТИН (Линь Бяо) и ЧЖОУ ДЕНЬ (Мао Цзэминь). Доклад Генеральному секретарю ИККИ Г. Димитрову. 8 января 1940 г., л. 52.
      36. ДИМИТРОВ Г. Ук. соч., с. 349.
      37. Там же, с. 352, 354, 396.
      38. Коммунистический Интернационал и китайская революция. Док-ты и материалы. М. 1986, с. 296.
      39. ДИМИТРОВ Г. Ук. соч., с. 402 - 403.
      40. Там же, с. 403.
      41. Там же, с. 407.
      42. Там же, с. 404, 412.
      43. О подготовке этого процесса см.: STARKOV B. A. The Trial That Was Not Held. - "Europe-Asia Studies". 1994. Vol. 46, N 8, p. 1297 - 1316; MULLER R. Der Fall des Antikomintem-Blocks - ein vierter Moskuaer SchauprozeB. - "Jahrbuch fur Historische Kommunismusforschung", 1996, S. 187 - 214.
      44. То, что Сталин отказался от идеи процесса не спасло, тем не менее, Пятницкого, Бела Куна и Кнорина. Они были расстреляны без суда. Помимо них было уничтожено большинство известных коминтерновских специалистов по Китаю: А. Е. Альбрехт, Л. Н. Геллер, Н. А. Фокин, Т. Г. Мандалян, Павел Миф, Н. М. Насонов, М. Г. Рафес, И. А. Рыльский, Гейнц Нойман, Йозеф Погани и другие. Только немногие избежали репрессий. Среди них - Артур Эверт и Отто Браун. Бывший представитель Исполкома Коммунистического Интернационала Молодежи в Китае С. А. Далин, а также бывший советник по финансовым вопросам при Национальном правительстве Гоминьдана М. Альский (В. М. Штейн) провели в советских трудовых лагерях почти по двадцать лет каждый.
      45. "Issues and Studies". Vol. 41, N 3, p. 181 - 207.
    • Иосиф Сталин и Иван Грозный: что между ними общего?
      Автор: Saygo
      Существует давняя, на мой взгляд несколько странная традиция - сравнивать Сталина с Иоанном Грозным. Какова цель подобного сопоставления? Кто заказал такой пиар и кого пиарят? Аналогично в Китае сравнивают Мао и Цинь Шихуанди.
      Разные эпохи, разные ситуации, разное мировоззрение. Так к чему подобные комбинации?