Ланда Р. Г. Ахмед Мессали Хадж

   (0 отзывов)

Saygo

7 июня 1974 года в старинном городе Тлемсене на западе Алжира хоронили скончавшегося четырьмя днями ранее во Франции на 77-м году жизни Ахмеда Мессали Хаджа. Замкнувшийся в гордом одиночестве, не видевший родной земли последние 22 года своей жизни, ненавидимый, осуждаемый и презираемый многими своими воспитанниками и последователями, давно переставший существовать политически, Мессали Хадж, как казалось, был навсегда забыт соотечественниками. К тому же, в 1974 г. Алжир был на подъеме, претендовал, благодаря высоким доходам от недавно национализированной добычи нефти и газа, на то, чтобы постепенно стать "Японией Средиземноморья", а в ООН выступил как инициатор движения афро-азиатских стран за установление "нового мирового экономического порядка"1.

M%27ssali.jpg

LEBERZ_Messali.jpg

Messali_Hadj_Messali_et_Genena.jpg

Ахмед Мессали Хадж и его дочь Дженин

Messali_Hadj.jpg?uselang=it

Messali.jpg

И, тем не менее, в условиях жесткого режима X. Бумедьена, не раз осуждавшего Мессали, и политического господства Фронта национального освобождения (ФНО), против которого сторонники Мессали сражались с оружием в руках, не менее 20 тыс. тлемсенцев пришли отдать последний долг своему знаменитому земляку. Через 6 лет его самый известный воспитанник, полностью с ним порвавший, экс-президент Ахмед Бен Белла, освобожденный после 14-летнего заключения в Алжире, прежде всего посетил могилу Мессали в ноябре 1980 г., а затем написал в предисловии к мемуарам своего учителя-конкурента: "Память о Мессали не оставляет меня, и я решил, что ему необходимо воздать должное"2.

Ахмед Ульд Хадж Ульд Бузиан, впоследствии известный как Ахмед Мессали Хадж (Ахмед Месли) родился 16 мая 1898 г. в Тлемсене. Его отец Хадж Ахмед Мессали был простым крестьянином, вынужденным, дабы прокормить семью из двух сыновей и четырех дочерей, периодически батрачить на соседей, хотя у него и был свой клочок земли (2 - 4 га). Мать, Фтема (Фатима) Сари Али Хадж ад-Дин, была дочерью кади (шариатского судьи). Она оказала на сына наибольшее влияние. Маленький Ахмед с детства запомнил "неловкость" и "напряженность", всегда возникавшие при встречах родственников отца и матери. В 1919 г. отец стал мукаддамом (хранителем-предстоятелем) мавзолея святого марабута (дервиша) Сиди Абд аль-Кадира аль-Джиляли. "Этот пост не оплачивался и его обладатель жил в основном подношениями натурой и деньгами последователей Сиди Абд аль-Кадира".

В своих мемуарах, охватывающих период 1898 - 1938 гг., Мессали довольно подробно рассказал о детских годах в доме бабушки, о быте, нравах и обычаях горожан Тлемсена и особенно много - о религиозном братстве Деркава, в котором по традиции состояли все его родственники и, позднее, он сам. Но в городе, где было пять больших мечетей и без счета малых, действовали и другие братства - Кадырийя, Тиджанийя, Таибийя. Все они имели "завийя" - своего рода комплекс мечети, медресе, хранилища рукописей и куббы (мавзолея) марабута. К ним совершали паломничества, там молились и обучались. Но о боге и религии говорили везде и всюду. В Тлемсене тогда (в начале XX в.) проживало не более 15 тыс. чел., среди них были арабы, берберы, африканцы, французы, испанцы, евреи. Семья Мессали была частично турецкой по происхождению, так как в Тлемсене, как и в других крупных городах страны, проживало немало турецких "домов", т. е. больших кланов. В основном это были потомки "кулугли", т. е. янычар и чиновников, присылавшихся из Стамбула в XVI-XIX вв., но давно уже смешавшихся с местным населением. Мессали (Месли) считали своими предками выходцев из Мосула (в Ираке).

Обычно тлемсенцы занятия земледелием и торговлей дополняли каким-то ремеслом. Его отец сапожничал. И сам Ахмед после краткого пребывания в школе с 9 лет стал учеником сапожника, с 10 лет - продавцом в лавке своего дяди, а потом - еще и помощником парикмахера. Так что называть его безусловно "сыном сапожника" не стоит. Тем более, что он в детстве не столько работал, сколько дрался и попадал в разные истории. Ахмед рано стал интересоваться политикой. В 10 лет он наблюдал в Тлемсене демонстрации против навязывания алжирцам службы во французской армии, в 13 лет - отъезд сотен земляков на Восток. Всего их тогда уехало 1200 чел. (из 25 тыс. жителей Тлемсена в 1911 г.) в знак протеста против политики властей. Тогда же он впервые участвовал в стычках с детьми европейцев, которые называли мусульман "грязными козлами", а те их - "язычниками". Но не все "молодые руми" (европейцы-христиане) были "антиарабами". Более того, вспоминал он лет через 40, "наши родственники, наши соседи, наши друзья" искали у них "защиты от эксцессов колониализма"3.

Описывая тяготы первой мировой войны 1914 - 1918 гг. и протурецкие настроения его родни, Мессали вспоминал о своем раннем интересе к политике: подростком он читал не менее семи газет ежедневно! В феврале 1918 г. он был мобилизован в армию и вначале служил в Оране - центре западного Алжира, где заставлял своих товарищей-мусульман молиться пять раз в день, не допуская отлынивания от религиозного долга. Война уже близилась к концу, служба его не тяготила, скорее даже стала формой учебы: "Я любил жизнь, забавы, смех и дискуссии. Я любил читать, учиться, слушать и понимать". Перевод во Францию в апреле 1918 г. сделал службу еще интереснее: в Бордо им говорили "месье" и "вы", в то время как в Алжире, бывало, и оскорбляли. Став свидетелем подъема рабочего движения во Франции, капрал Мессали, кроме романов Альфреда де Мюссе и Пьера Лоти, начал читать газету социалистов "Юманите". Он даже стал вольнослушателем университета Бордо и приобщался к жизни французов, полюбив гимнастику, плавание, футбол, театр, оперу, танцы. Но интересовался он больше всего "арабо-исламским Востоком" и деятельностью Мустафы Кемаля, на которого он возлагал большие надежды после краха Османской империи. Тогда же он возмущался, почему француз в его звании получал 7 франков в день, а он сам - всего 1,5 франка. Но он получил официальный ответ, что "статус туземца не позволяет ему пользоваться всеми правами французов". После этого он стал еще усерднее читать "Юманите", ставшую вскоре органом компартии. Французские авторы потом писали, что Мессали в то время стал совмещать "исламские концепции, вынесенные из традиционной коранической школы, с эгалитаристскими социальными теориями, полученными от коммунистов". Этому способствовал, по словам Жака Симона, и союз Ленина с М. Кемалем в те годы4.

Готовясь к отъезду на родину (он был демобилизован в феврале 1921 г. в чине сержанта), Мессали и его друзья, чувствуя, что схватка в Алжире - не за горами, закупали в Бордо "ножи, револьверы, американские кастеты". По возвращении в Тлемсен Мессали все больше вовлекался в политику, следя за победами турок над греческой армией. По его словам, мечети Алжира и Туниса были полны верующих, молившихся о ниспослании победы Мустафе Кемалю и Исмету-паше (будущему президенту Турции Исмету Иненю). В Тлемсене в этой связи даже обострился на местных выборах старинный конфликт между "кулугли" и "хадри" (буквально - "цивилизованными"), т. е. арабами-горожанами, преимущественно потомками андалусских мавров, переселявшихся в Алжир в XIII-XVIII вв. Мессали старался быть в центре событий и связанных с ними столкновений. За демонстративную поддержку Мустафы Кемаля он неоднократно вызывался на допрос в полицию.

Мессали посещал много разных собраний в основном религиозного и просветительского характера, радовался вместе со своими земляками победам берберов-рифов Марокко над испанскими колонизаторами в 1921 году. В марте 1922 г. он восхищался выступлениями депутата-коммуниста Поля Вайян-Кутюрье, после чего проникся простым лозунгом: "Коммунисты - с бедняками, эксплуатируемыми и жертвами колониального режима". Он и раньше слышал слово "большевик", но "не понимал эту доктрину", тем более что его родня не любила Россию за ее вечную вражду с Турцией. Однако после выступлений Вайян-Кутюрье он многое понял и "как и многие мои соотечественники, отдал коммунистам свои симпатии и доверие". Лишь потом, после 10 лет жизни в Париже, он начал понимать, "что же произошло в России". В Тлемсене же он мог только радоваться, "что русский народ объявил себя другом всех народов колоний"5.

Переехав в октябре 1923 г. во Францию (его в Тлемсене не удовлетворяло место продавца в лавке дяди), Мессали стал посещать митинги ФКП. Работая на табачной фабрике, он спорил с французскими рабочими об истории, цивилизации и правах арабов, о положении женщин в арабских странах, о религии. Способный самоучка, он очень многое схватывал на лету, но оставался полузнайкой, черпавшим знания более всего из "Юманите", так как в других французских газетах он находил, а на митингах буржуазных партий слышал, только "ханжество", "упоение победами Франции", проповедь колониальной экспансии и т. п. Большую роль в его жизни сыграло знакомство с Хаджем Али Абд аль-Кадиром, алжирским инженером и членом колониальной комиссии ЦК ФКП. Они стали друзьями. Тогда же он познакомился с молоденькой продавщицей Эмилией Бюскан, внучкой парижского коммунара, которая стала его гражданской женой в 1924 г. и лишь потом "был заключен брак по-исламски".

Беспокойная жизнь Мессали не позволяла ему много времени уделять жене, сыну Али и дочери Дженин. Его все больше интересовали встречи с Хаджем Али. Мессали узнавал от своего более образованного друга все больше и больше "о Ленине, его значении и знаниях", об СССР и Коминтерне, о войне в Марокко. В конце концов под влиянием Хаджа Али Мессали в 1925 г. вступил в ФКП. Но при этом он оставался верующим мусульманином и даже на митингах, организованных ФКП, восхвалял "справедливость великих халифов" и величие их империи, хотя тогда же изучал труды Ленина и посещал школу кадров ФКП в Бобиньи.

Мессали признавал, что он и его друзья-алжирцы, члены ФКП, "не очень хорошо понимали ее идеологию", ибо коммунисты тех времен своей "глубокой ортодоксией", "манерой жить и одеваться... напоминали первых христиан". К себе он этого не относил: "Ислам переполнял мое сердце и все мое существование". Вполне возможно, что это - уже результат более поздней оценки им своей политической молодости, так как и сам Мессали, и его друзья с восторгом встретили съездившего в Москву Хаджа Али, который им "казался паломником, вернувшимся из святых мест с философским камнем в кармане". Этим "камнем" был марксизм, что подтверждается словами Хаджа Али в конце 1924 г.: "Алжирская буржуазия может продолжать пребывать в летаргическом сне. Рабочие туземные массы, брошенные европейским капитализмом в индустриальные центры, проходят в заводском аду свою классовую учебу". Да и сам Мессали выступал тогда совсем не как мусульманин, а как убежденный коммунист, призывая к сокрушению империализма с помощью "мирового пролетариата", особенно французского, который "нас всегда поддерживал и поддерживает", восхвалял социализм, СССР и "китайскую революцию" 1925 - 1927 годов6.

К тому времени усилия ФКП по политизации магрибинской трудовой иммиграции во Франции дали свои плоды: в декабре 1924 г. на съезде в Париже была создана североафриканская федерация Межколониального Союза - массовой общественной организации иммигрантов из французских колоний и Китая, одним из руководителей которой был Нгуен Аи Куок (будущий президент ДРВ Хо Ши Мин). С помощью примкнувших к ФКП профсоюзов и сторонников эмира Халида, выступавшего за демократическое решение алжирского вопроса, различные культурные, политические и прочие кружки и группы магрибинцев (в основном - алжирцев) во Франции были слиты воедино в "поисках профессиональной квалификации, избавления от расизма, невежества и нищеты". Кроме рабочих, среди них были также учащиеся, мелкие торговцы и безработные. Неудивительно, что у них, по словам Ж.-К. Ватэна, "классовое и национальное самосознание взаимно пронизывали и затемняли друг друга"7.

Возглавил федерацию Хадж Али, ставший в 1925 г. членом ЦК ФКП и редактором (вместе с Нгуеном Аи Куоком) газеты "Пария". Ему пришлось с самого начала бороться не только с сепаратизмом мелких групп (вроде "Братской ассоциации алжирских туземцев"), но и с влиянием действовавших во Франции "берберских ветвей некоторых мусульманских конгрегации" (т. е. марабутских братств). В марте 1926 г. федерация стала основой создания новой ассоциации - "Североафриканская Звезда" (САЗ), которая долгое время оставалась частью Межколониального Союза, имела его гриф на членских билетах и занимала его помещения, но затем, прежде всего ввиду начавшихся в 1926 г. преследований ФКП, становилась все более и более автономной. Она выдвигала требования предоставления алжирцам свободы слова, печати и ассоциаций, высказывалась за достижение независимости Алжира "всеми средствами и без всяких условий". Однако во многом внутренняя история САЗ до сих пор не выяснена до конца. Существует не менее четырех версий ее образования, в том числе - по инициативе не ФКП, а тунисской партии "Дустур". Кроме того, до сих пор идет спор о том, кто руководил САЗ. Мессали, утверждая, что он был президентом САЗ со дня основания, лишь запутал этот вопрос, пытаясь скрыть, что он тогда просто не мог, еще не являясь профессиональным политиком, возглавлять САЗ, ибо постоянно менял работу, трудясь то продавцом в магазине одежды, то сборщиком на конвейере завода Рено, то мелким уличным торговцем. А в свободное время он помогал Хаджу Али, который постепенно стал его выдвигать как способного "человека из народа"8.

Из сопоставления сведений разных источников, в том числе воспоминаний активистов САЗ 20-х годов, а также известных деятелей антиколониального движения в Магрибе, можно установить, что Хадж Али первое время возглавлял ассоциацию, но выполнял фактически функции казначея (на первом собрании членов "Звезды" в мае 1926 г. руководство еще не было избрано, но были утверждены название организации и размер взносов - полтора, а потом - 3 франка в месяц). 12 июня 1926 г. был избран исполком, в котором Хадж Али стал председателем (Мессали уверяет, что он был тогда лишь "владельцем скобяной лавки" и "связным с ФКП"), Си Джилани - его заместителем, Шабила - казначеем, а Мессали (до этого входивший в особую ассоциацию "Мусульманское братание") - генеральным секретарем. Однако такие авторитетные свидетели, как Фархат Аббас и Мухаммед Лебжауи, утверждают, что первым главой организации был владелец кафе Мухаммед Джаффаль (по определению Аббаса, "честный и мужественный торговец"), являвшийся председателем чисто формально. Реально всем заправлял Ахмед Бельгуль, непосредственно связанный с эмиром Халидом, остававшимся при всех переменах почетным председателем САЗ. Но Мессали замалчивал этот факт, так как считал (без особых оснований), что эмир Халид "пренебрегал бедными классами и молодежью". Судя по всему, в исполкоме САЗ не менее 6 - 8 членов из 10 постоянно были алжирцами (в разное время в нем фигурируют Хадж Али, М. Джаффаль, А. Бельгуль, Си Джилани, Шабила, Айт Али Мунаввир, А. Мессали Хадж, М. Бен Лакхаль, Амар Имаш, в то время - все близкие к ФКП или состоявшие в ее рядах). Остальные (в том числе - тунисцы Али аль-Джазаири и Шадли Хайраллах) первое время большой роли не играли, поскольку представляли явное меньшинство.

В июне (по другим данным - в декабре) 1926 г. Джаффаль ушел в отставку по болезни. Сменивший его Бельгуль был вскоре арестован и временно заменен Мессали. По выходе Бельгуля из тюрьмы через 5 месяцев главой организации остался Мессали. По другим данным, Мессали был заменен Шабилой, а председателем и директором печатного органа - ежемесячника "Икдам" - стал Ш. Хайраллах, член руководства партии "Дустур". Хадж Али все это время фактически сохранял руководство "Звездой" в своих руках, но вынужден был отойти в тень и предоставить формально роль лидера либеральному демократу Ш. Хайраллаху. Став в 1927 г. самой заметной фигурой в САЗ, Ш. Хайраллах был в январе 1928 г. выслан из Франции и брошен в тюрьму в Тунисе. После этого председателем снова (и на этот раз окончательно) стал Мессали. Однако он тогда еще не был, по словам французского историка САЗ Омара Карлье, "историческим вождем движения". В 1929 г. Хадж Али снова выдвигается на первый план и председательствует на всех собраниях САЗ, а "Икдам" и другие издания ассоциации, особенно - многочисленные листовки, печатались с помощью прокоммунистической Унитарной Всеобщей Конфедерации Труда (УВКТ) Франции. Редактировал их также Хадж Али9.

Пользуясь финансовой поддержкой ФКП и Красного Интернационала Профсоюзов, актив САЗ одновременно был занят в различных общественных и экономических организациях, связанных с ФКП (например, Мессали до 1931 г. работал в кооперативе ФКП "Новая семья"). В то же время для ФКП САЗ была своего рода "окном в арабский мир": она способствовала связям ФКП с профсоюзами арабских стран, особенно - Магриба и Сирии, оказанию им помощи в проведении стачек, печатании газет и листовок, распространении нелегальной революционной литературы. Члены САЗ возглавили Сирийскую арабскую ассоциацию в Париже, пропагандировали успехи Ататюрка в Турции и Заглула в Египте.

САЗ "не была партией, тем более рабочей партией", - справедливо отмечал потом экс-генсек Алжирской компартии (АКП) Амар Узган. Но она постепенно эволюционировала в партию. Ее успеху способствовала всемерная поддержка образованной в 1927 г. Антиимпериалистической Лиги, в которую входили 137 организаций из 37 стран Европы, Азии, Африки и Америки. Пребывание в рядах Лиги явилось для лидеров САЗ хорошей политической школой: они встречались там с Дж. Неру, М. Хаттой, Л. Сенгором, а также - с известным идеологом панарабизма Ш. Арсланом, тогда еще говорившим, что "Ленин был первым, кто внушил пролетариату чувство братской дружбы к народам колоний". Контакты с видными националистами Востока в рамках Лиги косвенно не могли не оказать соответствующее идейное влияние на руководителей и актив этой социально и идейно неустойчивой, окончательно не сформировавшейся в политическом отношении организации, во многом нащупывавшей свой путь эмпирически10.

Фактически рождение Мессали как политического деятеля произошло на учредительном конгрессе Лиги в Брюсселе в феврале 1927 г., где он выступил как генсек САЗ с докладом о политической программе ассоциации, которая была разработана им и Хаджем Али, а потом - утверждена руководством САЗ. Она содержала следующие пункты: Часть 1.1. Немедленная отмена гнусного туземного кодекса и всех исключительных мер; 2. Амнистия всем заключенным, состоящим под специальным надзором, или высланным за нарушение "туземного кодекса", или за политическое преступление; 3. Полная свобода выезда во Францию и за границу; 4. Свобода печати, ассоциаций, объединений, политические и профсоюзные права; 5. Замена финансовых делегаций, избранных на основе урезанного избирательного права, национальным алжирским парламентом, избираемым на основе всеобщего голосования; 6. Ликвидация смешанных коммун и военных территорий. Замена этих учреждений муниципальными собраниями, избранными на основе всеобщего голосования; 7. Допуск всех алжирцев ко всем общественным должностям без какого-либо различия. Равные обязанности. Равное со всеми обращение; 8. Обязательное обучение на арабском языке. Допуск к образованию всех ступеней. Создание новых арабских школ. Все официальные акты должны публиковаться одновременно на арабском и французском языках; 9. В том, что касается военной службы - полное уважение стиха Корана, гласящего: "Тот, кто убивает мусульманина не по принуждению, обречен на вечные муки ада и заслуживает божественного гнева и проклятия"; 10. Проведение в жизнь социальных и рабочих законов. Право на пособие по безработице для алжирских семей в Алжире и на пособие многосемейным; 11. Увеличение сельскохозяйственного кредита для малоземельных крестьян. Более рациональная система ирригации. Развитие средств связи. Безвозмездная помощь правительства жертвам периодических голодовок.

Вторая часть программы (ее можно назвать программой-максимум) содержала требования полной независимости Алжира, введения в стране всеобщего избирательного права с последующим избранием на его основе учредительного собрания, формированием "национального революционного правительства" и национальной армии, национализации средств производства и коммуникации, "захваченных завоевателями", включая конфискацию земель европейских колонистов и местных феодалов, "находящихся в союзе с завоевателями".

Выступление Мессали на конгрессе в Брюсселе может считаться началом открытого перехода САЗ к борьбе за независимость. Обрушившиеся на нее в связи с этим преследования лишь ожесточили Мессали и его сторонников, с 1928 г. полностью контролировавших организацию (во многом - благодаря арестам или вынужденному уходу в подполье или самоотстранению алжирцев-коммунистов) и не скрывавших своего намерения отстаивать выдвинутую в Брюсселе программу любыми средствами, в том числе - независимо от ФКП. Друзья Мессали из среды троцкистов потом объясняли это якобы расхождением САЗ как "партии трудящихся" с линией Коминтерна на "союз буржуазии и пролетариата". Это - спорно. Но фактом является самостоятельное обращение Мессали еще в 1927 г. ко всем партиям Франции с призывом поддержать освободительную борьбу народов Северной Африки11.

Хотя формально САЗ оставалась связана с ФКП, на деле она сепаратно проводила не только митинги и собрания, но также - банкеты, музыкальные вечера, различные демонстрации (по поводу войн в Марокко и Сирии, конгресса 1927 г. в Брюсселе, событий 1928 г. в Палестине). Она быстро преодолела некоторое сокращение численности своих сторонников в конце 1926 г. и уже к концу 1927 г. насчитывала 3500 членов. В дальнейшем рост ее продолжался, и около 7% всех иммигрантов района Парижа вступили в ряды ассоциации. На ее митингах стали присутствовать уже не сотни, а тысячи человек. Вместе с притоком новых сторонников увеличивалось влияние, по словам знатока проблемы Андре Нуши, "поверхностно марксизированных народников" в ущерб влиянию коммунистов, оказавшихся в тюрьмах, подполье, в ссылке на юг Сахары. Это и способствовало распространению того, что Омар Карлье называл "алжирской султан-галиевщиной", которую он не вполне справедливо определял как "полное растворение пролетарского видения в национальном чувстве".

Мессали, многому научившийся в 1923 - 1927 гг., окончательно сформировался как политик к 1929 г., когда французские власти распустили САЗ.

Получив до этого опыт организационной, агитационной и политической работы, Мессали стал осваивать методы подпольной деятельности. Он впоследствии приписывал исключительно себе сохранение САЗ в нелегальных условиях, хотя и не отрицал, что продолжал контакты с ФКП, без которой вряд ли САЗ тогда могла бы выжить. Самостоятельно Мессали в то время лишь создал газету "Аль-Умма" (Нация), причем в 1930 г., а не в 1926 г., как утверждают некоторые арабские историки12.

Начиная с 1928 г. ФКП в соответствии с курсом Коминтерна на создание в Алжире самостоятельной секции и ее "алжиризацию" делала попытки распространить влияние САЗ непосредственно в Алжире. При этом критика национализма в рядах САЗ практически не велась, ибо преимущественное внимание уделялось выкорчевыванию колониалистских предрассудков у коммунистов-европейцев и укреплению влияния партии среди трудящихся арабо-берберского происхождения, ибо всего тогда в Алжире насчитывалось 130 членов ФКП.

Хотя Коминтерн в целом учитывал ленинское "предостережение о необходимости бороться с перекрашиванием не истинно коммунистических революционных освободительных течений в отсталых странах в цвет коммунизма", тем не менее, как отмечалось на 6-м конгрессе Коминтерна, до "измены гоминдана все наши секции стихийно пытались строить в колониальных и полуколониальных странах различные национально-революционные партии". Лишь в 1928 г. было обращено внимание на то, что в условиях слабости и разъединенности коммунистических элементов в подобных "гоминданах" (не только в Китае, но также в Индии, Египте и других странах) вполне очевидна опасность превращения этих национал-революционных по своей программе и рабоче-крестьянских по составу организаций в "мелкобуржуазную националистскую партию, враждебную коммунистической партии".

В Алжире это выразилось в соответствующей трансформации САЗ, которая в 1929 г. насчитывала около 4 тыс. человек и вела активную агитацию не только против колониального режима, но и против национал-реформистов, именуя их "рупорами французского господства". Несмотря на то, что во многих вопросах ее позиция была идентична позиции ФКП, она уже выступала исходя из собственных интересов. В 1929 г. имел место первый открытый конфликт между ФКП и САЗ, взаимно обвинивших друг друга в "попытках подчинить себе" союзника. Организованная Бельгулем встреча по примирению (в которой участвовали представители ЦК ФКП, исполкома и актива САЗ, алжирских и тунисских коммунистов) урегулировала конфликт. Тогда же было решено сделать САЗ самостоятельной организацией, но она вскоре оказалась под запретом. Уходя в подполье, САЗ особенно стала нуждаться в поддержке ФКП, что на некоторое время отдалило назревавший разрыв. В 1930 г. Мессали даже ездил в Москву и принимал участие, по утверждению одних, в работе Коминтерна, директивами которого продолжал руководствоваться. Однако по другим данным, Мессали во время этой поездки участвовал в работе 5-го съезда Профинтерна, помощью которого САЗ всегда пользовалась13.

Тем не менее, действия, предпринятые Мессали после роспуска САЗ, не оставляли никаких сомнений относительно его намерений. Подзаголовок его газеты "Аль-Умма" гласил: "Национальная политическая газета защиты прав мусульман Северной Африки". Она была украшена мусульманской эмблемой полумесяца со звездой. Эпиграфом к этому изданию, политическим директором которого стал Мессали, а редактором - его сподвижник и член руководства САЗ Имаш Амар, был выбран стих Корана: "Все мы связаны волей Аллаха и неразлучимы". Тогда же, в 1930 г., Мессали представил меморандум в Лигу Наций с протестом по поводу столетия захвата Алжира и изложением "всей несостоятельности колониального режима". Характерно, что в составлении этого документа принимали участие (несмотря на то, что Мессали все еще был членом ФКП) видные лидеры магрибинского национализма, такие как Ш. Хайраллах, Алляль аль-Фаси.

Впоследствии, признавая "искренность и честность" коммунистов в отношении САЗ, Мессали все же жаловался на попытки ФКП устранить от руководства САЗ его лично, особенно после того, как он привлек к сотрудничеству в своей газете Хаджа Али, исключенного в 1930 г. из ФКП. Среди друзей Мессали оказалось слишком много бывших членов ФКП, ставших антикоммунистами - от его друга и фактически политического воспитателя Хаджа Али и близкого сотрудника Си Джилани ("охотно рассказывавшего о своих встречах с Троцким") до Жака Дорио (в свое время ведавшего в ЦК ФКП колониальными проблемами) и прочих "марксиствующих дориотистов", по выражению Амара Наруна (одного из редких в Алжире либералов западной школы). Под их влиянием политбюро САЗ осудило в 1931 г. двойное членство своих активистов и в САЗ, и в ФКП, а также - "всякое вмешательство в наши внутренние дела", после чего начались стычки с активом ФКП, который перестал пускать людей Мессали на свои собрания, мешал им распространять "Аль-Умму", создал свою газету "Эль-Амель" (Труженик) и стал клеймить Мессали как "богача, вульгарного буржуа и авантюриста". Однако вскоре, по личному указанию М. Тореза, САЗ была допущена на митинги ФКП, на одном из которых выступил сам Мессали. Торез совершил поездку в Алжир, где компартия и САЗ организовали ряд совместных демонстраций, а в Париже САЗ получила помещение, в котором когда-то жил Ленин. "Мы подумали, - писал потом Мессали, - что это счастливое совпадение является благословением Аллаха"14.

Склонный к эмпиризму и импровизации, Мессали жадно впитывал все противоречивые взгляды и влияния (которые тогда высказывались и внутри ФКП, раздиравшейся до 1930 г. фракционной борьбой), самые различные идеи и даже настроения. Самоучка, не получивший систематического образования, он, тем не менее, обладал волей и целеустремленностью, плебейско-мужицкой хитроватостью и удивительным чутьем, которое его редко подводило. К тому же, решительный, напористый и авторитарный, он был амбициозен и честолюбив. Поэтому он сумел оттеснить от руководства САЗ и "рафинированного буржуа" Ш. Хайраллаха, и "слишком образованных" марксистов Хаджа Али, Мухаммеда Мааруфа и других. Взяв от марксизма социальный радикализм и технику революционной работы, Мессали органично совместил их с глубокой приверженностью национал-исламизму. Этим, а также своим происхождением, манерами, поведением он оказался гораздо ближе основной массе приверженцев САЗ, чем все остальные руководители. В дальнейшем его популярности способствовали талант оратора и агитатора, а главное - умение творить миф о себе как о "подлинном революционном вожде" и последовательном борце против колониализма. Последнее, к тому же, соответствовало действительности.

САЗ, официально распущенная, фактически продолжала существовать. Упор был сделан на формально непартийную деятельность различных примыкавших к ней ассоциаций (студенческих, профессиональных, различных "содружеств по охране североафриканцев"), на сотрудничество с ФКП (от которой она идеологически окончательно отмежевалась) в профсоюзах и ячейках "Международной красной помощи". Многие кампании проводила газета "Аль-Умма": подписки, сборы, совместные выступления алжирцев-студентов, торговцев и рабочих во Франции. Тираж ее постепенно возрастал: 12 тыс. - в 1932 г., 44 тыс. - в 1934 году. С 1931 г. газета распространялась в Алжире, где у нее появлялось все больше и больше читателей.

В 1932 г. Мессали, Имаш и Белькасем Раджеф воссоздали ассоциацию под новым названием "Славная Североафриканская звезда". Всеобщее собрание ассоциации 28 мая 1933 г. приняло ее программу, в основу которой легли демократические требования, впервые выдвинутые Мессали еще в 1927 г. в Брюсселе. Однако в 1933 г. в программе уже цитировался Коран, новые ячейки ассоциации создавались преимущественно в среде студентов и мелких торговцев, в газете "Аль-Умма" рабочая и профсоюзная тематика, ранее преобладавшая в публикациях САЗ, вытеснялась чисто национальной. Появились в ней фотографии Мессали на фоне национального флага (бело-зеленого полотнища с красной звездой и полумесяцем), "изобретателем" которого считали его. Сам Мессали нередко злоупотреблял своей способностью накалять страсти толпы, направляя их в нужном ему духе, что лишь привлекало внимание полиции и властей. Ареста Мессали потребовал в 1934 г. маршал Петен, тогда - военный министр Франции15.

В октябре 1934 г. Мессали, Имаш и Раджеф были приговорены "за незаконное восстановление запрещенной организации и анархистскую пропаганду" к штрафу и тюремному заключению. Мессали получил год тюрьмы, его товарищи - по полгода. Под влиянием развернувшейся во Франции всенародной кампании в защиту САЗ апелляционный суд в Амьене 16 апреля 1935 г. признал законность ее существования и оправдал ее лидеров. В июле 1935 г. решение о запрещении было объявлено утратившим силу, а Мессали - амнистирован.

Лидеры САЗ едва успели создать ряд новых секций, как снова были арестованы в сентябре 1935 года. Лишь Мессали удалось бежать в Женеву, где он сблизился с идеологом панарабизма Шакибом Арсланом, с этого времени инспирировавшим многие статьи в газете "Аль-Умма". Арслан в это время отошел от ориентации на СССР, постоянно встречался с Муссолини и прогермански настроенным иерусалимским муфтием Амином аль-Хусейни. Под его влиянием Мессали окончательно "порывает с марксизмом, обращаясь к мусульманскому консерватизму". Влияние Арслана сказалось и на дальнейшей его идеологической эволюции. Вместе с тем известно, что в Женеве он читал "Что делать?" В. И. Ленина и вообще продолжал "синтезировать" марксизм, национализм и исламизм. Именно вследствие этого Мессали, которого колониальные власти своими преследованиями, по словам А. Наруна, "быстро превратили в национального героя", с 1935 г. своей "панисламистской экзальтацией" сумел "воспламенить массы", так как "их нищета непрерывно росла"16.

Мессали впоследствии очень гордился тем, что его преследовали и что среди его адвокатов были Жан и Робер Лонге - внук и правнук Маркса. Но он хорошо знал, чего хочет, и его мало трогали упреки ФКП в том, "что он добивался личного успеха и дополнительной рекламы". При этом Мессали совершенно спокойно пользовался помощью ФКП во время его бегства в Швейцарию, к Арслану, которого он считал "самым великим лидером арабского мира". Гуляя по Женеве, Мессали вспоминал Жан-Жака Руссо, "пример которого поощрил меня написать свои мемуары". Продолжая эту параллель, он далее намекал, что, возможно, он сам значил для Алжира столько же, сколько Руссо - для Франции.

Вернувшись после победы Народного фронта в июне 1936 г. во Францию, Мессали прежде всего выступил против попыток "растворить" алжирцев во французском обществе, за что выступали Аббас, Мухаммед Бен Джаллул и другие. "Свою страну не продают и не ассимилируют", - возражал им Мессали. С этого времени начинается его конкуренция с Ф. Аббасом, выдвинувшимся в ряды наиболее заметных фигур в Алжире и защищавшим тезис, прямо противоположный тезису Мессали - за слияние с Францией, а не отделение от нее. "Противостояние концепций этих двух людей, - подчеркивали в 1995 г. французские знатоки истории Алжира Б. Стора и З. Дауд, - надолго определит наиболее примечательные черты алжирской политической жизни"17.

Прибыв в Алжир после 13 лет отсутствия, Мессали встал перед дилеммой: продолжить ли ему уже сделанные в Париже выражения "доверия и любви к Франции Народного фронта" или нет. В первом случае он, в стране никого не знавший, мог затеряться в массе "друзей Франции". Во втором - сильно рисковал. И он рискнул. 2 августа 1936 г. он выступил перед 20-тысячной аудиторией незадолго до этого созданного Мусульманского Конгресса - единого блока алжирских партий и организаций. Поддержав "Хартию требований" Конгресса в надежде на то, что она "будет способствовать уменьшению нищеты несчастного населения", Мессали категорически отверг пункты о "присоединении нашей страны к Франции", не желая "ставить под вопрос будущее - надежду на национальную свободу алжирского народа". Генерал-губернатора и Финансовые делегации он предложил заменить "алжирским парламентом, избираемым всеобщим голосованием без различия расы или религии". Подчеркнув, что "недостаточно посылать делегации с предъявлением требований" (до речи Мессали на сессии отчитывалась делегация конгресса, ездившая в Париж. - Р. Л.), Мессали призвал алжирцев "ради свободы и возрождения Алжира сгруппироваться в массовом масштабе вокруг вашей национальной организации, Североафриканской Звезды, которая защитит вас и поведет по пути освобождения".

Известный историк Магриба Шарль-Андре Жюльен позже писал: "Упрямый, немного простецкий и слегка одержимый манией величия, Мессали, обладая сильным характером, по существу, был политически неграмотен. Но он - первый, кто придал требованиям алжирцев иной стимул, чем просто равенство с французами..., заговорив о независимости". Эта спорная оценка (Мессали к тому времени был весьма политически грамотен, пройдя хорошую школу и в ФКП, и у Шакиба Арслана) интересна скорее своей распространенностью в современном Алжире, нежели соответствием истине. О независимости Алжира ФКП вела речь еще в 1922 г., но ничего для этого не сделала. Заслугой же Мессали было твердое отстаивание идеи независимости всегда и везде. К тому же, он умело разыгрывал "простого человека из народа", пользуясь этим образом в своих целях.

Частично непредсказуемость и неуправляемость Мессали объяснялась также его дружбой со сторонниками Дорио и троцкистами, настраивавшими его против ФКП и Народного фронта. Впрочем, Мессали всегда гнул свою линию, хотя и прислушивался к советам и особенно комплиментам известных троцкистов и левых социалистов Марсо Пивера, Даниэля Герэна и Жана Ру, поддерживавших его десятилетиями.

Его речь 2 августа вызвала осуждение руководства Конгресса, но произвела, однако, большое впечатление, особенно на патриотически настроенную молодежь, и в последующие месяцы была дополнена рядом листовок и брошюр, окончательно определивших позицию САЗ. В целом она сводилась к поддержке требований Мусульманского Конгресса (за исключением выше сказанного). Это давало некоторые основания считать САЗ его частью. Вместе с тем САЗ все более усиливалась и к октябрю 1936 г. насчитывала уже 11 тыс. членов (большинство из них - в Алжире, где было создано 30 новых секций), проводила массовые митинги под лозунгом независимости всех стран Магриба. Мессали с группой сторонников совершал секретные (иногда - с переодеваниями и бегством от полиции) рейды по стране, вызывая ярость властей. Часто в районах его появления объявлялось осадное положение с целью запрета всех митингов18.

Именно в это время зарождается характерная для Магриба вообще модель антиколониальной борьбы, использующей легальные методы и в то же время перерастающей их рамки, сочетающей их с революционными методами подполья. В эту борьбу вовлекались, как писал видный магрибист Роже Ле Турно, "неустойчивые элементы колонизованного общества (молодежь без работы и без будущего, все вырванные с корнем из жизни, утратившие племенные связи и др.), руководимые вышедшими из интеллигенции кадрами или, в случае с Алжиром, теми, кто имел опыт непосредственного общения с современным миром: бывшими профактивистами, солдатами французской армии, вернувшимися из Франции рабочими и т. д." САЗ образца 1936 г. наиболее полно воплощала подобного рода модель.

По мере усиления САЗ росли и ее противоречия с Конгрессом. Отвергая, как антинациональную, профранцузскую позицию либералов-ассимиляционистов, Мессали не ладил и с улемами-реформаторами, тогда - очень популярными в Алжире, но слишком осторожными и уступчивыми, по его мнению. Постепенно все же наметилось его сближение с ними на почве панарабизма, чего особенно добивался Арслан. В немалой степени эт.д способствовало и окончательному разрыву САЗ с ФКП, так как Арслан побуждал Мессали к резкой оппозиции политике Народного фронта. Помимо того, что все это вело к подрыву столь трудно обретенного единства Мусульманского Конгресса (частью которого САЗ себя признавала) и алжирского филиала Народного фронта (ибо даже левые европейцы стали серьезно опасаться роста национализма и исламизма), АКП, только что образованная алжирскими секциями ФКП, не могла закрывать глаза на профашизм Арслана и поддержку им мятежа генерала Франко в Испании, как и на объективное смыкание выступлений САЗ против Народного фронта с деятельностью приверженцев Дорио.

Во многом недостатки САЗ объяснялись личными качествами Мессали. Умеющий, благодаря знакомству с суфийской практикой, зажечь толпу, он вместе с тем был очень субъективен и своеволен. Поэтому у него смелость часто доходила до авантюризма, убежденность - до фанатизма, а воля - до диктаторских замашек, впоследствии погубивших его как политика. Его прямолинейность, нетерпимость, склонность к демагогии и методам насилия объективно препятствовали росту влияния САЗ, особенно - в образованных кругах, наиболее тогда политизированных. Поэтому в 30-е годы колониальные власти больше боялись гибких и хитрых сторонников ассимиляции, подчеркивая, что "Фархат Аббас гораздо опаснее Мессали Хаджа".

Постепенно АКП стала относиться к САЗ не как к союзнику, пусть ошибающемуся, а как к врагу, тем более что САЗ, по свидетельству лично общавшегося с ее лидерами Жака Симона, разделяла осуждение "революционными левыми" (т. е. троцкистами, анархистами и "рабоче-крестьянскими социалистами" Франции) "сталинизма и московских процессов". С конца 1936 г. АКП вела с САЗ ожесточенную полемику, именуя ее "пособником фашистов" и "врагом туземного пролетариата". Во Франции ФКП также начала борьбу с САЗ, считая, что она "кишит агентами-провокаторами". Оказавшись изолированной буквально от всех других антиколониальных сил Алжира и левых сил Франции, САЗ фактически попала в одну компанию с врагами Народного фронта, в целом ее тоже не жаловавшими. Поэтому ее официальный роспуск 26 января 1937 г. за "антифранцузскую деятельность" не вызвал протестов ни справа, ни слева19.

Но это не повлекло за собой политической смерти организации. Уже через 4 дня она возродилась под названием "Друзья Аль-Уммы". 11 марта 1937 г. на всеобщем собрании в Нантерре (пригороде Парижа) она была переименована в Партию алжирского народа (ППА) и официально зарегистрирована как таковая во Франции. В Алжире она начала действовать с июня 1937 года. Программа ее теоретически была заимствована у САЗ. Но она отличалась большей гибкостью. Ее девизом было: "Ни ассимиляции, ни отделения, но освобождение". Партия намеревалась "достичь полного освобождения Алжира, но без отделения от Франции", ибо "освобожденный Алжир будет другом и союзником Франции", причем ППА соглашалась на отношения типа Сирия - Франция и Египет - Англия. При этом Мессали, сохраняя дружбу со сторонниками Дорио и разделяя их антикоммунизм, решительно отмежевался от них политически, "осуждая энергично их фашизм", попытки "использовать недовольство арабов евреями, профсоюзами и левыми партиями".

Колониальные власти, понимавшие, какого опасного противника они приобрели в Алжире, не дали обмануть себя внешней "умеренностью" новой программы ГТПА. 27 августа 1937 г. Мессали и все руководители ППА в г. Алжир были арестованы за "восстановление распущенной лиги" и "подстрекательство туземцев к беспорядкам и демонстрациям против французского суверенитета", что выразилось в организации митингов в гг. Алжир, Блида и Милиана, а также в распространении листовок, обвинявших правительство в "измене своим принципам". Иными словами, ППА одновременно с принятием рамок "французского суверенитета" не прекратила фактических нападок на него, а лишь сменила аргументацию.

Мессали был осужден на 2 года тюрьмы с лишением всех гражданских и политических прав. Однако это лишь усилило его популярность: в октябре 1937 г. он, находясь в тюрьме, был избран в генеральный совет департамента Алжир, победив кандидатов и улемов, и социалистов, и АКП, и ассимиляционистов. Разумеется, многое объяснялось личным авторитетом Мессали, успевшего до ареста буквально заворожить алжирскую публику, особенно молодежь, своими энергией, динамизмом, волевым напором, ораторским мастерством. Дала себя знать и умелая пропаганда его приверженцев, придававших его облику ореол мученичества и чуть ли не святости. Но более важной причиной успеха была не личность самого Мессали, а усилия его партии, все глубже укоренявшийся в политической жизни Алжира. Недаром на всех последующих выборах ППА неизменно добивалась победы, несмотря на обвинения ее и справа, и слева в попытке "навязать народу подлинную идеологическую диктатуру". Успехам ППА способствовала и неуклонно менявшаяся обстановка в Алжире, объективно работавшая на ППА и против ее конкурентов20.

Для Мессали настало трудное время. Его избрание в генсовет было аннулировано, но на его место был избран его единомышленник Мухаммед Дуар. В Париже руководство САЗ во Франции во главе с Амаром Хидером и Си Джилани стало склоняться к ориентации на державы "оси" под влиянием Арслана и марокканских деятелей Мекки Насыри и Б. аль-Ваззани, связанных с франкистами. Под их контролем оказалась "Аль-Умма". Тогда М. Дуар основал в Алжире газету "Ле парлеман альжерьен", которую тайно редактировали из тюрьмы Мэзон-Каррэ (в пригороде алжирской столицы) Мессали и его товарищи по заключению - поэт Муфди Закария (автор национального гимна Алжира) и Хасин Лахваль, будущий генсек партии Мессали. Мессали потом писал, что в ППА якобы не было прогерманской фракции, что все сведения об этом "продиктованы из Москвы", как и будто бы заключенный ППА "пакт с Франко и Муссолини и другие подобные же глупости". Однако он сам исключил из ППА в мае 1939 г. всех участников прогитлеровского "Комитета североафриканского революционного действия". Лично он был враждебен фашизму и никаких связей с державами "оси" не имел. Но сам факт наличия в его партии подобных "агентов влияния" старался скрыть как позорный. К сожалению, только среди руководителей высшего и среднего звена ППА оказалось 12 таких "агентов", включая близких к Мессали Б. Раджефа и Си Джилани.

В какой-то мере слухи о "профашизме" Мессали поддерживались пропагандой АКП, не прощавшей ему ярого антикоммунизма, и не менее резкими выпадами в его адрес улемов-реформаторов, против которых он выступал как приверженец суфийских (марабутских) братств с явно ретроградных, обскурантистских позиций. За это улемы называли его "провокатором", "саботажником", "сеятелем ненависти и раскола", "жалким карьеристом", "ренегатом" и "невообразимым хвастуном". Сам же Мессали с удовольствием цитировал нападки на него правых и левых, вспоминая заодно, как "служба порядка" ППА "оплевывала" его противников, изгоняя их с партийных собраний, и как его сторонники во время массовых демонстраций буквально несли его на руках, скандируя: "Да здравствует Мессали! Да здравствует независимость! Да здравствует ислам!"

Из всех партий Франции и Алжира Мессали выражал свои симпатии только троцкистам и анархистам, называя их "горстью благословенных", которые лишь одни "ясно выступали за независимость угнетенных народов". С их помощью, через их прессу, брошюры, листовки, а также - через своих адвокатов и жену, энергично ему помогавшую, Мессали продолжал руководить ППА. Временно его заменивший Арезки Кихаль вскоре был арестован и умер в тюрьме. С марта 1939 г. партия была перестроена по указаниям Мессали "применительно к условиям подполья". Мессали считал, что лишь его распоряжения спасали ППА от "конфликтов между лидерами и активистами ввиду борьбы за власть". Его авторитет в стране неуклонно возрастал вследствие его смелой и стойкой позиции, а также широкого распространения листовок и брошюр ППА с портретами Мессали. Его называли "великим борцом и выдающимся вождем", заучивали наизусть его призывы, вроде следующего: "Победа и торжество - тем, кто принесет в жертву себя и свое имущество ради защиты чести нашей страны!"21.

В 1938 - 1939 гг. ППА была особенно активна в г. Алжир, где собирала от 4 до 25 тыс. чел. на демонстрациях под своими лозунгами: "Парламент - Алжиру! Свобода - всем! Земля - феллахам! Школы - арабам! Уважение - исламу!" Избирательные кампании она выигрывала, именуя своих соперников "предателями", "лакеями", "лошадками администрации". Власти тоже не стеснялись: после многотысячной манифестации в поддержку ППА 14 июля 1939 г. были арестованы руководители партии в столице, включая жену Мессали, квартира которой была тайным штабом ППА. 26 июля партия была официально запрещена. Мессали вышел на свободу 27 августа, через месяц после запрета ППА, но в этот же день были запрещены газеты партии в Алжире и в Париже. Начало второй мировой войны в сентябре 1939 г. лишь сопровождалось усилением репрессий. 4 октября 1939 г. 24 руководителя ППА во главе с Мессали вновь оказались за решеткой. Стены многих городов Алжира тогда покрылись надписями: "Да здравствует Мессали! Освободите Мессали!" Тысячи активистов ППА оказались в концлагерях после захвата полицией осенью 1939 г. списков состава партии22.

После поражения Франции летом 1940 г. многие узники ППА, включая ее лидеров, ждали своего освобождения "по приказу из Берлина", надеялись на провозглашение независимости, представляя ее, по словам генсека АКП Амара Узгана, как "коронование Мессали султаном Алжира". Но сам Мессали боролся против подобных иллюзий и осудил некоторых своих коллег, оставшихся на свободе, которые пошли на связь с разведками Италии и Германии. Кстати, им это не помогло, как и создание Союза североафриканских трудящихся, сотрудничавшего с прогерманским Социальным фронтом труда. Всего лидеры ППА на процессе 1941 г. были приговорены судом "правительства Виши" к 114 годам тюрьмы, 123 годам каторжных работ и 500 годам изгнания из страны. На долю Мессали пришлось 16 лет каторги с конфискацией имущества и 20 лет изгнания23.

ППА в подполье не сразу смогла восстановить силы. Это сделал в 1942 г. студент-медик Мухаммед Ламин Дабагин, чье имя, как и других молодых активистов, еще не успели внести в списки членов ППА. Поэтому Дабагин, оставшийся на свободе с группой молодежи (не более 200 чел.), постепенно наладил работу ППА в подполье, выпуск газет и листовок, сбор средств и оружия, проведение тайных собраний, распространение лозунгов: "ППА победит! Алжир - алжирцам! Весь народ - с Мессали!" Немцы, зная о популярности ППА в Алжире, старались завербовать ее членов и заслать в страну агентов из числа алжирцев, субсидировали в Париже издание газеты "Ар-Рашид", проповедовавшей отделение Алжира от Франции. Впоследствии среди алжирцев, обвиненных в сотрудничестве с оккупантами, были выявлены несколько бывших членов ППА во главе с Амаром Хидером, отбывшим за это 15 лет тюрьмы. Власти старались потом использовать подобные факты для дискредитации ППА и лично Мессали. И, тем не менее, влияние его росло24.

После высадки англо-американского десанта в Алжире в ноябре 1942 г. ситуация в стране резко изменилась. На политическую сцену стали выдвигаться Аббас и другие сторонники мирного решения алжирского вопроса, Мессали, находясь на каторге в Ламбезе, следил за ходом событий, довольно ревниво относясь к возвышению Аббаса, которого противопоставляли ему еще в 1936 - 1939 годах. Они действительно были антиподами - образованный, рациональный, сдержанный интеллигент Аббас и грубоватый, резкий, порывистый, но очень себе на уме и весьма амбициозный плебей Мессали. "Как человек он был смелым и стойким, - вспоминал потом Аббас. - ... Я добился его освобождения, ходатайствуя о его выступлении перед Комиссией реформ, созданной губернатором Пейрутоном... Выйдя с каторги, он первую свою ночь на свободе провел в моем доме в Сетифе". Он даже признал тогда правоту Мессали и провал своей ставки на ассимиляцию. Аббас, конечно, понимал, какого сильного соперника он вовлекает в переговоры с властями. Очевидно, он надеялся, что на фоне Мессали он будет выглядеть для французов более предпочтительно. Тем более что Мессали направил генералу де Голлю письмо с протестом против политики властей.

Мессали действительно выступил перед Комиссией реформ в своем обычном стиле. Лишения и испытания лишь закалили его волю. Поэтому власти не намерены были предоставлять ему свободу действий и постарались быстро отправить в Богари, затем в Шеллалу и Рейбель на юге страны. Именно туда вскоре прибыл к нему Аббас, разочарованный политикой де Голля и вообще французских властей в алжирском вопросе. Аббас дважды его посещал, в июне 1943 г. предложив ему создать единый "Конституционный фронт" (что Мессали отклонил), а в декабре 1943 г. - вступить в ассоциацию "Друзья Манифеста и свободы", которую Аббас согласился сделать непартийной, дабы ППА могла в нее войти, не теряя своего лица, но соглашаясь с принципами "Манифеста алжирского народа". Этот документ был составлен Аббасом с учетом мнения и требований ППА. Аббас потом писал: "С вождем ППА Мессали Хаджем мои беседы были плодотворны", что не вполне соответствовало действительности. Если Аббас считал "немыслимым", чтобы "Франция Сопротивления... не признала бы правоту наших законных чаяний", то Мессали думал иначе. "Мессали одобрял мои действия, - заверяет Аббас, - но с оговорками". Это были "оговорки" принципиальные. "Если я доверяю тебе, - сказал Мессали Аббасу, - в деле создания Алжирской республики, ассоциированной с Францией, то я не питаю никакого доверия к Франции. Она тебе ничего не даст. Франция отступит лишь перед силой и отдаст лишь то, что у нее отнимут"25.

В противоположность Аббасу Мессали исповедовал принцип "чем хуже, тем лучше", считая, что лишь открытое столкновение, силовое решение может дать эффект. Его экстремизм был сознательной тактикой, помимо всего прочего - более простой и понятной рабочим, безработным, крестьянам, торгово-ремесленному люду традиционных мусульманских кварталов и вообще социальным низам города и деревни. Экономическое положение всех этих слоев населения за годы войны резко ухудшилось. Это привело к радикализации их настроений, на которую Мессали и делал основную ставку. По мнению одного из тесно связанных с колониальными властями "сеньоров" Алжира Алена де Сериньи, Мессали в Рейбеле лишь "теоретически" находился под надзором полиции, а на деле руководил своей партией через "тайный комитет" и ездивших во Францию эмиссаров, принимал делегации и даже поддерживал связь с "самим" Арсланом в Женеве. Жил он при этом, по мнению его противников, "окруженный подлинным двором и охраняемый личной гвардией".

ППА продолжала усиливаться, несмотря на арест в 1943 г. лидера ее подполья Дабагина (он никого не выдал под пытками и был отпущен ввиду незнания полицией его положения в ППА). ППА практически использовала название ассоциации "Друзей Манифеста и свободы" как прикрытие и всюду создавала формально ее, а фактически свои секции, одновременно сохраняя в подполье свой нелегальный аппарат. Вошедшие в руководство ассоциации лидеры ППА во главе с Дабагином добивались "ужесточения позиции" и фактически доминировали на съезде "Друзей Манифеста" в марте 1945 г., где потребовали немедленного освобождения Мессали как "неоспоримого вождя алжирского народа". Они опирались при этом на контролируемые ими организации молодежи, особых мусульманских профсоюзов и т. п. Секциям давались секретные указания "вооружиться как можно скорее", создавались тайные склады оружия, купленного или похищенного у стоявших в стране англо-американских войск или подобранного в местах боев 1942 - 1943 годов. Возникли ударные группы - "Внутренние арабские силы", готовые поднять восстание с предварительной организацией побега Мессали из ссылки и создания им "правительства Алжира" в подполье. Мессали одобрил этот план в беседе с посетившими его в апреле 1945 г. лидерами подполья Дабагином и Х. Аслахом.

Однако планы ППА были раскрыты властями. Тем более, что потерявшие бдительность подпольщики ППА, в основном - молодые и неопытные, всюду разбрасывали листовки и писали на стенах домов: "Убивайте французов! Единственная цель - победа ППА! Требуйте независимости Алжира!" Полиция подготовилась к контрудару, мобилизовав в помощь себе вооруженные отряды европейских колонистов и даже итальянских военнопленных. 18 апреля 1945 г. были арестованы 4 охранника Мессали. Мессали "возбудил толпу" и она вырвала пленников у эскорта жандармов. Переброшенная в Рейбель рота сенегальцев "восстановила спокойствие". Мессали был выслан 21 апреля в Сахару, а оттуда - в Браззавиль. Это явилось причиной демонстраций протеста 1 мая под алжирскими флагами и с лозунгом "Освободите Мессали!" Стычки с полицией привели к новым арестам, в том числе - к массовой облаве 3 - 6 мая на всех еще остававшихся на свободе 60 лидеров ППА. Из них лишь один смог бежать26.

Однако подлинная трагедия произошла 8 мая, когда в гг. Сетиф и Гельма были расстреляны полицией демонстрации в честь победы над Германией, но с плакатами: "Да здравствует независимость Алжира! Освободите Мессали!" Это вызвало взрыв возмущения и восстание на северо-востоке страны, в ходе которого 88 европейцев были убиты и 150 ранены. В ответ последовали жесточайшие репрессии и гибель от 20 тыс. (по данным Аббаса) до 45 тыс. (данные ППА) алжирцев. Многие селения были разрушены, население их - целиком истреблено без различия пола и возраста. "Мы дали созреть нарыву, чтобы лучше его прорвать", - откровенничали представители властей. Они заранее спланировали одним ударом уничтожить все антиколониальное движение в Алжире, так как преследовали не только лиц, причастных к организации восстания, но и совершенно не имевших к нему отношения улемов-реформаторов и умеренных деятелей "Друзей Манифеста и свободы", например, Аббаса, который был арестован рано утром 8 мая, когда еще ничего не произошло, и узнал о последовавших кровавых событиях только через 2 недели27.

Майские события 1945 г. были результатом хорошо подготовленной полицейской провокации. Однако ППА невольно подыграла колониалистам, сама при этом подвергшись разгрому. Мессали вроде бы был в стороне от этого, находясь в ссылке. Но фактически он нес свою долю ответственности, воспитывая и поощряя экстремизм у кадров ППА и вообще у своих поклонников в Алжире, подталкивая их к силовому противостоянию с заведомо более мощным противником, неуклонно проводя линию на применение насилия. В Алжире в тот период, очевидно, возможно было, пусть временное, пусть не совсем идеальное, но мирное, компромиссное решение алжирской проблемы в соответствии с замыслами Аббаса. Однако "решения в духе Аббаса" Мессали не хотел, опасаясь, что тогда он окажется на обочине политической жизни Алжира. Поэтому он дал согласие на заведомую авантюру, на неизбежную гибель тысяч людей без надежды на какой-то приемлемый для народа результат. Невольно вспоминаются пушкинские строки: "Мы все глядим в Наполеоны, двуногих тварей миллионы для нас орудие одно".

Политические ошибки ППА и лично Мессали довольно быстро забылись, прежде всего - ввиду неизменности колониальной политики Франции в Алжире, что как бы подтверждало правоту Мессали. Кроме того, жестокость репрессий властей оттолкнула от идеи сотрудничества с Францией многих алжирцев, ранее на это соглашавшихся. Сыграла свою роль и несправедливость нападок на ППА со стороны ФКП и АКП, называвших участников восстания "гитлеровскими убийцами", игравшими заодно с "сотней сеньоров" Алжира. Наконец, главные соперники ППА - сторонники Аббаса - признали майские события "провокацией с целью обезглавить национальное движение и показать ошибочность политики уступок и реформ в Алжире". Пользуясь всем этим, Мессали пытался сначала избежать анализа драмы 1945 г., вследствие чего, как пишет ветеран и лучший исследователь деятельности ППА М. Харби, "инфантильный характер проявленной инициативы" и "беспорядочность руководства ППА в мае 1945 г. никогда не были предметом серьезного обсуждения в партии"28.

В марте 1946 г. Аббас и его сторонники, выйдя на свободу, создали Демократический Союз Алжирского манифеста (УДМА), который одержал победу на выборах в Учредительное собрание Франции, получив 71% голосов алжирцев и 11 из 13 отведенных им мест. Программа УДМА была в основном идентична программе распущенной в мае 1945 г. ассоциации "Друзья Манифеста и свободы". Однако выдвинутый УДМА законопроект об учреждении в Алжире автономной республики со своим флагом и конституцией, но с сохранением контроля Франции над ее внешней политикой и обороной, был отвергнут. Аббас тщетно взывал к разуму французов: "Это - ваш последний шанс. Мы - последний заслон". Против кого заслон, всем было ясно, тем более, что еще до этого, 11 августа 1946 г., Мессали, освобожденный из ссылки (кстати, благодаря хлопотам Аббаса и АКП), прибыл в Париж, где был восторженно встречен тысячами алжирских эмигрантов29.

Обосновавшись в октябре 1946 г. в Бузареа (предместье г. Алжир), Мессали потребовал проведения плебисцита о независимости страны. Он дважды отклонил предложения Аббаса о единстве действий, после чего принялся наводить порядок в партии. Власти требовали, чтобы ППА сменила название, против чего выступало большинство партийцев. Тогда Мессали пошел на хитрый трюк: он сохранил ППА как нелегальную партию, а в качестве ее легальной формы создал Движение за торжество демократических свобод (МТЛД). Таким образом были удовлетворены как приверженцы подполья, так и сторонники легализации. Оставшись председателем ППА, Мессали стал "почетным председателем" МТЛД, формальным же президентом МТЛД стал Ахмед Мазхана, лично преданный Мессали, а также заинтересованный в его поддержке виду согласия "вождя" закрыть глаза на прогерманскую активность Мазханы в 1938 - 1943 годах.

Мессали навязал оба эти решения вопреки воле большинства руководства во главе с Дабагином на конференции ППА в октябре 1946 г., где некоторые делегаты вообще требовали сменить всех лидеров за провал в мае 1945 года. Однако Мессали весьма ловко маневрировал и сохранил положение арбитра, стоящего над всеми фракциями. "Отдаленный от партии в течение 10 лет, - говорил он впоследствии, - не зная большинства руководителей и чувствуя себя почти изолированным, я был вынужден по своей скромности и темпераменту согласиться на второстепенную роль". На самом деле он продолжал быть единоличным лидером и лишь временно примирился с наличием соперников и оппонентов, сталкивая (чтобы потом лично примирить) приверженцев старых и новых методов, мирных средств и вооруженной борьбы. Он даже множил количество разных групп, чтобы играть на противоречиях между ними.

МТЛД выставило свои кандидатуры на все 15 мест депутатов Национального собрания Франции от алжирцев. Но часть актива ППА по традиции выборы бойкотировала. Кроме того, еще 90 тыс. алжирцев примкнули к бойкоту в ряде округов, где власти произвольно ликвидировали списки МТЛД. Поэтому от МТЛД было избрано всего 5 депутатов. 8 мест завоевали ассимиляционисты из "Франко-мусульманского сотрудничества" Бен Джаллула и 2 - АКП. В феврале 1947 г. тайный съезд партии избрал ЦК во главе с Мессали, призванный руководить и ППА, и МТЛД. Для подготовки вооруженной борьбы была создана "Специальная организация" (ОС) во главе с М. Белуиздадом (вскоре умершим) и Хосином Айт Ахмедом, 25-летним хорошо образованным выходцем из аристократов Кабилии. Мессали тогда старался привлечь на свою сторону кабилов и вообще берберов, так как его старый товарищ Амар Имаш, критиковавший его с 1936 г., именно в Кабилии искал опору против Мессали и противопоставил ему свою "Партию алжирского единства" (вскоре, правда, исчезнувшую). В дальнейшем постоянно происходили трения между ППА, МТЛД и ОС, которые были одновременно и как бы ветвями триединой партии, и разными организациями со своими особыми структурами, кадрами и руководством30.

Утвержденный парламентом Франции в сентябре 1947 г. Статут Алжира сохранил страну в качестве колонии. После этого Мессали выступил за немедленный разрыв с Францией, призывая более не довольствоваться "реформами и полумерами". Последовавшая в апреле 1948 г. фальсификация выборов в Алжире с арестом 32 из 59 кандидатов МТЛД, откровенными подлогами, массовыми избиениями, подкупами и убийствами как бы подтвердила правильность этого призыва, тем более, что власти отлично знали, что в условиях свободы выборов в то время ППА-МТЛД может получить до 90% голосов алжирцев. Они оправдывали свои действия тем, что речь в Алжире могла, мол, идти лишь о выборах, "фальсифицированных либо ППА, либо администрацией". В какой-то мере властям помогли раздоры МТЛД с УДМА, который предостерегал губернатора Нежлена "против мессалистов", применяющих "незаконные и смертельно опасные средства". Но поскольку УДМА и самого Нежлена считал "отвратительным колониалистом", партию Аббаса на выборах постигла та же судьба, что и МТЛД.

Однако реакция МТЛД на события была удивительно вялой и ограничилась рассылкой телеграмм протеста в Париж, Вашингтон и в ООН, участием в различных комитетах солидарности и привлечением внимания США к опасности сохранения в Алжире колониального режима, который играет на руку "коммунизму франко-русских вождей" и "русской экспансии". Мессали, не желая снова попасть в тюрьму, основную ставку сделал на закрепление в легальной политической жизни и на поддержку извне - от США и Лиги арабских государств. Но даже международные акции Мессали становились поводом для полемики в партии. Так, упоминание им в его же меморандуме в ООН VII века нашей эры (т. е. времени арабских завоеваний в Магрибе) как "начала истории Алжира" вызвало протест актива ППА в Кабилии, особенно интеллигенции, возводившей происхождение берберов как автохтонов Магриба к гораздо более древним временам31.

Мессали воспользовался этим обстоятельством для того, чтобы с конца 1948 г. развернуть борьбу против "берберизма" в рядах партии. Реально никакого "берберизма" в ППА-МТЛД не было. Однако Мессали "нервничал по поводу известности Ламина (Дабагина. - Р. Л.) в партии" и, наряду со справедливыми претензиями к подпольщикам ППА в "фанфаронстве" в мае 1945 г., обвинял их также в "глупом левачестве", в котором был повинен прежде всего сам. Он решил свалить на Дабагина и других берберов ответственность за майскую катастрофу 1945 г., а заодно избавиться от настоящих и потенциальных соперников. Берберы преобладали среди активистов подполья, которые считали главной частью партии нелегальный аппарат ППА и полувоенную ОС, отвергали блок с другими партиями, ссылаясь на тезис 1-го съезда 1947 г.: "Единство любой ценой может лишь питать иллюзии народных масс и тормозить созревание их революционного сознания". Но близкие к Мессали "легалисты" главным считали легальный аппарат МТЛД и требовали все внимание переключить на "законные" действия дабы "спасти существование партии, которой грозит роспуск". Мессали, опираясь в основном на ветеранов с довоенным стажем, лавировал между этими тенденциями, стараясь их взаимно ослабить и в конце концов, как писали впоследствии его противники, "установить свою личную власть и превратить партию в частную собственность". Его задача облегчалась тем, что тогда все члены партии, независимо от происхождения, "испытывали", как писал потом лидер ОС Айт Ахмед, "безграничное восхищение Ахмедом Мессали Хаджем, много раз побывавшим в тюрьме и ссылке". Он и другие лидеры представали в ореоле героического подполья, а сам Мессали - как "лев", "заим" (вождь) и "спаситель Алжира".

Сначала Мессали изолировал Дабагина, организовав нападки на него правого крыла и верных ему ветеранов. Затем он мастерски использовал им же спровоцированное выступление против своих ставленников руководства федерации МТЛД во Франции во главе с Яхьей Рашидом, а после этого - распустил эту федерацию в апреле 1949 г., направив "ударные группы" для захвата ее помещений.

В отличие от панарабиста Мессали, обвинявшиеся в "берберизме" предпочитали говорить об алжирском национализме и патриотизме, общих и для арабов, и для берберов Алжира. В созданной им газете "Этуаль альжерьен" Али Яхья Рашид писал: "Алжир - не арабский, а алжирский". Он выступал за единство всех алжирцев "без различия арабской и берберской расы", осуждал "некоторых руководителей за высказывание идей "четко расистского и даже империалистического характера", игнорирующих в Алжире наличие "берберских и турецких элементов". Мессали воспользовался этим и другими высказываниями и объявил "берберизм" якобы "козырем колониализма" и "сектантским уклоном расистского и прокоммунистического характера". Но в дальнейшем он, продолжая называть "берберистов" "колониалистским созданием для разрушения арабизма", все же признал, что его люди "без разбора устраняли тех, кто мешал, выдавая их за берберистов". В результате партия потеряла почти половину своего состава во Франции и была серьезно ослаблена в Кабилии. Некоторые бывшие "берберисты" присоединились к АКП (например, С. Хаджерес и А. Бензин, впоследствии ставшие руководителями АКП). Другие лишь на время сблизились с АКП (например, О. Уседдык), а затем отошли от нее. Почти все берберы, включая Айт Ахмеда, никак не связанного с "берберистами", были сняты с руководящих постов.

С марта по август 1949 г. шла подлинная охота за "берберистами" и в Алжире, и во Франции. Партия тяжело пережила этот кризис. Но Мессали удалось добиться своей цели, убрав почти всех видных соперников под предлогом их "берберизма". Борьба с "берберизмом" завершилась исключением в декабре 1949 г. из руководства и из партии Л. Дабагина, не имевшего к "берберизму" никакого отношения и даже осуждавшего "активистов" Кабилии, побуждавших его выступить против Мессали. Тем самым был сделан важный шаг к разрыву с традициями ППА и превращению ее в придаток МТЛД.

До 1954 г. ППА-МТЛД была единой партией с общей идеологией (национализма и исламизма), крепкими корнями в неимущих слоях алжирского народа, единой организацией и харизматическим вождем, как писали впоследствии, "захватывающим агитатором и пылким пророком пролетарского ислама". Мессали умел манипулировать массами, прячась за маску сурового дервиша, с виду иронически безразличного и лукаво простоватого. Он отпустил бороду, стал носить феску, что тогда делали только очень религиозные алжирцы. Когда он где-либо выступал с речью, народ собирался здесь с утра, причем многие прибывали издалека, с гор и из пустынь. Великолепный оратор, Мессали вел себя как "великий марабут", владея искусством "соединения с чисто алжирской изощренностью стихов Корана и призывов к народу". Воспламеняя толпу, он с нею "устанавливал скорее мистический, чем политический контакт". Но, выступая чаще всего в роли оракула и святого, Мессали во многом способствовал росту популярности партии32.

В партии был жесткий порядок, и оспаривание решения руководства практически вело к исключению. "Руководство по общей дисциплине в партии" от 1947 г. требовало, предостерегая от "проникновения агентов империализма", строгого подчинения "исполнителей" "руководителям" и соблюдения "принципа власти в форме централизма". "Тенденция партии к монолитности, приоритет коллективности над индивидуальностью, культ вождя - таковы факторы, побуждавшие активистов других алжирских партий отождествлять его (МТЛД. - Р. Л.) с фашиствующим движением", - считает Харби, умалчивая о насаждавшихся Мессали фанатизме, национализме и нетерпимости к иным убеждениям, а также - о методах насилия, к которым прибегали мессалисты. Например, "ударная бригада" ППА срывала митинги УДМА и других партий, "отличилась" во время сведения счетов между фракциями внутри ППА-МТЛД, и т. п. Некоторую роль при этом играло наличие в рядах ППА алжирцев, имевших военный опыт.

Мессали привык к положению "займа", к собственному культу и всеобщему поклонению. И он не очень стремился что-то изменить в этой его вполне устраивающей ситуации. Но не так думала молодежь партии и особенно бойцы ОС, которую в 1949 г. возглавил бывший адъютант (старшина) французской армии, ветеран войны 1939 - 1945 гг. Ахмед Бен Белла. При нем ОС превратилась "в партию внутри партии, настолько ее цели и умонастроения отличались от проповедовавшихся Мессали". Боевики ОС требовали ОТ ЦК МТЛД "или перейти к действию, или распустить организацию". Но возобладавшие в окружении Мессали "консерваторы и оппортунисты" хотели "остаться в рамках легальности". В марте 1950 г. полиция раскрыла часть кадров ОС. Из 363 арестованных около 200 боевиков были осуждены на 7 процессах в феврале - ноябре 1951 года. Стремясь избежать запрета, руководство МТЛД фактически предало своих товарищей и объявило о роспуске ОС, чего боевики потом не простили "легалистам". Генсек Х. Лахваль в панике дал приказ сжечь все документы, а бойцам ОС - сдаться властям. Мессали, с ведома которого все это делалось, ухитрился, однако, остаться в стороне и потом даже обвинял ЦК МТЛД в "оппортунизме". И среди примерно 1500 бойцов ОС, оставшихся на свободе, многие ему поверили, хотя часть из них стала прятаться от руководства партии не меньше, чем от полиции.

Мессали продолжал считать, что он контролирует партию, хотя реальная власть стала ускользать из его рук. Бежавшие в Каир лидеры ОС - Бен Белла, Айт Ахмед, М. Хидер, Махсас - образовали внешнюю делегацию МТЛД, не склонную слушать Мессали. Практически во всех звеньях партаппарата стало расти недовольство его политикой. Но он по-прежнему ездил во Францию, совершил в 1951 г. хадж в Мекку, выступал с речами и интервью, принимал делегации, менял генеральных секретарей партии по своей воле и добивался, правда, неудачно, пожизненного председательства в МТЛД. Он стал вызывать раздражение как "идол толпы". В ЦК были недовольны его целованием руки королю Саудовской Аравии, затянувшимся пребыванием в Египте и Париже, его переговорами с генсеком Лиги арабских государств Аззам-пашой, за которым противники панарабизма среди элиты партии во главе с Бен Хеддой (тогда настроенным леворадикально) не признавали права вмешиваться в дела Алжира. Вернувшись, Мессали стал почти открыто противопоставлять себя ЦК, который, в свою очередь, впервые его осудил, назвав его отчет о поездке на Восток "лишенным интереса". В апреле - мае 1952 г. он совершил поездку по стране, вызывая своим поведением и резкими выступлениями на митингах (вопреки рекомендациям ЦК МТЛД "избегать театральных эффектов с участием толпы") стычки с полицией. 2 убитых, 6 раненых, 17 арестованных - таков был итог этого турне. Самым же печальным его результатом стала высылка Мессали в Ниор на юг Франции. В Алжир он больше не вернулся33.

Волна забастовок и демонстраций в Алжире и Франции показала, что он был еще очень популярен. И он продолжал с прежней энергией руководить партией из своего "далека", а партия продолжала издавать брошюры и документы, превозносившие "простоту", "скромность" и "жажду справедливости" Мессали, которого сравнивали с Ганди, Джорджем Вашингтоном и Кемалем Ататюрком. "В партии никто не осмеливался перечить хозяину, - писал потом Аббас. - Мессали... не имея ни культуры, ни широкого кругозора, не СМОГ сопротивляться этому обожествлению. Он увлекся персональной игрой, уверовав в собственную непогрешимость". Депортация, возбудив сочувствие к Мессали, вновь подняла его, казалось, пошатнувшийся авторитет. Однако начавшийся весной 1952 г. процесс размежевания МТЛД на сторонников и противников Мессали остановить уже было нельзя. Поэтому на 2-м съезде МТЛД в апреле 1953 г. были приняты новые программа и устав партии, против которых Мессали возражал, а в новый состав ЦК были избраны только его соперники (за исключением двух). Но это был, как считали друзья Мессали, "съезд аппарата, а не активистов"34.

Накануне съезда Мессали выслал ему доклад с перечислением 90 пунктов его расхождений с деятелями партии с 1946 года. Но доклад одобрили лишь... два делегата съезда. По новому уставу вся власть в партии принадлежала ЦК, а председатель лишь "следил за исполнением" его решений и формально его возглавлял, но в случае его отсутствия заменялся генеральным секретарем. Такое Мессали вынести не мог. Он подверг критике в сентябре 1953 г. "реформистов" и лишил генсека Бен Хедду "своего доверия" (что новым уставом не предусматривалось). В феврале 1954 г. он создал "Комитет общественного спасения", который призвал членов партии не подчиняться ее ЦК и бороться с "партийной бюрократией". В ходе разгоревшейся полемики низовой актив МТЛД размежевался на "мессалистов" и "централистов". Первые созвали в июле 1954 г. свой съезд в Орню (Бельгия), где исключили весь ЦК из партии, а Мессали провозгласили пожизненным председателем. В свою очередь "централисты" созвали свой съезд в столице Алжира, на котором исключили из партии Мессали и его приверженцев, осудили культ личности "займа", его "демагогическую позицию", "радикализм на словах, агитацию ради агитации, сектантство и авантюризм", назвав мессалистов "дезорганизующими силами мракобесия". Пост председателя партии был упразднен. По всему Алжиру шли непрекращавшиеся драки за помещения, финансы и другое имущество. Инициаторами обычно были поддерживавшие мессалистов толпы безработных бедняков, врывавшиеся в бюро "централистов" с криками "Долой буржуев!"35. Большинство партийных низов было явно за Мессали. За ЦК были "дипломированная мелкая буржуазия столичного района, служащие аппарата партии и выборные лица".

Часть членов партии, прежде всего - боевики бывшей ОС, попытались примирить враждующие фракции под лозунгом "разоблачения и наказания всех предателей", спасения партии от "анархии и бездействия". Из Каира их поддерживала внешняя делегация МТЛД. "Мы сгорали от нетерпения - вспоминал потом Бен Белла. - Но Мессали по самую бороду погрузился в болото инертности". Даже после начала боев в Тунисе (с весны 1952 г.) и Марокко (с лета 1953 г.) "мессалисты, повернувшись спиной к истории, думали только о выборах". Впрочем, активисты ОС, "тайно реорганизовавшиеся и поддерживавшие связь с зарубежьем", так же тщетно "пытались заставить действовать течение мягкотелых", т. е. "централистов". Большинство боевиков ОС и партизан в горах склонялись к мессализму как более радикальному движению. Но после июля 1953 г., когда Мессали ясно дал понять, что вооруженному восстанию он предпочитает "борьбу на политическом и дипломатическом поприще", боевики стали отходить от него. Они говорили: "Мессали платит долг за свою борьбу против активистов партии... Но те, кто осуждает культ Мессали, сами же его использовали". В ущерб авторитету обеих фракций стало возрастать значение эмигрантов в Каире, ветеранов войны во Вьетнаме (Франция вышла из этой войны летом 1954 г.), алжирцев, сражавшихся в Тунисе или проходивших военную подготовку в Ливии36.

В ночь на 1 ноября 1954 г. в Алжире вспыхнуло вооруженное восстание во главе с Фронтом национального освобождения (ФНО). Основу ФНО составили боевики ОС, участники боев в Тунисе и секции МТЛД, не примкнувшие ни к одной фракции. Тем не менее, французская разведка, имевшая своих людей в обеих фракциях, отмечала: "Клан Мессали, более "пролетарский" и более чуткий к реакции активистов, может победить". Подозревая Мессали в организации восстания, власти Франции перевели его в другую резиденцию. Массовые аресты, последовавшие в Алжире в ноябре - декабре 1954 г., также коснулись прежде всего мессалистов. О том, что Мессали увлек за собой "старые кадры" и "большинство актива", свидетельствуют и другие очевидцы. Этим объясняется, очевидно, и большая агрессивность мессалистов, которые не задумываясь организовывали покушения на всех своих противников, включая активистов ФНО. Одновременно генсек мессалистов Мулай Марбах, который вел переговоры с лидерами ФНО, был арестован 1 ноября 1954 года. Мессали 4 ноября послал в Алжир инструкцию: "Не спрашивайте, кто стоит за революцией, но старайтесь включиться в борьбу и овладеть этим движением"37. Но именно этого хотели избежать его противники в Алжире, в том числе многие бывшие сторонники.

Постепенно, после некоторых колебаний, в ряды ФНО влились почти все национальные партии Алжира, за исключением мессалистов. Аббас, примкнувший к восстанию в апреле 1956 г., считал, что "усиление ФНО бывшими активистами УДМА, централистами и улемами привело к его огромной популярности и международному влиянию". Это не совсем так. ФНО все же представлял собой новую силу, действовавшую по-новому на новом этапе истории страны. Но он, конечно, многое взял и обобщил из предыдущего опыта антиколониальной борьбы. Особенно четко просматривается преемственность по линии САЗ - ППА - ОС - ФНО. Поэтому Мессали не так уж был не прав, распустив после 1 ноября 1954 г. слухи, что в Алжире "сражаются сыны Мессали". Морально, исторически и во многом идеологически это было так. Но политически, да и в личностно-психологическом плане, Мессали был изолирован от повстанцев. В дальнейшем он эту изоляцию сам же усугубил.

Его сторонники контролировали в Алжире не более 400 боевиков, которые до октября 1955 г. даже поддерживали контакт с ФНО и совместно закупали оружие. Однако попытки эмиссаров Мессали в Каире дискредитировать ФНО (что привело к их аресту) и развернутая среди эмигрантов во Франции аналогичная кампания при поддержке французских троцкистов и под лозунгом "Мессали - вождь революции" привели к открытому конфликту. Во Франции за Мессали были почти все 7 тыс. активистов бывшей ППА-МТЛД, выплачивавших в его казну ежемесячно 5 - 10 тыс. франков каждый. Однако уже к концу 1954 г. до 300 чел. (4 секции партии) создали федерацию ФНО во Франции, выросшую до 2 тыс. к февралю 1955 г., несмотря на травлю и вооруженные нападения мессалистов. Во французской прессе появилась не исчезавшая почти 8 лет рубрика "Сведение счетов между североафриканцами". Мессали организовал переброску своих людей в Алжир, где они ездили по родным местам и говорили: "Это мы - настоящие партизаны, а не эти бандиты, называющие себя ФНО". Естественно, французские спецслужбы постарались использовать эти разногласия и стали тайно поддерживать мессалистов. Губернатор Алжира Сустель даже признал в ноябре 1955 г.: "Мессали - моя последняя карта"38.

Мессали пытался сохранить лицо, исключая из своей организации явных агентов полиции, объявляя ФНО "оплотом буржуазии" (после присоединения к нему УДМА и улемов) и "кабильского расизма" (среди лидеров ФНО в 1954 - 1957 гг. было много кабилов, а его главным оплотом в 1955- 1959 гг. были горы Кабилии). Но, высланный в 1956 г. на остров Бель-Иль, он уже почти не мог влиять на ход событий, выдвигая в 1955 - 1957 гг. явно нереальное в условиях войны в Алжире предложение избрать в стране Учредительное собрание. Мессалисты называли себя "национальным и пролетарским движением", обвиняли ФНО в "зависимости от Каира" и вели интенсивную пропаганду через издававшуюся в Бельгии газету "Вуа дю пёпль". Но все это им мало помогло. К лету 1958 г. в Алжире была окончательно уничтожена их "Национальная армия алжирского народа", остатки которой перешли на сторону ФНО, который, кстати, беспощадно истреблял даже мирных жителей, поддерживавших мессалистов. В 1958 - 1959 гг. и во Франции начался массовый отход от Мессали его сторонников. Сам он еще в 1957 г. высокомерно требовал самороспуска ФНО и его подчинения себе, а с января 1959 г. выступил за создание "Франко-алжирского сообщества" и за "конференцию круглого стола", против "терроризма ФНО", пытаясь представить себя чем-то вроде "алжирского Ганди"39.

Мессали не хотел никого слушать, не откликнувшись, в частности, на письмо президента Туниса Хабиба Бургибы от 22 января 1959 г., в котором тот пытался образумить старого упрямца, льстил ему ("История скажет, что ты был отцом алжирского национализма"), напоминал, что в 1947 году уговаривал Аббаса "блокироваться с Мессали", а теперь просит Мессали примкнуть "не к личности Фархата Аббаса, а к ФНО и к борцам, ведущим борьбу за свободу на земле отечества". Но Мессали не последовал этому "совету брата и товарища по борьбе", отклонив также предложение Бургибы переехать в Тунис.

Получив от де Голля разрешение свободно ездить по Франции, он добился освобождения из тюрем более 100 его приверженцев, которые помогли Мессали "восстановить свои кадры". Но, длительное время оторванный от своего народа и событий в стране, всегда слышавший лишь то, что хотел, он не смог найти верного тона. "Я готов встретиться с моими братьями из Каира", - сказал он, невольно поддержав тем самым французскую версию о "подстрекательстве мятежа" из Каира. Столь же неуклюжи были его попытки представить себя "примирителем" всех алжирцев. "Он ведь из Марнии, совсем рядом с моим Тлемсеном, - говорил он тогда о Бен Белле, самом популярном лидере ФНО. - Он вошел в мою семью мальчиком: это я его воспитал (Бен Белле было 4 года, когда Мессали уехал из Алжира. - Р. Л.). Он очень умен, очень храбр... Благодаря престижу, завоеванному им вследствие мужества, революционной активности, военных заслуг и простоте жизни, он мог бы убедить массы в необходимости согласия между алжирскими патриотами". К сожалению, призывы "к согласию" опоздали лет на десять, а резкие осуждения Бен Беллой мессализма и до этого, и после показали полную необоснованность расчетов Мессали.

Но он упрямо пытался продлить свою политическую жизнь, не желая признавать ее банкротства. И действительно, в хаосе алжирских событий 1960- 1961 гг., когда наряду с ФНО и французской армией действовали военно-фашистские группы ультраколониалистов, отряды "синих" (служивших французам дезертиров из ФНО) и "харки" (полиции из алжирских наемников колониальных властей), у Мессали вновь появился шанс. С разрешения де Голля 900 мессалистов выехали из Франции в столицу Алжира, где создали 43 секции, превратив многие мавританские кафе в свои клубы. Объединившись в "Алжирский фронт демократического действия", они попытались восстановить позиции мессализма на родине. Однако ФНО "истреблял их десятками" при полной поддержке населения. В результате уже в июне 1961 г. 8 из 11 членов руководства мессалистов порвали со своим шефом40.

После провозглашения независимости в июле 1962 г. Мессали воссоздал во Франции ППА, в Алжире никем не признанную. Ее заявления игнорировались, ее делегации и представители в Алжире арестовывались. Мессалисты пытались работать в профсоюзах, но без успеха. Принятая ими в 1963 г. программа в защиту "прогрессивного социализма, учитывающего наши исламские традиции", мало чем отличалась от программы стоявшего у власти ФНО и была всего лишь попыткой перехватить у него инициативу. В самом Алжире были восприняты как демагогические и не получили отклика призывы Мессали к "подлинной демократии" и осуждение им "однопартийное?, порождающей фашизм, диктатуру и государство-хозяина".

Мессали фактически ушел в политическое небытие. Он не радовался отстранению от руководства ФНО в 1963 г. Аббаса, который так же, как и он, был лишен права называться "отцом национализма" и так же оставил в прошлом "и героические битвы, и жалкие интриги". Несколько десятков верных друзей и соратников остались с ним и даже пытались делать заявления от имени незначительной горстки ветеранов ППА - МТЛД, хранивших верность "займу" и издававших газету "Крик народа". Разочарованный, но упрямо стоявший на своем, больной старик хотел вернуться на родину. И его старый соперник Аббас, занимавший в 1962 г. пост председателя Учредительного собрания Алжира, пытался даже ему помочь получить паспорт. Но тщетно. Первый президент независимого Алжира Бен Белла отказал в этом своему былому политическому гуру, не забыв ему ни предательства ОС, ни "контрреволюционной" позиции в 1954 - 1962 годах. Аббас потом писал, что все действия Мессали в 1954 - 1962 гг., вся эта "братоубийственная и тягостная драма", "не могут стереть из памяти годы борьбы и страданий за алжирское дело". При Бумедьене Мессали в конце концов получил паспорт, но заболел и уже не смог им воспользоваться. 3 июня 1974 г. он скончался в Париже.

После смерти ему, наконец, воздали должное. Ошибки, нелепые выходки, промахи и даже преступления этой весьма колоритной личности, упрямство, деспотизм, нарциссизм, болезненная амбициозность и тщеславие Мессали как-то стали забываться или отошли на второй план. Первый знаток Алжира во Франции Ш.-А. Жюльен, проследив политическую судьбу Мессали с 1919 г., заключил, что лишь в силу целого ряда обстоятельств (борьбы фракций, аппаратных игр, внешнего вмешательства) "Мессали не сыграл ту роль, которая ему была предназначена в вооруженной борьбе за независимость". Ведущий французский специалист по Алжиру Ш.-Р. Ажерон высоко оценил заслуги Мессали перед Алжиром как организатора САЗ и ППА. Трагическую судьбу Мессали, с 1937 г. по 1959 г. находившегося в тюрьмах и ссылках с редкими перерывами, с большим сочувствием описал М. Харби, бывший идеолог ФНО, ныне - профессор истории в Париже. Харби снял с Мессали многие обвинения, показав, что далеко не всегда он был не прав в борьбе с ФНО, целью которого было "присвоить наследие ППА вопреки воле ее основателя". Более того, Харби, да и некоторые другие историки считают, что Мессали во многом стал жертвой клеветы и политических интриг, что именно он вопреки "авторитаризму" ФНО боролся за "политический плюрализм" в годы революции41.

Все эти мнения были высказаны в послесловиях к мемуарам Мессали, изданным в 1982 году. Однако уже в 1978 г. Харби опубликовал очерк к 80-летию Мессали, в котором подчеркнул "исключительное положение Мессали в истории современного Алжира", а его недооценку объяснил "детским возрастом алжирской историографии". К 100-летию Мессали в Алжире был издан сборник документов о нем и свидетельств его друзей, а в Париже была опубликована диссертация Ж. Симона о Мессали Хадже, в основе своей - апологетическая, что не удивительно, так как диссертант, уроженец Алжира, в 1952 - 1957 гг. был тесно связан с мессалистами и помогал им. Многие его утверждения, например, о "пролетарском интернационализме" Мессали 50-60-х годов, не выдерживают критики, ибо после 1930 г. Мессали, если и пользовался этим термином, то в сугубо демагогических целях. Однако некоторые сведения Симона (об отношении Мессали к ОС и подготовке кадров для нее за рубежом, о его планах вооруженного восстания уже в 1951 г., о создании им Совета алжирской революции гораздо раньше, чем это сделал ФНО, о его демаршах в ООН и недоверии к США) интересны, но нуждаются в подтверждении, как и оценки его отношения к революции 1954-1962 годов42.

Как же с учетом всего изложенного определить роль столь неоднозначной личности, как Ахмед Мессали Хадж, в истории Алжира? При всех его недостатках и даже пороках это был, конечно, стойкий и мужественный борец за независимость. Он стоял у колыбели и национального, и рабочего движения в Алжире. Он создал первые последовательно антиколониальные партии в стране - САЗ и ППА. В тюрьме и на каторге он был примером для патриотов, особенно для молодежи. Его речи и лозунги, его ораторское искусство, бурный темперамент агитатора и пропагандиста во многом способствовали созреванию национализма и провалу планов ассимиляции алжирцев. Объективно заслуги Мессали перед его отечеством велики. Но судьба распорядилась так, что все они были поставлены под вопрос, а сам он стал политическим банкротом, растерявшим свою славу и харизму. Но виноват в этом, что бы ни говорили ныне его приверженцы, прежде всего он сам.

Примечания

1. Les Africains. Т. IX Р. 1978, р. 230 - 231; STORA В. Histoire de l'Algerie depuis l'independance. P. 1994, p. 115.

2. Les memoires de Messali Hadj. 1898 - 1938. P. 1982, p. 13.

3. Ibid., p. 19 - 45. 50 - 69.

4. Ibid., p. 97 - 107; FAVROD CH.-H. La revolution algerienne. P. 1959, p. 67; SIMON J. Messali Hadj (1898 - 1974). La passion de l'Algerie libre. P. 1998, p. 28 - 31.

5. Les memoires de Messali Hadj, p. 112 - 121.

6. Ibid., p. 127 - 146; Revue algerienne des sciences juridiques, economiques et politiques. Alger. 1972, N 4, p. 930 - 931; Les Africains. T. IX. 1978, p. 234 - 243; NAGY L. La naissance et le developpement du mouvement de liberation nationale en Algerie (1919 - 1947). Budapest. 1989, p. 68 - 69.

7. СААДАЛЛАХ Б. Алжирское национальное движение. Бейрут. 1969, с. 424 - 425 (на араб, яз.); Les memoires de Messali Hadj, p. 151; Le Probleme Algerien. Le Mouvement National Algerien. Alger. 1951, p. 16; VATIN J.-C. L'Algerie politique: histoire et societe. P. 1974, p. 200.

8. DEPONT O. L'Algerie du Centenaire. P. 1928, p. 143; KADDACHE M. La vie politique a Alger de 1919 a 1939. Alger. 1970, p. 97; Les memoires de Messali Hadj, p. 151 - 152; Revue du monde musulman. P. 1924, N 57, p. 58.

9. ABBAS F. La nuit coloniale. P. 1962, p. 136; LEBJAOUI M. Verites sur la revolution algerienne. P. 1970, p. 21 - 22; Revue algerienne des sciences juridiques, economiques et politiques, 1972, N 4, p. 942 - 946; SIMON J. Op. cit., p. 34.

10. СОРКИН Г. З. Антиимпериалистическая Лига (1927 - 1935). M. 1965, с. 30, 63; OUZEGAN A. Le Meilleur Combat. P. 1962, p. 174.

11. СААДАЛЛАХ Б. Ук. соч., с. 433; D'ORIENT N. et LOEW M. La question algerienne. P. 1936, p. 219 - 221; L'Afriquefrancaise. P. 1934, N 10, p. 575; Les memoires de Messali Hadj, p. 155 - 158, 315 - 316; Realites algeriennes. Alger. 1953, p. 124; SIMON J. Op. cit., p. 52.

12. АЛЛЯЛЬ Аль-ФАСИ М. Освободительные движения в Арабском Магрибе. Танжер. 1950, с. 12 (на араб, яз.); Les memoires de Messali Hadj, p. 162 - 170; NOUSCHI A. La naissance du nationalisme algerien. P. 1962, p. 62; Revue algerienne des sciences juridiques, economiques et politiques, 1972, N 4, p. 944, 953 - 964.

13. Революционное движение в колониальных и полуколониальных странах. Стенографический отчет VI конгресса Коминтерна. Выпуск IV. М. -Л. 1929, с. 259, 473 - 474; OHNECK W. Die franzosische Algerienpolitik von 1919 - 1939. Koln - Opladen. 1967, S. 98; LEBJAOUI M. Op. cit., p. 23; FAVROD CH. -A. Op. cit., p. 67; HEGGOY A. A. Insurgency and counterinsurgency in Algeria. Bloomington. 1972, p. 24, 284; SIMON J. Op. cit., p. 62.

14. СААДАЛЛАХ Б. Ук. соч., с. 426 - 427; JUIN A., NAROUN A. Histoire parallele: la France en Algerie. 1830 - 1962. P. 1963, p. 264; Le Probleme Algerien, p. 17; Les memoires de Messali Hadj, p. 171 - 175.

15. L'Afrique francaise, 1934, N 10, p. 577; Les Africains. T. IX. 1978, p. 244; Les memoires de Messali Hadj, p. 187; NOUSCHI A. Op. cit., p. 62.

16. JULIEN CH.-A. L'Afrique du Nord en marche. P. 1952, p. 118; D'ORIENT N. et LOEW M. Op. cit., p. 222 - 223; LEVI-PROVENCALE E. Emir Shakib Arslan (1869 - 1946) - Cahiers de l'Orient contemporain, 1947, N 9 - 10, p. 12 - 14; NAROUN A. Ferhat Abbas ou les chemins de la souverainete. P. 1961, p. 46; OPPERMANN T. Le Probleme algerien. P. 1961, p. 65; SIMON J. Op. cit, p. 71.

17. Les memoires de Messali Hadj, p. 196 - 224; STORA B., DAOUD Z. Ferhat Abbas. Une autre Algerie. Alger. 1995, p. 10 - 11; SIMON J. Op. cit., p. 76.

18. FRANCOS A., SERENI J. -P. Un Algerien nomme Boumediene. P. 1976, p. 26 - 27; JULIEN CH. -A. Op. cit., p. 118; KADDACHE M. Op. cit., p. 302 - 303; Deuxieme congres national du MTLD. Alger. 1953, p. 30; SIMON J. Op. cit, p. 75.

19. ABBAS F. Op. cit., p. 130; Introduction a I'Afrique du Nord contemporaine. P. 1975, p. 42; JULIEN CH.-A. Op. cit., p. 119; L'Afrique francaise, 1937, N 7, p. 363; SIMON J. Op. cit., p. 86.

20. HARBI M. Aux origines du FLN: le populisme revolutionnaire en Algerie. P. 1975, p. 14; KADDACHE M. Op. cit., p. 304, 310 - 311; L'Afrique francaise, 1937, N 8 - 9, p. 460; SIMON J. Op. cit., p. 85.

21. HARBI M. Op. cit., p. 15; Les memoires de Messali Hadj, p. 229 - 264; Revue d'histoire maghrebine, 1977, N 7 - 8, p. 16 - 32; SIMON J. Op. cit., p. 86 - 87.

22. HARBI M. Op. cit.. p. 15; KADDACHE M. Op. cit., p. 362 - 365.

23. HARBI M. Op. cit., p. 16, 105, 177; OUZEGAN A. Le Meilleur Combat. P. 1962, p. 93 - 94; Reflexions: Messali Hadj. 1898 - 1998. Parcours et temoignages. Alger. 1998, p. 22 - 23.

24. BENAZET H. L'Afrique francaise en danger. P. 1947, p. 37; BOUAYED M. -A. L'histoire par la bande. Alger. 1974, p. 37; DANAN Y. -M. La vie politique a Alger de 1940 a 1944. P. 1963, p. 22, 46 - 47.

25. ABBAS F. L'independance confisquee. Mesnilsur-l'Estree. 1984, p. 190; eiusd. La nuit coloniale, p. 150 - 152; HARBI M. Op. cit, p. 17 - 18; Les Africains. T. IX. 1978, p. 249.

26. DESERIGNY A. Echos d'Alger. T. 1. P. 1972, p. 267 - 273, 314 - 317; HARBI M. Op. cit., p. 20- 21; JULIEN CH.-A. Op. cit., p. 301; SARRASIN P. - E. La crise algerienne. P. 1949, p. 18, 102.

27. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 157; DE SERIGNY A. Op. cit. T. 1, p. 273 - 275; HARBI M. Op. cit., p. 22 - 24; JULIEN CH. -A. Op. cit., p. 306; NAROUN A. Op. cit., p. 107; Realites algeriennes, p. 103.

28. Charted'Alger. Alger. 1964, p. 17; Du Manifeste a la Republique Algerienne. Alger. 1948, p. 67; HARBI M. Op. cit., p. 178; MERLE R. Ahmed Ben Bella. P. 1965, p. 64; L'Humanite, 31.V.1945.

29. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 162 - 167; AGERON CH. -R. Histoire de l'Algerie contemporaine. P. 1974, p. 95; BENAZET H. Op. cit., p. 65 - 66; Du Manifeste, p. 73 - 93.

30. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 173; HARBI M. Op. cit., p. 26 - 29, 111 - 113, 178; JULIEN CH.-A. Op. cit., p. 315 - 316; Oriente Moderno, Roma, 1954, N 11, p. 469.

31. BENAZET H. Op. cit., p. 96; HARBI M. Op. cit, p. 34 - 36; JULIEN CH.-A. Op. cit., p. 326; NAEGELEN M. -E. Mission en Algerie. P. 1962, p. 42, 56, 92 - 93.

32. AIT AHMED H. Memoire d'un combattant. Alger. 1990, p. 28; eiusd. Laguerreetl'apres-guerre. P. 1964, p. 189; Deuxieme congres national du MTLD, p. 24; HARBI M. Op. cit., p. 27 - 29, 111- 120; COURRIERE Y. Les fils de la Toussaint. P. 1968, p. 51; La Nation Algerienne. Alger. 3.IX. 1954; Le Monde, 21.IX. 1959; Reflexions: Messali Hadj, p. 99 - 101.

33. ARON R. et autres. Les origines de la guerre d'Algerie. P. 1962, p. 312; BEN KHEDDA B. La crise de 1962. Alger. 1997, p. 61 - 63; HARBI M. Op. cit., p. 87, 118; LE TOURNEAU R. Evolution politique de I'Afrique du Nord musulmane. 1920 - 1961. P. 1962, p. 373; MERLE R. Op. cit., p. 74, 77, 81 - 83; NAEGELEN M. -E. Op. cit., p. 94, 173 - 174; SIMON J. Op. cit, p. 135.

34. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 216; Le Probleme Algerien. Considerations generales. Alger. 1951, p. 11 - 29; Le Probleme Algerien. Le mouvement national Algerien. Alger. 1951, p. 30 - 43; Realites algeriennes, p. 123 - 131; SIMON J. Op. cit, p. 146.

35. HARBI M. Op. cit, p. 48 - 53; Statuts du Mouvement pour le triomphe des libertes democratiques en Algerie. P. 1953, p. 7 - 9; QUANDT W.B. Revolution and Political Leadership: Algeria, 1954- 1968. Cambridge (MASS), 1969, p. 63 - 64; La Nation Algerienne, 3 - 10.IX.1954; SIMON J. Op. cit, p. 169.

36. ARON R. et autres. Op. cit, p. 316; COURRIERE Y. Op. cit., p. 92 - 102; HARBI M. Op. cit, p. 57, 133 - 138, 231; LAKHDAR M. J'etais un fellagha. P. 1954, p. 206 - 215; MERLE R. Op. cit, p. 94 - 95.

37. ABBAS F. L'independance confisquee, p. 30; COURRIERE Y. Op. cit, p. 173; Reflexions: Messali Hadj, p. 198 - 202; SIMON J. Op. cit, p. 198.

38. ЖАНСОН К. и Ф. Алжир вне закона. М. 1957, с. 297,345; ABBAS F. L'independance confisquee, p. 30; CLARK M.K. Algeria in turmoil. N. -Y. 1959, p. 78, 249 - 250; COURRIERE Y. Les temps des leopards. P. 1969, p. 160 - 163.

39. AGERON CH.-R. Op. cit., p. 242; ARON R. et autres. Op. cit, p. 315; BENCHERIF A. L'aurore des mechtas. Alger. 1977, p. 41 - 43; CLARK M.K. Op. cit, p. 218; LEBJAOUIM. Op. cit, p. 104; Le Monde, 16 - 17.111.1957.

40. ГЕНЧЕВ Н. Алжирската национална революция. София. 1967, с. 269; LE TOURNEAU R. Op. cit., p. 458; Les archives de la Revolution Algerienne. P. 1981, p. 357 - 378; Reflexions: Messali Hadj, p. 237 - 239.

41. ABBAS F. L'independance confisquee, p. 191 - 192; Les memoires de Messali Hadj, p. 267 - 271, 279 - 297, 299 - 314; Reflexions: Messali Hadj, p. 119; SIMON J. Op. cit, p. 242; STORA В., DAOUD Z. Op. cit, p. 349, 370.

42. HARBI M. Messali Hadj. - Les Africains. T. IX. 1978, p. 227 - 259; Reflexions: Messali Hadj, p. 3 - 243; SIMON J. Op. cit, p. 135 - 242.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.
    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.
    • Константин Петрович Победоносцев
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
    • Минаева Н. В. Никита Иванович Панин
      Автор: Saygo
      Минаева Н. В. Никита Иванович Панин // Вопросы истории. - 2001. - № 7. - С. 71-91.
      Есть в отечественной истории личности, обозначившие определенные вехи, по которым идет отсчет времени. К числу столь значительных людей принадлежит екатерининский вельможа граф Никита Иванович Панин. От него, его мыслей берет начало конституционная идея в России, возникает осознанная критика абсолютной монархии с ее незыблемым патримониальным началом.
      Родился Никита Иванович 18 сентября 1718 г. в Данциге, где отец его служил в комиссариате, снабжавшем русскую армию, и был в чине генерал-поручика. Детские годы Никиты Панина прошли в городке Пернове Ревельской губернии, куда отец был переведен после окончания Северной войны.
      Никите Ивановичу удалось подняться выше всех из всего рода Паниных. А род этот уходил своими корнями в глубокую старину. Сам он, искусный рассказчик, не без гордости признавал, что его род насчитывает более трехсот лет. В год рождения великого князя Ивана Васильевича, будущего царя Ивана Грозного, в 1530 г. - предок Никиты Панина - Василий Панин был убит в неудачном Казанском походе. Не только при Рюриковичах, но и при Романовых Панины не затерялись. При Михаиле Федоровиче, в 1626 г. другой предок Никиты - Никита Федорович Панин значился в числе дворян, пожалованных прибавкою оклада. На земских соборах царя Алексея Михайловича звучал голос думского дворянина Панина, по отцу - Никитича.
      Не угасла слава Паниных и в дальнейшем. При Федоре Алексеевиче (1676-1682) знатный и родовитый дворянин Василий Васильевич Панин был комнатным стольником и участвовал в решении важных дел. Был Василий Васильевич близок к царю и ко всем Милославским - врагам будущего самодержца Петра Алексеевича1. Однако, это не помешало ему отдать своих горячо любимых синовей на службу молодому царю. Немалые дипломатические способности пришлось тогда проявить Василию Васильевичу. Ведь родные матери Петра Алексеевича - бояре Нарышкины - враждовали с Милославскими. Это умение приспособиться к обстоятельствам и одновременно быть на виду, способность постоять за себя - стали родовой чертой Паниных. В походах Петра Великого уже числился генерал-поручик Иван Васильевич Панин и генерал-майор Андрей Васильевич Панин - сыновья ловкого и дальновидного Василия Васильевича. Крепкие родственные связи также отличали это семейство.



      Отец Никиты Ивановича - Иван Васильевич - большой друг детей, был убежден, что хорошее воспитание в детстве, очень помогает в дальнейшей жизни. Если много добрых воспоминаний набрать с собою то спасен человек. И даже, если одно только доброе воспоминание при нас останется, то и оно может когда-нибудь послужить во спасение. Иван Васильевич пережил императора Петра и при Анне Иоанновне снова вошел в фавор и стал сенатором. Мать Никиты Панина - Аграфена Васильевна (урожденная Эверкалова) воспитала своих детей в большой привязанности друг к другу. Она была племянницей светлейшего князя А. Д. Меншикова, водила дружбу с Головиными, С. А. Колычевым. Знакомые и родственники Паниных были близки к придворным и столичной знати. Сенатор и куратор Московского университета В. Е. Ададуров в письме уже двадцатидевятилетнему камергеру Никите Панину, отмечал особенно горячее чувство его к "государыне матушке"2.
      Семья Паниных оставила заметный след в екатерининскую эпоху. Никита был старшим, следующим шел Петр, прославивший себя на военном поприще - он был участником русско-турецких войн, взятия крепости Бендеры. В 1774 г. Екатерина привлекла его к подавлению Пугачевского восстания. Петр Панин вложил много труда в разработку военной реформы и был влиятельным советником по военным вопросам наследника императрицы Павла Петровича.
      Одна из сестер Паниных - Александра Ивановна - была выдана замуж за князя Александра Борисовича Куракина, масона и блестящего светского щеголя, личного друга Павла Петровича, вместе с которым он воспитывался и часто совершал заграничные путешествия. Родственные связи с князем Куракиным использовались Никитой Паниным не единожды. Другая сестра - Анна Ивановна - была выгодно выдана замуж за Ивана Ивановича Неплюева, русского посланника в Константинополе, большого знатока Востока и восточной политики. Он прославился также строительством русских крепостей, позже стал сенатором и начальником Оренбургского края.
      Никита Панин начал военную службу еще при Анне Иоановне вахмистром конной гвардии, а потом корнетом. Его карьера быстро пошла вверх при Елизавете Петровне. Он почувствовал вкус к участию в интригах, тайных кознях придворного мира. Свидетельства современников красноречиво говорят об этом. Он стал опасным соперником А. Г. Разумовскому и И. И. Шувалову. Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин поспешил отправить его подальше из Петербурга. Так Панин получил пост русского посланника в Дании. В Копенгаген он отправился в 1747 г., в Берлине, был представлен молодому прусскому королю Фридриху II, который произвел на Никиту Панина сильное впечатление своим пониманием европейской политики. Уже тогда у русского дипломата зародилась мысль о возможном союзе северных европейских государств. В Гамбурге он получил известие о присвоении ему придворного звания камергера и отличительный знак - ключ на голубой ленте.
      В Копенгаген Панин прибыл уже вполне представительным дипломатом. Он был свидетелем открытия датского парламента в Кристианборге. Не успел он привыкнуть к европейской жизни и царящим здесь политическим порядкам, как в 1749 г. его перевели в том же ранге в Швецию, с которой императрица Елизавета Петровна вела весьма оживленную дипломатическую переписку. Стокгольм, в котором Никита Панин провел двенадцать лет, оказал на него очень большое влияние. Благодаря своей общительности и ловкости, проницательности и ироничному уму, он был хорошо принят королевским окружением, стал вхож в королевский дворец, посещал светские рауты, свел знакомство с дипломатами и высшим обществом. Там же и приняли его в одну из известных тогда масонских лож.
      Масонство проникло в Швецию с 1735 года. К моменту прибытия Панина в Стокгольм оно достигло уже такого влияния, что в 1753 г. главным мастером был избран король Адольф Фридрих. Ни в одной европейской стране масонство не пользовалось таким сильным покровительством царствующего дома, как в Швеции. Короли Швеции, как правило, были масонами и гроссмейстерами масонских лож. Шведская масонская система весьма ощутимо повлияла на соседние страны. К этому времени и в России масонство уже давно пользовалось известностью. Источники хранят свидетельства о первой ложе, основанной Петром I или Ф. Лефортом в 1698 году. В начале XVIII в. в России уже действовал основатель масонской ложи генерал Джеймс Кейт, брат лорда-маршала Шотландии Джорджа Кейта. В 1747 г. на допросе в тайной канцелярии графа Николая Головина выяснилось, что и он состоит в масонской ложе, а кроме него масонские взгляды разделяют братья Захар и Иван Чернышевы3.
      В разных странах масонское движение имело свои национальные черты, определявшиеся насущными духовными потребностями общества, христианскими принципами и некоторыми постулатами просветительства. Вполне возможно, что Никита Панин читал масонский катехизис4. Постепенно российские масоны расширяли обычаи и организацию цеха каменщиков до целостного общественного учреждения, а "лекции" средневекового цеха перелились в "конституции"5. Вполне вероятно, что подобную "конституцию" принимал при вступлении в масонскую ложу и Никита Панин. Он должен был быть знаком и с главной книгой масонов - знаменитой "Книгой конституций" Дж. Андерсона6, датированной 1723 годом. Книга эта вобрала в себя "лекции" и "уставы немецких каменщиков", увидевшие свет в 1459 году. В это же собрание вошли и другие документы XV и XVI веков. В "Книге конституций" были собраны руководящие нравственные и общественные идеи всего европейского масонства.
      Знал ли Никита Панин эти сочинения? На этот вопрос нельзя ответить с полной уверенностью. Но очевидно, получив предложение Елизаветы Петровны стать главным воспитателем цесаревича Павла, Панин прибыл в Россию уже с некой "конституцией", в дальнейшем претерпевшей многие изменения и обретшей известность под довольно неопределенным названием "Конституция Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина".
      Не только шведское влияние испытывал Панин, разрабатывая свой конституционный проект. Вернувшись в Россию, он застал распространение масонства по английской системе. Лондонская ложа - родоначальница русских лож (основанных И. П. Елагиным, кабинет-секретарем Екатерины II). Английское масонство восходит к истории династии Стюартов в Англии7. В Россию масонство по шведской системе попало значительно позже. Однако, в 70-80-е годы XVIII в. оно приобретает большую значимость. И это связано, прежде всего, с мыслями и занятиями Панина, который пользовался большим влиянием при дворе Екатерины II.
      Еще по пути в Данию, Панин завернул в Дрезден, чтобы поздравить польского короля Августа III по случаю его бракосочетания с принцессой Марией. Это было время политического кризиса в Речи Посполитой и неустойчивого положения польского сейма. Позиция России в Европе тогда еще определялась. В Стокгольм Никита Панин попал как раз вовремя. Предотвратив угрозу войны Швеции против России, он подружился с первыми сановниками шведского королевства.
      Столь незаурядная личность должна была быть востребованной в своем отечестве. И такой момент настал. Еще в 1758 г. канцлер Елизаветы Петровны Бестужев-Рюмин, уверенный в недееспособности будущего императора Петра III, стал выдвигать великую княгиню Екатерину Алексеевну в качестве возможной регентши при ее сыне Павле Петровиче. Да и сама Елизавета Петровна не была уверена в возможностях своего племянника наследовать русский престол. Ее фаворит Иван Шувалов придерживался того же мнения. В 1760 г. и был назначен воспитателем малолетнего Павла Никита Панин. С ним-то и начал Шувалов тайные переговоры об устранении только что воцарившегося Петра III и передаче власти великому князю Павлу при регентстве Екатерины Алексеевны. Шел 1761 год. Екатерина соглашалась на такое развитие событий. Она признавалась датскому посланнику в Петербурге барону Остену: "Предпочитаю быть матерью императора, а не супругой!"
      К июню 1762 г., когда произошел дворцовый переворот, Панин уже имел разработанную программу изменения абсолютной монархии в России. Но победившая партия Орловых, поддерживала Екатерину Алексеевну как абсолютную монархиню, облеченную неограниченной властью. Однако пособничество, которое оказали перевороту Панин и его сторонники не могло пройти бесследно. В манифесте о воцарении Екатерины по настоянию Панина предусматривалось "узаконение особых государственных установлений", что напоминало, кто же должен считаться законным наследником русского престола.
      Об источниках политического проекта Панина можно судить лишь по косвенным свидетельствам. Идея "конституции" могла быть навеяна Панину масонскими документами. И тайна, которой окутан первый политический документ Панина, также, вероятно, объясняется масонской принадлежностью русского вельможи. Известно, что в основу своего политического проекта Панин положил принципы государственного устройства шведского королевства, где власть монарха была ограничена представительным риксдагом. В начале XVIII в. влияние Швеции испытывал князь Я. Ф. Долгорукий. В свое время Панин выступил инициатором создания Постоянного совета при польском короле Станиславе Августе Понятовском и разрабатывал польскую конституцию.
      В 1762 г. Никита Панин представил Екатерине свой политический проект8. При монархе создавался Императорский совет, - из шести или восьми советников. При Совете предполагалось иметь четыре статс-секретаря или министра для наблюдения над четырьмя департаментами: иностранных дел, внутренних дел, военного и морского. Панин информировал императрицу о круге лиц, разделявших его позицию. Среди них был уже упоминавшийся елизаветинский канцлер Бестужев-Рюмин, в 1762 г. первоприсутствующий в Сенате. Кроме него в "партию Панина" входил князь Я. П. Шаховской, граф М. И. Воронцов, генерал Н. В. Репнин - племянник братьев Паниных, Екатерина Романовна Дашкова. Панина поддерживали и некоторые сторонники Екатерины, в том числе Алексей Григорьевич Разумовский.
      В декабре 1762 г. императрица, казалось, решила пойти на уступки панинской партии и скрепить его проект своей подписью 9. Однако, в процессе бурного объяснения с Никитой Паниным о полноте ее власти она в гневе надорвала лист с уже готовой подписью и бросила список сторонников ограничения самодержавия в огонь.
      Настойчивый Панин продолжал бороться за свой проект. Он отстаивал права Павла Петровича на российский престол. Екатерина же, мать законного наследника, может рассчитывать на регентство при малолетнем Павле. Рюльер в "Истории русской революции 1762 года" утверждал, что Екатерина Дашкова и Панин выработали условия, по готорым русские вельможи, отстраняя Петра III, могли передать престол его супруге "посредством формального избрания с ограничением ее власти". Позже Дашкова, рецензируя книгу Рюльера, оставила это положение автора без изменений. Она вспоминала и о том, что, во время разговора с Паниным, последний согласился с ней и добавил: "Недурно было бы также установить правительственную форму на началах шведской монархии"10. Со временем Екатерина постаралась устранить всех единомышленников Панина. Он остался один. Самого автора проекта, которого императрица и ценила, и побаивалась, она не трогала.
      Вступив на престол, Екатерина Алексеевна провозгласила себя самодержицей, одновременно назначив своего сына Павла Петровича законным наследником (ведь, если бы победили приверженцы Петра III, предполагавшего жениться на Елизавете Воронцовой, Павел мог бы лишиться права наследовать престол и повторить печальную участь Ивана Антоновича). Екатерина продолжала воспитывать Павла как цесаревича, как это началось еще при Елизавете Петровне. И Панин нужен был Екатерине в качестве воспитателя цесаревича. Императрица считала своим долгом дать наследнику первоклассное европейское образование. Стать наставником русского цесаревича предлагали французскому просветителю Ж. Л. д'Аламберу, однако тот, ознакомившись с манифестом о воцарении Екатерины II, в котором смерть Петра III приписывалась "геморроидальному припадку", отказался от столь почетного поручения, сославшись на то, что страдает тем же недугом. Его примеру последовали Дидро, Мормонтель и Сорент. Пришлось довольствоваться русскими воспитателями, из которых Никита Панин был самым просвещенным.
      После неудачной попытки 1762 г. создать при Екатерине Императорский совет, Панин сосредоточился на воспитании цесаревича как просвещенного монарха европейского типа, советующегося с представительным органом власти. К этому времени для Панина авторитетом был прусский король Фридрих II. Именно с ним - участником первого раздела Речи Посполитой - обсуждался план политического устройства Польши с Постоянным советом при короле, подобным Императорскому совету в проекте Панина.
      В основу разработанного Паниным плана воспитания будущего монарха11 были положены принципы, заимствованные в Швеции. Предусматривались экзамены по главным дисциплинам, изучаемым цесаревичем (иногда в присутствии императрицы) - истории, географии, математике и другим наукам. Панин приказал перенести свою кровать в опочивальню Павла и зорко следил за его самостоятельными занятиями. Для характеристики воспитания цесаревича весьма важны "Записки" С. А. Порошина, первого учителя Павла, человека простодушного и непосредственного, которого Панин оттеснил, как и других воспитателей, стремившихся влиять на душу цесаревича. Никита Панин, свидетельствует Порошин, оставался главным воспитателем Павла Петровича вплоть до его совершеннолетия. Получив звание гофмейстера двора ее императорского величества, Панин беззастенчиво ограничил влияние других учителей: "Тебе, - обращался он к Порошину,- военные науки, русская история и география Отечества... Не стеснялся граф указывать и другим учителям их скромное место: Андрею Андреевичу Грекову, немцу Францу Ивановичу Эпинусу, тайному советнику Остервальду, французам Гранже и Теду"12.
      Порошин с горечью отмечал, что все помыслы Панина были связаны с Европою, с приобщением России к европейскому миру. Во имя этого Панин прибегал, по его словам, "к хитростям и интригам". И старый учитель не был далек от истины. Стремясь добиться ограничения власти монархии в России, Панин не останавливался перед сопротивлением императрице и ее окружению.
      Панин был сын своего века. Французский посланник в Петербурге М. Д. де Корберон так характеризовал его: "Сладострастный по темпераменту и ленивый, столько же по системе, сколько и по привычке, он старался, однако, вознаградить себя за малое влияние на ум императрицы - своей повелительницы. Величавый, по манере держаться, ласковый, честный против иностранцев, которых очаровывал при первом знакомстве, он не знал слова "нет", но исполнение редко следовало за его обещаниями, и, если, по-видимому, сопротивление, с его стороны - редкость, то и надежды, возлагаемые на его обещания, ничтожны. В характере его замечательна тонкость, но это вовсе не та обдуманная и странная тонкость Мазарини, которую скорее можно назвать двоедушием; тонкость Панина более мелочна, соединенная с тысячью приятных особенностей, она заставляет говорящего с ним о делах забывать, она обволакивает собеседника и он уже в плену обаяния графа, он забывает, что находится перед первым министром государыни; она, эта тонкость, может также заставить потерять из виду предмет дипломатической миссии и осторожность, которую следует соблюдать в этом увлекательном разговоре"13.
      Но это - суждения людей сторонних, иностранцев, сталкивавшихся с русским вельможей в ходе дипломатического противоборства. Суждение о личности Никиты Ивановича сохранилось и в мемуарных записках одного из осведомленных и образованных его современников - Ф. Н. Голицына, собеседника Вольтера и французских королей. Он утверждал, что Никита Панин обладал большими достоинствами и "его отличала какая-то благородность в обращении, во всех его поступках... внимательность, так что его нельзя было не любить и не почитать: он как будто к себе притягивал... Я в жизни моей видел мало вельмож, столь по наружности приятных. Природа его одарила сановитостью и всем, что составить может прекрасного мужчину. Все его подчиненные его боготворили"14.
      Порошин тоже вполне положительно характеризовал Панина, но, по прошествии времени, все более и более проникался критическим к нему отношением, отмечая его недостатки и слабости. Восторгаясь остроумием, обходительностью графа Панина, он все более и более проникается скепсисом. "Подлость и пронырство, подлинная интрига, - писал Порошин, - все восстало против меня. И первый зачинатель всех козней был светлейший граф Никита Панин". Желая показать свое усердие, свое старание и опеку великого князя перед императрицей, главный воспитатель придумал такую игру, которая могла бы удержать цесаревича от шалостей и дурных поступков. Он начал выпускать особые "Ведомости", где в отделе "Из Петербурга" упоминалось о всех проступках великого князя. Панин заверял, что "Ведомости" рассылаются по всей Европе, и он оповестит всю аристократию Европы о проступках цесаревича.
      По словам Порошина, "Панин - большой обжора и лентяй, у него лучшая в столице поварня, где шведский повар готовит ему любимые кушанья". Зачастую сам вельможа занимался стряпней. "Как-то, находясь во дворце, приказал поставить около себя, конфор и принялся варить устриц с английским пивом. Так старался, что прожег себе манжет. Великий князь тоже приказал себе приступочек к стулу, залез на него и стал с превеликим интересом смотреть, как этот суп варится, веселился, в суп хлеб бросая". Страсть графа хорошо покушать часто была предметом насмешек молодого Павла Петровича. Когда наследнику было лет девять, что-то занемог его воспитатель и все спрашивал у доктора, скоро ли ему можно покушать. "Боюсь, - смеялся великий князь, - как бы Вам, ваше превосходительство, не остаться голодным!" Этой страсти воспитатель пытался обучить и ученика. Подали раз на стол омара и очищенные рачьи клешни и хвостики. Все кушанье было сдобрено перцем и уксусом. Великий князь отведал этого кушанья, поднес к носу и с ужасом отшвырнул от себя. Порошин язвительно заметил: "Можно, конечно, любить устриц, омаров, объедаться арбузом и восторгаться бужениной, но не иметь при этом других пороков".
      "Был он, - утверждает Порошин, - сластолюбец. Никогда не женился, а любовных историй было у него предостаточно". Женитьба на А. П. Шереметевой, правда, так и не состоялась в связи со смертью невесты, заболевшей оспой в 1768 году. О похождениях молодого Никиты содержатся слухи, распространявшиеся в столичном свете, в воспоминаниях британского посла в Петербурге Джона Бэкингэмшира. Оба брата Паниных были большими охотниками до женщин. Много двусмысленных историй было связано с их именами. Как-то Петр Панин уезжал из Петербурга и наказывал своему старшему брату Никите Ивановичу: "Ты, уж, Никитушка, моих любовных дел не продолжай, сам приеду - справлюсь".
      Беседы с цесаревичем и в петербургских гостиных были пересыпаны остротами на излюбленную тему. Никита Иванович не церемонился в выражениях и охотно, даже с особым вкусом, передавал все придворные сплетни и слухи. Любил он читать великому князю о любовных похождениях Жиль Блаза, а если сам был занят, привлекал к чтению книги А.-Р. Лесажа графа 3. Г. Чернышева. Когда прочитали первый том, и приступили ко второму, где повествовалось о любовных приключениях главной героини Бланки, великий князь не выдержал и вскричал: "Перестаньте же читать такую непристойность!"
      Никита Иванович любил детей и, не имея своих, все силы свои отдавал воспитаннику, а также любимому племяннику - сыну своего брата Петра, от его первого брака. Английский посланник в Петербурге Гаррис вспоминал: "Сэр Панин, - добрая душа, огромное тщеславие и необыкновенная неподвижность, - вот три его отличительные черты"15.
      Стремление гофмейстера не могло не беспокоить императрицу. Чтобы несколько ограничить влияние Панина на цесаревича, она на следующий же год после воцарения назначает его главой департамента иностранных дел, полагая, что именно он наиболее подходит для этой должности благодаря своим связям в ряде европейских стран. (К общему хору друзей и врагов Панина, может быть присоединен голос такого искателя приключений как Джовани Казанова, который был знаком с Паниным еще по Дании и Швеции16.) Отношения Екатерины со своим первым министром были довольно сложными, но между ними сохранялись все атрибуты придворного этикета. В рождество, 25 декабря 1765 г. ее величество изволила плясать с Никитою Паниным в аудиенц-комнате, где "трон стоял": плясали по-русски, танцевали по-польски менуэты и контрадансы17.
      Титула графа оба брата Панины были удостоены в 1767 году. По какой-то необъяснимой причине, братья постепенно присвоили себе право быть независимыми в воспитании цесаревича, как законного наследника престола. Никита Панин настоятельно формировал у цесаревича тщеславную страсть к власти, непременному участию в делах государственных.
      В 1768 г. в Петербурге случилась эпидемия оспы. Болезнь перекинулась на Царское село, где находился цесаревич со своим воспитателем. Екатерина 5 мая 1768 г. пишет верному человеку, статс-секретарю Потемкина И. П. Елагину, главному масону, гроссмейстеру ложи, куда входил и Панин: "Иван Перфильевич, я в превеликом затруднении по причине оспы А. П.18, если бы я следовала моей склонности, я бы тотчас сюда великого князя перевезла, а Никита Иванович дня через два за ним бы приехал; но я думаю, что Никите Ивановичу сие тягостно покажется; вы знаете, как он не любит места переменять, сверх того, это его с невестою разлучит; оставить сына моего в городе опять и то опасаюсь, чтоб частые переезды не причинили сыну моему какую опасность; знаю и то, что приезд сюда мне причинит неприязни, ибо конференции с министрами, следовательно их приезд сюда меня будет женировать; однако лишь бы великий князь был цел, то на то не посмотрю; Никите Ивановичу же о сем писать не могу, чтоб не умножить и его, без того неприятные обстоятельства, ибо (от чего Боже сохрани) если Великому князю сделается оспа и сию минуту, то публика не будет без попрекания. Сделаем , милость, хоть от себя уважай все сие и Никитою Ивановичем"19. Екатерина так и не решилась пригласить наследника и его воспитателя в Петербург до той поры, пока не был вызван из Англии доктор Фома Димсталь и 12 октября ей, а позже и наследнику, была сделана прививка против оспы.
      Никита Панин был привлечен Екатериной к работе Уложенной комиссии 1767-1769 гг., созванной императрицей как бы в осуществление обещаний, данных в "манифесте" о твердых "государственных установлениях". Этот временный коллегиальный всесословный орган, предусматривавший разработку и обсуждение законов по важнейшим проблемам в государстве, был мало эффективен, но к сотрудничеству в нем были привлечены многие талантливые люди, в том числе Д. И. Фонвизин, в то время уже известный писатель. Там и состоялось первое знакомство, а позже завязалась его крепкая дружба с Паниным.
      В проекте Панина одна из частей была посвящена преобразованному Сенату, который нес в себе большие возможности для организации в дальнейшем представительного правления. Не случайно многие предложения о политических преобразованиях конца XVIII - начала XIX вв. предусматривали реорганизацию Сената (записки А. Р. Воронцова, проекты М. М. Сперанского).
      С 1769 г. Панин привлек Фонвизина к работе в департаменте иностранных дел. С тех пор их сотрудничество, как по службе в департаменте, так и в качестве соавтора и единомышленника в разработке основных положений "конституции" стало постоянным. К тому же оба принадлежали к масонству, которое в 60-е годы XVIII в. продолжало влиять на фон общественной жизни русской аристократической верхушки. К 1756 г. относятся показания М. Олсуфьева о масонской ложе в Петербурге20. В 1763 г. Екатерина потребовала обстоятельного отчета о распространении масонских лож. Проявляя особую осторожность и осмотрительность в этом вопросе, она объявила себя покровительницей московской ложи "Клио". О влиянии масонства в эти годы свидетельствует процесс и следствие по делу поручика Смоленского полка В. Я. Мировича, пытавшегося в 1764 г. освободить из Шлиссельбургской крепости Ивана Антоновича. Была установлена принадлежность Мировича к масонской ложе21. Лонгинов приводит сведения о существовании в Архангельске масонской ложи, созданной купцами в 1766 году. Многие русские аристократы вступали в масонские ложи во время путешествий по Европе. Граф А. Мусин-Пушкин был принят в ложу "Строгого наблюдения" в Гамбурге. Возвращающиеся в Россию "братья" распространяли свое влияние. В 1768-1769 годы появилась "Тамплиерская система" масонства, на основе которой возникает в России крупнейшая ложа "Феникса". "Великая провинциальная ложа" в Петербурге известна с 1770 года. Она наладила связи с берлинской ложей той же системы. На следующий год генерал-аудитор гвардии Рейхель открыл ложу "Аполлона" в Петербурге по Циннендорфской системе. Братья Панины, входившие сразу в несколько лож, были активными участниками масонского движения. Их связи были хорошо известный Екатерине II.
      Панины, время от времени, давали императрице почувствовать свою волю. Было использовано для этого и восстание Пугачева. 9 апреля 1774 г. скончался генерал-аншеф А. И. Бибиков, руководивший всей кампанией по подавлению восстания. Пугачев набирал силу, была захвачена Казань, разорен Саратов. Необходимо было срочно назначить нового опытного командующего карательной армией. Тогда-то ловкий Никита Панин и напомнил императрице о своем брате - генерале Петре Панине, который был в опале и жил в Москве. После героической баталии и взятия турецкой крепости Бендеры (27 ноября 1770 г.) Петр Панин был отстранен от дел, получив орден Святого Георгия. Его оппозиционные настроения были известны императрице. По свидетельству М. Пассек, Петр Панин стал инициатором московского восстания ("чумного бунта") 15 сентября 1771 года. Но теперь в трудный момент Екатерина II как бы закрыла на это глаза. А. С. Пушкин, изучая историю Пугачевского бунта, замечал: "В сие время вельможа, удаленный от двора и, подобно Бибикову, бывший в немилости, граф Петр Иванович Панин, сам вызвался принять на себя подвиг, недовершенный его предшественником. Екатерина с признательностью увидела усердие благородного своего подданного"22.
      29 июля 1774 г. Екатерина подписала рескрипт военной коллегии, объявляющий Петра Панина командующим войсками, направленными против Пугачева. Зная политические амбиции братьев Паниных, Екатерина не чувствовала себя уверенно, и призвала на помощь князя Г. А. Потемкина. Императрица рассчитывала, что именно он первым известит ее о поимке Пугачева. Но Петру Панину удалось послать курьера раньше. Общественное мнение сложилось в пользу генерала Панина. Весть об этом облетела всю Россию. Казалось, братья Панины обошли императрицу. Однако спустя некоторое время императорским рескриптом Петр Панин был вновь отправлен в отставку. Пожалованный за поимку Пугачева должностью "властителя" Оренбургского края, похвальною грамотой, мечом, алмазами украшенным, орденом св. Андрея Первозванного и шестью тысячами рублей серебром, он вновь оказался в опале.
      Недоверие Екатерины к братьям Паниным возрастало по мере приближения совершеннолетия цесаревича. Императрица называла Петра Панина "первым вралем и персональным ее оскорбителем". В письме к М. Н. Волконскому от 25 сентября 1773 г. она открыто выражала свою неприязнь: "Что касается до дерзких выходок Вам известного болтуна (Петра Панина - Н. М.), то я здесь кое-кому внушила, чтобы до него дошло, что, если он не уймется, то я принуждена буду его унять, наконец. Но как богатством я брата его осыпала выше его заслуг на сих днях, то я чаю, что и он уймется, а мой дом очистит от каверзы"23.
      Письмо это было написано за несколько дней до совершеннолетия Павла Петровича. Встал вопрос о его бракосочетании. Екатерина заблаговременно стала подбирать невесту. Она повела переговоры с ландграфиней гессендармштадтской насчет смотрин ее трех дочерей. Выбор пал на Вильгельмину, образованную молодую принцессу, жаждущую известности.
      В эти переговоры тайно вмешался Никита Панин, в чем был уличен Екатериной II, насторожив и напугав ее. По этому поводу она писала барону А. И. Черкасову 30 мая 1773 года: "Граф Панин скрывает от меня до сих пор полученное им письмо; он не хочет, чтобы я видела надежду его довести свою ладью до пристани, да и меня он хорошо знает и не может верить, чтобы подобные дела могли мне нравиться". Барон Черкасов вторил ей: "Удивляюсь смелости, с которой граф Панин посягает на то, чтобы скрыть от Вас письмо подобного содержания... Граф Панин сильно ошибается, желая вести Ваши дела на свой манер. Он едва сам умеет вести себя, да и то довольно худо"24.
      Озлобление сановников, настороженность самой императрицы, усилившаяся к моменту совершеннолетия цесаревича, совпадает с новым витком работы Никиты Панина над конституционным проектом, который, торопясь провести свой проект в жизнь, инспирировал заговор против императрицы. На борту корабля, на котором принцесса Вильгельмина плыла в Россию, она была вовлечена Андреем Разумовским в планы Панина. Первый брак вел. кн. Павла Петровича и крещенной в православную веру принцессы Вильгельмины - Наталии Алексеевны - оказался несчастливым. Вскоре молодая супруга умерла, то ли в результате происков Екатерины, то ли по причине других, личных обстоятельств. Впавший в отчаяние Павел, был принужден матерью открыть замыслы заговорщиков. Императрица вынудила архиепископа исповедать умирающую Наталию Алексеевну, узнать у нее круг заговорщиков и, нарушив тайну исповеди, выдать их имена. Среди заговорщиков был назван и Никита Панин. С этого момента он был отстранен императрицей от должности гофмейстера и воспитателя цесаревича. По своему обычаю Екатерина II сопроводила эту отставку щедрыми дарами. Ему было присвоено звание первого класса в ранге генерала-фельдмаршала с жалованьем и столовыми деньгами. Императрица подарила ему 4512 душ в Смоленской губернии, 3900 душ в Псковской, сто тысяч рублей, дом в Петербурге, провизии и вин на целый год, положила ежегодное жалование по 14 тысяч рублей, экипаж и придворную ливрею. Но огорчению Никиты Панина не было пределов, он был отброшен от своего основного замысла. С досады он раздал часть царских подарков своим секретарям, в том числе Фонвизину - 4 тысячи крепостных из пожалованных ему Екатериной П. Ей тут же об этом донесли и она с негодованием писала: "Я слышала, граф, что Вы вчера расточали столь щедрые подарки подчиненным!" "Не понимаю, - парировал Панин, - о чем, Ваше величество, изволите говорить?" "Как, разве Вы не подарили несколько тысяч душ своим секретарям?" "Так это Вы называете моими щедротами Ваши собственные, государыня?" - ответствовал ей Панин25.
      Сведения о заговоре 1773-1774 гг. относительно скупы. Лишь, спустя много лет, о нем повествовал племянник Д. Фонвизина - Михаил Александрович Фонвизин, декабрист, участник Союза благоденствия26, в своих, написанных уже в ссылке воспоминаниях о рассказах отца, очевидца событий 1773-1774 годов. Михаил Фонвизин утверждал, что, когда великий князь Павел достиг совершеннолетия и женился на Наталии Алексеевне, граф Никита Панин, его брат Петр, княгиня Дашкова, княь Н. В. Репнин, митрополит Гавриил и несколько гвардейских офицеров составили заговор с целью свергнуть Екатерину и посадить на трон наследника, который должен был принять написанную Паниным "Конституцию". Судя по всему, именно к этой редакции "конституции" и было написано секретарем Панина Д. И. Фонвизиным пространное введение - "Рассуждение о непременных государственных законах". В основу его положен проект панинской конституции 1762 года. Весь проект не сохранился. Он был сожжен - во время гонения на масонов - братом Д. Фонвизина Павлом Ивановичем, директором Московского университета. Сохранившаяся часть Известна в литературе. С нее была снята копия, получившая широкое хождение в обществе.
      Введение Д. И. Фонвизина начиналось следующим заявлением: "Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных". Далее идет рассуждение в духе идей Просвещения в тесной связи с феодальным патримональным правом: "Государь, подобие Бога на земле,.. не может равным образом ознаменовывать ни могущества, ни достоинства своего, иначе, как поставя в государстве своем правила непреложные, основанные на благе общем и которых не мог бы нарушить сам".
      Просветительский принцип примата, главенства закона явственно звучит в следующем положение Д. Фонвизина: "Без сих правил..., без непременных государственных законов, непрочно ни состояние государства, ни состояние государя". Влияние масонства, призывов к всеобщему примирению обнаруживается в ряде тезисов, например: "Кроткий государь не возвышается никогда унижением человечества. Сердце его чисто, душа права, ум ясен"27.
      Но было бы заблуждением считать, что этот документ был оторван от реальной жизни. Специальный раздел "О злоупотреблениях произвола власти" посвящен порокам общества и власти в России. Примечательно, что именно здесь приведена любимая поговорка Никиты Панина: "В России кто может - грабит, кто не может - крадет!" Это лишний раз подтверждает общее авторство данной редакции конституции: и Панина, и Фонвизина.
      Некоторые положения из текста редакции 1773-1774 гг. включены во введение Фонвизина, другие восстановлены историком М. М. Сафроновым28. Конституция исходила из главного постулата, появившегося лишь в редакции 1773-1774 гг.: о роли дворянства, как опоры государя. Императорский совет теперь заменялся Верховным сенатом, часть несменяемых членов которого назначалась "от короны", а другая избиралась "от дворянства" дворянскими собраниями в губерниях и уездах. Сенату же передавалась полнота законодательной власти, императору предоставлялась исполнительная власть и право утверждения законов, принятых Сенатом29.
      Спустя полвека, Александр I, занимаясь правкой Государственной уставной грамоты 1818-1820 гг., остановил свое внимание именно на том параграфе, где шла речь о компетенции законодательной власти, и сделал замечание: "Избиратели могут, таким образом, назначать сами кого вздумается: Панина, например!"30. Очевидно Александр I знал и хорошо помнил текст той самой редакции конституции Панина - Фонвизина!
      Об участии Дениса Фонвизина в работе над новой редакцией свидетельствует письмо его Петру Панину 1778 г., в котором Денис Фонвизин переслал, как сказано в письме, "одну часть моих мнений, которые мною самим сделаны еще в 1774 году"31. Существование редакции 1773-1774 гг. можно считать доказанным.
      Вторая половина 70-х годов ознаменовалась новым оживлением масонского движения. На собрании ложи "Немезида" в сентябре 1776 г. ложа Рейхеля слилась с ложами Елагина. Были определены общие обряды и "акты трех степеней", великим мастером был избран Елагин, наместным мастером - Никита Панин32. Через месяц, 30 сентября князь А. Б. Куракин отправился в Стокгольм для сообщения королю Швеции о втором браке наследника русского престола Павла Петровича. Куракин вернулся, облеченный особыми масонскими полномочиями и привез специальную масонскую литературу. Среди книг, которые читал Никита Панин в эти годы обращает на себя внимание сочинение Л.-К. Сен-Мартена "О заблуждениях и истине", вышедшее в 1775 году. Оно направлено на развенчание просветительской теории естественного права и обосновывает новый взгляд на политический курс государств в период нарастающего кризиса феодальных монархий. В этом смысле Сен-Мартен был предшественником Луи Габриэля Бональда и Ж. де Местра. Никита Панин познакомил с этой книгой Павла Петровича и его супругу Марию Федоровну. Известно, что в 1777 г. он сам читал книгу Сен-Мартена великокняжеской чете, известны и беседы Панина с Елагиным по сюжетам масонской и мистической литературы33.
      1777 г. знаменателен в истории масонского движения в России. В июне в Петербург прибыл шведский король Густав III. Были устроены торжественные заседания масонских лож по шведской системе. В том же году была учреждена ложа "Благотворительность к Пеликану" под управлением Елагина. По его инициативе произошло слияние английской и шведско-берлинской систем масонства. Шведская система стала в Петербурге преобладающей. В том же году открылась ложа "Святого Александра", гроссмейстером ее был избран родственник Никиты Панина князь Куракин, давний сторонник масонства по шведской системе. Масонство стало прибежищем для преследуемых сторонников Панина. Его мысли об ограничении самодержавия разделяли Куракин, Н. В. Репнин, князь Голицын, адмирал Н. С. Мордвинов, прокурор Василий Пассек, князь Васильчиков. Но и сторонники Екатерины активно участвовали в масонских ложах. Граф 3. Г. Чернышев, генерал-прокурор князь А. А. Вяземский, генерал-полицмейстер, обер-прокурор Зиновьев, сенатор Елагин, граф Я. А. Брюс - все активно поддерживали императрицу и входили в разные масонские ложи34. Особенно приближен к Екатерине был Елагин - сторонник английского масонства. Он занимал должность управляющего петербургскими театрами, помогал императрице в написании пьес и был ею назначен в 1770 г. в совет Российской академии наук.
      Екатерина II приняла известие о прибытии Густава III весьма прохладно. Она сохраняла и большую настороженность в отношении масонов. Панинскому пониманию роли монарха она противоставила собственное толкование характера власти в России. Осуждая крайние проявления деспотии, она признавалась: "Не удивительно, что в России было среди государей много тиранов. Народ от природы беспокоен и полон доносчиков и людей, которые под предлогом усердия ищут лишь как бы обратить в свою пользу все для них подходящее; надо быть хорошо воспитану и очень просвещенну, чтобы отличить истинное усердие от ложного, отличить намерение от слов, и эти последние от дел. Человек, не имеющий воспитания, в подобном случае будет или слабым, или тираном, по мере его ума; лишь воспитание и знание людей может указать настоящую середину".
      Самовластие, облеченное в просвещенные формы, она считала вполне удовлетворительным, чтобы царствовать в России. В этом своем убеждении Екатерина II следовала принципам Фридриха II Великого, который ей покровительствовал еще тогда, когда она была бедной немецкой принцессой Софией Фредерикой Августой. От него же она восприняла и в дальнейшем использовала приемы усения обращаться с людьми: "Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хоть оно было на краю света: по большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении... Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе. Никогда не позволяйте льстецам осаждать вас: давайте почувствовать, что вы не любите ни похвал, ни низостей. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить и кто предпочитает ваше доброе имя вашей милости. Выслушивайте все, что хоть сколь-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать. Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись, и все уважали. Храните в себе те великие душевные качества, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, человека великого и героя"35.
      Между екатерининским представлением о форме государственного правления и панинскими замыслами преобразования монархии в России лежала глубокая пропасть. Это различие наиболее емко определил А. Г. Тартаковский. Политика "просвещенного абсолютизма", даже включающая самые прогрессивные реформы, глубоко противоречила конституционным замыслам Никиты Панина: конституционное, то есть опирающееся на закон, право, "фундаментальное законодательство", ограничение самодержавия, установление в России конституционной монархии36.
      Отстраненный от обязанностей воспитателя цесаревича Павла Петровича, Панин продолжал влиять на своего бывшего воспитанника. В 1780 г. Екатерина стала искать союза с австрийским императором Иосифом II, стремясь осуществить свои восточные замыслы. Панин же ориентировался на европейскую политику и мечтал о "вечном союзе" с Пруссией. Он настоял на сообщении замыслов Екатерины II прусскому принцу Фридриху Вильгельму и Павел с готовностью это исполнил в июле 1780 г. в присутствии Никиты Панина37. Намерение углубить сближение России и Пруссии не оставляло Панина и в дальнейшем. Современник вспоминал, как 19 сентября 1781 г. из Царского Села отправлялись в заграничное путешествие "их императорские высочества" Павел Петрович и Мария Федоровна. Князь Орлов, князь Потемкин, граф Панин и большая часть придворных чинов провожала их до кареты. Императрица находилась здесь же. Панин стоял ближе всех к карете. Когда великий князь садился в экипаж, Панин что-то прошептал ему на ухо. Путь молодой четы, отправлявшейся под именем графа и графини Северных, лежал через Берлин. Вероятно в Берлине Павел выполнял поручение своего наставника о контактах с королем Пруссии.
      Будучи человеком своего времени, Никита Панин очень чутко воспринимал тенденции в международной политике Европы. Задолго до революции во Франции он с большим интересом изучал политические системы Запада, особенно те, где существовали представительные органы власти - Великобритании, Швеции, Дании, Польши. Еще будучи дипломатом, он с досадой отмечал, что за Россией закрепилось мнение, как о стране второстепенной, международное положение которой определяется не ее собственной политикой, а интересами сильных соседних держав38.
      С приходом к руководству внешней политикой одного из последних "птенцов Петра Великого", А. П. Бестужева-Рюмина, внешняя политика России получила иной характер. Бестужев-Рюмин снискал известность и авторитет в Европе. Никита Панин стал одним из наиболее ярких деятелей международной политики Европы. Усиление Пруссии в Европе с приходом к власти в 1740 г. Фридриха II грозило России ущемлением ее положения на европейской международной арене. Никите Панину пришлось конкурировать с этим выдающимся государственным деятелем, испытавшим влияние французских просветителей, покровителем немецкого просвещения.
      Сильное влияние Фридриха II на Петербург отмечают многие исследователи39. Екатерина II выступала ему достойным партнером. После Семилетней войны расстановка сил на европейском континенте изменилась. Франция и Россия, обрели роль столпов европейского мира. Это отчетливо проявилось и в настроениях французских дипломатов в Петербурге. Л. Беранже - поверенный Франции в Петербурге - в дни дворцового переворота 1762 г., вполне сочувствовал великой княгине Екатерине Алексеевне и ее сторонникам. Он тесно сотрудничал с пьемонтцем Джованни Одаром - секретарем будущей императрицы и непосредственным участником возведения ее на престол40.
      Французские дипломаты пытались подчинить Россию, остающуюся державой "второго сорта" влиянию Франции. Но в Россию проникало влияние передовых идей, распространявшихся в Европе. Французский посланник маркиз де Боссе, назначенный в Петербург в начале 1764 г., высказывал опасение на этот счет41. Франция опасалась продвижения России по пути прогресса и роста ее влияния в Польше и Швеции. Весь 1763 год Россия вынуждена была сопротивляться недоброжелательству французской дипломатии и бороться с ее интригами. Русской императрице требовался опытный и осведомленный советник в европейских делах. Таким и был Никита Панин. Первое время он фигурировал как лишь неофициальный советник по внешнеполитическим делам. Ему необходимо было выдержать конкуренцию со своим давним другом и доброжелателем Бестужевым-Рюминым, и они разошлись по главным вопросам внешней политики. С октября 1763 г. Панину официально было поручено заведование коллегией иностранных дел. С той поры, в течение почти двадцати лет, он был бессменным руководителем российского внешнеполитического ведомства. Не назначенный официально канцлером, он фактически стоял над вице-канцлером князем Голицыным. В особенности сильным было его влияние на внешнюю политику в первые годы царствования Екатерины II, которая не приобрела еще необходимого опыта и уверенности во внешнеполитических и дипломатических делах.
      Панину первому пришлось вступить в противостояние политическим интригам Франции. Русские посланники в Париже доводили до сведения французского правительства его мнение о все возрастающей роли России в торговых и политических делах Европы. Многолетняя борьба Франции за восстановление своего влияния в России закончилась предложением французской стороны о заключении торгового договора42. Однако, Панин сразу же распознал тайный смысл этого предложения, за которым скрывалось стремление помешать подписанию более выгодного для России русско-английского торгового договора. Противоборство России и Франции усугублялось еще и тем, что к этому времени сложился и укрепился союз южноевропейских государств: Франции, Австрии и Испании, который основывался на религиозных (католических), династических и политических связях.
      После Семилетней войны Никите Панину пришлось разрабатывать новую внешнеполитическую доктрину, предусматривающую активную роль страны и защиту национальных интересов на европейском континенте. Не стремясь к военному разрешению противоречий, и, даже избегая его, Никита Панин преследовал цель мирным, дипломатическим путем утверждать активную и сильную роль России в системе европейских государств. В феврале 1764 г. он представил императрице общие соображения о своей внешнеполитической доктрине - "Северном аккорде".
      Главные идеи доктрины были навеяны собственными впечатлениями, вынесенными из долголетних наблюдений сначала в Дании, потом в Швеции. Донесения русских послов в других европейских странах еще более укрепили убеждения Панина. Из Парижа, Мадрида и Вены сообщали о недружественных настроениях Франции, Испании и Австрии в отношении России и развитии южно-европейского союза. А. Корф - русский посланник в Копенгагене предупреждал об опасности создания в центральной и южной Европе католического союза, вынашивающего агрессивные планы против Англии, Пруссии и, в конечном итоге, против России. Инициатором этого блока выступала Франция.
      Корф же первый и выдвинул идею, позже развитую Паниным в обширном трактате. В 1764 г. Корф, обращаясь к императрице, высказывал мысль: "нельзя ли на Севере составить знатный и сильный союз против держав бурбонского союза"?43.
      В проекте Панина эта идея получила обоснование и конкретность. Обладая складывающимися капиталами, Франция привязывала к себе Швецию и Данию, предоставляя им финансовую поддержку. Руководствуясь политическими мотивами, она угрожала этим странам лишением необходимых субсидий в случае, если они откажутся следовать угодной Франции линии. Разрушая сложившуюся традицию, Панин начал переговоры с Англией, убеждая последнюю взять на себя выплату субсидий ради создания северного альянса. Он долго добивался, в том числе и используя свои масонские связи, усиления русского влияния в Швеции. Но шведские партии, не доверяя России, не откликнулись на его инициативу. Однако Панин продолжал настаивать на идее "Северного союза". Переговоры с Англией принесли некоторые результаты. В конечном итоге, Англия согласилась, хотя и в ограниченных размерах, субсидировать Швецию и Данию, подрывая тем самым французское влияние в этих странах.
      Обосновывая доктрину "Северного аккорда", Панин выдвинул концепцию стран "активных" и "пассивных". К первым он относил Россию, Пруссию, Англию, отчасти, Данию; ко вторым Швецию, Польшу и все другие государства, которые можно было бы привлечь к "Северному союзу". "Активные" страны, по его мнению, способны были вступить в открытую борьбу с державами южно-европейского союза. Однако, Панин был далек от мысли о военном столкновении с этими странами. Он вынашивал мысль мирным путем, посредством искусной дипломатической игры усилить роль России на европейском континенте; "поставить Россию способом общего северного союза на такой степени, чтобы она, как в общих делах знатную часть руководства имела, так особливо на севере тишину и покой нерушимо сохранить могла"44.
      Понимая недостаточность еще влияния России в Европе, Панин рассматривал доктрину "Северного аккорда" скорее не как конечную и реальную цель, а, видимо, как средство, орудие, которым можно будет манипулировать во внешней политике. Этот дипломатический прием не сразу был разгадан соседями и дипломатами "южного союза".
      В развитие своего плана Панин приглашал в "Северный союз" Пруссию, Данию, Швецию и Польшу, а если удастся, то и Англию. Эти государства должны были заключить оборонительный договор, обеспечивающий мир на севере Европы. Они же были призваны противостоять агрессивным планам Бурбонской и Габсбургской династиям на юге Европы. Отношения со Швецией и Данией были лишь частью общего плана. Ослабление влияния Франции в этих странах связывалось с тонкой дипломатической игрой в отношении Великобритании. Панину удалось переиграть английских дипломатов и склонить Великобританию к идее создания "Северного аккорда".
      Визиту шведского короля Густава III в Петербург в 1777 г. Панин придавал особенное значение. Не одобряя разгона Густавом III шведского риксдага и Государственного совета, по образцу которого сам Панин разрабатывал конституцию, он приветствовал шведского короля, как реального союзника в европейской политике и возможного участника "Северного аккорда". Екатерина не разделяла надежд Панина.
      Не меньшую трудность для Панина представляли отношения с Пруссией, как партнером по "Северному аккорду". Панин не раз давал понять прусскому послу в Петербурге В. фон Сольмсу, что, если Фридрих II желает сотрудничать с Россией, то должен предоставить твердые гарантии русского влияния в Польше, которую Россия считала сферой своего дипломатического и политического влияния. Русский канцлер граф М. И. Воронцов в своем докладе императору Петру III от 23 января 1762 г. обращал внимание на политическое положение польского общества: "Польша, будучи погружена во внутренние раздоры и беспорядки, упражняется всегда оными, и пока сохраняет она конституцию свою, то и не заслуживает быть почитаема в числе держав европейских. По причине ныне пребывания и частых переходов российских войск, происходят нередко великие беды и крики, но скоро умолкли опять"45.
      В ходе Семилетней войны русские войска беззастенчиво проходили через Польшу и там создавали базы снабжения, провиантские склады, не считаясь с настроениями местного населения. Никита Панин включал Речь Посполитую в орбиту своего внешнеполитического проекта. Екатерина вполне одобряла отношение Панина к Польше и разделяла его позицию. Особенно усилились ее экспансионистские настроения с появлением при русском дворе молодого Станислава Понятовского, попавшего в Россию случайно. Будучи племянником М. Чарторыйского, он вскоре получил пост польско-саксонского посланника в Петербурге. Во время Семилетней войны Понятовский был уличен в агентурных действиях в пользу Фридриха II и выслан из России. Но положение его неожиданно изменилось после переворота 1762 года. Екатерина II, став императрицей, в своей политике в Речи Посполитой решила действовать совместно с Фридрихом II. Польская партия князей Чарторыйских, ранее придерживающаяся прусской ориентации, теперь превратилась в русско-прусскую, а Понятовский из врага России в ее друга.
      В программу партии Чарторыйских входило требование о восстановлении сейма и шляхетской конституции, предусматривающей "вольную элекцию" и "либерум вето", то есть свободные выборы короля и предоставление законодательной инициативы всем участникам сейма. В разгар готовящегося переворота в Речи Посполитой, 5 октября 1763 г. внезапно умер король Август III. Встал вопрос о выборах нового короля. Вмешиваясь в польские дела, Россия, однако, не решилась действовать самостоятельно, а предпочла следовать совету Фридриха II. В 1764 г. был подписан Санкт-Петербургский союзный договор с Пруссией, к которому прилагалась секретная конвенция от 31 марта, содержавшая положение об избрании на польский престол Станислава Понятовского.
      С помощью Екатерины II и Никиты Панина на польский престол и был возведен родственник Чарторыйских - Станислав Август Понятовский. При нем был создан кабинет министров ("конференция"), угодный и послушный Петербургу. Религиозные разногласия в Польше, так называемый "диссидентский вопрос", то есть уравнение в правах при выборах в сейм христиан-некатоликов с католиками, был ловко использован как средство влияния России на Речь Посполитую. Этот тонкий дипломатический маневр был предпринят Паниным вопреки договоренности с Фридрихом II. Прусский посол в Петербурге Ф. А. Бенуа внешне оправдывал такое вмешательство. Екатерина II понимала роль Панина в выборах Станислава Понятовского и с удовлетворением отмечала его заслугу. "Поздравляю Вас,- писала ему императрица, - с королем, которого мы делали; сей случай наивяще умножает к Вам мою доверенность"46.
      Прусский король, казалось, примирился с вмешательством России в польские дела, но он решительно возражал против реформы государственного устройства, на которой настаивал Панин, требовавший заключения договора с Польшей, гарантирующего реформу сейма с его правом "либерум вето" и создание Постоянного совета с совещательным голосом при короле, что перекликалось с его конституционным проектом. Польша рассматривалась как один из участников "Северного аккорда", что предполагало возможность реформирования политического правления и в некоторых других странах - участницах этого союза. Панин рассчитывал на поддержку польской аристократии. Он искал опоры и в шведском обществе, добиваясь расширения прав риксдага. Дания и Англия имели постоянные парламенты, наделенные устойчивыми конституционными правами. Россией были потрачены немалые средства для поддержания своего влияния в Польше и Швеции. Усилиями Панина расширилась прорусская партия в Польше. В Варшаву еще в 1763 г. был назначен русским посланником князь Н. В. Репнин, племянник братьев Паниных. Он сумел войти в партию Чарторыйских, окружение которых обладало к этому времени большим влиянием. При участии Репнина был заключен договор с Польшей, предусматривающий реформу сейма под протекторатом России. По решению сейма в ноябре 1767 г. Россия становилась гарантом государственного устройства Речи Посполитой47. Подписание полнокровного договора с Польшей состоялось в 1768 году. Репнин проявил себя как талантливый дипломат и незаурядный полководец (он участвовал в заключении мирных договоров с Турцией в 1774 и 1791 годах). Верный масонским убеждениям Панина, Репнин выполнял волю своего дяди и "брата" по масонской ложе в польских делах.
      Станислав Понятовский оказался под давлением таких сильных дипломатов как Панин и Репнин. И, несмотря на неудовольствие Фридриха II, реформы в Польше были осуществлены. Польский сейм возобновил свою работу по программе Панина. Создание "Северного аккорда" близилось к концу, однако, сторонники южно-европейского союза вмешались в события. В самый разгар русского вмешательства в польские дела Австрией и Францией была спровоцирована в 1768 г. война России с Турцией.
      Над Паниным сгущались тучи. Екатерина стала проявлять все большую подозрительность к своему советнику. Она стала прислушиваться к голосам оппозиции: Орловым, Разумовскому, Чернышеву, Голицыным, которые придерживались французско-австрийской ориентации. Никита Панин добивался назначения командующим первой армией на Балканах своего брата Петра Ивановича, но Екатерина отдала предпочтение П. А. Румянцеву, умножившему свою славу победами под Рябой Могилой, при Ларге и Кагуле и получившему в 1770 г. титул графа Задунайского. Петр Панин также был отправлен на войну. Братья Панины поддерживали тесную связь. Переписка их, времен русско-турецкой войны, свидетельствует об их крепкой привязанности друг к другу. В апреле 1770 г. Петр сообщал Никите о рождении своего первенца Никиты Петровича, который позже возглавит заговор против Павла48.
      Несмотря на боевые действия на турецком театре войны, польские события продолжали развиваться. Никита Панин все еще не терял надежды выстроить свою "северную систему". Оставалось добиться договоренности с Пруссией. Фридрих II, преследуя, разумеется, свои цели, дал согласие Панину вступить в "Северный аккорд"" при условии, что прусским войскам не помешают вторгнуться в шведскую Померанию с центром в г. Штеттине.
      В декабре 1769 г. удалось привлечь к "Северному аккорду" Данию.
      Труднее всего складывались союзнические отношения с Англией, которая не собиралась расходовать средства на выборы польского короля. Немалые усилия прикладывал русский посол в Стокгольме граф И. А. Остерман для сохранения добрых отношений со Швецией. Но он был отозван в Петербург и назначен на пост вице-канцлера при конференции министров49.
      Фридрих II не преминул воспользоваться трудным положением России, сложившимся в самый разгар турецкой компании. Он стал настаивать на разделе Речи Посполитой. Его план предполагал нейтрализацию Австрии посредством включения ее в состав участниц польского раздела. России предназначалась самая скромная роль и только в том случае, если она выведет свои войска из пределов Польши. По этому поводу еще в 1768 г. Панину была передана нота прусского правительства через русского посла в Константинополе А. М. Обрезкова.
      В июне 1772 г. состоялся первый раздел Речи Посполитой. Россия получила часть Ливонии и несколько воеводств: Полоцкое, Витебское, Мстиславское и частично Минское. К Австрии перешла часть Польши вместе со Львовым. Пруссия получила преимущества в контроле за торговлей зерном в Польше, что было весьма выгодным. 5 августа 1772 г. была подписана конвенция о разделе, и к моменту работы сейма в Варшаву были введены войска всех трех стран-участниц. Русско-турецкая война клонилась к концу. 10 июня 1774 г. был подписан выгодный для России Кючук-Кайнарджийский мир. Россия получила право свободного прохода русских кораблей через черноморские проливы, крепости Керчь и Еникале, а также право держать торговый и военный флот на Черном море.
      С середины 70-ых годов наметился поворот в европейской политике. Французский историк А. Вандаль отмечает, что борьба французского двора с Габсбургами должна была привести Францию к поискам союза с Россией50. Опираясь на мемуары Фредерика Массона, важнейший источник по истории внешних сношений XVIII в., Вандаль прослеживает, как в разные периоды на протяжении XVIII в. Франция искала союза то со Швецией, потом с Польшей, позже - с Турцией и, наконец, с Россией.
      Со своей стороны Россия не могла ограничиться "дружбой" только с северными странами. В ходе русско-турецкой войны укрепился союз с Австрией и Францией. Екатерина II увлеклась восточной политикой. Ею овладела мысль выйти к берегам Средиземного моря. Она начала разрабатывать так называемый "греческий проект". А тем временем - в 1781 году - Панин был отстранен от руководства департаментом иностранных дел.
      Английский посол в 1762-1765 гг. в Петербурге Джон Бэкингэмшир признавал, что "Панин был лучше всего сведущ в делах севера". Однако, он весьма критически расценивал "Северный аккорд": "система, который он (Панин.- Н. М.) придерживался и от которой его не заставило отступить ничто до тех пор, пока не обнаружится ее полная непрактичность ввиду нерасположения к ней других держав"51. Знаток европейского международного права Ф. Ф. Мартенc считал проект Панина "доктринерством в политике"52. В. О. Ключевский признавал достоинство и выгоду "Северного аккорда" для России, но приходил к выводу, что "трудно было действовать вместе государствам, столь разнообразно устроенным, как самодержавная Россия, конституционно-аристократическая Англия, солдатски-монархическая Пруссия, республиканско-анархическая Польша"53. Некоторые авторы еще более узко смотрели на панинский замысел "Северного аккорда". Так П. А. Александров утверждал, что Панин позволил Пруссии сделать Россию орудием, и польза от этой "системы" досталась лишь Пруссии, а не России54. Е. М. Миронова выделяет наиболее существенные шаги по оформлению союза северных государств: договор России с Пруссией - 1764 г., с Данией - в два этапа - в 1766 и 1769 годах, с Польшей - в 1768 г. и оборонительный союз Великобритании и Швеции - в 1765 году55.
      Однако, никто не обратил внимания на то, что "Северный аккорд" складывался одновременно с работой Никиты Панина над конституционным проектом. Рассмотрение "Северного аккорда" в контексте главной идеи Панина придает ей более глубокий смысл. В политических системах северных европейских государств в эпоху нарастающего кризиса абсолютных монархий Никита Панин искал опоры для обоснования своего конституционного проекта.
      Когда же через четырнадцать месяцев Павел Петрович и Мария Федоровна вернулись в Россию, они застали Панина тяжело больным. Павел лишь раз побывал у Панина, опасаясь преследования со стороны Екатерины II. Как свидетельствует в своих "Записках" Голицын, по возвращении в Петербург Павел и Мария Федоровна "безо всякой известной причины, по крайней мере в течение месяца, не только не едут к нему (Никите Панину. - Н. М.), но и не наведаются о его здоровье... Меня уверяли, - пишет Голицын, - что при свидании в чужих краях с герцогиней Виртембергской, родительницей Марии Федоровны, много было говорено о графе Панине... и, что герцогиня в угождение императрице Екатерине, советовала великому князю не столько уже быть подвластному наставлениям графа Панина. Крайне удивило и оскорбило всех родных графа такое по возвращении странное Его Высочества поведение. Наконец, за несколько дней перед кончиной графа, пожаловал к нему на вечер великий князь. Тут было объяснение о всем предыдущем"56.
      Панин оставался тверд в своих намерениях. Работая над текстом конституции, он перефразировал свою поговорку: "На Руси, кто может, тот дерет; кто не может, тот берет; а кто работает, тот страдает!" Последний разговор Никиты Панина с Павлом - своеобразное завещание, записанное великим князем. Сафонову удалось найти в личных бумагах Павла эти важнейшие записи57. Они представляют собой две записки, одна из которых озаглавлена "Рассуждение вечера 28 марта 1783 года". По содержанию они тесно связаны между собой. Первая открывается положением о главной функции государства- оно обязано обеспечить безопасность своим подданным. Далее, развивается принцип разделения властей: законодательная власть отделена от законы хранящей и исполнительной. Законодательная власть остается в руках государя; власть, законы хранящая, - в руках всей нации; исполнительная - "под государем". Здесь же развивается положение о роли дворянства, которое должно участвовать в управлении государством через Сенат и министерства, которые автор этих размышлений мыслит как часть общей системы государственного управления. Вторая записка- о структуре министерств и развитии закона о престолонаследовании с "предпочтением мужской персоны". Сопоставляя содержание "Рассуждения" с предшествующими редакциями (точнее с их отдельными фрагментами), можно считать, что обе записки опережают последнюю редакцию конституции Панина - Фонвизина.
      В ночь с 30 на 31 марта 1783 г. Никита Иванович Панин скоропостижно скончался. Говорили, что цесаревич рыдал над покойным. Поклялся ли он воплотить в жизнь заветы своего воспитателя, нельзя утверждать с уверенностью. Фонвизин глубоко скорбел о потере своего друга и говорил: "Всякий смертию Панина нечто потерял"!58. "Нечто" - это и была та мечта Никиты Панина о твердых законах в России и ограничении самовластия, за которые он боролся столько лет.
      По справедливому замечанию Г. В. Вернадского программа братьев Паниных и Фонвизина сводилась к следующим положениям. 1) Поддержка претендента на престол (Павла Петровича). 2) Поиски дипломатической и международной поддержки. 3) Связи цесаревича с "северными домами" (имеются в виду царствующими в Европе династиями). Все это могло бы быть возможным на основе разрабатываемой конституции и благодаря масонскому движению, своеобразному оппозиционному центру59.
      После смерти Никиты Панина все его бумаги попали к брату Петру, который привел в порядок весь архив по основным вопросам государственного строя, а также составил текст манифеста, с которым Павел должен был обратиться к народу в момент своего воцарения60. В 1789 г. умер и Петр Иванович Панин, передав все бумаги Денису Фонвизину, у которого они находились до кончины последнего в 1792 году. По всей видимости эти документы существовали не в единственном экземпляре. Часть бумаг под титулом "Для вручения государю императору Павлу Петровичу", по договоренности с Петром Паниным, была передана Денисом Фонвизиным петербургскому генерал-прокурору Пузыревскому и оставалась в его семье. Другая часть - возможно полный комплект конституционного проекта - осталась в семье Фонвизиных. Из воспоминаний Михаила Фонвизина известно, что в год смерти писателя, в доме его брата - Павла Ивановича Фонвизина, директора Московского университета, полицией был устроен обыск. Искали масонские документы и улики причастности Павла Фонвизина к масонским ложам. К счастью, у него в гостях оказался младший брат Александр Иванович, который сумел вынести и спасти введение к конституционному проекту. Оно-то и сохранилось в домашней библиотеке младших Фонвизиных. Михаил Фонвизин, тогда еще ребенок, не один раз слышал от отца всю историю облавы на масонов и перипетий создания тайной конституции. Именно из этого дома содержание "Рассуждения о непременных государственных законах" стало известно в декабристских кругах и, в частности, было использовано Никитой Муравьевым в работе над конституцией.
      Поиски текста конституции Панина-Фонвизина уводят в царский дворец. Как бумаги Никиты Панина попали в Зимний дворец, остается невыясненным до сих пор. Когда вдова генерал-прокурора Пузыревского передала Павлу столь опасный пакет - нет документальных свидетельств. Однако известно, что Александр Павлович после убийства Павла I обнаружил в его письменном бюро потаенный ящик, где находились "важные документы". М. И. Семевский нашел подтверждение этому факту. Он пишет: "Все бумаги Павла Петровича после его насильственной смерти перепуганный сын его, ставши императором Александром I, поручил разобрать другу Павла Петровича князю Александру Борисовичу Куракину. Сам молодой царь Александр обнаружил "собственную шкатулку" своего отца, наткнувшись на потайной ящик его письменного бюро"61.
      То, что бумаги Павла разбирал личный друг его, родственник Никиты Панина и масон, придерживающийся как и Панин, шведской масонской системы, не может ни обратить на себя внимание. Александр не мог не знать всех обстоятельств и, очевидно, проявив родственное чувство к отцу, поручил разбирать бумаги его другу Куракину.
      О том, что Александр I знал содержание "бумаг Павла" есть прямое доказательство в истории создания Государственной уставной грамоты 1818 года. О "бумагах Павла" знала и Мария Федоровна. Свидетельство этому - запись на конверте, приложенном к "бумагам", гласящая, что "бумаги" переданы ею сыну - императору Николаю I и проставлена дата - 27 июня 1827 года.
      Из всего этого следует, что усилия и идеи Никиты Панина не пропали. Документы Панина, конечно, вышли и за стены царского дворца. Кроме Фонвизиных они попали и в другие круги русского общества. Куракин, которому Александр I поручил разбирать "собственную шкатулку" Павла I, прежде чем передать подлинники Александру, собственноручно снял копии с этих бумаг и, затем, "озаботился оставлением у себя еще одной копии". В дом Куракина, еще при жизни Павла Петровича в качестве секретаря был вхож М. М. Сперанский. Его пытливость, огромная эрудиция и необычайная тщательность в работе не могли не обратить на себя внимание, и он, конечно, не упустил возможности познакомиться со столь важными документами, хранившимися у Куракина. Не оттуда ли берут свое начало идеи русского реформатора о примате, главенстве закона, о принципе разделения властей и, наконец, о перспективе ограничения самовластия в России?
      В канун Французской революции, обнажившей глубокий кризис абсолютных монархий, Н. И. Панин выступил с настойчивым требованием изменить форму государственного строя, установить в России конституционную монархию. Сторонник мирного решения вопросов без революций и войн, он показал себя как крупная личность своего времени, чутко улавливающая очертания будущего мира.
      Примечания
      1. КОРСАКОВ Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII в. Казань. 1891; Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. 1770-1837. Т. I. СПб. 1888.
      2. Русский архив, 1888, N 10, с. 177, 179.
      3. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Русское масонство в царствование императрицы Екатерины II. Пг. 1917, с. 20; Записки Кушелева. 3.II.1821, с. 467; ЕШЕВСКИЙ С. В. Сочинения. Т. III. М. 1870, с. 445-446; ПЕКАРСКИЙ П. П. Наука и культура при Петре. Т. 2. М. 1862. Дополнения, с. 3.
      4. Текст одного из них - "Нравоучительного катехизиса" - воспроизводится в: ЛОНГИНОВ М. Н. Новиков и московские мартинисты. М. 1867.
      5. ПЫПИНА. Н. Русское масонство в XVIII - перв. пол. XIX вв. Пг. 1916, с. 67.
      6. О. Ф. Соловьев называет ее "Книгой уставов", что не совсем точно. См. Вопросы истории. 1988, N 10 и др.
      7. ПЫПИН А. Н. Ук. соч., с. 35.
      8. СОЛОВЬЕВ С. М. Императорские советы в России в XVIII в. - Русская старина, 1870, т. II, с. 463-468.
      9. О проекте 1762 г. см.: ФОНВИЗИН М. А. Обозрение политической жизни в России. В кн.: Сочинения и письма. Иркутск. 1982, с. 127-129, 369-371; СЕМЕВСКИЙ В. И. Из истории общественного движения в России в XVIII - нач. XIX вв. - Историческое обозрение. СПб. 1897, т. IX, с. 248.
      10. ДАШКОВА Е. Р. Записки. М. 1990; ГОЛИЦЫН Ф. Н. Записки.- Русский архив, 1874, кн. 5, стб. 1282.
      11. План воспитания Павла Петровича.- Русская старина, 1882, т. XXXVI, с. 315 и ел.
      12. Записки С. А. Порошина. - Русский архив, 1865, N 7.
      13. Письмо Корберона от 9 апреля 1778 г. См. ЛЕБЕДЕВ П. Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам. М. СПб. 1863, с. 45-46.
      14. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1321.
      15. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге 1764 - 1765 гг. - Вопросы истории, 1999, N 4-5, с. 116. См. также: ВИЛЬБУА Ф. Рассказы о российском дворе. - Вопросы истории, 1992, N 1, 4-5; ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      16. КАЗАНОВА Дж. Записки венецианца. - Русская старина, 1871, т. 9, с. 540.
      17. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      18. А. П. - невеста Н. И. Панина, графиня Шереметева.
      19. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 309-310.
      20. ЛОНГИНОВ М. Н. Ук. соч., с. 93.
      21. ПЕКАРСКИЙ П. П. Ук. соч. Дополнения, с. 8-11.
      22. ПУШКИНА. С. Собр. соч. в 10-ти тт. Т. 7. М. 1976, с. 5.
      23. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Словарь достопамятных людей. Т. 4. М. 1890, с. 74.
      24. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 149-150.
      25. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 105.
      26. ФОНВИЗИН М. А. Сочинения и письма. Иркутск. 1982. Т. II, с. 127-129.
      27. ФОНВИЗИН Д. И. Рассуждение о непременных государственных законах. Собр. соч. Т. 2. М.-Л. 1959, с. 254.
      28. САФОНОВ М. М. Конституционный проект Н. И. Панина-Д. И. Фонвизина. - Вспомогательные исторические дисциплины. Т. VI. Л. 1974, с. 261-281; Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1 ед. хр. 57, л. 1.
      29. Списки "Рассуждения о непременных государственных законах" сохраняются в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), ф. 48, on. 1, д. 265, ч. 1; РГАДА, ф. 1, д. 17; Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 195, оп.,1, д. 1150. Впервые изложение "Конституции Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина", переданное М. А. Фонвизиным в его "Записках" было опубликовано А. И. Герценом в "Историческом сборнике" Вольной русской типографии в Лондоне в 1861 г. (кн. 2, с. 169-189). Кроме того см.: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел. Жизнь и царствование. СПб. 1907. Приложение, с. 3-14; ВЯЗЕМСКИЙ П. А. Полн. собрание соч. Т. 5. СПб. 1880, с. 185; его же, Старая записная книжка. Собр. соч., т. 9, с. 3; ПИГАРЕВ К. В. Рассуждение о непременных государственных законах в переработке Никиты Муравьева. - Литературное наследство. Т. 60, кн. 1. М. 1956, с. 339-369; ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Герцен против самодержавия. М. 1975, с. 117-120; ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Павел I. Романовы.- Исторические портреты. Т. II. М. 1997, с.196-203.
      30. Это известно из беседы Н. И. Тургенева с П. А. Вяземским, которую они вели в период подготовки русской конституции в имперской канцелярии в Варшаве. См. Избранные социально-политические произведения декабристов. Т. I. M. 1951, с. 22.
      31. Цит. по ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с. 196.
      32. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 36-38.
      33. Объяснение на книгу "Заблуждение и истина" Елагина.- Русский архив, 1864, с. 94-95. См. также Вернадский Г. В. Ук. соч., с. 81, 162.
      34. О принадлежности этих лиц к масонским ложам см. в кн.: ЛОПУХИН И. В. Записки. - Русский архив, 1884, т. 1, с. 18-19; ГЕБЕР. Записки.- Русский вестник, 1868, т. 14, с. 581-582; Русская старина, 1861, т. I, с. 24-25.
      35. Записки императрицы Екатерины II. СПб. 1907, с. 367, 658.
      36. ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с., 196.
      37. КОБЕКОД. Цесаревич Павел Петрович. СПб. 1887, с. 191.
      38. ЧЕЧУЛИНЫ. Д. Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II. СПб. 1896, с. 23.
      39. СОЛОВЬЕВ С. M. История России. Кн. V. т. 1, M. 1985, с. 142; кн. VI, т. 1, M. 1986, с. 32; КОСТОМАРОВ Н. И. Последние годы Речи Посполитой. т. 1, с. 142; СОРЕЛЬ А. Европа и Французская революция. Т. 1, с. 32; ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 54.
      40. Беранже-графу де Шуазелю. СПб. 1762. Сб. РИО, т. 140, с. 2.
      41. Архив Министерства иностранных дел Франции. Дипл. переписка. Russia, т. 77, с. 292-295; т. 140, с. 499.
      42. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 185.
      43. Цит. по А. И. БРАУДО. А. И. Панин, Н. И. Панин. - Русский биографический словаре. СПб. 1902, с. 195.
      44. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 184.
      45. История Польши. Т. 1. M. 1956, с. 319.
      46. БРАУДО А. И. Ук. соч., с. 196.
      47. ГЕРАСИМОВА Г. И. Северный аккорд гр. Панина. - Российская дипломатия в портретах. M.1992, с.78.
      48. БРИКНЕР А. Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. (1770- 1837). СПб. 1888, с. 2-3.
      49. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 93, on. 6, ед. хр. 312, л. 65-68.
      50. ВАНДАЛЬ А. Елизавета Петровна и Людовик XV. СПб. 1912, с. 9.
      51. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге (1764-1765 гг.), с. 111-127.
      52. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб. 1895, т. VI, с. 39.
      53. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. V. M. 1989, с. 39.
      54. АЛЕСАНДРОВ П. А. Северная система. M. 1914, с. 11.
      55. МИРОНОВА Е. M. Складывание "северной системы" Н. И. Панина (60-ые гг. XVIII в.) - Вестник МГУ, сер. 8. История. 1999, N 6, с. 41-51.
      56. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1284.
      57. САФОНОВ M. M. Ук. соч., с. 280.
      58. ФОНВИЗИН Д. И. Из жизни графа Никиты Ивановича Панина. - Собр. соч. Т. 2. M. Л. 1959, с.288.
      59. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 226.
      60. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 231. См. также: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Ук. соч., с. 23.
      61. СЕМЕВСКИЙ M. И. Материалы к русской истории ХVIII в. 1788. - Вестник Европы, 1867, март, год второй, т. 1, с. 301.