Sign in to follow this  
Followers 0

Ланда Р. Г. Ахмед Мессали Хадж

   (0 reviews)

Saygo

7 июня 1974 года в старинном городе Тлемсене на западе Алжира хоронили скончавшегося четырьмя днями ранее во Франции на 77-м году жизни Ахмеда Мессали Хаджа. Замкнувшийся в гордом одиночестве, не видевший родной земли последние 22 года своей жизни, ненавидимый, осуждаемый и презираемый многими своими воспитанниками и последователями, давно переставший существовать политически, Мессали Хадж, как казалось, был навсегда забыт соотечественниками. К тому же, в 1974 г. Алжир был на подъеме, претендовал, благодаря высоким доходам от недавно национализированной добычи нефти и газа, на то, чтобы постепенно стать "Японией Средиземноморья", а в ООН выступил как инициатор движения афро-азиатских стран за установление "нового мирового экономического порядка"1.

M%27ssali.jpg

LEBERZ_Messali.jpg

Messali_Hadj_Messali_et_Genena.jpg

Ахмед Мессали Хадж и его дочь Дженин

Messali_Hadj.jpg?uselang=it

Messali.jpg

И, тем не менее, в условиях жесткого режима X. Бумедьена, не раз осуждавшего Мессали, и политического господства Фронта национального освобождения (ФНО), против которого сторонники Мессали сражались с оружием в руках, не менее 20 тыс. тлемсенцев пришли отдать последний долг своему знаменитому земляку. Через 6 лет его самый известный воспитанник, полностью с ним порвавший, экс-президент Ахмед Бен Белла, освобожденный после 14-летнего заключения в Алжире, прежде всего посетил могилу Мессали в ноябре 1980 г., а затем написал в предисловии к мемуарам своего учителя-конкурента: "Память о Мессали не оставляет меня, и я решил, что ему необходимо воздать должное"2.

Ахмед Ульд Хадж Ульд Бузиан, впоследствии известный как Ахмед Мессали Хадж (Ахмед Месли) родился 16 мая 1898 г. в Тлемсене. Его отец Хадж Ахмед Мессали был простым крестьянином, вынужденным, дабы прокормить семью из двух сыновей и четырех дочерей, периодически батрачить на соседей, хотя у него и был свой клочок земли (2 - 4 га). Мать, Фтема (Фатима) Сари Али Хадж ад-Дин, была дочерью кади (шариатского судьи). Она оказала на сына наибольшее влияние. Маленький Ахмед с детства запомнил "неловкость" и "напряженность", всегда возникавшие при встречах родственников отца и матери. В 1919 г. отец стал мукаддамом (хранителем-предстоятелем) мавзолея святого марабута (дервиша) Сиди Абд аль-Кадира аль-Джиляли. "Этот пост не оплачивался и его обладатель жил в основном подношениями натурой и деньгами последователей Сиди Абд аль-Кадира".

В своих мемуарах, охватывающих период 1898 - 1938 гг., Мессали довольно подробно рассказал о детских годах в доме бабушки, о быте, нравах и обычаях горожан Тлемсена и особенно много - о религиозном братстве Деркава, в котором по традиции состояли все его родственники и, позднее, он сам. Но в городе, где было пять больших мечетей и без счета малых, действовали и другие братства - Кадырийя, Тиджанийя, Таибийя. Все они имели "завийя" - своего рода комплекс мечети, медресе, хранилища рукописей и куббы (мавзолея) марабута. К ним совершали паломничества, там молились и обучались. Но о боге и религии говорили везде и всюду. В Тлемсене тогда (в начале XX в.) проживало не более 15 тыс. чел., среди них были арабы, берберы, африканцы, французы, испанцы, евреи. Семья Мессали была частично турецкой по происхождению, так как в Тлемсене, как и в других крупных городах страны, проживало немало турецких "домов", т. е. больших кланов. В основном это были потомки "кулугли", т. е. янычар и чиновников, присылавшихся из Стамбула в XVI-XIX вв., но давно уже смешавшихся с местным населением. Мессали (Месли) считали своими предками выходцев из Мосула (в Ираке).

Обычно тлемсенцы занятия земледелием и торговлей дополняли каким-то ремеслом. Его отец сапожничал. И сам Ахмед после краткого пребывания в школе с 9 лет стал учеником сапожника, с 10 лет - продавцом в лавке своего дяди, а потом - еще и помощником парикмахера. Так что называть его безусловно "сыном сапожника" не стоит. Тем более, что он в детстве не столько работал, сколько дрался и попадал в разные истории. Ахмед рано стал интересоваться политикой. В 10 лет он наблюдал в Тлемсене демонстрации против навязывания алжирцам службы во французской армии, в 13 лет - отъезд сотен земляков на Восток. Всего их тогда уехало 1200 чел. (из 25 тыс. жителей Тлемсена в 1911 г.) в знак протеста против политики властей. Тогда же он впервые участвовал в стычках с детьми европейцев, которые называли мусульман "грязными козлами", а те их - "язычниками". Но не все "молодые руми" (европейцы-христиане) были "антиарабами". Более того, вспоминал он лет через 40, "наши родственники, наши соседи, наши друзья" искали у них "защиты от эксцессов колониализма"3.

Описывая тяготы первой мировой войны 1914 - 1918 гг. и протурецкие настроения его родни, Мессали вспоминал о своем раннем интересе к политике: подростком он читал не менее семи газет ежедневно! В феврале 1918 г. он был мобилизован в армию и вначале служил в Оране - центре западного Алжира, где заставлял своих товарищей-мусульман молиться пять раз в день, не допуская отлынивания от религиозного долга. Война уже близилась к концу, служба его не тяготила, скорее даже стала формой учебы: "Я любил жизнь, забавы, смех и дискуссии. Я любил читать, учиться, слушать и понимать". Перевод во Францию в апреле 1918 г. сделал службу еще интереснее: в Бордо им говорили "месье" и "вы", в то время как в Алжире, бывало, и оскорбляли. Став свидетелем подъема рабочего движения во Франции, капрал Мессали, кроме романов Альфреда де Мюссе и Пьера Лоти, начал читать газету социалистов "Юманите". Он даже стал вольнослушателем университета Бордо и приобщался к жизни французов, полюбив гимнастику, плавание, футбол, театр, оперу, танцы. Но интересовался он больше всего "арабо-исламским Востоком" и деятельностью Мустафы Кемаля, на которого он возлагал большие надежды после краха Османской империи. Тогда же он возмущался, почему француз в его звании получал 7 франков в день, а он сам - всего 1,5 франка. Но он получил официальный ответ, что "статус туземца не позволяет ему пользоваться всеми правами французов". После этого он стал еще усерднее читать "Юманите", ставшую вскоре органом компартии. Французские авторы потом писали, что Мессали в то время стал совмещать "исламские концепции, вынесенные из традиционной коранической школы, с эгалитаристскими социальными теориями, полученными от коммунистов". Этому способствовал, по словам Жака Симона, и союз Ленина с М. Кемалем в те годы4.

Готовясь к отъезду на родину (он был демобилизован в феврале 1921 г. в чине сержанта), Мессали и его друзья, чувствуя, что схватка в Алжире - не за горами, закупали в Бордо "ножи, револьверы, американские кастеты". По возвращении в Тлемсен Мессали все больше вовлекался в политику, следя за победами турок над греческой армией. По его словам, мечети Алжира и Туниса были полны верующих, молившихся о ниспослании победы Мустафе Кемалю и Исмету-паше (будущему президенту Турции Исмету Иненю). В Тлемсене в этой связи даже обострился на местных выборах старинный конфликт между "кулугли" и "хадри" (буквально - "цивилизованными"), т. е. арабами-горожанами, преимущественно потомками андалусских мавров, переселявшихся в Алжир в XIII-XVIII вв. Мессали старался быть в центре событий и связанных с ними столкновений. За демонстративную поддержку Мустафы Кемаля он неоднократно вызывался на допрос в полицию.

Мессали посещал много разных собраний в основном религиозного и просветительского характера, радовался вместе со своими земляками победам берберов-рифов Марокко над испанскими колонизаторами в 1921 году. В марте 1922 г. он восхищался выступлениями депутата-коммуниста Поля Вайян-Кутюрье, после чего проникся простым лозунгом: "Коммунисты - с бедняками, эксплуатируемыми и жертвами колониального режима". Он и раньше слышал слово "большевик", но "не понимал эту доктрину", тем более что его родня не любила Россию за ее вечную вражду с Турцией. Однако после выступлений Вайян-Кутюрье он многое понял и "как и многие мои соотечественники, отдал коммунистам свои симпатии и доверие". Лишь потом, после 10 лет жизни в Париже, он начал понимать, "что же произошло в России". В Тлемсене же он мог только радоваться, "что русский народ объявил себя другом всех народов колоний"5.

Переехав в октябре 1923 г. во Францию (его в Тлемсене не удовлетворяло место продавца в лавке дяди), Мессали стал посещать митинги ФКП. Работая на табачной фабрике, он спорил с французскими рабочими об истории, цивилизации и правах арабов, о положении женщин в арабских странах, о религии. Способный самоучка, он очень многое схватывал на лету, но оставался полузнайкой, черпавшим знания более всего из "Юманите", так как в других французских газетах он находил, а на митингах буржуазных партий слышал, только "ханжество", "упоение победами Франции", проповедь колониальной экспансии и т. п. Большую роль в его жизни сыграло знакомство с Хаджем Али Абд аль-Кадиром, алжирским инженером и членом колониальной комиссии ЦК ФКП. Они стали друзьями. Тогда же он познакомился с молоденькой продавщицей Эмилией Бюскан, внучкой парижского коммунара, которая стала его гражданской женой в 1924 г. и лишь потом "был заключен брак по-исламски".

Беспокойная жизнь Мессали не позволяла ему много времени уделять жене, сыну Али и дочери Дженин. Его все больше интересовали встречи с Хаджем Али. Мессали узнавал от своего более образованного друга все больше и больше "о Ленине, его значении и знаниях", об СССР и Коминтерне, о войне в Марокко. В конце концов под влиянием Хаджа Али Мессали в 1925 г. вступил в ФКП. Но при этом он оставался верующим мусульманином и даже на митингах, организованных ФКП, восхвалял "справедливость великих халифов" и величие их империи, хотя тогда же изучал труды Ленина и посещал школу кадров ФКП в Бобиньи.

Мессали признавал, что он и его друзья-алжирцы, члены ФКП, "не очень хорошо понимали ее идеологию", ибо коммунисты тех времен своей "глубокой ортодоксией", "манерой жить и одеваться... напоминали первых христиан". К себе он этого не относил: "Ислам переполнял мое сердце и все мое существование". Вполне возможно, что это - уже результат более поздней оценки им своей политической молодости, так как и сам Мессали, и его друзья с восторгом встретили съездившего в Москву Хаджа Али, который им "казался паломником, вернувшимся из святых мест с философским камнем в кармане". Этим "камнем" был марксизм, что подтверждается словами Хаджа Али в конце 1924 г.: "Алжирская буржуазия может продолжать пребывать в летаргическом сне. Рабочие туземные массы, брошенные европейским капитализмом в индустриальные центры, проходят в заводском аду свою классовую учебу". Да и сам Мессали выступал тогда совсем не как мусульманин, а как убежденный коммунист, призывая к сокрушению империализма с помощью "мирового пролетариата", особенно французского, который "нас всегда поддерживал и поддерживает", восхвалял социализм, СССР и "китайскую революцию" 1925 - 1927 годов6.

К тому времени усилия ФКП по политизации магрибинской трудовой иммиграции во Франции дали свои плоды: в декабре 1924 г. на съезде в Париже была создана североафриканская федерация Межколониального Союза - массовой общественной организации иммигрантов из французских колоний и Китая, одним из руководителей которой был Нгуен Аи Куок (будущий президент ДРВ Хо Ши Мин). С помощью примкнувших к ФКП профсоюзов и сторонников эмира Халида, выступавшего за демократическое решение алжирского вопроса, различные культурные, политические и прочие кружки и группы магрибинцев (в основном - алжирцев) во Франции были слиты воедино в "поисках профессиональной квалификации, избавления от расизма, невежества и нищеты". Кроме рабочих, среди них были также учащиеся, мелкие торговцы и безработные. Неудивительно, что у них, по словам Ж.-К. Ватэна, "классовое и национальное самосознание взаимно пронизывали и затемняли друг друга"7.

Возглавил федерацию Хадж Али, ставший в 1925 г. членом ЦК ФКП и редактором (вместе с Нгуеном Аи Куоком) газеты "Пария". Ему пришлось с самого начала бороться не только с сепаратизмом мелких групп (вроде "Братской ассоциации алжирских туземцев"), но и с влиянием действовавших во Франции "берберских ветвей некоторых мусульманских конгрегации" (т. е. марабутских братств). В марте 1926 г. федерация стала основой создания новой ассоциации - "Североафриканская Звезда" (САЗ), которая долгое время оставалась частью Межколониального Союза, имела его гриф на членских билетах и занимала его помещения, но затем, прежде всего ввиду начавшихся в 1926 г. преследований ФКП, становилась все более и более автономной. Она выдвигала требования предоставления алжирцам свободы слова, печати и ассоциаций, высказывалась за достижение независимости Алжира "всеми средствами и без всяких условий". Однако во многом внутренняя история САЗ до сих пор не выяснена до конца. Существует не менее четырех версий ее образования, в том числе - по инициативе не ФКП, а тунисской партии "Дустур". Кроме того, до сих пор идет спор о том, кто руководил САЗ. Мессали, утверждая, что он был президентом САЗ со дня основания, лишь запутал этот вопрос, пытаясь скрыть, что он тогда просто не мог, еще не являясь профессиональным политиком, возглавлять САЗ, ибо постоянно менял работу, трудясь то продавцом в магазине одежды, то сборщиком на конвейере завода Рено, то мелким уличным торговцем. А в свободное время он помогал Хаджу Али, который постепенно стал его выдвигать как способного "человека из народа"8.

Из сопоставления сведений разных источников, в том числе воспоминаний активистов САЗ 20-х годов, а также известных деятелей антиколониального движения в Магрибе, можно установить, что Хадж Али первое время возглавлял ассоциацию, но выполнял фактически функции казначея (на первом собрании членов "Звезды" в мае 1926 г. руководство еще не было избрано, но были утверждены название организации и размер взносов - полтора, а потом - 3 франка в месяц). 12 июня 1926 г. был избран исполком, в котором Хадж Али стал председателем (Мессали уверяет, что он был тогда лишь "владельцем скобяной лавки" и "связным с ФКП"), Си Джилани - его заместителем, Шабила - казначеем, а Мессали (до этого входивший в особую ассоциацию "Мусульманское братание") - генеральным секретарем. Однако такие авторитетные свидетели, как Фархат Аббас и Мухаммед Лебжауи, утверждают, что первым главой организации был владелец кафе Мухаммед Джаффаль (по определению Аббаса, "честный и мужественный торговец"), являвшийся председателем чисто формально. Реально всем заправлял Ахмед Бельгуль, непосредственно связанный с эмиром Халидом, остававшимся при всех переменах почетным председателем САЗ. Но Мессали замалчивал этот факт, так как считал (без особых оснований), что эмир Халид "пренебрегал бедными классами и молодежью". Судя по всему, в исполкоме САЗ не менее 6 - 8 членов из 10 постоянно были алжирцами (в разное время в нем фигурируют Хадж Али, М. Джаффаль, А. Бельгуль, Си Джилани, Шабила, Айт Али Мунаввир, А. Мессали Хадж, М. Бен Лакхаль, Амар Имаш, в то время - все близкие к ФКП или состоявшие в ее рядах). Остальные (в том числе - тунисцы Али аль-Джазаири и Шадли Хайраллах) первое время большой роли не играли, поскольку представляли явное меньшинство.

В июне (по другим данным - в декабре) 1926 г. Джаффаль ушел в отставку по болезни. Сменивший его Бельгуль был вскоре арестован и временно заменен Мессали. По выходе Бельгуля из тюрьмы через 5 месяцев главой организации остался Мессали. По другим данным, Мессали был заменен Шабилой, а председателем и директором печатного органа - ежемесячника "Икдам" - стал Ш. Хайраллах, член руководства партии "Дустур". Хадж Али все это время фактически сохранял руководство "Звездой" в своих руках, но вынужден был отойти в тень и предоставить формально роль лидера либеральному демократу Ш. Хайраллаху. Став в 1927 г. самой заметной фигурой в САЗ, Ш. Хайраллах был в январе 1928 г. выслан из Франции и брошен в тюрьму в Тунисе. После этого председателем снова (и на этот раз окончательно) стал Мессали. Однако он тогда еще не был, по словам французского историка САЗ Омара Карлье, "историческим вождем движения". В 1929 г. Хадж Али снова выдвигается на первый план и председательствует на всех собраниях САЗ, а "Икдам" и другие издания ассоциации, особенно - многочисленные листовки, печатались с помощью прокоммунистической Унитарной Всеобщей Конфедерации Труда (УВКТ) Франции. Редактировал их также Хадж Али9.

Пользуясь финансовой поддержкой ФКП и Красного Интернационала Профсоюзов, актив САЗ одновременно был занят в различных общественных и экономических организациях, связанных с ФКП (например, Мессали до 1931 г. работал в кооперативе ФКП "Новая семья"). В то же время для ФКП САЗ была своего рода "окном в арабский мир": она способствовала связям ФКП с профсоюзами арабских стран, особенно - Магриба и Сирии, оказанию им помощи в проведении стачек, печатании газет и листовок, распространении нелегальной революционной литературы. Члены САЗ возглавили Сирийскую арабскую ассоциацию в Париже, пропагандировали успехи Ататюрка в Турции и Заглула в Египте.

САЗ "не была партией, тем более рабочей партией", - справедливо отмечал потом экс-генсек Алжирской компартии (АКП) Амар Узган. Но она постепенно эволюционировала в партию. Ее успеху способствовала всемерная поддержка образованной в 1927 г. Антиимпериалистической Лиги, в которую входили 137 организаций из 37 стран Европы, Азии, Африки и Америки. Пребывание в рядах Лиги явилось для лидеров САЗ хорошей политической школой: они встречались там с Дж. Неру, М. Хаттой, Л. Сенгором, а также - с известным идеологом панарабизма Ш. Арсланом, тогда еще говорившим, что "Ленин был первым, кто внушил пролетариату чувство братской дружбы к народам колоний". Контакты с видными националистами Востока в рамках Лиги косвенно не могли не оказать соответствующее идейное влияние на руководителей и актив этой социально и идейно неустойчивой, окончательно не сформировавшейся в политическом отношении организации, во многом нащупывавшей свой путь эмпирически10.

Фактически рождение Мессали как политического деятеля произошло на учредительном конгрессе Лиги в Брюсселе в феврале 1927 г., где он выступил как генсек САЗ с докладом о политической программе ассоциации, которая была разработана им и Хаджем Али, а потом - утверждена руководством САЗ. Она содержала следующие пункты: Часть 1.1. Немедленная отмена гнусного туземного кодекса и всех исключительных мер; 2. Амнистия всем заключенным, состоящим под специальным надзором, или высланным за нарушение "туземного кодекса", или за политическое преступление; 3. Полная свобода выезда во Францию и за границу; 4. Свобода печати, ассоциаций, объединений, политические и профсоюзные права; 5. Замена финансовых делегаций, избранных на основе урезанного избирательного права, национальным алжирским парламентом, избираемым на основе всеобщего голосования; 6. Ликвидация смешанных коммун и военных территорий. Замена этих учреждений муниципальными собраниями, избранными на основе всеобщего голосования; 7. Допуск всех алжирцев ко всем общественным должностям без какого-либо различия. Равные обязанности. Равное со всеми обращение; 8. Обязательное обучение на арабском языке. Допуск к образованию всех ступеней. Создание новых арабских школ. Все официальные акты должны публиковаться одновременно на арабском и французском языках; 9. В том, что касается военной службы - полное уважение стиха Корана, гласящего: "Тот, кто убивает мусульманина не по принуждению, обречен на вечные муки ада и заслуживает божественного гнева и проклятия"; 10. Проведение в жизнь социальных и рабочих законов. Право на пособие по безработице для алжирских семей в Алжире и на пособие многосемейным; 11. Увеличение сельскохозяйственного кредита для малоземельных крестьян. Более рациональная система ирригации. Развитие средств связи. Безвозмездная помощь правительства жертвам периодических голодовок.

Вторая часть программы (ее можно назвать программой-максимум) содержала требования полной независимости Алжира, введения в стране всеобщего избирательного права с последующим избранием на его основе учредительного собрания, формированием "национального революционного правительства" и национальной армии, национализации средств производства и коммуникации, "захваченных завоевателями", включая конфискацию земель европейских колонистов и местных феодалов, "находящихся в союзе с завоевателями".

Выступление Мессали на конгрессе в Брюсселе может считаться началом открытого перехода САЗ к борьбе за независимость. Обрушившиеся на нее в связи с этим преследования лишь ожесточили Мессали и его сторонников, с 1928 г. полностью контролировавших организацию (во многом - благодаря арестам или вынужденному уходу в подполье или самоотстранению алжирцев-коммунистов) и не скрывавших своего намерения отстаивать выдвинутую в Брюсселе программу любыми средствами, в том числе - независимо от ФКП. Друзья Мессали из среды троцкистов потом объясняли это якобы расхождением САЗ как "партии трудящихся" с линией Коминтерна на "союз буржуазии и пролетариата". Это - спорно. Но фактом является самостоятельное обращение Мессали еще в 1927 г. ко всем партиям Франции с призывом поддержать освободительную борьбу народов Северной Африки11.

Хотя формально САЗ оставалась связана с ФКП, на деле она сепаратно проводила не только митинги и собрания, но также - банкеты, музыкальные вечера, различные демонстрации (по поводу войн в Марокко и Сирии, конгресса 1927 г. в Брюсселе, событий 1928 г. в Палестине). Она быстро преодолела некоторое сокращение численности своих сторонников в конце 1926 г. и уже к концу 1927 г. насчитывала 3500 членов. В дальнейшем рост ее продолжался, и около 7% всех иммигрантов района Парижа вступили в ряды ассоциации. На ее митингах стали присутствовать уже не сотни, а тысячи человек. Вместе с притоком новых сторонников увеличивалось влияние, по словам знатока проблемы Андре Нуши, "поверхностно марксизированных народников" в ущерб влиянию коммунистов, оказавшихся в тюрьмах, подполье, в ссылке на юг Сахары. Это и способствовало распространению того, что Омар Карлье называл "алжирской султан-галиевщиной", которую он не вполне справедливо определял как "полное растворение пролетарского видения в национальном чувстве".

Мессали, многому научившийся в 1923 - 1927 гг., окончательно сформировался как политик к 1929 г., когда французские власти распустили САЗ.

Получив до этого опыт организационной, агитационной и политической работы, Мессали стал осваивать методы подпольной деятельности. Он впоследствии приписывал исключительно себе сохранение САЗ в нелегальных условиях, хотя и не отрицал, что продолжал контакты с ФКП, без которой вряд ли САЗ тогда могла бы выжить. Самостоятельно Мессали в то время лишь создал газету "Аль-Умма" (Нация), причем в 1930 г., а не в 1926 г., как утверждают некоторые арабские историки12.

Начиная с 1928 г. ФКП в соответствии с курсом Коминтерна на создание в Алжире самостоятельной секции и ее "алжиризацию" делала попытки распространить влияние САЗ непосредственно в Алжире. При этом критика национализма в рядах САЗ практически не велась, ибо преимущественное внимание уделялось выкорчевыванию колониалистских предрассудков у коммунистов-европейцев и укреплению влияния партии среди трудящихся арабо-берберского происхождения, ибо всего тогда в Алжире насчитывалось 130 членов ФКП.

Хотя Коминтерн в целом учитывал ленинское "предостережение о необходимости бороться с перекрашиванием не истинно коммунистических революционных освободительных течений в отсталых странах в цвет коммунизма", тем не менее, как отмечалось на 6-м конгрессе Коминтерна, до "измены гоминдана все наши секции стихийно пытались строить в колониальных и полуколониальных странах различные национально-революционные партии". Лишь в 1928 г. было обращено внимание на то, что в условиях слабости и разъединенности коммунистических элементов в подобных "гоминданах" (не только в Китае, но также в Индии, Египте и других странах) вполне очевидна опасность превращения этих национал-революционных по своей программе и рабоче-крестьянских по составу организаций в "мелкобуржуазную националистскую партию, враждебную коммунистической партии".

В Алжире это выразилось в соответствующей трансформации САЗ, которая в 1929 г. насчитывала около 4 тыс. человек и вела активную агитацию не только против колониального режима, но и против национал-реформистов, именуя их "рупорами французского господства". Несмотря на то, что во многих вопросах ее позиция была идентична позиции ФКП, она уже выступала исходя из собственных интересов. В 1929 г. имел место первый открытый конфликт между ФКП и САЗ, взаимно обвинивших друг друга в "попытках подчинить себе" союзника. Организованная Бельгулем встреча по примирению (в которой участвовали представители ЦК ФКП, исполкома и актива САЗ, алжирских и тунисских коммунистов) урегулировала конфликт. Тогда же было решено сделать САЗ самостоятельной организацией, но она вскоре оказалась под запретом. Уходя в подполье, САЗ особенно стала нуждаться в поддержке ФКП, что на некоторое время отдалило назревавший разрыв. В 1930 г. Мессали даже ездил в Москву и принимал участие, по утверждению одних, в работе Коминтерна, директивами которого продолжал руководствоваться. Однако по другим данным, Мессали во время этой поездки участвовал в работе 5-го съезда Профинтерна, помощью которого САЗ всегда пользовалась13.

Тем не менее, действия, предпринятые Мессали после роспуска САЗ, не оставляли никаких сомнений относительно его намерений. Подзаголовок его газеты "Аль-Умма" гласил: "Национальная политическая газета защиты прав мусульман Северной Африки". Она была украшена мусульманской эмблемой полумесяца со звездой. Эпиграфом к этому изданию, политическим директором которого стал Мессали, а редактором - его сподвижник и член руководства САЗ Имаш Амар, был выбран стих Корана: "Все мы связаны волей Аллаха и неразлучимы". Тогда же, в 1930 г., Мессали представил меморандум в Лигу Наций с протестом по поводу столетия захвата Алжира и изложением "всей несостоятельности колониального режима". Характерно, что в составлении этого документа принимали участие (несмотря на то, что Мессали все еще был членом ФКП) видные лидеры магрибинского национализма, такие как Ш. Хайраллах, Алляль аль-Фаси.

Впоследствии, признавая "искренность и честность" коммунистов в отношении САЗ, Мессали все же жаловался на попытки ФКП устранить от руководства САЗ его лично, особенно после того, как он привлек к сотрудничеству в своей газете Хаджа Али, исключенного в 1930 г. из ФКП. Среди друзей Мессали оказалось слишком много бывших членов ФКП, ставших антикоммунистами - от его друга и фактически политического воспитателя Хаджа Али и близкого сотрудника Си Джилани ("охотно рассказывавшего о своих встречах с Троцким") до Жака Дорио (в свое время ведавшего в ЦК ФКП колониальными проблемами) и прочих "марксиствующих дориотистов", по выражению Амара Наруна (одного из редких в Алжире либералов западной школы). Под их влиянием политбюро САЗ осудило в 1931 г. двойное членство своих активистов и в САЗ, и в ФКП, а также - "всякое вмешательство в наши внутренние дела", после чего начались стычки с активом ФКП, который перестал пускать людей Мессали на свои собрания, мешал им распространять "Аль-Умму", создал свою газету "Эль-Амель" (Труженик) и стал клеймить Мессали как "богача, вульгарного буржуа и авантюриста". Однако вскоре, по личному указанию М. Тореза, САЗ была допущена на митинги ФКП, на одном из которых выступил сам Мессали. Торез совершил поездку в Алжир, где компартия и САЗ организовали ряд совместных демонстраций, а в Париже САЗ получила помещение, в котором когда-то жил Ленин. "Мы подумали, - писал потом Мессали, - что это счастливое совпадение является благословением Аллаха"14.

Склонный к эмпиризму и импровизации, Мессали жадно впитывал все противоречивые взгляды и влияния (которые тогда высказывались и внутри ФКП, раздиравшейся до 1930 г. фракционной борьбой), самые различные идеи и даже настроения. Самоучка, не получивший систематического образования, он, тем не менее, обладал волей и целеустремленностью, плебейско-мужицкой хитроватостью и удивительным чутьем, которое его редко подводило. К тому же, решительный, напористый и авторитарный, он был амбициозен и честолюбив. Поэтому он сумел оттеснить от руководства САЗ и "рафинированного буржуа" Ш. Хайраллаха, и "слишком образованных" марксистов Хаджа Али, Мухаммеда Мааруфа и других. Взяв от марксизма социальный радикализм и технику революционной работы, Мессали органично совместил их с глубокой приверженностью национал-исламизму. Этим, а также своим происхождением, манерами, поведением он оказался гораздо ближе основной массе приверженцев САЗ, чем все остальные руководители. В дальнейшем его популярности способствовали талант оратора и агитатора, а главное - умение творить миф о себе как о "подлинном революционном вожде" и последовательном борце против колониализма. Последнее, к тому же, соответствовало действительности.

САЗ, официально распущенная, фактически продолжала существовать. Упор был сделан на формально непартийную деятельность различных примыкавших к ней ассоциаций (студенческих, профессиональных, различных "содружеств по охране североафриканцев"), на сотрудничество с ФКП (от которой она идеологически окончательно отмежевалась) в профсоюзах и ячейках "Международной красной помощи". Многие кампании проводила газета "Аль-Умма": подписки, сборы, совместные выступления алжирцев-студентов, торговцев и рабочих во Франции. Тираж ее постепенно возрастал: 12 тыс. - в 1932 г., 44 тыс. - в 1934 году. С 1931 г. газета распространялась в Алжире, где у нее появлялось все больше и больше читателей.

В 1932 г. Мессали, Имаш и Белькасем Раджеф воссоздали ассоциацию под новым названием "Славная Североафриканская звезда". Всеобщее собрание ассоциации 28 мая 1933 г. приняло ее программу, в основу которой легли демократические требования, впервые выдвинутые Мессали еще в 1927 г. в Брюсселе. Однако в 1933 г. в программе уже цитировался Коран, новые ячейки ассоциации создавались преимущественно в среде студентов и мелких торговцев, в газете "Аль-Умма" рабочая и профсоюзная тематика, ранее преобладавшая в публикациях САЗ, вытеснялась чисто национальной. Появились в ней фотографии Мессали на фоне национального флага (бело-зеленого полотнища с красной звездой и полумесяцем), "изобретателем" которого считали его. Сам Мессали нередко злоупотреблял своей способностью накалять страсти толпы, направляя их в нужном ему духе, что лишь привлекало внимание полиции и властей. Ареста Мессали потребовал в 1934 г. маршал Петен, тогда - военный министр Франции15.

В октябре 1934 г. Мессали, Имаш и Раджеф были приговорены "за незаконное восстановление запрещенной организации и анархистскую пропаганду" к штрафу и тюремному заключению. Мессали получил год тюрьмы, его товарищи - по полгода. Под влиянием развернувшейся во Франции всенародной кампании в защиту САЗ апелляционный суд в Амьене 16 апреля 1935 г. признал законность ее существования и оправдал ее лидеров. В июле 1935 г. решение о запрещении было объявлено утратившим силу, а Мессали - амнистирован.

Лидеры САЗ едва успели создать ряд новых секций, как снова были арестованы в сентябре 1935 года. Лишь Мессали удалось бежать в Женеву, где он сблизился с идеологом панарабизма Шакибом Арсланом, с этого времени инспирировавшим многие статьи в газете "Аль-Умма". Арслан в это время отошел от ориентации на СССР, постоянно встречался с Муссолини и прогермански настроенным иерусалимским муфтием Амином аль-Хусейни. Под его влиянием Мессали окончательно "порывает с марксизмом, обращаясь к мусульманскому консерватизму". Влияние Арслана сказалось и на дальнейшей его идеологической эволюции. Вместе с тем известно, что в Женеве он читал "Что делать?" В. И. Ленина и вообще продолжал "синтезировать" марксизм, национализм и исламизм. Именно вследствие этого Мессали, которого колониальные власти своими преследованиями, по словам А. Наруна, "быстро превратили в национального героя", с 1935 г. своей "панисламистской экзальтацией" сумел "воспламенить массы", так как "их нищета непрерывно росла"16.

Мессали впоследствии очень гордился тем, что его преследовали и что среди его адвокатов были Жан и Робер Лонге - внук и правнук Маркса. Но он хорошо знал, чего хочет, и его мало трогали упреки ФКП в том, "что он добивался личного успеха и дополнительной рекламы". При этом Мессали совершенно спокойно пользовался помощью ФКП во время его бегства в Швейцарию, к Арслану, которого он считал "самым великим лидером арабского мира". Гуляя по Женеве, Мессали вспоминал Жан-Жака Руссо, "пример которого поощрил меня написать свои мемуары". Продолжая эту параллель, он далее намекал, что, возможно, он сам значил для Алжира столько же, сколько Руссо - для Франции.

Вернувшись после победы Народного фронта в июне 1936 г. во Францию, Мессали прежде всего выступил против попыток "растворить" алжирцев во французском обществе, за что выступали Аббас, Мухаммед Бен Джаллул и другие. "Свою страну не продают и не ассимилируют", - возражал им Мессали. С этого времени начинается его конкуренция с Ф. Аббасом, выдвинувшимся в ряды наиболее заметных фигур в Алжире и защищавшим тезис, прямо противоположный тезису Мессали - за слияние с Францией, а не отделение от нее. "Противостояние концепций этих двух людей, - подчеркивали в 1995 г. французские знатоки истории Алжира Б. Стора и З. Дауд, - надолго определит наиболее примечательные черты алжирской политической жизни"17.

Прибыв в Алжир после 13 лет отсутствия, Мессали встал перед дилеммой: продолжить ли ему уже сделанные в Париже выражения "доверия и любви к Франции Народного фронта" или нет. В первом случае он, в стране никого не знавший, мог затеряться в массе "друзей Франции". Во втором - сильно рисковал. И он рискнул. 2 августа 1936 г. он выступил перед 20-тысячной аудиторией незадолго до этого созданного Мусульманского Конгресса - единого блока алжирских партий и организаций. Поддержав "Хартию требований" Конгресса в надежде на то, что она "будет способствовать уменьшению нищеты несчастного населения", Мессали категорически отверг пункты о "присоединении нашей страны к Франции", не желая "ставить под вопрос будущее - надежду на национальную свободу алжирского народа". Генерал-губернатора и Финансовые делегации он предложил заменить "алжирским парламентом, избираемым всеобщим голосованием без различия расы или религии". Подчеркнув, что "недостаточно посылать делегации с предъявлением требований" (до речи Мессали на сессии отчитывалась делегация конгресса, ездившая в Париж. - Р. Л.), Мессали призвал алжирцев "ради свободы и возрождения Алжира сгруппироваться в массовом масштабе вокруг вашей национальной организации, Североафриканской Звезды, которая защитит вас и поведет по пути освобождения".

Известный историк Магриба Шарль-Андре Жюльен позже писал: "Упрямый, немного простецкий и слегка одержимый манией величия, Мессали, обладая сильным характером, по существу, был политически неграмотен. Но он - первый, кто придал требованиям алжирцев иной стимул, чем просто равенство с французами..., заговорив о независимости". Эта спорная оценка (Мессали к тому времени был весьма политически грамотен, пройдя хорошую школу и в ФКП, и у Шакиба Арслана) интересна скорее своей распространенностью в современном Алжире, нежели соответствием истине. О независимости Алжира ФКП вела речь еще в 1922 г., но ничего для этого не сделала. Заслугой же Мессали было твердое отстаивание идеи независимости всегда и везде. К тому же, он умело разыгрывал "простого человека из народа", пользуясь этим образом в своих целях.

Частично непредсказуемость и неуправляемость Мессали объяснялась также его дружбой со сторонниками Дорио и троцкистами, настраивавшими его против ФКП и Народного фронта. Впрочем, Мессали всегда гнул свою линию, хотя и прислушивался к советам и особенно комплиментам известных троцкистов и левых социалистов Марсо Пивера, Даниэля Герэна и Жана Ру, поддерживавших его десятилетиями.

Его речь 2 августа вызвала осуждение руководства Конгресса, но произвела, однако, большое впечатление, особенно на патриотически настроенную молодежь, и в последующие месяцы была дополнена рядом листовок и брошюр, окончательно определивших позицию САЗ. В целом она сводилась к поддержке требований Мусульманского Конгресса (за исключением выше сказанного). Это давало некоторые основания считать САЗ его частью. Вместе с тем САЗ все более усиливалась и к октябрю 1936 г. насчитывала уже 11 тыс. членов (большинство из них - в Алжире, где было создано 30 новых секций), проводила массовые митинги под лозунгом независимости всех стран Магриба. Мессали с группой сторонников совершал секретные (иногда - с переодеваниями и бегством от полиции) рейды по стране, вызывая ярость властей. Часто в районах его появления объявлялось осадное положение с целью запрета всех митингов18.

Именно в это время зарождается характерная для Магриба вообще модель антиколониальной борьбы, использующей легальные методы и в то же время перерастающей их рамки, сочетающей их с революционными методами подполья. В эту борьбу вовлекались, как писал видный магрибист Роже Ле Турно, "неустойчивые элементы колонизованного общества (молодежь без работы и без будущего, все вырванные с корнем из жизни, утратившие племенные связи и др.), руководимые вышедшими из интеллигенции кадрами или, в случае с Алжиром, теми, кто имел опыт непосредственного общения с современным миром: бывшими профактивистами, солдатами французской армии, вернувшимися из Франции рабочими и т. д." САЗ образца 1936 г. наиболее полно воплощала подобного рода модель.

По мере усиления САЗ росли и ее противоречия с Конгрессом. Отвергая, как антинациональную, профранцузскую позицию либералов-ассимиляционистов, Мессали не ладил и с улемами-реформаторами, тогда - очень популярными в Алжире, но слишком осторожными и уступчивыми, по его мнению. Постепенно все же наметилось его сближение с ними на почве панарабизма, чего особенно добивался Арслан. В немалой степени эт.д способствовало и окончательному разрыву САЗ с ФКП, так как Арслан побуждал Мессали к резкой оппозиции политике Народного фронта. Помимо того, что все это вело к подрыву столь трудно обретенного единства Мусульманского Конгресса (частью которого САЗ себя признавала) и алжирского филиала Народного фронта (ибо даже левые европейцы стали серьезно опасаться роста национализма и исламизма), АКП, только что образованная алжирскими секциями ФКП, не могла закрывать глаза на профашизм Арслана и поддержку им мятежа генерала Франко в Испании, как и на объективное смыкание выступлений САЗ против Народного фронта с деятельностью приверженцев Дорио.

Во многом недостатки САЗ объяснялись личными качествами Мессали. Умеющий, благодаря знакомству с суфийской практикой, зажечь толпу, он вместе с тем был очень субъективен и своеволен. Поэтому у него смелость часто доходила до авантюризма, убежденность - до фанатизма, а воля - до диктаторских замашек, впоследствии погубивших его как политика. Его прямолинейность, нетерпимость, склонность к демагогии и методам насилия объективно препятствовали росту влияния САЗ, особенно - в образованных кругах, наиболее тогда политизированных. Поэтому в 30-е годы колониальные власти больше боялись гибких и хитрых сторонников ассимиляции, подчеркивая, что "Фархат Аббас гораздо опаснее Мессали Хаджа".

Постепенно АКП стала относиться к САЗ не как к союзнику, пусть ошибающемуся, а как к врагу, тем более что САЗ, по свидетельству лично общавшегося с ее лидерами Жака Симона, разделяла осуждение "революционными левыми" (т. е. троцкистами, анархистами и "рабоче-крестьянскими социалистами" Франции) "сталинизма и московских процессов". С конца 1936 г. АКП вела с САЗ ожесточенную полемику, именуя ее "пособником фашистов" и "врагом туземного пролетариата". Во Франции ФКП также начала борьбу с САЗ, считая, что она "кишит агентами-провокаторами". Оказавшись изолированной буквально от всех других антиколониальных сил Алжира и левых сил Франции, САЗ фактически попала в одну компанию с врагами Народного фронта, в целом ее тоже не жаловавшими. Поэтому ее официальный роспуск 26 января 1937 г. за "антифранцузскую деятельность" не вызвал протестов ни справа, ни слева19.

Но это не повлекло за собой политической смерти организации. Уже через 4 дня она возродилась под названием "Друзья Аль-Уммы". 11 марта 1937 г. на всеобщем собрании в Нантерре (пригороде Парижа) она была переименована в Партию алжирского народа (ППА) и официально зарегистрирована как таковая во Франции. В Алжире она начала действовать с июня 1937 года. Программа ее теоретически была заимствована у САЗ. Но она отличалась большей гибкостью. Ее девизом было: "Ни ассимиляции, ни отделения, но освобождение". Партия намеревалась "достичь полного освобождения Алжира, но без отделения от Франции", ибо "освобожденный Алжир будет другом и союзником Франции", причем ППА соглашалась на отношения типа Сирия - Франция и Египет - Англия. При этом Мессали, сохраняя дружбу со сторонниками Дорио и разделяя их антикоммунизм, решительно отмежевался от них политически, "осуждая энергично их фашизм", попытки "использовать недовольство арабов евреями, профсоюзами и левыми партиями".

Колониальные власти, понимавшие, какого опасного противника они приобрели в Алжире, не дали обмануть себя внешней "умеренностью" новой программы ГТПА. 27 августа 1937 г. Мессали и все руководители ППА в г. Алжир были арестованы за "восстановление распущенной лиги" и "подстрекательство туземцев к беспорядкам и демонстрациям против французского суверенитета", что выразилось в организации митингов в гг. Алжир, Блида и Милиана, а также в распространении листовок, обвинявших правительство в "измене своим принципам". Иными словами, ППА одновременно с принятием рамок "французского суверенитета" не прекратила фактических нападок на него, а лишь сменила аргументацию.

Мессали был осужден на 2 года тюрьмы с лишением всех гражданских и политических прав. Однако это лишь усилило его популярность: в октябре 1937 г. он, находясь в тюрьме, был избран в генеральный совет департамента Алжир, победив кандидатов и улемов, и социалистов, и АКП, и ассимиляционистов. Разумеется, многое объяснялось личным авторитетом Мессали, успевшего до ареста буквально заворожить алжирскую публику, особенно молодежь, своими энергией, динамизмом, волевым напором, ораторским мастерством. Дала себя знать и умелая пропаганда его приверженцев, придававших его облику ореол мученичества и чуть ли не святости. Но более важной причиной успеха была не личность самого Мессали, а усилия его партии, все глубже укоренявшийся в политической жизни Алжира. Недаром на всех последующих выборах ППА неизменно добивалась победы, несмотря на обвинения ее и справа, и слева в попытке "навязать народу подлинную идеологическую диктатуру". Успехам ППА способствовала и неуклонно менявшаяся обстановка в Алжире, объективно работавшая на ППА и против ее конкурентов20.

Для Мессали настало трудное время. Его избрание в генсовет было аннулировано, но на его место был избран его единомышленник Мухаммед Дуар. В Париже руководство САЗ во Франции во главе с Амаром Хидером и Си Джилани стало склоняться к ориентации на державы "оси" под влиянием Арслана и марокканских деятелей Мекки Насыри и Б. аль-Ваззани, связанных с франкистами. Под их контролем оказалась "Аль-Умма". Тогда М. Дуар основал в Алжире газету "Ле парлеман альжерьен", которую тайно редактировали из тюрьмы Мэзон-Каррэ (в пригороде алжирской столицы) Мессали и его товарищи по заключению - поэт Муфди Закария (автор национального гимна Алжира) и Хасин Лахваль, будущий генсек партии Мессали. Мессали потом писал, что в ППА якобы не было прогерманской фракции, что все сведения об этом "продиктованы из Москвы", как и будто бы заключенный ППА "пакт с Франко и Муссолини и другие подобные же глупости". Однако он сам исключил из ППА в мае 1939 г. всех участников прогитлеровского "Комитета североафриканского революционного действия". Лично он был враждебен фашизму и никаких связей с державами "оси" не имел. Но сам факт наличия в его партии подобных "агентов влияния" старался скрыть как позорный. К сожалению, только среди руководителей высшего и среднего звена ППА оказалось 12 таких "агентов", включая близких к Мессали Б. Раджефа и Си Джилани.

В какой-то мере слухи о "профашизме" Мессали поддерживались пропагандой АКП, не прощавшей ему ярого антикоммунизма, и не менее резкими выпадами в его адрес улемов-реформаторов, против которых он выступал как приверженец суфийских (марабутских) братств с явно ретроградных, обскурантистских позиций. За это улемы называли его "провокатором", "саботажником", "сеятелем ненависти и раскола", "жалким карьеристом", "ренегатом" и "невообразимым хвастуном". Сам же Мессали с удовольствием цитировал нападки на него правых и левых, вспоминая заодно, как "служба порядка" ППА "оплевывала" его противников, изгоняя их с партийных собраний, и как его сторонники во время массовых демонстраций буквально несли его на руках, скандируя: "Да здравствует Мессали! Да здравствует независимость! Да здравствует ислам!"

Из всех партий Франции и Алжира Мессали выражал свои симпатии только троцкистам и анархистам, называя их "горстью благословенных", которые лишь одни "ясно выступали за независимость угнетенных народов". С их помощью, через их прессу, брошюры, листовки, а также - через своих адвокатов и жену, энергично ему помогавшую, Мессали продолжал руководить ППА. Временно его заменивший Арезки Кихаль вскоре был арестован и умер в тюрьме. С марта 1939 г. партия была перестроена по указаниям Мессали "применительно к условиям подполья". Мессали считал, что лишь его распоряжения спасали ППА от "конфликтов между лидерами и активистами ввиду борьбы за власть". Его авторитет в стране неуклонно возрастал вследствие его смелой и стойкой позиции, а также широкого распространения листовок и брошюр ППА с портретами Мессали. Его называли "великим борцом и выдающимся вождем", заучивали наизусть его призывы, вроде следующего: "Победа и торжество - тем, кто принесет в жертву себя и свое имущество ради защиты чести нашей страны!"21.

В 1938 - 1939 гг. ППА была особенно активна в г. Алжир, где собирала от 4 до 25 тыс. чел. на демонстрациях под своими лозунгами: "Парламент - Алжиру! Свобода - всем! Земля - феллахам! Школы - арабам! Уважение - исламу!" Избирательные кампании она выигрывала, именуя своих соперников "предателями", "лакеями", "лошадками администрации". Власти тоже не стеснялись: после многотысячной манифестации в поддержку ППА 14 июля 1939 г. были арестованы руководители партии в столице, включая жену Мессали, квартира которой была тайным штабом ППА. 26 июля партия была официально запрещена. Мессали вышел на свободу 27 августа, через месяц после запрета ППА, но в этот же день были запрещены газеты партии в Алжире и в Париже. Начало второй мировой войны в сентябре 1939 г. лишь сопровождалось усилением репрессий. 4 октября 1939 г. 24 руководителя ППА во главе с Мессали вновь оказались за решеткой. Стены многих городов Алжира тогда покрылись надписями: "Да здравствует Мессали! Освободите Мессали!" Тысячи активистов ППА оказались в концлагерях после захвата полицией осенью 1939 г. списков состава партии22.

После поражения Франции летом 1940 г. многие узники ППА, включая ее лидеров, ждали своего освобождения "по приказу из Берлина", надеялись на провозглашение независимости, представляя ее, по словам генсека АКП Амара Узгана, как "коронование Мессали султаном Алжира". Но сам Мессали боролся против подобных иллюзий и осудил некоторых своих коллег, оставшихся на свободе, которые пошли на связь с разведками Италии и Германии. Кстати, им это не помогло, как и создание Союза североафриканских трудящихся, сотрудничавшего с прогерманским Социальным фронтом труда. Всего лидеры ППА на процессе 1941 г. были приговорены судом "правительства Виши" к 114 годам тюрьмы, 123 годам каторжных работ и 500 годам изгнания из страны. На долю Мессали пришлось 16 лет каторги с конфискацией имущества и 20 лет изгнания23.

ППА в подполье не сразу смогла восстановить силы. Это сделал в 1942 г. студент-медик Мухаммед Ламин Дабагин, чье имя, как и других молодых активистов, еще не успели внести в списки членов ППА. Поэтому Дабагин, оставшийся на свободе с группой молодежи (не более 200 чел.), постепенно наладил работу ППА в подполье, выпуск газет и листовок, сбор средств и оружия, проведение тайных собраний, распространение лозунгов: "ППА победит! Алжир - алжирцам! Весь народ - с Мессали!" Немцы, зная о популярности ППА в Алжире, старались завербовать ее членов и заслать в страну агентов из числа алжирцев, субсидировали в Париже издание газеты "Ар-Рашид", проповедовавшей отделение Алжира от Франции. Впоследствии среди алжирцев, обвиненных в сотрудничестве с оккупантами, были выявлены несколько бывших членов ППА во главе с Амаром Хидером, отбывшим за это 15 лет тюрьмы. Власти старались потом использовать подобные факты для дискредитации ППА и лично Мессали. И, тем не менее, влияние его росло24.

После высадки англо-американского десанта в Алжире в ноябре 1942 г. ситуация в стране резко изменилась. На политическую сцену стали выдвигаться Аббас и другие сторонники мирного решения алжирского вопроса, Мессали, находясь на каторге в Ламбезе, следил за ходом событий, довольно ревниво относясь к возвышению Аббаса, которого противопоставляли ему еще в 1936 - 1939 годах. Они действительно были антиподами - образованный, рациональный, сдержанный интеллигент Аббас и грубоватый, резкий, порывистый, но очень себе на уме и весьма амбициозный плебей Мессали. "Как человек он был смелым и стойким, - вспоминал потом Аббас. - ... Я добился его освобождения, ходатайствуя о его выступлении перед Комиссией реформ, созданной губернатором Пейрутоном... Выйдя с каторги, он первую свою ночь на свободе провел в моем доме в Сетифе". Он даже признал тогда правоту Мессали и провал своей ставки на ассимиляцию. Аббас, конечно, понимал, какого сильного соперника он вовлекает в переговоры с властями. Очевидно, он надеялся, что на фоне Мессали он будет выглядеть для французов более предпочтительно. Тем более что Мессали направил генералу де Голлю письмо с протестом против политики властей.

Мессали действительно выступил перед Комиссией реформ в своем обычном стиле. Лишения и испытания лишь закалили его волю. Поэтому власти не намерены были предоставлять ему свободу действий и постарались быстро отправить в Богари, затем в Шеллалу и Рейбель на юге страны. Именно туда вскоре прибыл к нему Аббас, разочарованный политикой де Голля и вообще французских властей в алжирском вопросе. Аббас дважды его посещал, в июне 1943 г. предложив ему создать единый "Конституционный фронт" (что Мессали отклонил), а в декабре 1943 г. - вступить в ассоциацию "Друзья Манифеста и свободы", которую Аббас согласился сделать непартийной, дабы ППА могла в нее войти, не теряя своего лица, но соглашаясь с принципами "Манифеста алжирского народа". Этот документ был составлен Аббасом с учетом мнения и требований ППА. Аббас потом писал: "С вождем ППА Мессали Хаджем мои беседы были плодотворны", что не вполне соответствовало действительности. Если Аббас считал "немыслимым", чтобы "Франция Сопротивления... не признала бы правоту наших законных чаяний", то Мессали думал иначе. "Мессали одобрял мои действия, - заверяет Аббас, - но с оговорками". Это были "оговорки" принципиальные. "Если я доверяю тебе, - сказал Мессали Аббасу, - в деле создания Алжирской республики, ассоциированной с Францией, то я не питаю никакого доверия к Франции. Она тебе ничего не даст. Франция отступит лишь перед силой и отдаст лишь то, что у нее отнимут"25.

В противоположность Аббасу Мессали исповедовал принцип "чем хуже, тем лучше", считая, что лишь открытое столкновение, силовое решение может дать эффект. Его экстремизм был сознательной тактикой, помимо всего прочего - более простой и понятной рабочим, безработным, крестьянам, торгово-ремесленному люду традиционных мусульманских кварталов и вообще социальным низам города и деревни. Экономическое положение всех этих слоев населения за годы войны резко ухудшилось. Это привело к радикализации их настроений, на которую Мессали и делал основную ставку. По мнению одного из тесно связанных с колониальными властями "сеньоров" Алжира Алена де Сериньи, Мессали в Рейбеле лишь "теоретически" находился под надзором полиции, а на деле руководил своей партией через "тайный комитет" и ездивших во Францию эмиссаров, принимал делегации и даже поддерживал связь с "самим" Арсланом в Женеве. Жил он при этом, по мнению его противников, "окруженный подлинным двором и охраняемый личной гвардией".

ППА продолжала усиливаться, несмотря на арест в 1943 г. лидера ее подполья Дабагина (он никого не выдал под пытками и был отпущен ввиду незнания полицией его положения в ППА). ППА практически использовала название ассоциации "Друзей Манифеста и свободы" как прикрытие и всюду создавала формально ее, а фактически свои секции, одновременно сохраняя в подполье свой нелегальный аппарат. Вошедшие в руководство ассоциации лидеры ППА во главе с Дабагином добивались "ужесточения позиции" и фактически доминировали на съезде "Друзей Манифеста" в марте 1945 г., где потребовали немедленного освобождения Мессали как "неоспоримого вождя алжирского народа". Они опирались при этом на контролируемые ими организации молодежи, особых мусульманских профсоюзов и т. п. Секциям давались секретные указания "вооружиться как можно скорее", создавались тайные склады оружия, купленного или похищенного у стоявших в стране англо-американских войск или подобранного в местах боев 1942 - 1943 годов. Возникли ударные группы - "Внутренние арабские силы", готовые поднять восстание с предварительной организацией побега Мессали из ссылки и создания им "правительства Алжира" в подполье. Мессали одобрил этот план в беседе с посетившими его в апреле 1945 г. лидерами подполья Дабагином и Х. Аслахом.

Однако планы ППА были раскрыты властями. Тем более, что потерявшие бдительность подпольщики ППА, в основном - молодые и неопытные, всюду разбрасывали листовки и писали на стенах домов: "Убивайте французов! Единственная цель - победа ППА! Требуйте независимости Алжира!" Полиция подготовилась к контрудару, мобилизовав в помощь себе вооруженные отряды европейских колонистов и даже итальянских военнопленных. 18 апреля 1945 г. были арестованы 4 охранника Мессали. Мессали "возбудил толпу" и она вырвала пленников у эскорта жандармов. Переброшенная в Рейбель рота сенегальцев "восстановила спокойствие". Мессали был выслан 21 апреля в Сахару, а оттуда - в Браззавиль. Это явилось причиной демонстраций протеста 1 мая под алжирскими флагами и с лозунгом "Освободите Мессали!" Стычки с полицией привели к новым арестам, в том числе - к массовой облаве 3 - 6 мая на всех еще остававшихся на свободе 60 лидеров ППА. Из них лишь один смог бежать26.

Однако подлинная трагедия произошла 8 мая, когда в гг. Сетиф и Гельма были расстреляны полицией демонстрации в честь победы над Германией, но с плакатами: "Да здравствует независимость Алжира! Освободите Мессали!" Это вызвало взрыв возмущения и восстание на северо-востоке страны, в ходе которого 88 европейцев были убиты и 150 ранены. В ответ последовали жесточайшие репрессии и гибель от 20 тыс. (по данным Аббаса) до 45 тыс. (данные ППА) алжирцев. Многие селения были разрушены, население их - целиком истреблено без различия пола и возраста. "Мы дали созреть нарыву, чтобы лучше его прорвать", - откровенничали представители властей. Они заранее спланировали одним ударом уничтожить все антиколониальное движение в Алжире, так как преследовали не только лиц, причастных к организации восстания, но и совершенно не имевших к нему отношения улемов-реформаторов и умеренных деятелей "Друзей Манифеста и свободы", например, Аббаса, который был арестован рано утром 8 мая, когда еще ничего не произошло, и узнал о последовавших кровавых событиях только через 2 недели27.

Майские события 1945 г. были результатом хорошо подготовленной полицейской провокации. Однако ППА невольно подыграла колониалистам, сама при этом подвергшись разгрому. Мессали вроде бы был в стороне от этого, находясь в ссылке. Но фактически он нес свою долю ответственности, воспитывая и поощряя экстремизм у кадров ППА и вообще у своих поклонников в Алжире, подталкивая их к силовому противостоянию с заведомо более мощным противником, неуклонно проводя линию на применение насилия. В Алжире в тот период, очевидно, возможно было, пусть временное, пусть не совсем идеальное, но мирное, компромиссное решение алжирской проблемы в соответствии с замыслами Аббаса. Однако "решения в духе Аббаса" Мессали не хотел, опасаясь, что тогда он окажется на обочине политической жизни Алжира. Поэтому он дал согласие на заведомую авантюру, на неизбежную гибель тысяч людей без надежды на какой-то приемлемый для народа результат. Невольно вспоминаются пушкинские строки: "Мы все глядим в Наполеоны, двуногих тварей миллионы для нас орудие одно".

Политические ошибки ППА и лично Мессали довольно быстро забылись, прежде всего - ввиду неизменности колониальной политики Франции в Алжире, что как бы подтверждало правоту Мессали. Кроме того, жестокость репрессий властей оттолкнула от идеи сотрудничества с Францией многих алжирцев, ранее на это соглашавшихся. Сыграла свою роль и несправедливость нападок на ППА со стороны ФКП и АКП, называвших участников восстания "гитлеровскими убийцами", игравшими заодно с "сотней сеньоров" Алжира. Наконец, главные соперники ППА - сторонники Аббаса - признали майские события "провокацией с целью обезглавить национальное движение и показать ошибочность политики уступок и реформ в Алжире". Пользуясь всем этим, Мессали пытался сначала избежать анализа драмы 1945 г., вследствие чего, как пишет ветеран и лучший исследователь деятельности ППА М. Харби, "инфантильный характер проявленной инициативы" и "беспорядочность руководства ППА в мае 1945 г. никогда не были предметом серьезного обсуждения в партии"28.

В марте 1946 г. Аббас и его сторонники, выйдя на свободу, создали Демократический Союз Алжирского манифеста (УДМА), который одержал победу на выборах в Учредительное собрание Франции, получив 71% голосов алжирцев и 11 из 13 отведенных им мест. Программа УДМА была в основном идентична программе распущенной в мае 1945 г. ассоциации "Друзья Манифеста и свободы". Однако выдвинутый УДМА законопроект об учреждении в Алжире автономной республики со своим флагом и конституцией, но с сохранением контроля Франции над ее внешней политикой и обороной, был отвергнут. Аббас тщетно взывал к разуму французов: "Это - ваш последний шанс. Мы - последний заслон". Против кого заслон, всем было ясно, тем более, что еще до этого, 11 августа 1946 г., Мессали, освобожденный из ссылки (кстати, благодаря хлопотам Аббаса и АКП), прибыл в Париж, где был восторженно встречен тысячами алжирских эмигрантов29.

Обосновавшись в октябре 1946 г. в Бузареа (предместье г. Алжир), Мессали потребовал проведения плебисцита о независимости страны. Он дважды отклонил предложения Аббаса о единстве действий, после чего принялся наводить порядок в партии. Власти требовали, чтобы ППА сменила название, против чего выступало большинство партийцев. Тогда Мессали пошел на хитрый трюк: он сохранил ППА как нелегальную партию, а в качестве ее легальной формы создал Движение за торжество демократических свобод (МТЛД). Таким образом были удовлетворены как приверженцы подполья, так и сторонники легализации. Оставшись председателем ППА, Мессали стал "почетным председателем" МТЛД, формальным же президентом МТЛД стал Ахмед Мазхана, лично преданный Мессали, а также заинтересованный в его поддержке виду согласия "вождя" закрыть глаза на прогерманскую активность Мазханы в 1938 - 1943 годах.

Мессали навязал оба эти решения вопреки воле большинства руководства во главе с Дабагином на конференции ППА в октябре 1946 г., где некоторые делегаты вообще требовали сменить всех лидеров за провал в мае 1945 года. Однако Мессали весьма ловко маневрировал и сохранил положение арбитра, стоящего над всеми фракциями. "Отдаленный от партии в течение 10 лет, - говорил он впоследствии, - не зная большинства руководителей и чувствуя себя почти изолированным, я был вынужден по своей скромности и темпераменту согласиться на второстепенную роль". На самом деле он продолжал быть единоличным лидером и лишь временно примирился с наличием соперников и оппонентов, сталкивая (чтобы потом лично примирить) приверженцев старых и новых методов, мирных средств и вооруженной борьбы. Он даже множил количество разных групп, чтобы играть на противоречиях между ними.

МТЛД выставило свои кандидатуры на все 15 мест депутатов Национального собрания Франции от алжирцев. Но часть актива ППА по традиции выборы бойкотировала. Кроме того, еще 90 тыс. алжирцев примкнули к бойкоту в ряде округов, где власти произвольно ликвидировали списки МТЛД. Поэтому от МТЛД было избрано всего 5 депутатов. 8 мест завоевали ассимиляционисты из "Франко-мусульманского сотрудничества" Бен Джаллула и 2 - АКП. В феврале 1947 г. тайный съезд партии избрал ЦК во главе с Мессали, призванный руководить и ППА, и МТЛД. Для подготовки вооруженной борьбы была создана "Специальная организация" (ОС) во главе с М. Белуиздадом (вскоре умершим) и Хосином Айт Ахмедом, 25-летним хорошо образованным выходцем из аристократов Кабилии. Мессали тогда старался привлечь на свою сторону кабилов и вообще берберов, так как его старый товарищ Амар Имаш, критиковавший его с 1936 г., именно в Кабилии искал опору против Мессали и противопоставил ему свою "Партию алжирского единства" (вскоре, правда, исчезнувшую). В дальнейшем постоянно происходили трения между ППА, МТЛД и ОС, которые были одновременно и как бы ветвями триединой партии, и разными организациями со своими особыми структурами, кадрами и руководством30.

Утвержденный парламентом Франции в сентябре 1947 г. Статут Алжира сохранил страну в качестве колонии. После этого Мессали выступил за немедленный разрыв с Францией, призывая более не довольствоваться "реформами и полумерами". Последовавшая в апреле 1948 г. фальсификация выборов в Алжире с арестом 32 из 59 кандидатов МТЛД, откровенными подлогами, массовыми избиениями, подкупами и убийствами как бы подтвердила правильность этого призыва, тем более, что власти отлично знали, что в условиях свободы выборов в то время ППА-МТЛД может получить до 90% голосов алжирцев. Они оправдывали свои действия тем, что речь в Алжире могла, мол, идти лишь о выборах, "фальсифицированных либо ППА, либо администрацией". В какой-то мере властям помогли раздоры МТЛД с УДМА, который предостерегал губернатора Нежлена "против мессалистов", применяющих "незаконные и смертельно опасные средства". Но поскольку УДМА и самого Нежлена считал "отвратительным колониалистом", партию Аббаса на выборах постигла та же судьба, что и МТЛД.

Однако реакция МТЛД на события была удивительно вялой и ограничилась рассылкой телеграмм протеста в Париж, Вашингтон и в ООН, участием в различных комитетах солидарности и привлечением внимания США к опасности сохранения в Алжире колониального режима, который играет на руку "коммунизму франко-русских вождей" и "русской экспансии". Мессали, не желая снова попасть в тюрьму, основную ставку сделал на закрепление в легальной политической жизни и на поддержку извне - от США и Лиги арабских государств. Но даже международные акции Мессали становились поводом для полемики в партии. Так, упоминание им в его же меморандуме в ООН VII века нашей эры (т. е. времени арабских завоеваний в Магрибе) как "начала истории Алжира" вызвало протест актива ППА в Кабилии, особенно интеллигенции, возводившей происхождение берберов как автохтонов Магриба к гораздо более древним временам31.

Мессали воспользовался этим обстоятельством для того, чтобы с конца 1948 г. развернуть борьбу против "берберизма" в рядах партии. Реально никакого "берберизма" в ППА-МТЛД не было. Однако Мессали "нервничал по поводу известности Ламина (Дабагина. - Р. Л.) в партии" и, наряду со справедливыми претензиями к подпольщикам ППА в "фанфаронстве" в мае 1945 г., обвинял их также в "глупом левачестве", в котором был повинен прежде всего сам. Он решил свалить на Дабагина и других берберов ответственность за майскую катастрофу 1945 г., а заодно избавиться от настоящих и потенциальных соперников. Берберы преобладали среди активистов подполья, которые считали главной частью партии нелегальный аппарат ППА и полувоенную ОС, отвергали блок с другими партиями, ссылаясь на тезис 1-го съезда 1947 г.: "Единство любой ценой может лишь питать иллюзии народных масс и тормозить созревание их революционного сознания". Но близкие к Мессали "легалисты" главным считали легальный аппарат МТЛД и требовали все внимание переключить на "законные" действия дабы "спасти существование партии, которой грозит роспуск". Мессали, опираясь в основном на ветеранов с довоенным стажем, лавировал между этими тенденциями, стараясь их взаимно ослабить и в конце концов, как писали впоследствии его противники, "установить свою личную власть и превратить партию в частную собственность". Его задача облегчалась тем, что тогда все члены партии, независимо от происхождения, "испытывали", как писал потом лидер ОС Айт Ахмед, "безграничное восхищение Ахмедом Мессали Хаджем, много раз побывавшим в тюрьме и ссылке". Он и другие лидеры представали в ореоле героического подполья, а сам Мессали - как "лев", "заим" (вождь) и "спаситель Алжира".

Сначала Мессали изолировал Дабагина, организовав нападки на него правого крыла и верных ему ветеранов. Затем он мастерски использовал им же спровоцированное выступление против своих ставленников руководства федерации МТЛД во Франции во главе с Яхьей Рашидом, а после этого - распустил эту федерацию в апреле 1949 г., направив "ударные группы" для захвата ее помещений.

В отличие от панарабиста Мессали, обвинявшиеся в "берберизме" предпочитали говорить об алжирском национализме и патриотизме, общих и для арабов, и для берберов Алжира. В созданной им газете "Этуаль альжерьен" Али Яхья Рашид писал: "Алжир - не арабский, а алжирский". Он выступал за единство всех алжирцев "без различия арабской и берберской расы", осуждал "некоторых руководителей за высказывание идей "четко расистского и даже империалистического характера", игнорирующих в Алжире наличие "берберских и турецких элементов". Мессали воспользовался этим и другими высказываниями и объявил "берберизм" якобы "козырем колониализма" и "сектантским уклоном расистского и прокоммунистического характера". Но в дальнейшем он, продолжая называть "берберистов" "колониалистским созданием для разрушения арабизма", все же признал, что его люди "без разбора устраняли тех, кто мешал, выдавая их за берберистов". В результате партия потеряла почти половину своего состава во Франции и была серьезно ослаблена в Кабилии. Некоторые бывшие "берберисты" присоединились к АКП (например, С. Хаджерес и А. Бензин, впоследствии ставшие руководителями АКП). Другие лишь на время сблизились с АКП (например, О. Уседдык), а затем отошли от нее. Почти все берберы, включая Айт Ахмеда, никак не связанного с "берберистами", были сняты с руководящих постов.

С марта по август 1949 г. шла подлинная охота за "берберистами" и в Алжире, и во Франции. Партия тяжело пережила этот кризис. Но Мессали удалось добиться своей цели, убрав почти всех видных соперников под предлогом их "берберизма". Борьба с "берберизмом" завершилась исключением в декабре 1949 г. из руководства и из партии Л. Дабагина, не имевшего к "берберизму" никакого отношения и даже осуждавшего "активистов" Кабилии, побуждавших его выступить против Мессали. Тем самым был сделан важный шаг к разрыву с традициями ППА и превращению ее в придаток МТЛД.

До 1954 г. ППА-МТЛД была единой партией с общей идеологией (национализма и исламизма), крепкими корнями в неимущих слоях алжирского народа, единой организацией и харизматическим вождем, как писали впоследствии, "захватывающим агитатором и пылким пророком пролетарского ислама". Мессали умел манипулировать массами, прячась за маску сурового дервиша, с виду иронически безразличного и лукаво простоватого. Он отпустил бороду, стал носить феску, что тогда делали только очень религиозные алжирцы. Когда он где-либо выступал с речью, народ собирался здесь с утра, причем многие прибывали издалека, с гор и из пустынь. Великолепный оратор, Мессали вел себя как "великий марабут", владея искусством "соединения с чисто алжирской изощренностью стихов Корана и призывов к народу". Воспламеняя толпу, он с нею "устанавливал скорее мистический, чем политический контакт". Но, выступая чаще всего в роли оракула и святого, Мессали во многом способствовал росту популярности партии32.

В партии был жесткий порядок, и оспаривание решения руководства практически вело к исключению. "Руководство по общей дисциплине в партии" от 1947 г. требовало, предостерегая от "проникновения агентов империализма", строгого подчинения "исполнителей" "руководителям" и соблюдения "принципа власти в форме централизма". "Тенденция партии к монолитности, приоритет коллективности над индивидуальностью, культ вождя - таковы факторы, побуждавшие активистов других алжирских партий отождествлять его (МТЛД. - Р. Л.) с фашиствующим движением", - считает Харби, умалчивая о насаждавшихся Мессали фанатизме, национализме и нетерпимости к иным убеждениям, а также - о методах насилия, к которым прибегали мессалисты. Например, "ударная бригада" ППА срывала митинги УДМА и других партий, "отличилась" во время сведения счетов между фракциями внутри ППА-МТЛД, и т. п. Некоторую роль при этом играло наличие в рядах ППА алжирцев, имевших военный опыт.

Мессали привык к положению "займа", к собственному культу и всеобщему поклонению. И он не очень стремился что-то изменить в этой его вполне устраивающей ситуации. Но не так думала молодежь партии и особенно бойцы ОС, которую в 1949 г. возглавил бывший адъютант (старшина) французской армии, ветеран войны 1939 - 1945 гг. Ахмед Бен Белла. При нем ОС превратилась "в партию внутри партии, настолько ее цели и умонастроения отличались от проповедовавшихся Мессали". Боевики ОС требовали ОТ ЦК МТЛД "или перейти к действию, или распустить организацию". Но возобладавшие в окружении Мессали "консерваторы и оппортунисты" хотели "остаться в рамках легальности". В марте 1950 г. полиция раскрыла часть кадров ОС. Из 363 арестованных около 200 боевиков были осуждены на 7 процессах в феврале - ноябре 1951 года. Стремясь избежать запрета, руководство МТЛД фактически предало своих товарищей и объявило о роспуске ОС, чего боевики потом не простили "легалистам". Генсек Х. Лахваль в панике дал приказ сжечь все документы, а бойцам ОС - сдаться властям. Мессали, с ведома которого все это делалось, ухитрился, однако, остаться в стороне и потом даже обвинял ЦК МТЛД в "оппортунизме". И среди примерно 1500 бойцов ОС, оставшихся на свободе, многие ему поверили, хотя часть из них стала прятаться от руководства партии не меньше, чем от полиции.

Мессали продолжал считать, что он контролирует партию, хотя реальная власть стала ускользать из его рук. Бежавшие в Каир лидеры ОС - Бен Белла, Айт Ахмед, М. Хидер, Махсас - образовали внешнюю делегацию МТЛД, не склонную слушать Мессали. Практически во всех звеньях партаппарата стало расти недовольство его политикой. Но он по-прежнему ездил во Францию, совершил в 1951 г. хадж в Мекку, выступал с речами и интервью, принимал делегации, менял генеральных секретарей партии по своей воле и добивался, правда, неудачно, пожизненного председательства в МТЛД. Он стал вызывать раздражение как "идол толпы". В ЦК были недовольны его целованием руки королю Саудовской Аравии, затянувшимся пребыванием в Египте и Париже, его переговорами с генсеком Лиги арабских государств Аззам-пашой, за которым противники панарабизма среди элиты партии во главе с Бен Хеддой (тогда настроенным леворадикально) не признавали права вмешиваться в дела Алжира. Вернувшись, Мессали стал почти открыто противопоставлять себя ЦК, который, в свою очередь, впервые его осудил, назвав его отчет о поездке на Восток "лишенным интереса". В апреле - мае 1952 г. он совершил поездку по стране, вызывая своим поведением и резкими выступлениями на митингах (вопреки рекомендациям ЦК МТЛД "избегать театральных эффектов с участием толпы") стычки с полицией. 2 убитых, 6 раненых, 17 арестованных - таков был итог этого турне. Самым же печальным его результатом стала высылка Мессали в Ниор на юг Франции. В Алжир он больше не вернулся33.

Волна забастовок и демонстраций в Алжире и Франции показала, что он был еще очень популярен. И он продолжал с прежней энергией руководить партией из своего "далека", а партия продолжала издавать брошюры и документы, превозносившие "простоту", "скромность" и "жажду справедливости" Мессали, которого сравнивали с Ганди, Джорджем Вашингтоном и Кемалем Ататюрком. "В партии никто не осмеливался перечить хозяину, - писал потом Аббас. - Мессали... не имея ни культуры, ни широкого кругозора, не СМОГ сопротивляться этому обожествлению. Он увлекся персональной игрой, уверовав в собственную непогрешимость". Депортация, возбудив сочувствие к Мессали, вновь подняла его, казалось, пошатнувшийся авторитет. Однако начавшийся весной 1952 г. процесс размежевания МТЛД на сторонников и противников Мессали остановить уже было нельзя. Поэтому на 2-м съезде МТЛД в апреле 1953 г. были приняты новые программа и устав партии, против которых Мессали возражал, а в новый состав ЦК были избраны только его соперники (за исключением двух). Но это был, как считали друзья Мессали, "съезд аппарата, а не активистов"34.

Накануне съезда Мессали выслал ему доклад с перечислением 90 пунктов его расхождений с деятелями партии с 1946 года. Но доклад одобрили лишь... два делегата съезда. По новому уставу вся власть в партии принадлежала ЦК, а председатель лишь "следил за исполнением" его решений и формально его возглавлял, но в случае его отсутствия заменялся генеральным секретарем. Такое Мессали вынести не мог. Он подверг критике в сентябре 1953 г. "реформистов" и лишил генсека Бен Хедду "своего доверия" (что новым уставом не предусматривалось). В феврале 1954 г. он создал "Комитет общественного спасения", который призвал членов партии не подчиняться ее ЦК и бороться с "партийной бюрократией". В ходе разгоревшейся полемики низовой актив МТЛД размежевался на "мессалистов" и "централистов". Первые созвали в июле 1954 г. свой съезд в Орню (Бельгия), где исключили весь ЦК из партии, а Мессали провозгласили пожизненным председателем. В свою очередь "централисты" созвали свой съезд в столице Алжира, на котором исключили из партии Мессали и его приверженцев, осудили культ личности "займа", его "демагогическую позицию", "радикализм на словах, агитацию ради агитации, сектантство и авантюризм", назвав мессалистов "дезорганизующими силами мракобесия". Пост председателя партии был упразднен. По всему Алжиру шли непрекращавшиеся драки за помещения, финансы и другое имущество. Инициаторами обычно были поддерживавшие мессалистов толпы безработных бедняков, врывавшиеся в бюро "централистов" с криками "Долой буржуев!"35. Большинство партийных низов было явно за Мессали. За ЦК были "дипломированная мелкая буржуазия столичного района, служащие аппарата партии и выборные лица".

Часть членов партии, прежде всего - боевики бывшей ОС, попытались примирить враждующие фракции под лозунгом "разоблачения и наказания всех предателей", спасения партии от "анархии и бездействия". Из Каира их поддерживала внешняя делегация МТЛД. "Мы сгорали от нетерпения - вспоминал потом Бен Белла. - Но Мессали по самую бороду погрузился в болото инертности". Даже после начала боев в Тунисе (с весны 1952 г.) и Марокко (с лета 1953 г.) "мессалисты, повернувшись спиной к истории, думали только о выборах". Впрочем, активисты ОС, "тайно реорганизовавшиеся и поддерживавшие связь с зарубежьем", так же тщетно "пытались заставить действовать течение мягкотелых", т. е. "централистов". Большинство боевиков ОС и партизан в горах склонялись к мессализму как более радикальному движению. Но после июля 1953 г., когда Мессали ясно дал понять, что вооруженному восстанию он предпочитает "борьбу на политическом и дипломатическом поприще", боевики стали отходить от него. Они говорили: "Мессали платит долг за свою борьбу против активистов партии... Но те, кто осуждает культ Мессали, сами же его использовали". В ущерб авторитету обеих фракций стало возрастать значение эмигрантов в Каире, ветеранов войны во Вьетнаме (Франция вышла из этой войны летом 1954 г.), алжирцев, сражавшихся в Тунисе или проходивших военную подготовку в Ливии36.

В ночь на 1 ноября 1954 г. в Алжире вспыхнуло вооруженное восстание во главе с Фронтом национального освобождения (ФНО). Основу ФНО составили боевики ОС, участники боев в Тунисе и секции МТЛД, не примкнувшие ни к одной фракции. Тем не менее, французская разведка, имевшая своих людей в обеих фракциях, отмечала: "Клан Мессали, более "пролетарский" и более чуткий к реакции активистов, может победить". Подозревая Мессали в организации восстания, власти Франции перевели его в другую резиденцию. Массовые аресты, последовавшие в Алжире в ноябре - декабре 1954 г., также коснулись прежде всего мессалистов. О том, что Мессали увлек за собой "старые кадры" и "большинство актива", свидетельствуют и другие очевидцы. Этим объясняется, очевидно, и большая агрессивность мессалистов, которые не задумываясь организовывали покушения на всех своих противников, включая активистов ФНО. Одновременно генсек мессалистов Мулай Марбах, который вел переговоры с лидерами ФНО, был арестован 1 ноября 1954 года. Мессали 4 ноября послал в Алжир инструкцию: "Не спрашивайте, кто стоит за революцией, но старайтесь включиться в борьбу и овладеть этим движением"37. Но именно этого хотели избежать его противники в Алжире, в том числе многие бывшие сторонники.

Постепенно, после некоторых колебаний, в ряды ФНО влились почти все национальные партии Алжира, за исключением мессалистов. Аббас, примкнувший к восстанию в апреле 1956 г., считал, что "усиление ФНО бывшими активистами УДМА, централистами и улемами привело к его огромной популярности и международному влиянию". Это не совсем так. ФНО все же представлял собой новую силу, действовавшую по-новому на новом этапе истории страны. Но он, конечно, многое взял и обобщил из предыдущего опыта антиколониальной борьбы. Особенно четко просматривается преемственность по линии САЗ - ППА - ОС - ФНО. Поэтому Мессали не так уж был не прав, распустив после 1 ноября 1954 г. слухи, что в Алжире "сражаются сыны Мессали". Морально, исторически и во многом идеологически это было так. Но политически, да и в личностно-психологическом плане, Мессали был изолирован от повстанцев. В дальнейшем он эту изоляцию сам же усугубил.

Его сторонники контролировали в Алжире не более 400 боевиков, которые до октября 1955 г. даже поддерживали контакт с ФНО и совместно закупали оружие. Однако попытки эмиссаров Мессали в Каире дискредитировать ФНО (что привело к их аресту) и развернутая среди эмигрантов во Франции аналогичная кампания при поддержке французских троцкистов и под лозунгом "Мессали - вождь революции" привели к открытому конфликту. Во Франции за Мессали были почти все 7 тыс. активистов бывшей ППА-МТЛД, выплачивавших в его казну ежемесячно 5 - 10 тыс. франков каждый. Однако уже к концу 1954 г. до 300 чел. (4 секции партии) создали федерацию ФНО во Франции, выросшую до 2 тыс. к февралю 1955 г., несмотря на травлю и вооруженные нападения мессалистов. Во французской прессе появилась не исчезавшая почти 8 лет рубрика "Сведение счетов между североафриканцами". Мессали организовал переброску своих людей в Алжир, где они ездили по родным местам и говорили: "Это мы - настоящие партизаны, а не эти бандиты, называющие себя ФНО". Естественно, французские спецслужбы постарались использовать эти разногласия и стали тайно поддерживать мессалистов. Губернатор Алжира Сустель даже признал в ноябре 1955 г.: "Мессали - моя последняя карта"38.

Мессали пытался сохранить лицо, исключая из своей организации явных агентов полиции, объявляя ФНО "оплотом буржуазии" (после присоединения к нему УДМА и улемов) и "кабильского расизма" (среди лидеров ФНО в 1954 - 1957 гг. было много кабилов, а его главным оплотом в 1955- 1959 гг. были горы Кабилии). Но, высланный в 1956 г. на остров Бель-Иль, он уже почти не мог влиять на ход событий, выдвигая в 1955 - 1957 гг. явно нереальное в условиях войны в Алжире предложение избрать в стране Учредительное собрание. Мессалисты называли себя "национальным и пролетарским движением", обвиняли ФНО в "зависимости от Каира" и вели интенсивную пропаганду через издававшуюся в Бельгии газету "Вуа дю пёпль". Но все это им мало помогло. К лету 1958 г. в Алжире была окончательно уничтожена их "Национальная армия алжирского народа", остатки которой перешли на сторону ФНО, который, кстати, беспощадно истреблял даже мирных жителей, поддерживавших мессалистов. В 1958 - 1959 гг. и во Франции начался массовый отход от Мессали его сторонников. Сам он еще в 1957 г. высокомерно требовал самороспуска ФНО и его подчинения себе, а с января 1959 г. выступил за создание "Франко-алжирского сообщества" и за "конференцию круглого стола", против "терроризма ФНО", пытаясь представить себя чем-то вроде "алжирского Ганди"39.

Мессали не хотел никого слушать, не откликнувшись, в частности, на письмо президента Туниса Хабиба Бургибы от 22 января 1959 г., в котором тот пытался образумить старого упрямца, льстил ему ("История скажет, что ты был отцом алжирского национализма"), напоминал, что в 1947 году уговаривал Аббаса "блокироваться с Мессали", а теперь просит Мессали примкнуть "не к личности Фархата Аббаса, а к ФНО и к борцам, ведущим борьбу за свободу на земле отечества". Но Мессали не последовал этому "совету брата и товарища по борьбе", отклонив также предложение Бургибы переехать в Тунис.

Получив от де Голля разрешение свободно ездить по Франции, он добился освобождения из тюрем более 100 его приверженцев, которые помогли Мессали "восстановить свои кадры". Но, длительное время оторванный от своего народа и событий в стране, всегда слышавший лишь то, что хотел, он не смог найти верного тона. "Я готов встретиться с моими братьями из Каира", - сказал он, невольно поддержав тем самым французскую версию о "подстрекательстве мятежа" из Каира. Столь же неуклюжи были его попытки представить себя "примирителем" всех алжирцев. "Он ведь из Марнии, совсем рядом с моим Тлемсеном, - говорил он тогда о Бен Белле, самом популярном лидере ФНО. - Он вошел в мою семью мальчиком: это я его воспитал (Бен Белле было 4 года, когда Мессали уехал из Алжира. - Р. Л.). Он очень умен, очень храбр... Благодаря престижу, завоеванному им вследствие мужества, революционной активности, военных заслуг и простоте жизни, он мог бы убедить массы в необходимости согласия между алжирскими патриотами". К сожалению, призывы "к согласию" опоздали лет на десять, а резкие осуждения Бен Беллой мессализма и до этого, и после показали полную необоснованность расчетов Мессали.

Но он упрямо пытался продлить свою политическую жизнь, не желая признавать ее банкротства. И действительно, в хаосе алжирских событий 1960- 1961 гг., когда наряду с ФНО и французской армией действовали военно-фашистские группы ультраколониалистов, отряды "синих" (служивших французам дезертиров из ФНО) и "харки" (полиции из алжирских наемников колониальных властей), у Мессали вновь появился шанс. С разрешения де Голля 900 мессалистов выехали из Франции в столицу Алжира, где создали 43 секции, превратив многие мавританские кафе в свои клубы. Объединившись в "Алжирский фронт демократического действия", они попытались восстановить позиции мессализма на родине. Однако ФНО "истреблял их десятками" при полной поддержке населения. В результате уже в июне 1961 г. 8 из 11 членов руководства мессалистов порвали со своим шефом40.

После провозглашения независимости в июле 1962 г. Мессали воссоздал во Франции ППА, в Алжире никем не признанную. Ее заявления игнорировались, ее делегации и представители в Алжире арестовывались. Мессалисты пытались работать в профсоюзах, но без успеха. Принятая ими в 1963 г. программа в защиту "прогрессивного социализма, учитывающего наши исламские традиции", мало чем отличалась от программы стоявшего у власти ФНО и была всего лишь попыткой перехватить у него инициативу. В самом Алжире были восприняты как демагогические и не получили отклика призывы Мессали к "подлинной демократии" и осуждение им "однопартийное?, порождающей фашизм, диктатуру и государство-хозяина".

Мессали фактически ушел в политическое небытие. Он не радовался отстранению от руководства ФНО в 1963 г. Аббаса, который так же, как и он, был лишен права называться "отцом национализма" и так же оставил в прошлом "и героические битвы, и жалкие интриги". Несколько десятков верных друзей и соратников остались с ним и даже пытались делать заявления от имени незначительной горстки ветеранов ППА - МТЛД, хранивших верность "займу" и издававших газету "Крик народа". Разочарованный, но упрямо стоявший на своем, больной старик хотел вернуться на родину. И его старый соперник Аббас, занимавший в 1962 г. пост председателя Учредительного собрания Алжира, пытался даже ему помочь получить паспорт. Но тщетно. Первый президент независимого Алжира Бен Белла отказал в этом своему былому политическому гуру, не забыв ему ни предательства ОС, ни "контрреволюционной" позиции в 1954 - 1962 годах. Аббас потом писал, что все действия Мессали в 1954 - 1962 гг., вся эта "братоубийственная и тягостная драма", "не могут стереть из памяти годы борьбы и страданий за алжирское дело". При Бумедьене Мессали в конце концов получил паспорт, но заболел и уже не смог им воспользоваться. 3 июня 1974 г. он скончался в Париже.

После смерти ему, наконец, воздали должное. Ошибки, нелепые выходки, промахи и даже преступления этой весьма колоритной личности, упрямство, деспотизм, нарциссизм, болезненная амбициозность и тщеславие Мессали как-то стали забываться или отошли на второй план. Первый знаток Алжира во Франции Ш.-А. Жюльен, проследив политическую судьбу Мессали с 1919 г., заключил, что лишь в силу целого ряда обстоятельств (борьбы фракций, аппаратных игр, внешнего вмешательства) "Мессали не сыграл ту роль, которая ему была предназначена в вооруженной борьбе за независимость". Ведущий французский специалист по Алжиру Ш.-Р. Ажерон высоко оценил заслуги Мессали перед Алжиром как организатора САЗ и ППА. Трагическую судьбу Мессали, с 1937 г. по 1959 г. находившегося в тюрьмах и ссылках с редкими перерывами, с большим сочувствием описал М. Харби, бывший идеолог ФНО, ныне - профессор истории в Париже. Харби снял с Мессали многие обвинения, показав, что далеко не всегда он был не прав в борьбе с ФНО, целью которого было "присвоить наследие ППА вопреки воле ее основателя". Более того, Харби, да и некоторые другие историки считают, что Мессали во многом стал жертвой клеветы и политических интриг, что именно он вопреки "авторитаризму" ФНО боролся за "политический плюрализм" в годы революции41.

Все эти мнения были высказаны в послесловиях к мемуарам Мессали, изданным в 1982 году. Однако уже в 1978 г. Харби опубликовал очерк к 80-летию Мессали, в котором подчеркнул "исключительное положение Мессали в истории современного Алжира", а его недооценку объяснил "детским возрастом алжирской историографии". К 100-летию Мессали в Алжире был издан сборник документов о нем и свидетельств его друзей, а в Париже была опубликована диссертация Ж. Симона о Мессали Хадже, в основе своей - апологетическая, что не удивительно, так как диссертант, уроженец Алжира, в 1952 - 1957 гг. был тесно связан с мессалистами и помогал им. Многие его утверждения, например, о "пролетарском интернационализме" Мессали 50-60-х годов, не выдерживают критики, ибо после 1930 г. Мессали, если и пользовался этим термином, то в сугубо демагогических целях. Однако некоторые сведения Симона (об отношении Мессали к ОС и подготовке кадров для нее за рубежом, о его планах вооруженного восстания уже в 1951 г., о создании им Совета алжирской революции гораздо раньше, чем это сделал ФНО, о его демаршах в ООН и недоверии к США) интересны, но нуждаются в подтверждении, как и оценки его отношения к революции 1954-1962 годов42.

Как же с учетом всего изложенного определить роль столь неоднозначной личности, как Ахмед Мессали Хадж, в истории Алжира? При всех его недостатках и даже пороках это был, конечно, стойкий и мужественный борец за независимость. Он стоял у колыбели и национального, и рабочего движения в Алжире. Он создал первые последовательно антиколониальные партии в стране - САЗ и ППА. В тюрьме и на каторге он был примером для патриотов, особенно для молодежи. Его речи и лозунги, его ораторское искусство, бурный темперамент агитатора и пропагандиста во многом способствовали созреванию национализма и провалу планов ассимиляции алжирцев. Объективно заслуги Мессали перед его отечеством велики. Но судьба распорядилась так, что все они были поставлены под вопрос, а сам он стал политическим банкротом, растерявшим свою славу и харизму. Но виноват в этом, что бы ни говорили ныне его приверженцы, прежде всего он сам.

Примечания

1. Les Africains. Т. IX Р. 1978, р. 230 - 231; STORA В. Histoire de l'Algerie depuis l'independance. P. 1994, p. 115.

2. Les memoires de Messali Hadj. 1898 - 1938. P. 1982, p. 13.

3. Ibid., p. 19 - 45. 50 - 69.

4. Ibid., p. 97 - 107; FAVROD CH.-H. La revolution algerienne. P. 1959, p. 67; SIMON J. Messali Hadj (1898 - 1974). La passion de l'Algerie libre. P. 1998, p. 28 - 31.

5. Les memoires de Messali Hadj, p. 112 - 121.

6. Ibid., p. 127 - 146; Revue algerienne des sciences juridiques, economiques et politiques. Alger. 1972, N 4, p. 930 - 931; Les Africains. T. IX. 1978, p. 234 - 243; NAGY L. La naissance et le developpement du mouvement de liberation nationale en Algerie (1919 - 1947). Budapest. 1989, p. 68 - 69.

7. СААДАЛЛАХ Б. Алжирское национальное движение. Бейрут. 1969, с. 424 - 425 (на араб, яз.); Les memoires de Messali Hadj, p. 151; Le Probleme Algerien. Le Mouvement National Algerien. Alger. 1951, p. 16; VATIN J.-C. L'Algerie politique: histoire et societe. P. 1974, p. 200.

8. DEPONT O. L'Algerie du Centenaire. P. 1928, p. 143; KADDACHE M. La vie politique a Alger de 1919 a 1939. Alger. 1970, p. 97; Les memoires de Messali Hadj, p. 151 - 152; Revue du monde musulman. P. 1924, N 57, p. 58.

9. ABBAS F. La nuit coloniale. P. 1962, p. 136; LEBJAOUI M. Verites sur la revolution algerienne. P. 1970, p. 21 - 22; Revue algerienne des sciences juridiques, economiques et politiques, 1972, N 4, p. 942 - 946; SIMON J. Op. cit., p. 34.

10. СОРКИН Г. З. Антиимпериалистическая Лига (1927 - 1935). M. 1965, с. 30, 63; OUZEGAN A. Le Meilleur Combat. P. 1962, p. 174.

11. СААДАЛЛАХ Б. Ук. соч., с. 433; D'ORIENT N. et LOEW M. La question algerienne. P. 1936, p. 219 - 221; L'Afriquefrancaise. P. 1934, N 10, p. 575; Les memoires de Messali Hadj, p. 155 - 158, 315 - 316; Realites algeriennes. Alger. 1953, p. 124; SIMON J. Op. cit., p. 52.

12. АЛЛЯЛЬ Аль-ФАСИ М. Освободительные движения в Арабском Магрибе. Танжер. 1950, с. 12 (на араб, яз.); Les memoires de Messali Hadj, p. 162 - 170; NOUSCHI A. La naissance du nationalisme algerien. P. 1962, p. 62; Revue algerienne des sciences juridiques, economiques et politiques, 1972, N 4, p. 944, 953 - 964.

13. Революционное движение в колониальных и полуколониальных странах. Стенографический отчет VI конгресса Коминтерна. Выпуск IV. М. -Л. 1929, с. 259, 473 - 474; OHNECK W. Die franzosische Algerienpolitik von 1919 - 1939. Koln - Opladen. 1967, S. 98; LEBJAOUI M. Op. cit., p. 23; FAVROD CH. -A. Op. cit., p. 67; HEGGOY A. A. Insurgency and counterinsurgency in Algeria. Bloomington. 1972, p. 24, 284; SIMON J. Op. cit., p. 62.

14. СААДАЛЛАХ Б. Ук. соч., с. 426 - 427; JUIN A., NAROUN A. Histoire parallele: la France en Algerie. 1830 - 1962. P. 1963, p. 264; Le Probleme Algerien, p. 17; Les memoires de Messali Hadj, p. 171 - 175.

15. L'Afrique francaise, 1934, N 10, p. 577; Les Africains. T. IX. 1978, p. 244; Les memoires de Messali Hadj, p. 187; NOUSCHI A. Op. cit., p. 62.

16. JULIEN CH.-A. L'Afrique du Nord en marche. P. 1952, p. 118; D'ORIENT N. et LOEW M. Op. cit., p. 222 - 223; LEVI-PROVENCALE E. Emir Shakib Arslan (1869 - 1946) - Cahiers de l'Orient contemporain, 1947, N 9 - 10, p. 12 - 14; NAROUN A. Ferhat Abbas ou les chemins de la souverainete. P. 1961, p. 46; OPPERMANN T. Le Probleme algerien. P. 1961, p. 65; SIMON J. Op. cit, p. 71.

17. Les memoires de Messali Hadj, p. 196 - 224; STORA B., DAOUD Z. Ferhat Abbas. Une autre Algerie. Alger. 1995, p. 10 - 11; SIMON J. Op. cit., p. 76.

18. FRANCOS A., SERENI J. -P. Un Algerien nomme Boumediene. P. 1976, p. 26 - 27; JULIEN CH. -A. Op. cit., p. 118; KADDACHE M. Op. cit., p. 302 - 303; Deuxieme congres national du MTLD. Alger. 1953, p. 30; SIMON J. Op. cit, p. 75.

19. ABBAS F. Op. cit., p. 130; Introduction a I'Afrique du Nord contemporaine. P. 1975, p. 42; JULIEN CH.-A. Op. cit., p. 119; L'Afrique francaise, 1937, N 7, p. 363; SIMON J. Op. cit., p. 86.

20. HARBI M. Aux origines du FLN: le populisme revolutionnaire en Algerie. P. 1975, p. 14; KADDACHE M. Op. cit., p. 304, 310 - 311; L'Afrique francaise, 1937, N 8 - 9, p. 460; SIMON J. Op. cit., p. 85.

21. HARBI M. Op. cit., p. 15; Les memoires de Messali Hadj, p. 229 - 264; Revue d'histoire maghrebine, 1977, N 7 - 8, p. 16 - 32; SIMON J. Op. cit., p. 86 - 87.

22. HARBI M. Op. cit.. p. 15; KADDACHE M. Op. cit., p. 362 - 365.

23. HARBI M. Op. cit., p. 16, 105, 177; OUZEGAN A. Le Meilleur Combat. P. 1962, p. 93 - 94; Reflexions: Messali Hadj. 1898 - 1998. Parcours et temoignages. Alger. 1998, p. 22 - 23.

24. BENAZET H. L'Afrique francaise en danger. P. 1947, p. 37; BOUAYED M. -A. L'histoire par la bande. Alger. 1974, p. 37; DANAN Y. -M. La vie politique a Alger de 1940 a 1944. P. 1963, p. 22, 46 - 47.

25. ABBAS F. L'independance confisquee. Mesnilsur-l'Estree. 1984, p. 190; eiusd. La nuit coloniale, p. 150 - 152; HARBI M. Op. cit, p. 17 - 18; Les Africains. T. IX. 1978, p. 249.

26. DESERIGNY A. Echos d'Alger. T. 1. P. 1972, p. 267 - 273, 314 - 317; HARBI M. Op. cit., p. 20- 21; JULIEN CH.-A. Op. cit., p. 301; SARRASIN P. - E. La crise algerienne. P. 1949, p. 18, 102.

27. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 157; DE SERIGNY A. Op. cit. T. 1, p. 273 - 275; HARBI M. Op. cit., p. 22 - 24; JULIEN CH. -A. Op. cit., p. 306; NAROUN A. Op. cit., p. 107; Realites algeriennes, p. 103.

28. Charted'Alger. Alger. 1964, p. 17; Du Manifeste a la Republique Algerienne. Alger. 1948, p. 67; HARBI M. Op. cit., p. 178; MERLE R. Ahmed Ben Bella. P. 1965, p. 64; L'Humanite, 31.V.1945.

29. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 162 - 167; AGERON CH. -R. Histoire de l'Algerie contemporaine. P. 1974, p. 95; BENAZET H. Op. cit., p. 65 - 66; Du Manifeste, p. 73 - 93.

30. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 173; HARBI M. Op. cit., p. 26 - 29, 111 - 113, 178; JULIEN CH.-A. Op. cit., p. 315 - 316; Oriente Moderno, Roma, 1954, N 11, p. 469.

31. BENAZET H. Op. cit., p. 96; HARBI M. Op. cit, p. 34 - 36; JULIEN CH.-A. Op. cit., p. 326; NAEGELEN M. -E. Mission en Algerie. P. 1962, p. 42, 56, 92 - 93.

32. AIT AHMED H. Memoire d'un combattant. Alger. 1990, p. 28; eiusd. Laguerreetl'apres-guerre. P. 1964, p. 189; Deuxieme congres national du MTLD, p. 24; HARBI M. Op. cit., p. 27 - 29, 111- 120; COURRIERE Y. Les fils de la Toussaint. P. 1968, p. 51; La Nation Algerienne. Alger. 3.IX. 1954; Le Monde, 21.IX. 1959; Reflexions: Messali Hadj, p. 99 - 101.

33. ARON R. et autres. Les origines de la guerre d'Algerie. P. 1962, p. 312; BEN KHEDDA B. La crise de 1962. Alger. 1997, p. 61 - 63; HARBI M. Op. cit., p. 87, 118; LE TOURNEAU R. Evolution politique de I'Afrique du Nord musulmane. 1920 - 1961. P. 1962, p. 373; MERLE R. Op. cit., p. 74, 77, 81 - 83; NAEGELEN M. -E. Op. cit., p. 94, 173 - 174; SIMON J. Op. cit, p. 135.

34. ABBAS F. La nuit coloniale, p. 216; Le Probleme Algerien. Considerations generales. Alger. 1951, p. 11 - 29; Le Probleme Algerien. Le mouvement national Algerien. Alger. 1951, p. 30 - 43; Realites algeriennes, p. 123 - 131; SIMON J. Op. cit, p. 146.

35. HARBI M. Op. cit, p. 48 - 53; Statuts du Mouvement pour le triomphe des libertes democratiques en Algerie. P. 1953, p. 7 - 9; QUANDT W.B. Revolution and Political Leadership: Algeria, 1954- 1968. Cambridge (MASS), 1969, p. 63 - 64; La Nation Algerienne, 3 - 10.IX.1954; SIMON J. Op. cit, p. 169.

36. ARON R. et autres. Op. cit, p. 316; COURRIERE Y. Op. cit., p. 92 - 102; HARBI M. Op. cit, p. 57, 133 - 138, 231; LAKHDAR M. J'etais un fellagha. P. 1954, p. 206 - 215; MERLE R. Op. cit, p. 94 - 95.

37. ABBAS F. L'independance confisquee, p. 30; COURRIERE Y. Op. cit, p. 173; Reflexions: Messali Hadj, p. 198 - 202; SIMON J. Op. cit, p. 198.

38. ЖАНСОН К. и Ф. Алжир вне закона. М. 1957, с. 297,345; ABBAS F. L'independance confisquee, p. 30; CLARK M.K. Algeria in turmoil. N. -Y. 1959, p. 78, 249 - 250; COURRIERE Y. Les temps des leopards. P. 1969, p. 160 - 163.

39. AGERON CH.-R. Op. cit., p. 242; ARON R. et autres. Op. cit, p. 315; BENCHERIF A. L'aurore des mechtas. Alger. 1977, p. 41 - 43; CLARK M.K. Op. cit, p. 218; LEBJAOUIM. Op. cit, p. 104; Le Monde, 16 - 17.111.1957.

40. ГЕНЧЕВ Н. Алжирската национална революция. София. 1967, с. 269; LE TOURNEAU R. Op. cit., p. 458; Les archives de la Revolution Algerienne. P. 1981, p. 357 - 378; Reflexions: Messali Hadj, p. 237 - 239.

41. ABBAS F. L'independance confisquee, p. 191 - 192; Les memoires de Messali Hadj, p. 267 - 271, 279 - 297, 299 - 314; Reflexions: Messali Hadj, p. 119; SIMON J. Op. cit, p. 242; STORA В., DAOUD Z. Op. cit, p. 349, 370.

42. HARBI M. Messali Hadj. - Les Africains. T. IX. 1978, p. 227 - 259; Reflexions: Messali Hadj, p. 3 - 243; SIMON J. Op. cit, p. 135 - 242.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Сидорова Г. М., Харичкин И. К. Колониальное прошлое Бельгии
      By Saygo
      Сидорова Г. М., Харичкин И. К. Колониальное прошлое Бельгии // Вопросы истории. - 2018. - № 1. - С. 82-97.
      В работе исследуются проблемы колониальных захватов XIX в. на примере Бельгии. Именно тогда европейцы стали активно интересоваться Африканским континентом и проникать вглубь центрального региона Африки. В борьбе за бассейн реки Конго наибольшего успеха достигла Бельгия, благодаря политическим спекуляциям короля Леопольда II. В работе анализируется коллективная политика европейских держав за передел границ Африки, превративших центральную Африку в своего рода Клондайк времен Золотой лихорадки в США Иллюстрацией затронутых проблем служит анализ переписки колониальных деятелей, а также другие сохранившиеся документальные материалы. Публикация базируется на документах из архива Бельгийского королевского музея Африки, а также Национального архива Демократической Республики Конго.
      В конце XIX в. раздел мира между великими державами был почти завершен, а фонд «ничейных» земель быстро сокращался. В то время как прибрежные районы Африки были освоены европейцами, Центральная Африка оставалась tern incognita. Изучению этого региона мешала его нетронутая первозданность — непроходимые леса, реки, а также воинственные племена, которые долгое время внушали страх белому человеку, наслышанному о каннибализме африканских «дикарей».
      Но такой неприглядный образ Африки формировался скорее у обывателей. Наука к тому времени располагала достоверными сведениями о континенте из европейских, прежде всего португальских, арабских и китайских источников, а также свидетельствами миссионеров. Из них стало известно, что уже в средневековье на территории современной Демократической Республики Конго (ДРК) существовали такие государственные объединения, как Конго, Канонго, Матамба, Нгола, Нгойо, Лаонго, Ндонго — в низовьях р. Конго; Бакуба (или Бушон), Батеке (или Тью), Болиа — в центре страны; Луба и Лунда — в верховьях рек Касаи, Лулуа и Ломами и другие. Об этом подробно рассказывается в монографиях историка А. С. Орловой и работах французского исследователя Ж. Вансина1. К концу XIX в. в результате распада этих государств появилось множество мелких самостоятельных образований. Их народы мужественно отстаивали свою независимость от любого вторжения иноземцев — как местных племен, так и европейцев.
      В борьбе за бассейн реки Конго наибольшего успеха достигла маленькая Бельгия. Ее предприимчивый король Леопольд II еще до своего восхождения на престол в 1865 г. вынашивал планы о присоединении к Бельгии обширных колониальных владений. В 1861 г. он писал одному из своих друзей, полковнику Бриальмонту: «Исходя из того, что колонии полезны и вносят значительный вклад в могущество государства и его процветание, постараемся и мы приобрести что-нибудь»2.
      В 1875 г. в Париже вышла книга немецкого путешественника Г. Швейнфурта «В сердце Африки», где автор предлагал создание «крупного негритянского государства»3. Она также сыграла определенную роль в формировании экспансионистских взглядов бельгийского монарха. В 1876 г. в Брюсселе Леопольд II созвал Международную географическую конференцию. На нее собрались знаменитые путешественники, исследователи Африки из Бельгии, Англии, Франции, Германии, Италии, Австро-Венгрии, США и России, которую представлял русский путешественник П. П. Семёнов-Тян-Шанский.
      Благие идеи о цивилизаторской миссии европейских стран в Африке, звучавшие во время конференции, не интересовали Леопольда II. Они лишь подходили для прикрытия истинных намерений монарха, которые заключались в создании благоприятных условий для возможной эксплуатации природных ресурсов и населения континента. Этого требовало время. Развитие энергетики, химической промышленности, коммуникаций и машиностроения толкали предпринимателей на поиск новых источников сырья. Именно в этот период Европа обратила свои взоры к Африканскому континенту.
      Для осуществления своих планов необходимо было создать подходящую организацию и привлечь достаточный капитал. Такой организацией стала Международная африканская ассоциация, переименованная в 1883 г. в Международную ассоциацию Конго.
      Выступая в 1883 г. перед миссионерами, отправлявшимися в Конго, Леопольд II обратился к ним со следующим напутствием: «Цель вашей миссии в Африке состоит не в обучении негров богословию, они и без вас это хорошо знают и поклоняются своим богам. Они также знают, что убивать, воровать, спать с чужой женой и скверно ругаться — это плохо. Давайте наберемся смелости и признаемся в этом. Главная ваша роль — облегчить задачу чиновников и предпринимателей. И еще: никоим образом не возбуждать интерес наших дикарей к богатствам, которыми переполнены их леса и недра, во избежание смертельной схватки с ними»4.
      Личный советник и партнер Леопольда II по торговым обменам между Бельгией и Конго Эдуард Бунж постоянно посылал в метрополию сводки о состоянии дел в колонии. Они касались финансовых дел, продажи злаковых культур, хлопка, каучука, пальмового масла и другого колониального товара5. В информационный «аппарат» короля Леопольда II входили люди различных профессий. Среди них были геологи, топографы, медицинские работники, военные, ученые. Все они снабжали короля важной информацией о природных богатствах Конго. По всей вероятности, особое место в этом списке занимали геологоразведчики, такие как, например, Жюль Корне, который оставил после себя много документального материала, хранящегося в «Архиве Генри Стэнли» при Музее Центральной Африки в г. Тервюрен в 15 км от Брюсселя. Это — дневники и отчеты о его посещениях медных шахт в Катанге, размышления о возможностях их эксплуатации, заметки о строившейся тогда железной дороге от Леопольдвиля до порта Матади, переписка с предпринимателями, обмен идеями о перспективах развития отдельных районов Конго и многое другое6. В одном из писем он с восторгом писал о результатах исследования грунта на востоке страны: «Анализы превосходны тем, что содержат медь и даже серебро. Хотелось бы также побольше узнать об объемах залежей этого сырья в шахте (Джуе. — Г. С., И. Х.)»7.
      В 1878 г. Леопольд II создал «Комитет по изучению Верхнего Конго», который позволил бельгийцам приступить к осуществлению задуманных планов по освоению Африки и оставить далеко позади своих конкурентов. На континент отправлялись длительные экспедиции, стала «вырисовываться» карта Центральной Африки с нанесением на нее р. Конго. Широкой публике стали известны имена Г. Стэнли, в честь которого в Конго был назван город Стэнливиль (совр. Кисангани), Давида Ливингстона, Саворньяна де Бразза и других первопроходцев центральных регионов континента. В «Архиве Генри Стэнли» хранятся документы генерал-лейтенанта, геолога Жозу Анри де ля Линди (1869—1957), геолога Жюля Корнета (1865— 1929), генерал-лейтенанта Альфонса Кабра (1862—1932), капитана Шарля Лёмера (1863—1925), капитана Альбера Силли (1867—1929), майора Гюстава Вервлу (1873—1953) и многих участников экспедиций. Их свидетельства, включая переписку, дневники, хозяйственные записки, отчеты, рисунки, сделанные от руки, впечатления от встреч с местными жителями и описания природы доподлинно воспроизводят атмосферу далеких времен8. В письме коменданта Реджафа (город в Судане) Леона Анхоле от 11 сентября 1898 г. рассказывается: «... В Реджафе 16 солдат больных оспой. Подожди подкрепления из Пока. Попроси Анри (Ж. Анри де ля Линди. — Г. С., И. Х.), чтобы он купил соль, и узнай насчет предметов туземного происхождения, которые он мог бы достать — хвосты жирафов, бивни носорогов и прочее...»9 В обращении майора Альфонса Кайена, работавшего в Службе пропаганды колоний, говорится о заслугах Генри Стэнли в области геологии — он «проложил дорогу к эксплуатации золотых шахт»10.
      Разрекламированное Конго стало популярным среди бельгийцев и других европейцев. Искателей приключений эта африканская страна манила своими богатствами и сулила быстрое обогащение. Леопольд II, в свою очередь, нуждался в большом притоке европейцев в Конго для обслуживания будущих форпостов. По сведениям американского журналиста А. Хохшильда, автора книги «Призраки короля Леопольда И», первую волну леопольдовских агентов составлял «различного рода людской сброд»11. Среди них были те, кто бежал от долгов, разорился или попросту страдал алкоголизмом. Очень наглядно характеризуют атмосферу той эпохи ходившие в народе куплеты, например: «Все, кто доставлял много хлопот родителям, кто оставлял долги и делал много глупостей... устремились в Конго»12.
      Реакция народов Конго на появление белого человека в Африке была резко негативной. Они обращались к богам с мольбой о помощи. Представляет интерес одна из записей местного фольклора, сделанная миссионером Л. Дьё: «Пусть солнце убьет белого человека, пусть луна убьет белого человека, пусть колдун убьет белого человека, пусть лев убьет белого человека, пусть крокодил убьет белого человека ...»13
      Наряду с крупнейшими географическими открытиями был проложен и путь к колонизации континента. В соответствии с масштабными планами Леопольда II, на левом берегу р. Конго была создана сеть факторий, положивших начало освоению земель современного Конго, а впоследствии установлению контроля над значительной его территорией. Международная ассоциация Конго была преобразована в Независимое государство Конго (НГК), которое стало единственной колонией в мире, юридически принадлежавшей одному человеку — королю Леопольду II. Столицу своей колонии бельгийский монарх назвал Леопольдвилем (совр. Киншаса). Монарх был тесно связан с бельгийской финансовой олигархией, в руках которой была сосредоточена реальная власть в стране. Впрочем, король Бельгии был не только исполнителем воли финансового капитала, но и одним из крупнейших его представителей, «активным участником банковских спекуляций и колониальных захватов»14. По словам Хохшильда, это был «жадный и хитрый человек, в котором уживались двурушничество и обаяние, — весь комплекс самых сложных характеристик шекспировских персонажей»15.
      Вначале колониальные чиновники сосредоточивали внимание на добыче слоновой кости, потом — каучука, хлопка, кофе и пальмового масла. С 1887 г. колониальные власти НГК начали сдавать в аренду концессии и продавать земельные участки частным компаниям, которые отчисляли государству значительную долю доходов, полученных от продажи каучука в Антверпене (Бельгия). В бассейнах рек Бусира и Ломами земельными массивами овладели на правах собственников «Compagnie du Congo pour le commerce et l’industrie» и два ее филиала — «Compagnie de chemin de fer du Congo» и «Société anonyme belge au Congo». Самыми крупными концессионерами стали: «Société anversoise du commerce au Congo», «Anglo-belgian India rubber exploring company», «Compagnie du Kasai». Из 2,3 млн кв. км, составлявших площадь колонии, около 30% рассматривались как области, где «доменные земли были переданы в собственность или концессии частным компаниям»16. (К 1960 г. только в провинции Киву концессии имели 15 государственных и 19 частных бельгийс­ких компаний17).
      Наряду с другими европейскими державами Бельгия стала активным участником коллективной политики передела границ Африки на Берлинской конференции 1884—1885 годов. В результате народы современной ДРК оказались в разных, хотя и соседних, государствах. На западе — древнее Королевство Конго было разделено на современные Анголу, ДРК и Республику Конго; на юге — империя Лунда попала в Анголу, ДРК и Замбию; на севере — область Занде — в ДРК, нынешнюю Центрально-Африканскую республику (ЦАР) и Судан; на востоке — область Бамии была поделена между ДРК, Руандой и Бурунди. Богатейшая провинция Катанга оставалась за пределами тогдашних бельгийских владений и была включена позднее. Новое территориально-административное деление перекроило и этническую карту этого региона Африки.
      Многие крупные народы, например, баконго, оказались во владениях двух или трех государств. А. С. Орлова писала, что особенностью современной политической карты Африки стала «необычайная чересполосица колониальных владений... Выкраивая себе наиболее лакомые куски территории, колонизаторы меньше всего считались с интересами местных народов»18. Политолог из Льежского университета Боб Кабамба считает, что современные границы Центральной Африки были определены великими державами еще до Берлинской конференции и стали результатом переговоров между Великобританией, Германией и агентами короля Бельгии. «Это в колониальных канцеляриях, — утверждает Кабамба, — эксперты цветными карандашами начертили границы на бумаге». Вот почему демилитаризация будущих границ требовала тщательной и длительной проработки, которая учитывала бы этнические реалии19.
      Наряду с разъединением крупных народов происходило их искусственное объединение. В 1889 г. Бельгия завоевала центральную часть Африки и присоединила ее к Конго. Таким образом, как отмечает конголезский писатель и общественный деятель Мова Сакани, «поженили силой два народа — баконго и бангала, которые сильно различались обычаями, языками и менталитетом»20. То же самое происходило и с другими этносами. Через 5 лет бельгийцы добрались до восточной части Конго и присоединили страну Киву с ее народами баши, нанде, тутси и хуту. Чуть позднее к огромной семье различных народов добавились катангцы. В 1897 г. Бельгия аннексировала страну Бойома (совр. Кисангани) на востоке современной ДРК, и в ее владениях появились другие этносы.
      В результате получилось огромное многонациональное объединение под названием Бельгийская колониальная империя, «в которой мало-помалу создаются условия для того, чтобы она раскололась на множество независимых стран в соответствии с логикой истории», — писал глава конголезского религиозно-политического объединений Не Муанда Нземи21.
      Французский ученый Ж.-К. Руфен считает, что африканцев больше всего возмущал не сам факт границ,: а то, что они были навязаны колонизаторами. Однако он утверждает, что по «линейке» границы были проведены лишь в необитаемых или перенаселенных зонах22. Эту же мысль отчасти подтвердил В. А. Субботин, посвятивший многие годы изучению Конго. Шефферии и сектора (административные единицы) создавались иногда с учетом этнических границ, и даже «были приняты меры к тому, чтобы в некоторых случаях этнические границы совпадали с административными. Так, вблизи озер Киву и Танганьика возникли к началу 1930-х гг. территории баши, бахаву и барега, насчитывавшие по 100 тыс. жителей й более. Подобные территории, правда, были исключением. Подавляющее большинство народов, имевших накануне бельгийской колонизации сравнительно крупные государственные образования — азанде, лунда, баяка и другие — по-прежнему оставались разъединенными границами территорий и дистриктов», — пишет он23. Искусственные объединения или разъединения народов Центрального региона Африки послужили почвой для новых конфликтов на фоне уже имевшихся разногласий между отдельными этносами в доколониальную эпоху, когда происходили естественные миграции народов.
      В 1897 г. Леопольд II организовал международную колониальную выставку, положившую впоследствии начало самому крупному в мире музею Африки. Ее целью было повышение интереса в Бельгии к Конго. Тем самым король рассчитывал на привлечение иностранного капитала, как европейского, так и американского. В то же время, из-за свойственного ему тщеславия, он хотел продемонстрировать свое могущество перед другими метрополиями. По этому случаю в небольшом городке Тервюрене под Брюсселем — загородной резиденции Леопольда II — возвели новое здание — Колониальный Дворец, куда были доставлены африканские животные, растения, изделия африканских ремесленников и группа аборигенов из Конго. С одной стороны, Африка была представлена в неприглядном виде и пугала посетителей своей первозданностью, с другой — давала повод предпринимателям задуматься над возможностью новых перспектив. На выставке воспроизводились сцены африканской жизни с участием аборигенов, а также выставлялись предметы «экспорта» из Конго — каучук и слоновая кость. Значительная часть экспозиции была отведена этнографии. Экспонаты располагались по племенной принадлежности с комментариями. Например: «Бавали — смешанные племена — избегают белых, кормятся устрицами и добавляют соль из морской воды; батенде — абсолютно дики и неприступны; габали и банфуму — настоящие варвары, сильные племена; гомбе — племена их многочисленны, а тутуировки их различны, они придают им самый дикий вид. Все лесные племена — каннибалы... и они разделяют страсть к человеческому мясу со всеми племенами фетишистов Центральной Африки»24.
      Путешествие в Европу для некоторых конголезцев завершилось трагически — они заболели и умерли, другим повезло больше — по окончании выставки они получили подарки на общую сумму в 45 тыс. бельг. франков25. Кое-кто увозил на родину «европейскую экзотику»: мебель и одежду, которые безвозмездно предоставили им организаторы выставки.
      На приобретенных землях Конго использовался принудительный труд местного населения, которое подвергалось жестокому обращению со стороны наемных надсмотрщиков. Бунты и восстания становились не редкостью в НГК. Так, в 1895 г. протесты против насилия были отмечены в г. Лулуабург (совр. Кананга, в провинции Западное Касаи), в 1900 г. — на шахте Шинколомбе в провинции Шаба (совр. провинция Катанга) и других местах.
      Одним из конфликтогенных районов Конго всегда была провинция Шаба (на языке суахили означает медь, совр. Катанга), расположенная на востоке страны. Ее богатейшие природные богатства притягивали внимание торговцев и были объектом конкуренции между ними.
      Издавна эта территория находилась под контролем ее традиционных вождей, которые еще в средние века научились строить плавильные печи для обработки меди. В XIX в. их потеснил предприимчивый торговец из племени ньямвези, пришедший с востока — из Танганьики (совр. Танзания) — некий Мсири26. Он успешно освоился в тех местах и стал продавать в соседнюю Анголу и на Занзибар медь, слоновую кость и рабов в обмен на оружие и порох — очень быстро разбогател, расширил свои владения и создал так называемое королевство Йеке или Гараганза, а сам получил репутацию воинственного короля. Свое государство-крепость он построил таким образом, что потенциального врага можно было заметить в радиусе до 50 км.
      Однако ни хитрость Мсири, ни его армия не могли противостоять натиску европейских колонизаторов, которые сначала заигрывали с ним, но после жестоко расправились. Так, бельгийский капитан Бодсон устроил откровенную бойню в Катанге, физически истребляя всех наследников традиционных вождей, с которыми в какой-то мере считался Мсири, а затем добрался и до него. В результате армия Мсири была разгромлена, сам он убит в 1891 г., а созданное им государственное объединение стерто с лица земли. Этот исторический момент и стал началом длительного периода эксплуатации Центральной Африки27.
      Экономическая отсталость большинства африканских стран, отсутствие собственной промышленности облегчили внедрение иностранных компаний в сферу природных богатств континента. «Медный пояс» Африки, тянувшийся по Северной Родезии и Катанге, привлекал внимание английских и бельгийских промышленников. Один из городов этого региона, Элизабетвиль (ныне Лубумбаши), они превратили в столицу, своего рода Клондайк времен Золотой лихорадки в США, «где можно было встретить авантюристов всех мастей из Европы и Южной Африки»28. Интересы предпринимателей сосредоточились в богатейшей провинции Конго Катанге, где наладила производство самая крупная бельгийская компания «Union minière du Haut Katanga» (UMOK, позднее «GECAMINES»). Производство меди и кобальта на ее предприятиях непрерывно возрастало.
      В результате разграбления природных ресурсов на рубеже XIX—XX вв. появилась так называемая параллельная экономика. От непосильных налогов люди переходили границы других государств и создавали там нелегальные сети добычи и продажи полезных ископаемых.
      По мере того, как ресурсы страны расхищались, неформальный сектор экономики, основанный на контрабанде и мошеннической торговле сырьем, процветал и превратился в единственный способ выживания большей части населения. Этот подпольный бизнес укрепил ранее существовавшие связи, основанные на родственных отношениях, между приграничными районами Конго и соседними государствами, включая Уганду, Руанду, Бурунди, Кению, Замбию, Танзанию и Анголу. По мнению конголезского историка Самюэля Сольвита, параллельная экономика всегда вела к ослаблению государства, подрывала его основы и служила одним из факторов подпитки конфликтов29.
      Экономическое освоение Конго шло быстрыми темпами. Особенно наладилась добыча каучука — главной статьи экспорта колонии. Это было выгодным делом, поскольку в Европе в то время спрос на него значительно вырос. В то время как бельгийцы получали баснословные барыши, местное население страдало от непосильного труда на плантациях. Ответной реакцией на жестокое обращение было сопротивление местного населения. В 1895, 1897—1900 гг. произошли крупные выступления против колонизаторов — восстания народов кусу, луба, тетела30. Публичную огласку принудительный труд в колонии получил после выхода в свет книги английского публициста и общественного деятеля Э. Д. Мореля «Красный каучук» (по цвету крови)31.
      В европейской печати развернулась кампания против злоупотреблений Леопольда II. Этот скандал спровоцировали финансово-промышленные конкуренты Бельгии, также претендовавшие на эксплуатацию природных ресурсов Африки. В результате Леопольд II вынужден был передать Независимое государство Конго под управление Бельгии, оставив за собой внушительные привилегии. 15 ноября 1908 г., согласно королевскому указу, эта африканская страна была преобразована в Бельгийское Конго.
      Политика нового собственника, Королевства Бельгии, в отношении бельгийской колонии мало чем отличалась от экспансионистских намерений монарха. Помимо перекраивания этнической карты колонизаторы вмешивались в традиционные устои африканских обществ, которые складывались веками, играя на межэтнических противоречиях. При этом нарушался главный принцип мирного сосуществования народов Африки — равенство. До пришельцев колонизаторов оно было «золотым правилом» в сфере человеческих отношений. В этой связи Крайфорд Юнг отмечал, «что малейшее возвышение одних над другими в повседневной жизни могло стать предлогом для дискриминации»32. В Конго белые люди выстраивали своеобразные этнические иерархии. Одних этносов относили к более, других — к менее интеллектуальным. Например, в Леопольдвиле нгала, как и в Элизабетвиле (совр. Лубумбаши) иммигранты бакасаи возвышались над автохтонными народами Конго, занимая более высокую степень в иерархической лестнице. Это неизбежно приводило к межэтническим трениям.
      В результате выделения отдельных групп африканцев, которые пользовались предпочтением у колонизаторов и которым предоставлялась возможность учиться в высших учебных заведениях, образовалась африканская интеллигенция — так называемые «эволюэ» (в переводе с французского —, продвинутые или развитые). Именно так стали именовать этот слой колониального общества. Подробная история возникновения «эволюэ» и их роль в формировании национального сознания африканцев изложена, в труде А. Б. Летнева «Общественная мыль в Западной Африке»З3. Автор отмечает: «В целом, “эволюэ” были своеобразной социальной группой, занимавшей некое срединное положение в обществе, между горсткой европейцев-колонизаторов и огромной массой неграмотных соотечественников. “Эволюэ” первым подражали, ко вторым относились скорее снисходительно. Противоестественность, уродливость такой промежуточной позиции порождали немало личных трагедий. Будучи прямым порождением колонизации, они в то же время являлись ее первой духовной жертвой»34.
      В начале XX в. территория Конго превратилась в поле активного соперничества западных держав. Параллельно с этим колониальные администрации Португалии, Бельгии и Франции занялись перекраиванием этнической карты района, расселяя различные, в прошлом враждовавшие друг с другом этнические группы, на одной территории. Тем самым они создавали почву для возникновения сепаратистских движений и для будущих гражданских войн, в основе которых лежали межэтнические противоречия.
      В результате договоренностей в 1912 г. между Бельгией, Англией и Германией было принято решение об установлении границ соответственно между Конго, Угандой и Руандой. Горный массив Сабийнио, расположенный на территории тогдашнего Королевства Руанда, послужил точкой отсчета — началом демаркационных линий колоний трех стран. Таким образом на карте появились: немецкая Руанда (совр. Руанда)35, бельгийская Руанда (совр. зона Рутчуру, Гома, Масиси и остров Идживи в ДРК) и английская Руанда (совр. район Буфумбира, дистрикт Кигези в Уганде).
      Этот факт находит подтверждение в работе Рене Буржуа «Баньяруанда-Барунди». Автор пишет: «Следуя международным договоренностям 1912 года, руандийский правитель Джуху Мусинга потерял провинции... Буфумбура и Кигези, перешедшие к англичанам, в то время как бельгийцы получили Джомбо, Бвиша (совр. район Рутчуру), Камуронси (совр. район Масиси); кроме того, бельгийцы приобрели также остров Идживи на оз. Киву»36.
      В 1916 г. бельгийские войска оккупировали территории Руанды и Бурунди, входившие ранее в состав Германской Восточной Африки, образовав, таким образом, территорию Руанда-Урунди (Урунди — название Бурунди на языке суахили), хотя до этого Германия и прилагала дипломатические усилия по сохранению своих колоний в Африке. Так, в мае 1915 г. российский посланник в Бельгии И. Кудашев сообщил в Петербург, что германское правительство предприняло через одного швейцарского политического деятеля попытку заключить мир с Бельгией на следующих условиях: эвакуация германских войск из Бельгии в обмен на передачу Германии Бельгийского Конго. Из Брюсселя ответили отказом, заявив, что, по соглашению с Францией от 10 декабря 1908 г., право на приобретение Конго имеет Бельгийское Конго37.
      В 1916 г. Руанда-Урунди была оккупирована бельгийскими войсками, а спустя некоторое время после поражения Германии в первой мировой войне она, по решению Лиги Наций, в 1922 г. получила статус подмандатной территорией Бельгии. В 1925 г. Руанда-Урунди была включена в состав Бельгийского Конго.
      Для осуществления идеи переселения была организована специальная административная служба — Миссия по эмиграции Баньяруанда во главе с комиссаром дистрикта Киву Р. Спитальсом. В своем труде «Перемещение баньяруанда в Северном Киву» он писал: «Поощрение миграционного движения в сторону Киву надо рассматривать как долг-опеку, позволяющий оживить некоторые необитаемые районы Киву»38. Часть народов, живших к северо-востоку от Стэнли-пула (населенный пункт, возникший на образовавшейся на суше между левым берегом р. Конго, где находится г. Киншаса, и правым, где расположен г. Браззавиль, местное название — Нкуна или Нтамо), была переселена в районы Нижнего Конго, балуба — в провинцию Касаи. В 1920—1930-е гг. из Руанды в Киву переселили от 1,5 до 2 млн руандофонов, которые составили от 26 до 32% населения Киву39. В результате, такие восточные районы Конго, как Масиси и Ручуру, оказались населены, в основном, выходцами из Руанды.
      Важно подчеркнуть, что переселение из Руанды и Бурунди в Конго происходило в одном и том же культурном, этническом и административном пространстве. Оно находилось в ведении Главного управления бельгийской метрополии с резиденцией в Леопольдвиле и имело два подразделения: первое занималось территорией Руанда-Урунди, второе — колонией Конго. Мигрируя на восток Конго, народы «баньяруанда шли в страну своих братьев. Там они находили родственные народы и похожий климат. На новом месте баньяруанда не были ни иностранцами, ни чужестранцами»40.
      Таким образом, речь не шла о переселении «за границу». Народы, которые приходили в район Масиси, встречали тот же народ, который жил в Руанде, преимущественно — хуту и тутси. Ни у кого не возникало мысли покинуть одно государство и переселиться в другое, поскольку Конго, Руанда и Бурунди представляли собой единое административное пространство, образованное Бельгией. Рядом с переселенцами в пограничных с Руандой провинциях — Южное и Северное Киву — издавна жили местные народы баньямуленге, говорящие на одном языке с руандофонами — киньяруанда. Из-за демографического давления, а также злоупотребления местных вождей в пользу пришельцев, начались трения и выдавливание коренных народов в другие районы. В большинстве они осели в восточных районах Валикале и Гома.
      Колониальное бремя становилось непосильным для местного населения и толкало народы Конго к протестам, в том числе и к уклонению от чрезмерных налогов. Несмотря на преобладание стихийности над организованностью освободительное движение в Бельгийской колонии росло и захватывало практически все социальные слои населения. В Леопольдвиле возникло несколько очагов антиколониальной пропаганды. Наибольшую активность проявляли две группы «бунтарей». Одной из них была «Congo Man» во главе с Андре Менго. Членам его объединения присваивались воинские звания, выдавалось огнестрельное оружие. Другая группа, куда входили в основном африканские служащие компании «Huilerie du Congo belge» и которой руководил афроамериканец Вильсон, также была популярна среди конголезцев.
      В связи с этим колониальные власти издали указ «Об установлении режимов оккупации» в районах, население которых оказывало сопротивление, а в начале 1930-х гг. появилась еще одна форма репрессий — так называемые «военные прогулки», суть которых сводилась к посылке в глубинные районы страны значительных по численности армейских отрядов. Однако антиколониальное движение разрасталось и выливалось в крупные выступления.
      Наиболее масштабным стало восстание бапенде в 1931 г. (провинция Западное Касаи), спровоцированное непомерными налогами. Чтобы уклониться от их выплаты, «тысячи конголезских крестьян бежали через открытые границы в соседние районы — Анголу и Французское Конго, а другие рассеивались по лесам до прихода сборщика податей»41. Восстание было подавлено, погибло более 400 человек42. Сотни африканцев оказались в ссылке и смогли вернуться на родину лишь через многие годы43. Тем не менее, бапенде не покорились, а их сопротивление давало о себе знать на протяжении последующих десятилетий.
      Со временем появилось множество политико-религиозных оппозиционных метрополии обществ. Самым крупным движением был кимбангизм44. Свое название оно получило от имени основателя секты Симона Кимбангу — крестьянина из народности баконго. Его проповеди о богоизбранности африканцев стали популярными сначала среди конголезцев на западе страны и в северной Анголе, а затем далеко за их пределами.
      Последователи Кимбангу видели в нем пророка и спасителя, к нему стекались тысячи крестьян и рабочих. Отсюда возникло и распространилось в течение нескольких месяцев стихийное массовое движение. Однако вопреки воле Кимбангу его последователи оказывали лишь пассивное сопротивление властям: отказывались платить налоги и работать на плантациях европейцев. Позднее движение распалось на два направления. Приверженцы одного из них считали, что Кимбангу — первый пророк и необходимы последующие; сторонники другого были убеждены, что он — единственный и бессмертный.
      В 1958 г. именно это движение было легализировано. Своеобразный синкретизм протестантизма и традиционных верований, сформировавшийся в результате протеста против бельгийской колонизации, лучше других отражает африканский менталитет. Сам Кинбангу умер в тюрьме, куда был заключен за агитацию к мятежу. В 1960 г. его останки были перезахоронены в селении Нкамба в Конго, ставшем местом паломничества.
      Помимо кимбангизма существовали и другие религиозные течения, имевшие антиколониальную направленность. Они заметно влияли на состояние морального духа колониальных народов, усиливая тем самым разложение традиционной общины. К их числу относится, например, секта Китавала, отделившаяся от американской секты «Свидетели Иеговы» и проникшая затем в Африку. Члены секты провозгласили своим лозунгом тезис: «Африка — африканцам». В провинции Западное Касаи получила известность секта Эпикилипикили. На территории Бандунду действовали Лукусу, Мувунги, Мпеве и другие. В этих же провинциях имелась секта Говорящая змея, в Нижнем Конго — Миссия черных, а в восточных провинциях — Люди-леопарды. Эти религиозно-политические движения и секты сыграли впоследствии важную роль в становлении организованных движений и партий.
      Вторая мировая война 1939—1945 гг. усилила антиколониальные настроения среди конголезцев в бельгийской колонии. Именно в эти годы была нарушена изоляция, в которой бельгийские власти пытались удержать свою колонию, чтобы максимально оградить собственные интересы от конкуренции других западных стран. Так, США и Великобритания вывозили из Бельгийского Конго военно-стратегическое сырье — медь, олово, кобальт, цинк, уран и другое ценное сырье. Конголезские подразделения (примерно от 10 до 12 тыс. солдат) участвовали в операциях союзников в Эфиопии, Египте, Бирме, на Ближнем Востоке. Солдаты сравнивали свою жизнь с жизнью других народов, накапливали опыт вооруженной борьбы. Ярким примером стойкости и патриотизма для всех африканцев стало Движение сопротивления де Голля «Свободная Франция», к которому примкнула Французская Экваториальная Африка, включая Конго-Браззавиль, Габон и Камерун. По окончании войны Бельгия разместила мощную военно-воздушную базу в г. Камина (провинция Катанга). Там готовился летный состав, состоявший как из бельгийцев, так и из конголезцев. В г. Лулуабург (провинция Касаи) была открыта школа для детей погибших военнослужащих. Впоследствии обученные военному ремеслу конголезцы пополняли офицерский состав.
      В ходе войны стали возникать новые социальные прослойки — служащие государственных и частных заведений, квалифицированные рабочие, мелкие торговцы и предприниматели. Их объединения оказались более организованными, а цели — более осознанными. В 1941 г. вспыхнула забастовка рабочих металлургических предприятий крупнейшей в стране компании ЮМОК в провинции Шаба. В бельгийской администрации ее назвали «революционной и насильственной». В 1944—1945 гг. поднялся на борьбу пролетариат в провинции Нижнее Конго, в ноябре-декабре 1945 г. прошла мощная забастовка докеров, которая парализовала на время порт Матади. Одновременно с докерами порта бастовали рабочие предприятий столицы.
      После второй мировой войны в условиях гонки вооружений, способствовавшей возможной развязке ядерной войны, ресурсы Конго стали играть стратегическую роль. На первом месте стоял уран, добычу которого захватили США для реализации «Плана Манхэттен», цель которого сводилась к созданию атомной бомбы. Как свидетельствуют документы, сырье для атомных бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки, добывалось в шахте Шинколомбе в Катанге45. В 1960-е гг. на долю Конго приходилось 60% мировой добычи урана46.
      В конце 1940-х — начале 1950-х гг. повсюду в стране раздавались голоса с требованием политических реформ, свободы слова и печати. В 1950 г. возникла Ассоциация народов баконго «Абако», объединившая около 30 различных культурно-просветительных организаций. В 1953 г. она получила статус партии, а ее лидером стал Жозеф Касавубу (позднее — первый президент Конго).
      Вторая половина 1950-х гг. характеризовалась заметной активизацией общественно-политической жизни не только в Конго, но и в соседних странах. В 1945 г., после окончания второй мировой войны, режим мандатов был заменен режимом международной опеки. По решению Генеральной Ассамблеи ООН, в декабре 1946 г. Руанда-Урунди была передана под опеку Бельгии, и лишь в июле 1962 г. образовались два самостоятельных государства — Руанда и Бурунди. Бельгийский историк А. Бильсен в одном из своих исследований писал: «В эпоху 1954—1956 годов Конго и Руанда-Урунди нам казались “немыми”. Никто публично не выражал своих желаний (быть независимыми. — Г. С., И. Х.). Тем не менее, в латентной форме африканские элиты быстро эволюционировали к эмансипации»47.
      Многолетняя борьба за расширение прав профсоюзов в Конго привела к принятию в 1957 г. закона, в рамках которого население получило возможность создавать профсоюзные организации с правом на забастовку. Помимо профсоюзов стали возникать ассоциации и кружки «образованных граждан». В основном это были организации, сформированные каким-либо одним этносом. Именно в них формировались руководители общенациональных партий. Только в Киншасе в 1956 г. насчитывалось 88 таких организаций. Помимо «Абако», крупнейшими были « Братья - лулуа» и Ассоциация народа басонге. В 1957 г. в провинции Катанга появилась партия Конакат (Конфедерация племенных ассоциаций Катанги), созданная группой местных предпринимателей и вождей. Ее возглавил Моиз Чомбе, проводивший позднее идею отделения Катанги. Среди националистических партий, возникших в тот период, были Партия африканской солидарности во главе с Антуаном Гизенгой, а также партия народа балуба — Балубакат и Центр африканской перегруппировки.
      В эти же годы на политическую арену вышел Патрис Лумумба, ставший мощной политической фигурой в национально-освободительной борьбе. Это был «блестящий оратор с харизмой и обаянием вождя»48. В 1958 г. П. Лумумба создал партию «Национальное движение Конго» (НДК). Он выступал против колониализма, этнического превосходства, за единое Конго с сильной центральной властью. НДК сформировалась как общенациональная партия, объединявшая представителей различных этнических групп. Ее программа отрицала трайбализм, провозглашала принцип неделимости страны, осуждала расовую и этническую дискриминацию. Эта особенность выделяла ее среди других политических объединений.
      В конце 50-х гг. XX столетия была популярна и широко обсуждалась небольшая брошюра профессора Колониального университета в Антверпене (Бельгия) Ван Бильсена «30-летний план политической эмансипации Бельгийской Африки». В этой работе автор предложил бельгийскому правительству за 30 лет подготовить «надежную» конголезскую элиту для управления собственной страной. По его мнению, лишь тогда Конго обретет независимость. Ведущая в то время партия «Абако» во главе с Ж. Касавубу отвергла этот план и потребовала немедленного предоставления независимости. В 1957 г. колониальные власти признали африканские политические партии де-факто, а в 1959 г. — де-юре. Этот год стал переломным в борьбе за независимость49.
      Попытки правящих кругов Бельгии затормозить антиколониальное движение с помощью частичных реформ провалились. По требованию блока партий, возглавляемых НДК, на конференции «Круглого стола» (Брюссель, январь-февраль 1960 г.) Бельгия заявила о согласии предоставить Бельгийскому Конго независимость. 30 июня 1960 г. бельгийский король Бодуэн в Леопольдвиле официально объявил о независимости Бельгийского Конго. На карте мира появилось государство Республика Конго50.
      О последствиях колониализма возникает много споров. Одни отстаивают мнение о цивилизаторской миссии тех, кто покорял Африку, другие утверждают обратное. Довольно яркую оценку колониализму дал сенегальский исследователь К. Дэма: «Колонизация оглушила, словно ударом дубинки, традиционные общества и направила их эволюцию по иному пути»51. Придуманные колонизаторами теории под благовидными названиями, типа патернализма или опекунства, лишь вводили в заблуждение африканские народы, искажая реалии и разрушая их традиционные общества. Можно согласиться и с тезисом А. З. Зусмановича, автора фундаментального труда «Империалистический раздел бассейна Конго», который назвал Конго «тюрьмой для народов», а нанесение на карту искусственных границ — кровавым, насильственным вмешательством в нормальный исторический процесс формирования и развития народов Централь­ной Африки52.
      Общая картина бельгийского колониализма могла бы стать более полной при ее сопоставлении с колониальным наследием крупных метрополий, таких как Великобритания и Франция. Тем не менее, высказанные соображения помогут лучше понять происхождение современных конфликтов в Африке, которые стали прямым следствием ее колониальной истории.
      Примечания
      1. ОРЛОВА А.С. История государства Конго (XVI—XVII вв.). М. 1968; VANCINA J. Les anciens royaumes de la Savane. Léopoldville. 1965; Le royaume Kuba. Tervuren. 1964; The Tio Kingdom of the Middle Congo. 1880—1892. London-New York-Toronto. 1973.
      2. La correspondance de Leopold. — La Lutte (Dakar), № 17, Janvier 1959.
      3. СУББОТИН B.A. Бельгийская экспансия и колониальный гнет в период завершения территориального раздела Африки. В кн.: История Заира в новое и новейшее время. М. 1982, с. 71.
      4. SOLVIT S. RDC: Rêve ou illusion? Conflits et ressources naturelles en République Démocratique du Congo. Paris. 2009, p. 22.
      5. SCHUYLENBERG P. van. La mémoire des Belges en Afrique Centrale. Inventaire des Archives historiques. Vol. 8. Tervuren (Belgique). 1997, p. 8.
      6. Legs de Jules Cornet. Le 25ème et 50ème Anniversaire du Chemin de Fer du Congo. Lettre manuscrite de Toby Claes, Membre de la Commission d’enquette du Chemain de Fer du Congo (1895) à Rene-Jules Cornet. Collection № 52-9, doc. 1355.
      7. Le legs de Maurice Robert. Lettre manuscrite de J. Cornet, datée Mons, le 13 février 1911, remerciant G. Perier d’avoir bien voulu lui communiquer des renseignemets sur les mines de Djoué. R.G. 626, Collection № 60-72, doc. 548; Le legs de Maurice Robert. Lettre manuscrite de J. Cornet, daté de Mons, le 23 mars février 1911 ou J. Cornet donne son opinion quant à la possibilité et les difficultés de l’exlpotation éventuelle de la mine Djoué. R.G. 626, Collection № 60-72, doc. 550.
      8. Carnets de route de Jules Cornet du 21 août au 21 septembre 1892. De N’tenké Capelembe, de Nyagamba a laTchiunga — visites aux mines de cuivre de Kiola, de Katanga à Mkala, Katete. Excursions au gisement de cuivre de Kioabana; retour jusqu’à Moi Mokilu. Visites aux mines de cuivres de Kimbué et Inambuloi, Макака, depart pour Kilassa, Kafunda Mikopo, Moi Sompoué, Kalouloi, Chamélengué. R.G. 629, Collection № 52-9, doc. 261.
      9. Legs de Josue Henry de la Lindi.La correspondence de Josue Henry de la Lindi avec Leon Hanolet. Lettre du 11 septembre 1898. Collection № 62.40, doc. 463.
      10. Legs de Josue Henry de la Lindi. La lettre de Alphonse Cayen, attaché depuis 1916 au Service de la propagande coloniale, Ministère des Colonies, aux autorités de ce ministère du 13 juin 1919. Collection № 57.49, doc. 1915.
      11. Под названием «призраки короля Леопольда II» автор скорее всего имел в виду многочисленные человеческие жертвы, о которых власти Бельгии старались умалчивать. По прошествии времени эти жертвы «заговорили» устами автора, который собрал обширный материал по данной теме.
      12. HOCHSCHILD A. Les Fantômes du roi Leopold. La terreur coloniale dans l’Etat du Congo 1884-1908. Paris. 1998, p. 235.
      13. Ibid., p. 236.
      14. ЗУСМАНОВИЧ A.3. Империалистический раздел бассейна Конго (1876—1894 гг.). М. 1962,с. 34.
      15. Там же, с. 18.
      16. СУББОТИН В.А. Ук. соч., с. 98.
      17. TSHIMANGA KOYA KAKONA. Le Shaba. Sept ans après. T. I. 1972, p. 24.
      18. ОРЛОВА A.C. Африканские народы. M. 1958, с. 4.
      19. КАВАМВА В. Frontière en Afrique Centrale: gage de souverainité? popups.ulg.ac.be/federalism/document.php?id=294.
      20. Ibidem.
      21. Ibidem.
      22. RUFFIN J.-CH. L’Afrique déchirée. 2004. lexpress.fr/actualite/monde/afrique/l-afrique-dechiree_498748.html?p=:2.
      23. СУББОТИН В.А. Система колониальной эксплуатации и становление новых социальных сил. 1918 — 1960 гг. В кн.: История Заира в новое и новейшее время, с. 122-123.
      24. ОЛЬДЕРОГГЕ Д.А. Проблемы этнической истории Африки. В кн.: Этническая история Африки. Доколониальный период. М. 1977, с. 5.
      25. WYNANTS M. Des ducs de Brabant aux villages congolais. Tervuren et l’Exposition coloniale 1897. Musée Royal de l’Afrique Centrale. Tervuren. 1997, p. 125.
      26. VERBEKEN A. Msiri, roi du Garenganze. “L’Homme rouge” du Katanga. Bruxelles. 1956.
      27. TSHIMANGA KOYA KAKONA. Op. cit., p. 2.
      28. СУББОТИН В.А. Система колониальной эксплуатации..., с. 119.
      29. IFOLI INSILO. Op. cit., р. 30.
      30. См.: ВИНОКУРОВ Ю.Н. Народы Экваториальной Африки в борьбе против бельгийского колониализма. История национально-освободительной борьбы народов Африки в новейшее время. М. 1978; BOUVIER P. L’accession du Congo belge à l’indépendence. Bruxelles. 1965; SCHREVEL M. de. Les forces politiques de la décolonization congolaise jusqu’à la veille de l’independaance. Louvain. 1970.
      31. MOREL E.D. Red rubber. The rubber slave trade in the Congo. London. 1907.
      32. Цит no: NDAYWEL E NZIEM ISIDORE. Histoire générale du Congo. Bruxelles. 1998, р. 471.
      33. ЛЕТНЕВ А.Б. Общественная мысль в Западной Африке. 1918—1939. М. 1983, с. 23-28.
      34. Там же, с. 26.
      35. Подробнее см. ПЕРСКИЙ Е.Б. Бурунди. М. 1977.
      36. BOURGEOIS R. Banyarwanda-Barundi. T. I. Bruxelles. 1953, p. 38.
      37. МОРОЗОВ E.B. Африка в Первой мировой войне. СПб. 2009, с. 100.
      38. SPITAELES R. Transplantation des Banyarwanda dans le Kiwu-Nord. — Problème d’Afrique Centrale. 1953, № 20, p. 110.
      39. RDC: Etat de Crise et Perspectives Futures. 1 Février 1997, p. 6. http://www.unhcr.org/ refworld/docid/3ae6a6b710.html.
      40. Ibidem.
      41. Ibidem.
      42. Histoire Générale de l’Afrique. Vol. VII. Paris. 1989, p. 465.
      43. История национально-освободительной борьбы народов Африки в новейшее время. М. 1979, с. 315.
      44. Histoire Générale de l’Afrique, p. 466.
      45. NDAYWEL E NZIEM I. Histoire generale du Congo: de l’héritage ancient à la République Démocratique. Belgique. 1998, p. 13.
      46. SOLVIT S. Op.cit., p. 34.
      47. BISLEN A.A.J. van. Vers l’indépendence du Congo et du Ruanda-Urundi, Kraainem (Belgium). 1958, p. 7.
      48. История Тропической и Южной Африки в новое и новейшее время. М. 2010, с. 234.
      49. ПОНОМАРЕНКО Л.В. Патрис Лумумба: неоконченная история короткой жизни. М. 2010, с. 64.
      50. Официально Конго в разное время называлось по-разному. 30 июня 1960 г. вместо Бельгийского Конго появилась Республика Конго. С 1964 г. страна называлась Демократическая Республика Конго, с октября 1971 г. Республика Заир, а с 1997 г. — вновь Демократическая Республика Конго.
      51. DEME К. Les classe sociales dans le Sénégal précolonial. — La Pensée. 1966, № 130.
      52. ЗУСМАНОВИЧ A.3. Ук. соч., с. 9.
    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд
      By Saygo
      Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд // Вопросы истории. - 2018. - № 2. С. 14-33.
      Публикация посвящена первой женщине — члену британского кабинета министров — Маргарет Бондфилд (1873—1953). Автор прослеживает основные этапы биографии М. Бондфилд, формирование ее личности, политическую карьеру, взгляды, рассматривает, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых была.
      На протяжении десятилетий научная литература пестрит работами, посвященными первой британской женщине премьер-министру М. Тэтчер. Авторы изучают ее характер, привычки, стиль руководства и многое другое. Однако на сегодняшний день мало кто помнит имя женщины, во многом открывшей двери в британскую большую политику для представительниц слабого пола. Лейбориста Маргарет Бондфилд стала первой в истории Великобритании женщиной — членом кабинета министров, а также Тайного Совета еще в 1929 году.
      Сама Бондфилд всегда считала себя командным игроком. Взлет ее карьеры неотделим от истории развития и усиления лейбористской партии в послевоенные 1920-е годы. Лейбористы впервые пришли к власти в 1924 г. и традиционно поощряли участие женщин в политической жизни в большей степени, нежели консерваторы и либералы. Несмотря на статус первой женщины-министра Бондфилд не была обласкана вниманием историков даже у себя на Родине. Практически единственной на сегодняшний день специально посвященной ей книгой остается работа современницы М. Гамильтон, изданная еще в 1924 году1.
      Тем не менее, Маргарет прожила довольно яркую и насыщенную событиями жизнь. Неоценимым источником для историка являются ее воспоминания, опубликованные в 1948 г., где Бондфилд подробно описывает важнейшие события своей жизни и карьеры. Книга не оставляет у читателя сомнений в том, что автор знала себе цену, была достаточно умна, наблюдательная, обладала сильным характером и умела противостоять обстоятельствам. В отечественной историографии личность Бондфилд пока не удостаивалась пристального изучения. В этой связи в данной работе предполагается проследить основные вехи биографии Маргарет Бондфилд, разобраться, кем же была первая британская женщина-министр, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых являлась, стало ли ее политическое восхождение случайным стечением обстоятельств или закономерным результатом успешной послевоенной карьеры лейбористской активистки.
      Маргарет Бондфилд родилась 17 марта 1873 г. в небогатой многодетной семье недалеко от небольшого городка Чард в графстве Сомерсет. Ее отец, Уильям Бондфилд, работал в текстильной промышленности и со временем дослужился до начальника цеха. К моменту рождения дочери ему было далеко за шестьдесят. Уильям Бондфилд был нонконформистом, радикалом, членом Лиги за отмену Хлебных законов. Он смолоду много читал, увлекался геологией, астрономией, ботаникой, а также одно время преподавал в воскресной церковной школе. Мать, Энн Тейлор, была дочерью священника-конгрегационалиста. До 13 лет Маргарет училась в местной школе, а затем недолгое время, в 1886—1887 гг., работала помощницей учителя в классе ддя мальчиков. Всего в семье было 11 детей, из которых Маргарет по старшинству была десятой. По ее собственным воспоминаниям, по-настоящему близка она была лишь с тремя из детей2.
      В 1887 г. Маргарет Бондфилд начала полностью самостоятельную жизнь. Она переехала в Брайтон и стала работать помощницей продавца. Жизнь в городе была нелегкой. Маргарет регулярно посещала конгрегационалистскую церковь, а также познакомилась с одной из создательниц Женской Либеральной ассоциации — активной сторонницей борьбы за женские права Луизой Мартиндейл, которая, по воспоминаниям Бондфилд, а также по свидетельству М. Гамильтон, оказала на нее огромное влияние. По словам Маргарет, у нее был дар «вытягивать» из человека самое лучшее. Мартиндейл помогла ей «узнать себя», почувствовать себя человеком, способным на независимые суждения и поступки3. Луиза Мартиндейл приучила Бондфилд к чтению литературы по социальным проблематике и привила ей вкус к политике.
      В 1894 г., накопив, как ей казалось, достаточно денег, Маргарет решила перебраться в Лондон, где к тому времени обосновался ее старший брат Фрэнк. После долгих поисков ей с трудом удалось найти уже привычную работу продавца. Первые несколько месяцев в огромном городе в поисках работы она вспоминала как кошмар4. В Лондоне Бондфилд вступила в так называемый Идеальный клуб, расположенный на Тоттенхэм Корт Роуд, неподалеку от ее магазина. Членами клуба в ту пору были драматург Б. Шоу, супруги фабианцы Сидней и Беатриса Вебб и ряд других интересных личностей. Как вспоминала сама Маргарет, целью клуба было «сломать классовые преграды». Его члены дискутировали, развлекались, танцевали.
      В Лондоне Маргарет также вступила в профсоюз продавцов и вскоре была избрана в его районный совет. «Я работала примерно по 65 часов в неделю за 15—25 фунтов в год... я чувствовала, что это правильный поступок», — отмечала она впоследствии5. В результате в 1890-х гг. Бондфилд пришлось сделать своеобразный выбор между церковью и тред-юнионом, поскольку мероприятия для прихожан и профсоюзные собрания проводились в одно и то же время по воскресеньям. Маргарет предпочла посещать последние, однако до конца жизни оставалась человеком верующим.
      Впоследствии она подчеркивала, что величайшая разница между английским рабочим движением и аналогичным на континенте состояла в том, что его «островные» основоположники имели глубокие религиозные убеждения. Карл Маркс обладал лишь доктриной, разработанной в Британском музее, отмечала Бондфилд. Британские же социалисты имели за своей спиной вековые традиции. Сложно определить, что ими движет — интересы рабочего движения или религия, писала она о социалистических и профсоюзных функционерах, подобных себе. Ее интересовало, что заставляет таких людей после тяжелой работы, оставаясь без выходных, ехать в Лондон или из Лондона, возвращаться домой лишь в воскресенье вечером, чтобы с утра в понедельник вновь выйти на работу. Неужели просто «желание добиться более короткой продолжительности рабочего дня и увеличения зарплаты для кого-то другого?» На взгляд Бондфилд, именно религиозность лежала в основе подобного самопожертвования6.
      Маргарет также вступила в Женский промышленный совет, членами которого были жена будущего первого лейбористского премьер-министра Р. Макдональда Маргарет и ряд других примечательных личностей. Наиболее близка Бондфилд была с активистской Лилиан Гилкрайст Томпсон. В Женском промышленном совете Маргарет занималась исследовательской рабой, в частности, проблемой детского труда7.
      В 1901 г. умер отец Бондфилд, и проживавший в Лондоне ее брат Фрэнк был вынужден вернуться в Чард, чтобы поддержать мать. В августе того же года в возрасте 24 лет скончалась самая близкая из сестер — Кэти. Еще один брат, Эрнст, с которым Маргарет дружила в детстве, умер в 1902 г. от пневмонии. После потери близких делом жизни Маргарет стало профсоюзное движение. Никакие любовные истории не нарушали ее спокойствие. «У меня не было времени ни на замужество, ни на материнство, лишь настойчивое желание служить моему профсоюзу», — писала она8. В 1898 г. Бондфилд стала помощником секретаря профсоюза продавцов, а в дальнейшем, до 1908 г., занимала должность секретаря.
      В этот период Маргарет познакомилась с активистами образованной еще в 1884 г. Социал-демократической федерации (СДФ), возглавляемой Г. Гайндманом. Она вспоминала, что в первые годы профсоюзной деятельности ей приходилось выступать на митингах со многими членами СДФ, но ей не нравился тот акцент, который ее представители ставили на необходимости «кровавой классовой войны»9. Гораздо ближе Бондфилд были взгляды другой известной социалистической организации тех лет — Фабианского общества, пропагандировавшего необходимость мирного и медленного перехода к социализму.
      Маргарет с интересом читала фабианские трактаты, а также вступила в «предвестницу» лейбористской партии — Независимую рабочую партию (НРП), созданную в Брэдфорде в 1893 году.
      На рубеже XIX—XX вв. Бондфилд приняла участие в организованной НРП кампании «Война против бедности» и познакомилась со многими ее известными активистами и руководителями — К. Гради, Б. Глазье, Дж. Лэнсбери, Р. Макдональдом. Впоследствии Маргарет подчеркивала, что членство в НРП очень существенно расширило ее кругозор. Она также была представлена известному английскому писателю У. Моррису. По свидетельству современницы и биографа Бондфилд М. Гамильтон, в эти годы ее героиня также довольно много писала под псевдонимом Грейс Дэе для издания «Продавец».
      В своей работе Гамильтон обращала внимание на исключительные ораторские способности, присущие Маргарет смолоду. На взгляд Гамильтон, Бондфилд обладала актерским магнетизмом и невероятным умением устанавливать контакт с аудиторией. «Горящая душа, сокрытая в этой женщине с блестящими глазами, — отмечала Гамильтон, — вызывает ответный отклик у всех людей, с кем ей приходится общаться»10. Сама Бондфильд в этой связи писала: «Меня часто спрашивают, как я овладела искусством публичного выступления. Я им не овладевала». Маргарет признавалась, что после своей первой публичной речи толком не помнила, что сказала11. Однако с началом профсоюзной карьеры ей приходилось выступать довольно много. Страх перед трибуной прошел. Бондфилд обладала хорошим зычным голосом, смолоду была уверена в себе. По всей вероятности, эти качества и сделали ее одной из лучших женщин-ораторов своего поколения. Впрочем, современники признавали, что ей больше удавались воодушевляющие короткие речи, нежели длинные.
      В 1899 г. Маргарет впервые оказалась делегатом ежегодного съезда Британского конгресса тред-юнионов (БКТ). Она была единственной женщиной, присутствовавшей на профсоюзном собрании, принявшим судьбоносную для британской политической истории резолюцию, приведшую вскоре к созданию Комитета рабочего представительства для защиты интересов рабочих в парламенте. В 1906 г. он был переименован в лейбористскую партию. На съезде БКТ 1899 г. Бондфилд впервые довелось выступить перед столь представительной аудиторией. Издание «Морнинг Лидер» писало по этому поводу: «Это была поразительная картина, юная девушка, стоящая и читающая лекцию 300 или более мужчинам... вначале конгресс слушал равнодушно, но вскоре осознал, что единственная леди делегат является оратором неожиданной силы и смелости»12.
      С 1902 г. на два последующих десятилетия ближайшей подругой Бондфилд стала профсоюзная активистка Мэри Макартур. По словам биографа Гамильтон, это был «роман ее жизни». С 1903 г. Мэри перебралась в Лондон и стала секретарем Женской профсоюзной лиги, основанной еще в 1874 г. с целью популяризации профсоюзного движения среди представительниц слабого пола. Впоследствии, в 1920 г., лига была превращена в женское отделение БКТ. Бондфилд долгие годы представляла в этой Лиге свой профсоюз продавцов. В 1906 г. Мэри Макартур также основала Национальную федерацию женщин-работниц. Последняя в дальнейшем эволюционировала в женскую секцию крупнейшего в Великобритании профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих, с которым будет связана и судьба Маргарет.
      В своих мемуарах Бондфилд писала, что впервые оказалась на континенте в 1904 году. Наряду с Макартур и женой Рамсея Макдональда она была приглашена на международный женский конгресс в Берлине. Маргарет не осталась безучастна к важнейшим событиям, будоражившим ее страну в конце XIX — начале XX века. Она занимала пробурскую сторону в годы англо-бурской войны. Бондфилд приветствовала известный «Доклад меньшинства», подготовленный, главным образом, Беатрисой Вебб по итогам работы королевской комиссии, целью которой было усовершенствование законодательства о бедных13. «Доклад» предлагал полную отмену Работных домов, учреждение вместо этого специального государственного департамента с целью защиты интересов безработных и ряд других мер.
      Маргарет была вовлечена в суфражистское движение, являясь членом, а затем и председателем одного из суфражистских обществ. С точки зрения Гамильтон, убеждение в полном равенстве мужчин и женщин шло у Бондфилд из детства, поскольку ее мать подчеркнуто одинаково относилась как к дочерям, так и к сыновьям14. Позиция Маргарет была специфической. Сама она писала, что выступала, в отличие от некоторых современников, против ограниченного распространения избирательного права на женщин на основе имущественного ценза. На ее взгляд, это лишь усиливало политическую власть имущих слоев населения. Маргарет же требовала всеобщего избирательного права для мужчин и женщин, а также призывала к борьбе с коррупцией на выборах. Вспоминая тщетные предвоенные попытки добиться расширения избирательного права, Бондфилд справедливо писала о том, что только вклад женщин в победу в первой мировой войне наконец свел на нет аргументы противников реформы15.
      В 1908 г. Маргарет оставила пост секретаря профсоюза продавцов. Ее биограф Гамильтон объясняет этот поступок желанием своей героини найти себе более широкое применение16. В 1910 г. Маргарет впервые посетила США по приглашению знакомой. В ходе поездки ей довелось присутствовать на выступлении Теодора Рузвельта, который, по ее мнению, эффективно сочетал в себе таланты государственного деятеля и способного пропагандиста17.
      Маргарет много ездила по стране и выступала в качестве оратора-пропагандиста от НРП. Как писала Гамильтон, в эти годы она была среди тех, кто «создавал общественное мнение»18. В 1913 г. Маргарет стала членом Национального административного совета этой партии. Она также участвовала в работе Женской профсоюзной лиги и Женской лейбористской лиги, основанной в 1906 г. при участии жены Макдональда. Лига работала в связке с лейбористской партией с целью популяризации ее среди женского электората. В 1910 г. Бондфилд приняла участие в выборах в Совет лондонского графства от Вулвича, но заняла лишь третье место. Она начала активно работать в Женской кооперативной гильдии, созданной еще в 1883 г. и насчитывавшей примерно 32 тыс. человек19.
      Очень многие представители НРП были убежденными пацифистами. Бондфилд была с ними солидарна. Она отмечала, что разделяла взгляды тех, кто осуждал тайную предвоенную дипломатию министра иностранных дел Э. Грея. Маргарет вспоминала, как восхищалась лидером лейбористской партии Макдональдом, когда он осмелился в ходе известных парламентских дебатов 3 августа 1914 г. выступить в палате общин против Грея20. Тем не менее, большинство членов лейбористской партии, в отличие от НРП, с началом войны поддержало политику правительства. Это вынудило Макдональда подать в отставку со своего поста.
      Вскоре после начала войны Бондфилд согласилась, по просьбе подруги Мэри Макартур, занять пост помощника секретаря Национальной федерации женщин-работниц. В 1916 г. Маргарет, как и большинство представителей НРП, резко протестовала против перехода к всеобщей воинской повинности. В своих мемуарах она отмечала, что отношение к человеческой жизни как к самому дешевому средству решения проблемы стало «величайшим позором» первой мировой войны21.
      В 1918 г. в лейбористской партии произошли серьезные перемены, инициированные ее секретарем А. Гендерсоном, к которому Бондфилд всегда испытывала симпатию и уважение. Был принят новый Устав, вводивший индивидуальное членство, позволившее в дальнейшем расширить электорат партии за счет населения за рамками тред-юнионов. Наряду с этим была принята первая в истории программа, включавшая в себя важнейшие социал-демократические принципы. Все это существенно укрепило позицию лейбористской партии и способствовало ее заметному усилению в послевоенное десятилетие. Как вспоминала Маргарет, «мы вступили в военный период сравнительно скромной и небольшой партией идеалистов... Мы вышли из него с организацией, политикой и принципами великой национальной партии»22. Несмотря на то, что лейбористы проиграли выборы 1918 г., новая партийная машина, запущенная в 1918 г., позволила им добиться заметного успеха в ближайшее десятилетие, а Бондфилд со временем занять кресло министра.
      В начале 1919 г. Бондфилд приняла участие в международной конференции в Берне, явившей собой неудавшуюся в конечном счете попытку возродить фактически распавшийся с началом первой мировой войны Второй интернационал. Наряду с Маргарет, со стороны Великобритании в ней участвовали Р. Макдональд, Г. Трейси, Р. Бакстон, Э. Сноуден и ряд других фигур. В том же году Бондфилд была отправлена в качестве делегата БКТ на конференцию Американской федерации труда. Это был ее второй визит в США. В ходе поездки она познакомилась с президентом Американской федерации труда С. Гомперсом.
      В первые послевоенные годы одним из острейших в британской политической жизни стал ирландский вопрос. «Пасхальное воскресенье» 1916 г., вооруженное восстание ирландских националистов, подавленное британскими властями, практически перечеркнуло все довоенные попытки премьер-министра Г. Асквита умиротворить Ирландию обещанием предоставить ей самоуправление. «Если мы не откажемся от военного господства в Ирландии, то это чревато катастрофой, — заявила Бондфилд в 1920 г. в одном из публичных выступлений. — Я твердо стою на том, чтобы предоставить большинству ирландского населения возможность иметь то правительство, которое они хотят, в надежде, что они, возможно, пожелают войти в наше союзное государство. Это единственный шанс достичь мира с Ирландией»23.
      Маргарет приветствовала англо-ирландский договор 1921 г., который было вынуждено заключить послевоенное консервативно-либеральное правительство Д. Ллойд Джорджа после провала насильственных попыток подавить национально-освободительное движение. Согласно договору, большая часть Ирландии провозглашалась «Ирландским свободным государством», однако Северная Ирландия (Ольстер) оставалась в составе Соединенного королевства. Бондфилд с печалью отмечала, что политики «опоздали на десять лет» в решении ирландского вопроса24.
      В 1920 г. Маргарет стала одной из первых англичанок, посетивших большевистскую Россию в рамках лейбористско-профсоюзной делегации. Членами делегации были также Б. Тернер, Т. Шоу, Р. Уильямс, Э. Сноуден и ряд других активистов25. Целью визита было собрать и донести до британского рабочего движения достоверную информацию о том, что на самом деле происходит в России. В ходе поездки Бондфилд вела подробный дневник, впоследствии опубликованный на страницах ее воспоминаний. Он позволяет судить о том, какое впечатление первое в мире социалистическое государство произвело на автора. Любопытно, что другая женщина — член делегации — Этель Сноуден, жена будущего лейбористского министра финансов, также обнародовала свои впечатления от этого визита, в 1920 г. издав книгу «Сквозь большевистскую Россию»26. Если сравнивать наблюдения двух лейбористок, то Бондфилд увидела Россию в целом в менее мрачных тонах, нежели ее спутница.
      Маргарет посетила Петроград, Москву, Рязань, Смоленск и ряд других мест. Она встречалась с Л. Б. Каменевым, С. П. Середой, В. И. Лениным. Последний, по воспоминаниям Бондфилд, был откровенен и даже готов признать, что власть допустила некоторые ошибки, а западные демократии извлекут урок из этих ошибок27. Простые люди, встречавшиеся в ходе поездки, показались Маргарет худыми и холодными. Ее поразило, что женщины наравне с мужчинами занимаются тяжелым физическим трудом.
      В отличие от Э. Сноуден, Маргарет не склонна была резко критиковать большевистский режим. Она отмечала в дневнике, что неоднократно встречалась с простыми людьми, которые от всего сердца поддерживали перемены. Тем не менее, Бондвилд не скрывала и того, что столкнулась в России с теми, для кого новый режим стал трагедией. По поводу иностранной интервенции Маргарет писала в 1920 г., что, на ее взгляд, она не сможет сломить советских людей, но лишь «заставит их ненавидеть нас»28.
      Более того, впоследствии в своих мемуарах Бондфилд подчеркивала, что делегация не нашла в России ничего, что оправдывало бы политику войны против нее. Активная поддержка представителями лейбористской партии кампании «Руки прочь от России» в целом не была обусловлена желанием основной массы активистов повторить сценарий русской революции. Бондфилд, как и многие ее коллеги по партии, была убеждена в том, что жители России имеют полное право без иностранного вмешательства определять контуры того общества, в котором они намерены жить.
      В 1920 г. Маргарет впервые выставила свою кандидатуру на дополнительных выборах в парламент от округа Нортамптон. Борьба закончилась поражением, принеся, тем не менее, Бондфилд ценный опыт предвыборной борьбы. В начале 20-х гг. XX в. лейбористы вели на местах напряженную организационную работу, чтобы перехватить инициативу у расколовшейся еще в 1916 г. либеральной партии. В ходе всеобщих выборов 1922 г., последовавших за распадом консервативно-либеральной коалиции во главе с Ллойд Джорджем, Бондфилд вновь боролась за Нортамптон. Несмотря на второй проигрыш подряд, она справедливо отмечала, что выборы 1922 г. стали вехой в лейбористской истории. Они принесли партии первый в XX в. настоящий успех. Лейбористы заняли второе место, вслед за консерваторами, обойдя наконец обе группировки расколовшейся либеральной партии вместе взятые. Впервые, писала Бондфилд, «мы стали оппозицией Его Величества, что на практике означало альтернативное правительство»29.
      Несмотря на неудачные попытки Маргарет стать парламентарием, ее профсоюзная карьера в послевоенные годы складывалась весьма успешно. В 1921 г. Национальная федерация женщин-работниц слилась с профсоюзом неквалифицированных и муниципальных рабочих, превратившись в его женскую секцию. После смерти своей подруги Макартур Бондфилд стала с 1921 г. на долгие годы секретарем секции. В 1923 г. она оказалась первой женщиной, которой была оказана честь стать председателем БКТ30.
      В конце 1923 г. консервативный премьер-министр С. Болдуин фактически намеренно спровоцировал досрочные выборы с тем, чтобы консерваторы могли осуществить протекционистскую программу реформ, не представленную ими в ходе последней избирательной кампании 1922 года. Лейбористы вышли на эти выборы под флагом защиты свободы торговли. Маргарет вновь была заявлена партийным кандидатом от Нортамптона. В своем предвыборном обращении она заявляла, что ни свобода торговли, ни протекционизм сами по себе не способны решить проблемы британской экономики. Необходима «реальная свобода торговли», отмена всех налогов на продукты питания и предметы первой необходимости, тяжелым бременем лежащих на рабочих и среднем классе31.
      Выборы впервые принесли Бондфилд успех. Она одержала победу как над консервативным, так и над либеральным соперником. «Округ почти сошел с ума от радости», — не без гордости вспоминала Маргарет. Победительницу торжественно провезли по городу в открытом экипаже32. Наряду с Бондфилд, в парламент были избраны еще две женщины-лейбористки: С. Лоуренс и Д. Джусон33. Что касается результатов по стране, то в целом парламент оказался «подвешенным». Ни одна из партий — ни консервативная (248 мест), ни лейбористская (191 мест), ни впервые объединившаяся после войны в защиту свободы торговли либеральная (158 мест) — не получила абсолютного парламентского большинства34.
      Формирование правительства могло быть предложено лидеру либералов Г. Асквиту, но он не желал зависеть от благосклонности соперников. В результате с согласия Асквита, изъявившего готовность подержать в парламенте стоящих на стороне фри-треда лейбористов, в январе 1924 г. было создано первое в истории Великобритании лейбористское правительство во главе с Р. Макдональдом.
      В действительности это был трагический рубеж в истории либеральной партии, которой больше никогда в XX в. не представится даже отдаленный шанс сформировать собственное правительство, и судьбоносный в истории лейбористов. Бондфилд, вспоминая события того времени, полагала, что решением 1924 г. Асквит фактически «разрушил свою партию». Вопрос спорный, поскольку в трагической судьбе либералов свою роль, несомненно, сыграл и другой известный либеральный политик — Д. Ллойд Джордж. Именно он согласился в 1916 г. стать премьер-министром взамен Асквита и тем самым способствовал расколу либеральных рядов в годы первой мировой войны на две группировки (свою и асквитанцев). Тем не менее, на взгляд Бондфилд, Асквит в своем решении 1924 г. руководствовался не только интересами свободы торговли, но и личными мотивами. Он желал, пишет она, отомстить людям, «вытолкнувшим» его из премьерского кресла в 1916 году35.
      В рядах лейбористов были определенные колебания относительно того, стоит ли формировать правительство меньшинства, не имея надежной опоры в парламенте. На митинге 13 января 1924 г., проходившем незадолго до объявления вотума недоверия консерваторам и создания лейбористского кабинета, Бондфилд говорила о том, что за возможность прийти к власти «необходимо хвататься обеими руками»36. Эту позицию полностью разделяло и руководство лейбористской партии. В итоге 22 января 1924 г. Макдональд занял пост премьер-министра. В ходе дебатов по вопросу о доверии кабинету Болдуина Маргарет произнесла свою первую речь в парламенте. Ее внимание было, главным образом, обращено к проблеме безработицы, а также фабричной инспекции37. Спустя годы, в своих воспоминаниях Бондфилд не без гордости отмечала, что представители прессы охарактеризовали эту речь как «первое интеллектуальное выступление женщины в палате общин, которое когда-либо доводилось слышать»38.
      С приходом лейбористов к власти Маргарет было предложено занять должность парламентского секретаря Министерства труда, которое в 1924 г. возглавил Т. Шоу. Как отмечала Бондфилд, новость ее одновременно опечалила и обрадовала. В связи с назначением она была вынуждена оставить почетный пост председателя БКТ. Рассказывая о событиях 1924 г., Бондфилд не смогла в своих мемуарах удержаться от комментариев относительно неопытности первого лейбористского кабинета. Она писала об огромном наплыве информации и деталей, что практически не позволяло ей вникнуть в работу других связанных с Министерством труда департаментов. «Мы были новой командой, — вспоминала она, — большинству из нас предстояло постичь особенности функционирования палаты общин в равной степени, как и овладеть навыками министерской работы, справиться с огромным количеством бумаг...»39
      К тому же работу первого лейбористского кабинета осложняло отсутствие за спиной парламентского большинства в палате общин. При продвижении законопроектов министрам приходилось оглядываться на оппозицию, строго следившую за тем, чтобы правительство не вышло из-под контроля. Комментируя эту ситуацию спустя более двух десятилетий, в конце 1940-х гг., Бондфилд по-прежнему удивлялась тому, что правительство не допустило серьезных промахов и в целом показало себя вполне достойной командой.
      Кабинет Макдональда в самом деле продемонстрировал британцам, что лейбористы способны управлять страной. Отсутствие серьезных внутренних реформ (самой заметной стала жилищная программа Уитли — предоставление рабочим дешевого жилья в аренду) с лихвой компенсировалось яркими внешнеполитическими шагами. Первое лейбористское правительство признало СССР, подписало с ним общий и торговый договоры, способствовало принятию репарационного плана Дауэса на Лондонской международной конференции, позволившего в пику Франции реализовать концепцию «не слишком слабой Германии». Партия у власти активно отстаивала идею арбитража и сотрудничества на международной арене.
      В должности парламентского секретаря Министерства труда Бондфилд отправилась в сентябре 1924 г. в Канаду с целью изучить возможность расширения семейной миграции в этот британский доминион. Пока Маргарет находилась за океаном, события на родине стали приобретать неприятный для лейбористов поворот. В августе 1924 г. был задержан Дж. Кэмпбелл, исполнявший обязанности редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли». На страницах газеты был опубликован сомнительный, с точки зрения респектабельной Англии, призыв к военнослужащим не выступать с оружием в руках против рабочих во время стачек, напротив, обратить это оружие против угнетателей. Генеральный атторней, однако, приостановил дело Кэмпбелла за недостатком улик. Собравшиеся на осеннюю сессию консерваторы и либералы потребовали назначить следственную комиссию с целью разобраться в правомерности подобных действий. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. Парламент был распущен, а новые выборы назначены на 29 октября.
      Лейбористы вышли на выборы под лозунгом «Мы были в правительстве, но не у власти», требуя абсолютного парламентского большинства. Однако избирательная кампания оказалась омрачена публикацией в прессе за несколько дней до голосования так называемого «письма Зиновьева», являвшегося в то время председателем исполкома Коминтерна. Вероятная фальшивка, «сенсация», по словам «Таймс», содержала в себе указания британским коммунистам, как вести борьбу в пользу ратификации англо-советских договоров, заключенных правительством Макдональда, а также рекомендации относительно вооруженного захвата власти40. По неосмотрительности Макдональда, наряду с премьерством исполнявшего обязанности министра иностранных дел, письмо было опубликовано в прессе вместе с нотой протеста. Это косвенно свидетельствовало о том, что лейбористское правительство признает его подлинность. На этом фоне недавно заключенные с СССР договоры предстали в глазах публики в сомнительном свете. По воспоминаниям одного из современников, репутация Макдональда в этот момент «опустилась ниже нулевой отметки»41.
      Лейбористы проиграли выборы. К власти вновь вернулось консервативное правительство во главе с Болдуином. Бонфилд возвратилась из Канады слишком поздно, чтобы успешно побороться за свой округ Нортамптон. Как писала она сама, оппоненты обвиняли ее в том, что она пренебрегла своими обязанностями, «спасаясь за границей». В результате Маргарет оказалась вне стен парламента. Возвращаясь к событиям осени 1924 г. в своих мемуарах, Бондфилд не скрывала впоследствии своего недовольства Макдональдом. Давая задним числом оценку лейбористскому руководителю, Маргарет писала, что он не обладал силой духа, необходимой политическому лидеру его ранга. «При неоспоримых способностях и личном обаянии... он по сути был человеком слабым, — отмечала она, — при всех его внешних добродетелях и декоративных талантах». Его доверчивость и слабость оставались скрыты от посторонних глаз, пока враги этим не воспользовались42.
      В мае 1926 г. в Великобритании произошло эпохальное для всего профсоюзного движения событие — всеобщая стачка, руководимая БКТ и закончившаяся поражением рабочих. В течение девяти дней Бондфилд разъезжала по стране, встречалась с профсоюзными активистами, о чем свидетельствует ее дневник 1926 г., вошедший в издание воспоминаний 1948 года. Маргарет отмечала, с одной стороны, преданность, дисциплину бастующих, с другой, некомпетентность работодателей. В то же время она винила в плачевном для рабочих исходе событий руководителей профсоюза шахтеров — Г. Смита и А. Кука. Поддержка бастующих горняков другими рабочими, с точки зрения Маргарет, практически ничего не дала в итоге из-за того, что указанные двое заняли слишком жесткую позицию в ходе переговоров с шахтовладельцами и не желали идти на компромисс43. Тот факт, что Кук по сути явился бунтарской фигурой, на протяжении 1925—1926 гг. намеренно подогревавшей боевые настроения в шахтерских районах, отмечали и другие современники44. В своих наблюдениях Бондфилд была не одинока.
      Летом того же 1926 г. один из лейбористских избирательных округов (Уоллсенд) оказался вакантным, и Бондфилд было предложено выступить там парламентским кандидатом на дополнительных выбоpax. Избирательная кампания закончилась ее победой. Это позволило Маргарет, не дожидаясь всеобщих выборов, вернуться в палату общин уже в 1926 году.
      Еще в ноябре 1925 г. правительство Болдуина дало поручение лорду Блэнсбургу возглавить комитет, который должен был заняться проблемой усовершенствования системы поддержки безработных. Бондфилд получила приглашение войти в его состав. В январе 1927 г. был обнародован доклад комитета. Документ носил компромиссный характер и в целом не удовлетворил многих рабочих, полагавших, что система предоставления пособий безработным не охватывает всех нуждающихся, а выплачиваемые суммы недостаточны. Тем не менее, Бондфилд подписала доклад наряду с представителями консерваторов и либералов. Таким образом она обеспечила единогласие в рамках всего комитета. Это вызвало волну недовольства. По воспоминаниям самой Маргарет, в лейбористских рядах против нее поднялась настоящая кампания. Многие были возмущены тем, что Бондфилд не подготовила свой собственный «доклад меньшинства». Более того, некоторые недоброжелатели подозревали, что она подписала доклад комитета Блэнсбурга, не читая его. Впрочем, сама героиня этой статьи категорически опровергала данное утверждение45.
      Много лет спустя в свое оправдание Маргарет писала, что была солидарна далеко не со всеми предложениями подписанного ею доклада. Однако в целом настаивала на своей правоте, поскольку полагала, что на тот момент доклад был очевидным шагом вперед в плане совершенствования страхования по безработице46.
      На парламентских выборах 1929 г. лейбористская партия одержала самую крупную за все межвоенные годы победу, завоевав 287 парламентских мест. Активная пропагандистская работа в избирательных округах, стремление дистанцироваться от излишне радикальных требований принесли плоды. Лейбористам удалось переманить на свою сторону часть «колеблющегося избирателя». Бондфилд вновь выставила свою кандидатуру от Уоллсенда. Наряду с консервативным соперником в округе, в 1929 г. ей также довелось сразиться с коммунистом. Тем не менее, выборы 1929 г. вновь оказались для Маргарет успешными. Более того, по совету секретаря партии А. Гендерсона, Макдональд предложил ей занять пост министра труда. Это была должность в рамках кабинета, ступень, на которую в британской истории на тот момент не поднималась еще ни одна женщина. В должности министра Бондфилд также вошла в Тайный Совет.
      Размышляя, почему выбор в 1929 г. пал именно на нее, Маргарет впоследствии без ложной скромности называла себя вполне достойной кандидатурой, умеющей аргументировано отстаивать свою точку зрения, спонтанно отвечать на вопросы, не боясь противостоять враждебной критике. По иронии судьбы, скандал с докладом Блэнсбурга продемонстрировал широкой публике, как считала сама Бондфилд, ее бойцовские качества и сослужил в итоге хорошую службу. Маргарет писала в воспоминаниях, что в 1929 г. в полной мере осознавала значимость момента. Это была «часть великой революции в положении женщин, которая произошла на моих глазах и в которой я приняла непосредственное участие», — отмечала она47. Впоследствии Маргарет не раз спрашивали, волновалась ли она, принимая новое назначения. Она отвечала отрицательно. В 1929 г. Бондфилд казалось, что ей предстояло заниматься вопросами, хорошо знакомыми по профсоюзной работе.
      Большое внимание было приковано к тому, как должна быть одета первая женщина-министр во время представления королю. Маргарет вспоминала, что у нее даже не было времени на обновление гардероба. Из новых вещей были лишь шелковая блузка и перчатки. Из Букингемского дворца поступило указание, что дама должна быть в шляпе. Бондфилд была категорически с этим не согласна и в дальнейшем появлялась на официальных церемониях без головного убора. Она пишет, что в момент представления королю Георгу V, последний, вопреки обычаям, нарушил молчание и произнес: «Приятно, что мне представилась возможность принять у себя первую женщину — члена Тайного Совета»48.
      Тем не менее, как справедливо отмечала Маргарет, Министерство труда не было синекурой. Главная, стоявшая перед министром задача, заключалась в усовершенствовании страхования по безработице. В ноябре 1929 г. в палате общин состоялось второе чтение законопроекта о страховании по безработице, подготовленного и представленного Бондфилд. Несмотря на возражения оппозиции, Билль прошел второе чтение и в декабре обсуждался в рамках комитета. Он поднимал с 7 до 9 шиллингов размеры пособий для взрослых иждивенцев, а также на несколько шиллингов увеличивал пособия для безработных подростков. Бондфилд также удалось откорректировать ненавистную для безработных формулировку относительно того, что на пособие может претендовать лишь тот, кто «действительно ищет работу»49. Отныне власти должны были доказывать в случае отказа в пособии, что претендент «по-настоящему» не искал работу.
      Тем не менее в рядах лейбористов закон не вызвал удовлетворения. Еще до представления Билля, в начале ноября 1929 г., совместная делегация БКТ и исполкома лейбористской партии встречалась с Бондфилд и настаивала на более высокой сумме пособий50. Пожелания не были учтены. В дальнейшем недовольные участники ежегодной лейбористской конференции 1930 г. приняли резолюцию, призывавшую увеличить суммы пособий безработным, к которой также не прислушались51.
      В целом деятельность второго кабинета Макдональда оказалась существенно осложнена навалившимся на Великобританию мировым экономическим кризисом. Достойная поддержка безработных была слишком дорогим удовольствием для страны, зажатой в тисках финансовых проблем. На фоне недостатка денежных средств на поддержку малоимущих Бондфилд в целом не смогла проявить себя в роли министра труда в 1929—1931 годах. В своих воспоминаниях Маргарет всячески подчеркивает, что на посту министра труда не была способна смягчить проблему безработицы в силу объективных, нисколько не зависевших от нее обстоятельств начала 1930-х годов52. Отчасти это действительно так. Но напористое желание возложить ответственность на других и отстраниться от возможных обвинений достаточно ярко характеризует автора мемуаров.
      Еще в 1929 г. при правительстве Макдональда был сформирован специальный комитет во главе с профсоюзным функционером Дж. Томасом для изучения вопросов безработицы и разработки средств борьбы с нею. В комитет вошли канцлер герцогства Ланкастерского О. Мосли, помощник министра по делам Шотландии Т. Джонстон и руководитель ведомства общественных работ, левый лейборист Дж. Лэнсбери. Проект оказался провальным. По признанию современников, в том числе самой Бондфилд, Томас не обладал должным потенциалом для руководства подобным комитетом. Его младший коллега Мосли попытался форсировать события и подготовил специальный Меморандум, представленный в начале 1930 г. на рассмотрение Кабинета министров. Он включал такие предложения, как введение протекционистских тарифов, контроль над банковской политикой и ряд других мер. Они показались неприемлемыми для правительства Макдональда и, прежде всего, Министерства финансов во главе со сторонником ортодоксального экономического курса Ф. Сноуденом. Последующая отставка Мосли и его попытка поднять знамя протеста за рамками правительства в конечном счете ни к чему не привели. Сам же Мосли вскоре связал свою судьбу с фашизмом.
      31 июля 1931 г. был обнародован доклад комитета под председательством банкира Дж. Мэя. Комитет должен был исследовать экономическое положение Великобритании и предложить конструктивное решение. Согласно оценкам доклада, страна находилась на грани финансового краха. Бюджетный дефицит на следующий 1932/1933 финансовый год ожидался в размере 120 млн фунтов. Рекомендации комитета состояли в жесточайшей экономии государственных средств. В частности, значительную сумму предполагалось сэкономить за счет снижения пособий по безработице53.
      Как вспоминала Бондфилд, с публикацией доклада «вся затруднительная ситуация стала достоянием гласности»54. В результате 23 августа 1931 г. во время голосования о возможности сокращения пособий по безработице кабинет Макдональда раскололся фактически надвое. Это означало его невозможность функционировать в прежнем составе и скорейший уход в отставку. Однако на. следующий день, 24 августа, Макдональд поддался уговорам короля и остался на посту премьер-министра. Он изъявил готовность возглавить уже не лейбористское, а так называемое «национальное правительство», состоявшее, главным образом, из консерваторов, а также горстки либералов и единичных его сторонников из числа лейбористов. Вскоре этот поступок и намерение Макдональда выйти на досрочные выборы под руку с консерваторами против лейбористской партии были расценены как предательство. В конце сентября 1931 г. Макдональд и его соратники решением исполкома были исключены из лейбористской партии55.
      События 1931 г. стали драматичной страницей в истории лейбористской партии. Возникает вопрос, как же проголосовала Маргарет на историческом заседании 23 августа? Согласно отчетам прессы, Бондфилд в момент раскола кабинета выступила на стороне Макдональда, то есть за сокращение пособий на 10%56. Показательно, что в своих весьма подробных воспоминаниях, где автор периодически при­водит подробную информацию даже о том, что подавали к столу, Маргарет странным образом обходит вниманием детали августовского голосования, лишь отмечая, что 24 августа лейбористский кабинет, «все еще преисполненный решимости не сокращать пособия по безработице, ушел в отставку»57. Складывается впечатление, что Бондфилд намеренно не хотела сообщать читателю, что всего лишь накануне она лично не разделяла подобную решимость. В данном случае молчание автора красноречивее ее слов. Маргарет не желала вспоминать не украшавший ее биографию поступок.
      Впрочем, приведенный выше эпизод с голосованием нельзя назвать «несмываемым пятном». Так, например, голосовавший вместе с Бондфилд ее более молодой коллега Г. Моррисон успешно продолжил свое политическое восхождение в 1940-е гг. и добился немалых высот. Однако Маргарет было уже 58 лет. Ее министерская карьера завершилась августовскими событиями 1931 года. В своей автобиографии она подчеркивала, что у нее нет ни малейшего намерения предлагать читателю какие-то «сенсационные откровения» относительно раскола 1931 года58.
      В лейбористской послевоенной историографии Макдональд был подвергнут резкой критике на страницах целого ряда работ. В адрес бывшего партийного лидера звучали такие эпитеты, как «раб» консерваторов, «ренегат», человек, поставивший задачей в 1931 г. «удержать свой пост любой ценой»59. Бондфилд, издавшая мемуары в 1948 г., не разделяла такую точку зрения. «Нам не следует..., — писала она, — думать о нем (Макдональде. — Е. С.) как ренегате и предателе. Он не отказался ни от чего, во что сам действительно верил, он не изменил своему мнению, он не принял ничьи взгляды, с коими бы не был согласен». Макдональд никогда не принадлежал к числу профсоюзных функционеров и, с точки зрения Бондфилд, не слишком симпатизировал «промышленному крылу» партии. Его отношения с заметно сместившейся влево на рубеже 1920—1930-х гг. НРП, через которую бывший лидер много лет назад оказался в лейбористских рядах, также были испорчены из-за расхождения во взглядах. «Ничто не препятствовало для его перехода к сотрудничеству с консерваторами», — заключает Бондфилд60.
      С этим утверждением можно отчасти поспорить. Макдональд до «предательства» был относительно популярен среди лейбористов, и испорченные отношения с НРП, недовольной умеренным характером деятельности первого и второго лейбористских кабинетов, еще не означали потери диалога с партией в целом, с ее менее левыми представителями. Тем не менее, определенная доля истины, в частности относительного того, что Макдональду в начале 1930-х гг. на посту премьера порой легче было найти понимание у представителей правой оппозиции, нежели у бунтарского крыла лейбористов и у тред- юнионов, недовольных скудостью социальных реформ, в словах Бондфилд присутствует.
      Наблюдая за деятельностью Макдональда в последующие годы, Маргарет отмечала, что он постепенно погружался «в своего рода старческое слабоумие, за которым все наблюдали молча»61. Сама она не скрывала, что с сожалением покинула министерское кресло в августе 1931 года.
      В октябре 1931 г. в Великобритании состоялись парламентские выборы, на которых лейбористская партия выступила против «национального правительства» во главе с Макдональдом. Большинство лейбористских кандидатов оказалось забаллотировано. Из примерно 500 претендентов в парламент прошло лишь 46 человек62. Такого поражения в XX в. лейбористам больше переживать не доводилось. Бондфилд вновь баллотировалась от Уоллсенда и проиграла.
      Вспоминая события осени 1931 г., Маргарет отмечала, что избирательная кампания стала для партии, совсем недавно пребывавшей в статусе правительства Его Величества, хорошим уроком. С ее точки зрения, 1931 г. оказался своего рода рубежом в истории лейбористов. Они расстались с Макдональдом, упорно на протяжении своего лидерства двигавшим партию вправо. К руководству пришли новые люди — К. Эттли, С. Криппс, X. Далтон. Для партии наступил период переосмысления своей политики и раздумий. Бондфилд характеризует Эттли, ставшего лидером лейбористской партии в 1935 г. и находившегося на посту премьер-министра после второй мировой войны, как человека твердого, практичного и даже, на ее взгляд, прозаичного. Как пишет Маргарет, он был полностью лишен как достоинств, так и недостатков Макдональда63.
      После поражения на выборах 1931 г. Бондфилд вновь заняла пост руководителя женской секции профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих. Все ее время занимали работа, лекции и выступления. В начале 1930-х гг., будучи свободной от парламентской деятельности, Маргарет вновь посетила США. Ей посчастливилось встретиться с президентом Франклином Рузвельтом. Реформы «нового курса» вызвали у Бондфилд живейший интерес. «У Франклина Рузвельта за плечами единодушная поддержка всей страны, которой редко удостаивается политический лидер. Он поймал волну эмоциональной и духовной революции, которую необходимо осторожно направлять, проявляя в максимальной степени политическую честность...», — писала она64.
      Рассуждая о проблемах 1930-х гг. в своих воспоминаниях, Маргарет уделяет значительное внимание фашистской угрозе. С ее точки зрения, до появления фашизма фактически не существовало общественной философии, нацеленной на то, чтобы противостоять социализму. Однако, «как лейбористская партия отвергла коммунизм как доктрину, враждебную демократии, — пишет Бондфилд, — так она отвергла по той же причине и фашизм». Даже в неблагоприятные кризисные годы Маргарет никогда не теряла веры в демократические идеалы. «Демократия, — отмечала она позднее, — сильнее, чем любая другая форма правления, поскольку предоставляет свободу для критики»65. В 1930-е гг. Бондфилд не раз выступала в качестве профсоюзной активистки на антифашистскую тему.
      Вновь в качестве кандидата Маргарет приняла участие в парламентских выборах в 1935 году. Но, как ив 1931 г., результат стал для нее неутешительным. Однако, наблюдая изнутри происходившие в эти годы процессы в лейбористских рядах, она отмечала, что партия постепенно возрождалась. «Не было ни малейших причин сомневаться, — писала она, — в том, что со временем мы получим (парламентское. — Е. С.) большинство и вернемся к власти, преисполненные решимости реализовать нашу собственную надлежащую политику. Как скоро? Консервативное правительство несло ветром прямо на камни, оно не было готово ни к миру, ни к войне; у него не было определенной согласованной политики, направленной на национальное возрождение и улучшение; оно стремилось умиротворить неумиротворяемую враждебность нацистов»66. С точки зрения Бондфилд, лейбористская партия, находясь в оппозиции, напротив, переживала в эти годы период «переобучения», оттачивая свои программные установки и принципы.
      В 1938 г. Маргарет оставила престижный пост в профсоюзе неквалифицированных и муниципальных рабочих. «Есть люди, для которых выход на пенсию звучит как смертный приговор, — писала она в воспоминаниях. — Это был не мой случай». В интервью журналисту в 1938 г. Бондфилд отмечала, что не чувствует своего возраста, полна энергии и планов, а также не намерена думать о полном отстранении от дел. Однако годы напряженной работы, подчеркнула она в ходе беседы, научили ее ценить свободное время, которым она была намерена воспользоваться в большей мере, нежели ранее67.
      Последующие два годы Маргарет много путешествовала. В 1938— 1939 гг. она посетила США, Канаду, Мексику. Несмотря на приятные впечатления, встречу со старыми знакомыми и обретение новых, Бондфилд отмечала, что даже через океан чувствовала угрозу войны, исходившую из Европы. В ее дневнике за 1938 г., включенном в книгу мемуаров, уделено внимание Чехословацкому кризису. Еще 16 сентября 1938 г. Маргарет писала о том, что ценой, которую западным демократиям придется заплатить за мир, похоже, станет предательство Чехословакии. После Мюнхенского договора о разделе этой страны, заключенного в конце сентября лидерами Великобритании и Франции с Гитлером, Бонфилд справедливо подчеркивала, что от старого Версальского договора не осталось камня на камне68.
      Вернувшись из Америки в конце января 1939 г., летом того же года Маргарет направилась к подруге в Женеву. Пакт Молотова-Риббентропа, подписанный в августе 1939 г., вызвал у Бондфилд, по ее собственным словам, «состояние шока». В воспоминаниях Маргарет содержатся комментарии на тему двух мировых войн, свидетельницей которых ей довелось быть, и состояния лейбористской партии к началу каждой из них. Бондфилд писала об огромной разнице между обстановкой 1914 и 1939 годов. Многие по праву считают, отмечала она, что первой мировой войны можно было избежать. Вторая мировая война была из разряда неизбежных. Лейбористская партия в 1939 г., продолжает Маргарет, была неизмеримо сильнее и влиятельнее в сравнении с 1914 годом69.
      В 1941 г. Бондфилд опубликовала небольшую брошюру «Почему лейбористы сражаются». «Мы последовательно отвергли методы анархистов, синдикалистов и коммунистов в пользу системы парламентской демократии..., — писала она, — мы принимаем вызов диктатуры, которая разрушила родственные нам движения в Германии, Австрии, Чехословакии и Польши, и угрожает подобным в Скандинавских странах в равной степени, как и в нашей собственной»70.
      В 1941 г. Маргарет вновь отправилась в США с лекциями. Как вспоминала она сама, ее главной задачей было донести до американской аудитории британскую точку зрения. В годы войны и вплоть до 1949 г. Бондфилд являлась председателем так называемой «Женской группы общественного благоденствия»71. В период военных действий она занималась, главным образом, вопросами санитарных условий жизни детей.
      На первых послевоенных выборах 1945 г. Маргарет не стала выдвигать свою кандидатуру. В свое время она дала себе слово не баллотироваться в парламент после 70 лет и сдержала его. Наступают времена, когда силы уже необходимо экономить, писала Маргарет72. Впрочем, она приняла участие в предвыборной кампании, оказывая поддержку другим кандидатам. Последние годы жизни Маргарет были посвящены подготовке мемуаров, вышедших в 1948 году. В 1949 г. она в последний раз посетила США. Маргарет Бонфилд умерла 16 июня 1953 г. в возрасте 80 лет. На похоронах присутствовали все руководители лейбористской партии во главе с К. Эттли.
      Судьба Бондфилд стала яркой иллюстрацией изменения статуса женщины в Великобритании в первые десятилетия XX века. «Когда я начинала свою деятельность, — писала Маргарет, — в обществе превалировало мнение, что только мужчины способны добывать хлеб насущный. Женщинам же было положено оставаться дома, присматривать за хозяйством, кормить детей и не иметь более никаких интересов. Должно было вырасти не одно поколение, чтобы взгляды на данный вопрос изменились»73.
      Бондфилд сумела пройти путь от продавца в магазине в парламент, а затем и в правительство благодаря своей энергии, работоспособности, определенной силе воли, такту и организаторским качествам. Всю жизнь она была свободна от домашних обязанностей, связанных с воспитанием детей и заботой о муже. В результате Маргарет имела возможность все свое время посвящать профсоюзной и политической карьере. Размышляя на тему успеха на политическом поприще, она признавалась, что от современного политика требуются такие качества, как сила, быстрота реакции и неограниченный запас «скрытой энергии»74. Безусловно, она ими обладала.
      В своей книге Гамильтон вспоминала случившийся однажды разговор с Бондфилд на тему счастья и радости. Счастья добиться непросто, делилась своими размышлениями Маргарет, однако служение и самопожертвование приносят радость. Именно этим и была наполнена ее жизнь. Бондфилд невозможно было представить в плохом настроении, скучающую или в состоянии депрессии, писала ее биограф. Лондонская квартира Маргарет всегда была полна цветов. Своим внешним видом Бондфилд никогда не походила на изысканных английских аристократок и не стремилась к этому. Однако, по мнению Гамильтон, она всегда оставалась «женщиной до кончиков пальцев»75. Ее стиль одежды был весьма скромен и непретенциозен. Собранные в пучок волосы свидетельствовали о нежелании «пускать пыль в глаза» замысловатой и модной прической. Тем не менее, в профсоюзной среде, где безусловно доминировали мужчины, Маргарет держалась уверенно и свободно, ее мнение уважали и ценили.
      По свидетельству Гамильтон, Маргарет была практически напрочь лишена таких качеств как рассеянность, склонность волноваться по пустякам. Ей было свойственно чувство юмора, исключительная сообразительность76. Тем не менее, едва ли Бондфилд можно назвать харизматичной фигурой. Ее мемуары свидетельствуют о настойчивом желании показать себя с наилучшей стороны. Однако порой им не хватает некой глубины в анализе происходивших событий, свойственной лучшим образцам этого жанра. При характеристике лейбористской партии, Маргарет неизменно пишет, что она «становилась сильнее», «извлекала уроки». Тем не менее, более весомый анализ ситуации часто остается за рамками ее работы. Бондфилд обладала высоким, но не выдающимся интеллектом.
      По своим взглядам Маргарет была ближе скорее к правому крылу лейбористской партии. Как правило, она не участвовала в кампаниях, организуемых левыми бунтарями в 1920-е — 1930-е гг. с целью радикализации лейбористского партийного курса, на посту министра труда не форсировала смелые социальные реформы. Тем не менее, ее можно охарактеризовать как социалистку, пришедшую в политику не по карьерным соображениям, а по убеждениям. Как писала Бондфилд, социализм, который она проповедовала, это способ направить всю силу общества на поддержку бедных и слабых, которые в ней нуждаются, с тем, чтобы улучшить их уровень жизни. Одновременно, подчеркивала она, социализм — это и стремление поднять стандарты жизни обычных людей77. В отсутствие «государства благоденствия» в первые десятилетия XX в. такие убеждения были востребованы и актуальны. Мемуары героини этой публикации также свидетельствуют, что до конца жизни она в принципе оставалась идеалисткой, верящей в духовные, христианские корни социалистической идеи.
      Примечания
      1. HAMILTON М.А. Margaret Bondfield. London. 1924.
      2. BONDFIELD M. A Life’s Work. London. 1948, p. 19.
      3. Ibid., p. 26. См. также: HAMILTON M. Op. cit., p. 46.
      4. BONDFIELD M. Op. cit., p. 27.
      5. Ibid., p. 28.
      6. Ibid., p. 352-353.
      7. Ibid., p. 30.
      8. Ibid., p. 37.
      9. Ibid., p. 48.
      10. HAMILTON M. Op. cit., p. 16-17.
      11. BONDFIELD M. Op. cit., p. 48.
      12. Цит. по: HAMILTON M. Op. cit., p. 67.
      13. BONDFIELD M. Op. cit., p. 55, 76, 78.
      14. HAMILTON M. Op. cit., p. 83.
      15. BONDFIELD M. Op. cit., p. 82, 85, 87.
      16. HAMILTON M. Op. cit., p. 71.
      17. BONDFIELD M. Op. cit., p. 109.
      18. HAMILTON M. Op. cit., p. 72.
      19. BONDFIELD M. Op. cit., p. 80, 124-137.
      20. Ibid., p. 140, 142.
      21. Ibid., p. 153.
      22. Ibid., p. 161.
      23. Ibid., p. 186.
      24. Ibid., p. 188.
      25. Report of the 20-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1920, p. 4.
      26. SNOWDEN E. Through Bolshevik Russia. London. 1920.
      27. BONDFIELD M. Op. cit., p. 200.
      28. Ibid., p. 224. Фрагменты дневника Бондфилд были изданы и в отчете британской рабочей делегации за 1920 год. См.: British Labour Delegation to Russia 1920. Report. London. 1920. Appendix XII. Interview with the Centrosoius — Notes from the Diary of Margaret Bondfield; Appendix XIII. Further Notes from the Diary of Margaret Bondfield.
      29. BONDFIELD M. Op. cit., p. 245.
      30. Ibidem.
      31. Ibid., p. 249-250.
      32. Ibid., p. 251.
      33. Report of the 24-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1924, p. 12.
      34. Ibid., p. 11.
      35. BONDFIELD M. Op. cit., p. 252.
      36. Ibid., p. 254.
      37. Parliamentary Debates. House of Commons. 1924, vol. 169, col. 601—606.
      38. BONDFIELD M. Op. cit., p. 254.
      39. Ibid., p. 255-256.
      40. Times. 27.X.1924.
      41. BROCKWAY F. Towards Tomorrow. An Autobiography. London. 1977, p. 68.
      42. BONDFIELD M. Op. cit., p. 262.
      43. Ibid., p. 268-269.
      44. См., например: CITRINE W. Men and Work: An Autobiography. London. 1964, p. 210; WILLIAMS F. Magnificent Journey. The Rise of Trade Unions. London. 1954, p. 368.
      45. BONDFIELD M. Op. cit., p. 270-272.
      46. Ibid., p. 275.
      47. Ibid., p. 276.
      48. Ibid., p. 278.
      49. The Annual Register. A Review of Public Events at Home and Abroad for the Year 1929. London. 1930, p. 100; См. также представление Бондфилд Билля в парламенте: Parliamentary Debates. House of Commons, v. 232, col. 738—752.
      50. Report of the 30-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1930, p. 56—57.
      51. Ibid., p. 225—227.
      52. BONDFIELD M. Op. cit., p. 296-297.
      53. SNOWDEN P. An Autobiography. London. 1934, vol. II, p. 933—934; New Statesman and Nation. 1931, v. II, № 24, p. 160.
      54. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      55. Daily Herald. 30.IX.1931.
      56. Ibid. 24, 25.VIII.1931.
      57. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      58. Ibid., p. 305.
      59. The British Labour Party. Its History, Growth, Policy and Leaders. Vol. I. London. 1948, p. 175. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. New York. 1969, p. 258.
      60. BONDFIELD M. Op. cit., p. 306.
      61. Ibid., p. 305.
      62. В дополнение к этому несколько депутатов представляли отдельную фракцию НРП, которая в скором времени покинула лейбористские ряды в связи с идейными спорами.
      63. BONDFIELD М. Op. cit., р. 317.
      64. Ibid., р. 323.
      65. Ibid., р. 319-320.
      66. Ibid., р. 334.
      67. Ibid., р. 339-340.
      68. Ibid., р. 340, 343-344.
      69. Ibid., р. 350.
      70. Ibid., р. 351.
      71. Dictionary of Labour Biography. London. 2001, p. 72.
      72. BONDFIELD M. Op. cit., p. 338.
      73. Ibid., p. 329.
      74. Ibid., p. 338.
      75. HAMILTON M. Op. cit., p. 176, 179-180.
      76. Ibid., p. 93, 178.
      77. BONDFIELD M. Op. cit., p. 357.
    • Ярыгин В. В. Джеймс Блейн
      By Saygo
      Ярыгин В. В. Джеймс Блейн // Вопросы истории. - 2018. - № 6. - С. 26-37.
      В работе представлена биография известного американского политика второй половины XIX в. Джеймса Блейна. Он долгое время являлся лидером Республиканской партии, три срока подряд был спикером палаты представителей и занимал пост госсекретаря в администрациях трех президентов: Дж. Гарфилда, Ч. Артура и Б. Гаррисона. Блейн — один из главных идеологов американской экспансии конца XIX века.
      Вторая половина XIX в. — время не самых ярких политических деятелей в США, в особенности хозяев Белого дома. Это эпоха всевластия «партийных машин» и партийных функционеров, обеспечивавших нормальную и бесперебойную работа данных конструкций американской двухпартийной системы периода «Позолоченного века». Но, как известно, из каждого правила есть исключение. Таким исключением стал лидер республиканцев в 1870—1880-х гг. Джеймс Блейн. Основатель г. Санкт-Петербурга во Флориде, русский предприниматель П. А. Дементьев, писавший свои очерки о жизни в США под псевдонимом «Тверской» и трижды встречавшийся с Блейном, так отзывался нем: «Ни один человек, нигде, никогда не производил на меня ничего подобного тому впечатлению, которое произвел этот последний великий представитель великой американской республики. Его ресурсы по всем отраслям человеческого знания были неисчерпаемы — и он умел так группировать факты и так освещать их своим нескончаемым остроумием, что превосходство его натуры чувствовалось собеседником от первого до последнего слова»1.
      Джеймс Гиллеспи Блейн родился в Браунсвилле (штат Пенсильвания) 31 января 1830 года. Он был третьим ребенком. Семья жила в относительном комфорте. Мать — Мария-Луиза Гиллеспи — была убежденной католичкой, как и ее предки. Ее дед был иммигрантом-католиком из Ирландии, прибывшим под конец войны за независимость. В 1787 г. он купил кусок земли в местечке «Индейский Холм» в Западном Браунсвилле на западе Пенсильвании2. Отец будущего политика — Эфраим Ллойд Блейн — придерживался пресвитерианской веры, был бизнесменом и зажиточным землевладельцем, а по политическим убеждениям — вигом.
      Как писал один из биографов Джеймса Блейна, уже в возрасте восьми лет он прочитал биографию Наполеона Уолтера Скотта, а в девять — всего Плутарха3. Получив домашнее образование, юный Джеймс в 1843 г. поступил в Вашингтонский колледж в родном штате и в 17 лет закончил обучение. По свидетельствам его одноклассника Александра Гоу, Блейн был «мальчиком с приятными манерами и речью, действительно популярным среди студентов и в обществе. Он был больше ученый, чем студент. Обладая острым умом и выдающейся памятью, он был способен легко схватывать и держать в памяти столько, сколько у других получалось с трудом»4. Уже в то время у Блейна проявились задатки политика. У него была прирожденная склонность к ведению дебатов и выступлениям перед публикой.
      В возрасте 18 лет, после окончания колледжа, будущий политик стал преподавателем военной академии в Блю-Лик-Спрингс (штат Кентукки). Тогда же он познакомился со своей будущей женой — Гарриет Стэнвуд. Блейн с перерывами работал в академии до 1852 г., после чего переехал с женой в Филадельфию и начал изучать юриспруденцию. Год спустя начинающий юрист получил предложение стать редактором и совладельцем выходившей в Огасте (штат Мэн) газеты «Kennebek Journal». В 1854 г. Блэйн уже работал редактором не толь­ко в этом еженедельном печатном издании, являвшемся рупором партии вигов, но и в «Portland Advertiser»5.
      После распада вигов в 1856 г. Блейн примкнул к недавно появившейся Республиканской партии и, по признанию губернатора штата, стал «ведущей силой» на ее собраниях6. Будучи редактором, он активно продвигал новое политическое объединение в печати.
      Летом того же 1856 г. на митинге в Личфилде (штат Мэн) он произнес зажигательную речь в поддержку Джона Фремонта — первого кандидата в президенты от Республиканской партии — которого демократы обвиняли в том, что он, «секционный (региональный. — В. Я.) кандидат, стоит на антирабовладельческой платформе, и чье избрание голосами северян разрушит Союз»7. В своей речи начинающий политик обрушился с критикой на соглашательскую политику федерального правительства по отношению к «особому институту» и плантаторам Юга: «У них (правительства. — В.Я.) нет намерений препятствовать распространению рабства в штатах, у них нет намерений препятствовать рабству повсюду; кроме тех территорий, на которых оно было запрещено Томасом Джефферсоном и Отцами-основателями» 8. Хотя, как он сам потом утверждал, тогда «антирабовладельческое движение на Севере было не настолько сильным, как движение в защиту рабства на Юге»9.
      В 1858 г. в Иллинойсе во время кампании демократа Стивена Дугласа завязалось личное знакомство между Блейном и А. Линкольном. В то время на страницах своих публикаций Блейн предсказывал, что Линкольн потерпит поражение от Дугласа в гонке за место в сенате, но зато сможет победить его на президентских выборах 1860 года10.
      Осенью того же года в возрасте 28 лет Блейн был избран в палату представителей штата Мэн, а затем переизбран в 1859, 1860 и 1861 годах. В начале третьего срока Блейн уже был спикером нижней палаты законодательного собрания штата. Карьера постепенно вела молодого республиканца вверх по партийной лестнице. В 1859 г. глава республиканского комитета штата Мэн и по совместительству партнер Блейна по работе в «Kennebek Journal» Джон Стивенс подал в отставку со своего партийного поста. Блейн занял его место и оставался главой комитета штата до 1881 года.
      В мае 1860 г. Блейн и Стивенс приехали в Чикаго на партийный съезд республиканцев, на котором произошло выдвижение Линкольна. Первый — как независимый наблюдатель, второй — как делегат от штата Мэн. Стивенс поддерживал кандидатуру Уильяма Сьюарда — будущего госсекретаря в администрациях Линкольна и Э. Джонсона. Блейн же считал Линкольна лучшей кандидатурой, поскольку тот был далек от политического радикализма.
      В 1862 г. Джеймс Блейн был впервые избран в палату представителей от округа Кеннебек (штат Мэн). Пока шла гражданская война, политик твердо отвергал любой компромисс, связанный с возможностью выхода отдельных штатов из состава Союза: «Наша большая задача — подавить мятеж, быстро, эффективно, окончательно»11. Блейн в своей речи заявил, что «мы получили право конфисковать имущество и освободить рабов мятежников»12. Однако в вопросе о предоставлении им гражданских прав Блейн тогда не был столь категоричен и не одобрял инициативу радикальных республиканцев. Он считал, что с рабством необходимо покончить в любом случае, но с предоставлением чернокожему населению одинаковых прав с белыми нужно повременить.
      Молодой конгрессмен сразу уверено проявил себя на депутатском поприще. Выражение «Человек из штата Мэн» (“The Man from Main”. — В. Я.) стало широко известно13. Блейн поддерживал политику Реконструкции Юга, проводимую президентом Эндрю Джонсоном, но в то же время считал, что не стоит слишком унижать бывших мятежников. В январе 1868 г. он представил в Конгресс резолюцию, которая была направлена в Комитет по Реконструкции и позднее стала основой XIV поправки к Конституции14.
      Начиная со своего первого срока в нижней палате Конгресса, Джеймс Блейн показал себя сторонником высоких таможенных пошлин и защиты национальной промышленности, мотивируя это «сохранением нашего национального кредита»15. Такая позиция была обычной для политика с северо-востока страны — данный регион США в XIX в. являлся наиболее промышленно развитым.
      В 60-х гг. XIX в. внутри Республиканской партии образовались две крупные фракции: так называемые «стойкие» (“stalwarts”) и «полукровки» (“half-breed”). «Стойкие» считали себя наследниками радикальных республиканцев, в то время как «полукровки» представляли более либеральное крыло партии. Эти группировки просуществовали примерно до конца 1880-х годов. Как правило, данное фракционное разделение базировалось больше на личной лояльности по отношению к тому или иному влиятельному политику, нежели на каких-либо четких политических принципах, хотя между «стойкими» и «полукровками» имели место противоречия в вопросах о реформе гражданской службы или политике в отношении Южных штатов.
      Лидером «полукровок» стал Блейн, хотя, по свидетельству американского исследователя А. Пискина, сам он не называл так своих сторонников16. Помимо него в эту партийную группу в свое время входили президенты Разерфорд Хейс, Джеймс Гарфилд, Бенджамин Гаррисон, а также такие видные сенаторы, как Джон Шерман (Огайо) и Джордж Хоар (Массачусетс). В 1866 г. между Блейном и лидером «стойких» Роско Конклингом произошло столкновение. Поводом к нему послужила скоропостижная смерть конгрессмена Генри Уинтера Дэвиса 30 декабря 1865 г., который был неформальным главой республиканцев в палате представителей. Именно за право занять его место и началась персональная борьба между Конклингом и Блейном. В одной из речей в палате представителей Блейн назвал Конклинга «напыщенным индюком»17. В результате противостояния будущий госсекретарь повысил свой авторитет среди республиканцев как парламентарий и оратор. Но личные отношения между двумя политиками испортились навсегда — они стали не просто политическими противниками, но и личными врагами.
      В 1869 г. Блейн стал спикером нижней палаты Конгресса. Он был на тот момент одним из самых молодых людей, когда-либо занимавших этот пост (39 лет) и оставался спикером пока его не сменил демократ Майкл Керр из Индианы в 1875 году. До него только два политика занимали пост спикера палаты представителей три срока подряд: Генри Клей (1811—1817) и Шайлер Колфакс (1863—1867).
      В декабре 1875 г. политик вынес на рассмотрение поправку к федеральной Конституции по дальнейшему разделению церкви и государства. Блейн исходил из того, что первая поправка к Конституции, гарантировавшая свободу вероисповедания, касалась полномочий федерального правительства, но не штатов. Инициатива была вызвана тем, что в 1871 г. католики подали петицию по изъятию протестантской Библии из школ Нью-Йорка18. Поправка имела два основных положения и предусматривала, что никакой штат не имеет права принимать законы в пользу какой-либо религии или препятствовать свободному вероисповеданию. Также запрещалось использование общественных фондов и земель школами и государственное субсидирование религиозного образования. Предложение бывшего спикера успешно прошло голосование в нижней палате, но не смогло набрать необходимые две трети голосов в сенате.
      После ухода с поста спикера палаты представителей в марте 1875 г. честолюбивый сорокапятилетний Джеймс Блейн был уже фигурой общенационального масштаба. Обладая личной харизмой и магнетизмом, как политический оратор, он стал в глазах публики «мистером Республиканцем». Многие в партии верили, что Блейн предназначен для того, чтобы сместить Гранта в Белом доме. Он ратовал за жесткий контроль со стороны исполнительной власти над внешней политикой19, а за интеллект и личные качества получил прозвище «Рыцарь с султаном».
      В 1876 г. легислатура штата Мэн избрала Джеймса Блейна сенатором. На съезде Республиканской партии он был фаворитом на номинирование в кандидаты в президенты, поскольку большинство партии было против выдвижения президента Гранта на третий срок из-за скандалов, связанных с его администрацией. Блейн же был известен как умеренный политик, дистанцировался от радикальных республиканцев и администрации Гранта. К тому же Блейн не пускался в воспоминая о гражданской войне — он не прибегал к этой излюбленной технике радикалов для возбуждения избирателей Севера20. Но в то же время он высказался категорически против амнистии в отношении оставшихся лидеров Конфедерации, включая Джэфферсона Дэвиса — соответствующий билль демократы пытались провести в палате представителей в 1876 году. Блейн возлагал на Дэвиса персональную ответственность за существование концлагеря для пленных солдат Союза в Андерсонвилле (штат Джорджия) во время гражданской войны, называя его «непосредственным автором, сознательно, умышленно виновным в великом преступлении Андерсонвилля»21.
      Однако такому перспективному политику с, казалось бы, безупречной репутацией пришлось оставить президентскую кампанию 1876 г. — партия на съезде в Чикаго, состоявшемся 14—16 июня, предпочла кандидатуру Разерфорда Хейса — губернатора Огайо. Основной причиной неудачи Блейна стал скандал, связанный с взяткой. Ходили слухи, что в 1869 г. железнодорожная компания «Union Pacific Railroad» заплатила ему 64 тыс. долл, за долговые обязательства «Little Rock and Fort Smith Railroad», которые стоили значительно меньше указанной суммы. Помимо этого, используя свое положение спикера нижней палаты, Блейн обеспечил земельный грант для «Little Rock and Fort Smith Railroad».
      Сенатор отвергал все обвинения, заявляя, что только однажды имел дело с ценными бумагами вышеуказанной железнодорожной компании и прогорел на этом. Демократы требовали расследования Конгресса по данному делу. Блейн пытался оправдаться в палате представителей, но копии его писем к Уоррену Фишеру — подрядчику «Little Rock and Fort Smith Railroad» — доказывали его связь с железнодорожниками. Письма были предоставлены недовольным клерком компании Джеймсом Маллиганом. Протоколы расследования получили огласку в прессе. Этот скандал стоил Джеймсу Блейну номинации на партийных съездах 1876 и 1880 гг. и остался несмываемым пятном на его биографии.
      В верхней палате Конгресса он проявил себя убежденным сторонником золотого стандарта и твердой валюты, выступая против принятия билля Бленда-Эллисона 1878 г., который восстанавливал обращение серебряных долларов в США. Сенатор не верил, что свободная чеканка подобных монет будет полезна для экономики страны, ссылаясь при этом на опыт европейских стран. Блейн доказывал, что это приведет к вымыванию золота из казначейства.
      Как и большинство республиканцев, он поддерживал политику высоких тарифных ставок, считая, что те предупреждают монополизм среди капиталистов, обеспечивают достойную заработную плату рабочим и защищают потребителей от проблем экспорта22. Блейн показал себя как сторонник ограничения ввоза в Америку китайских законтрактованных рабочих, считая, что они не «американизируются»23. Он сравнивал их с рабами и утверждал, что использование дешевого труда китайцев подрывает положение американских рабочих. В то же время политик являлся приверженцем американской военной и торговой экспансии, направленной на Азиатско-Тихоокеанский регион и Карибский бассейн.
      Во время президентской кампании 1880 г. среди Республиканской партии оформилось движение за выдвижение Гранта на третий срок. Бывшего президента — героя войны — поддерживали «стойкие» республиканцы, в частности, такие партийные боссы, как Роско Конклинг и Томас Платт (Нью-Йорк), Дон Кэмерон (Пенсильвания) и Джон Логан (Иллинойс). Фаворитами партийного съезда в Чикаго являлись Джеймс Блейн, Улисс Грант и Джон Шерман — бывший сенатор из Огайо, министр финансов в администрации Р. Хейса и брат прославленного генерала армии северян Уильяма Текумсе Шермана. Но делегаты снова сделали ставку на «темную лошадку» — компромиссного кандидата, который устраивал большинство видных партийных функционеров. Таким кандидатом стал член палаты представителей от Огайо — Джеймс Гарфилд.
      4 марта 1881 г. Блейн занял пост государственного секретаря в администрации Дж. Гарфилда, внешняя политика которого имела два основных направления: принести мир и не допускать войн в будущем в Северной и Южной Америке; культивировать торговые отношение со всеми американскими странами, чтобы увеличить экспорт Соединенных Штатов24. Его концепция общей торговли между всеми нациями Западного полушария вызвала серьезное увеличение товарооборота между Южной и Северной Америкой. Заняв пост главы американского МИД, Блейн занялся подготовкой Панамериканской конференции, чтобы уже в ходе переговоров с представителями стран Латинской Америки попытаться юридически закрепить проникновение капитала из Соединенных Штатов в Южное полушарие.
      Но проработал в должности госсекретаря Блейн лишь до декабря 1881 года. Причиной этого стало покушение на президента, осуществленное 2 июля 1881 года. После смерти Гарфилда 19 сентября того же года к присяге был приведен вице-президент Честер Артур, который был представителем фракции «стойких» в Республиканской партии и ставленником старого врага Блейна — Р. Конклинга. Он отправил главу внешнеполитического ведомства в отставку. Уйдя из политики, бывший госсекретарь опубликовал речь, произнесенную 27 февраля 1882 г. в палате представителей в честь погибшего президента, которого оценил как «парламентария и оратора самого высокого ранга»25.
      Временно оказавшись не у дел, Блейн начал писать книгу под названием «20 лет Конгресса: от Линкольна до Гарфилда», являющеюся не столько мемуарами опытного политика, сколько историческим трудом. Он решительно отказался баллотироваться в законодательный орган США по причине пошатнувшегося здоровья. Перейдя в положение частного лица, проводил время, занимаясь литературной деятельностью и следя за обустройством нового дома в Вашингтоне.
      Но республиканцы не могли пренебречь таким политическим тяжеловесом, как сенатор от штата Мэн, поскольку Ч. Артур практически не имел шансов на переизбрание. Положение «слонов» было настолько отчаянное, что кандидатуру бывшего госсекретаря поддержал даже его политический противник из фракции «стойких» — влиятельный нью-йоркский сенатор Т. Платт. Этим решением он «ошарашил до потери дара речи»26 лидера фракции Р. Конклинга.
      Съезд Республиканской партии открылся 5 июня 1884 г. в Чикаго. На следующий день, после четырех кругов голосования Блейн получил 541 голос делегатов. Утверждение оказалось единогласным и было встречено с большим энтузиазмом. Заседание перенесли на вечер, генерал Джон Логан из Иллинойса был выбран кандидатом в вице-президенты за один круг голосования, получив 779 голосов27. Президент Артур в телеграмме заверил Блейна, как новоизбранного кандидата от «Великой старой партии», в своей «искренней и сердечной поддержке»28.
      В письме, адресованном Республиканскому комитету по случаю одобрения свое кандидатуры, политик в очередной раз заявил о приверженности доктрине американского протекционизма, которая стала лейтмотивом всего послания. Блейн связывал напрямую экономическое процветание Соединенных Штатов после гражданской войны с принятием высоких таможенных пошлин.
      Он уверял американских рабочих, что Республиканская партия будет защищать их интересы, борясь с «нечестной конкуренцией со стороны законтрактованных рабочих из Китая»29 и европейских иммигрантов. В области внешней политики Блейн выразил намерение продолжить курс президента Гарфилда на мирное сосуществование стран Западного полушария. Не обошел кандидат стороной и проблему мормонов на территории Юты: он требовал ограничения политических прав для представителей этой религии, заявляя, что «полигамия никогда не получит официального разрешения со стороны общества»30.
      Оба кандидата от главных американских партий в 1884 г. стали фигурантами громких скандалов. И если Гроверу Кливленду удалось довольно успешно погасить шумиху, связанную с вопросом об отцовстве, то у Блейна дела обстояли несколько хуже. Один из его сторонников — нью-йоркский пресвитерианский священник Сэмюэл Берчард — опрометчиво назвал Демократическую партию партией «Рома, Романизма (католицизма. — В.Я.) и Мятежа». В сущности, связывание католицизма («Романизма») с пьяницами и сецессионистами являлось серьезным и не имевшим оправдания выпадом в адрес нью-йоркских ирландцев и католиков по всей стране. Это все не было новым явлением: Гарфилд в письме в 1876 г. назвал Демократическую партию партией «Мятежа, Католицизма и виски». Но Блейн не сделал ничего, чтобы дистанцироваться от этого высказывания31. Результатом такого поведения стала потеря республиканцами голосов ирландской диаспоры и католиков.
      Помимо этого, во время президентской гонки на газетных полосах снова всплыл скандал со спекуляциями ценными бумагами железнодорожной компании в 1876 году32. На кандидата от Республиканской партии опять посыпались обвинения в коррупции. Среди политических оппонентов республиканцев был популярен стишок: «Блейн! Блейн! Джеймс Г. Блейн! Континентальный лжец из штата Мэн!»
      Журнал «Harper’s Weekly» в карикатурах изображал Блейна вместе с Уильямом Твидом — известным демократическим боссом-коррупционером из Нью-Йорка, осужденным за многомиллионные хищения из городской казны33.
      Президентские выборы Блейн Кливленду проиграл, набрав 4 млн 850 тыс. голосов избирателей и 182 голоса в коллегии выборщиков34. После этого он решил снова удалиться от общественной жизни и заняться написанием второго тома своей книги. Во время президентской кампании 1888 г. Блейн находился в Европе и в письме сообщил о самоотводе. Американский «железный король» Эндрю Карнеги, будучи в Шотландии, отправил послание Республиканскому комитету: «Слишком поздно. Блейн непреклонен. Берите Гаррисона»35. На этот раз республиканцам удалось взять реванш, и президентом стала очередная «темная лошадка» — бывший сенатор от Индианы Бенджамин Гаррисон.
      17 января 1889 г. телеграммой новоизбранный глава государства предложил Блейну во второй раз занять пост госсекретаря США. Спустя четыре дня тот отправил президенту положительный ответ36. Блейн, как глава внешнеполитического ведомства, рекомендовал президенту назначить знаменитого бывшего раба Фредерика Дугласа дипломатом в Гаити, где тот проработал до июля 1891 года.
      Безусловно, госсекретарь являлся самым опытным и известным политиком федерального уровня в администрации Гаррисона. К концу 1880-х гг. он уже несколько отошел от своих позиций непоколебимого протекциониста, по крайней мере, по отношению к странам западного полушария. В частности, в декабре 1887 г. он заявил, что «поддерживает идею аннулировать пошлины на табак»37.
      В последние десятилетия XIX в. США все настойчивее заявляли о себе, как о «великой державе», претендующей на экспансию. В августе 1891 г. Блейн писал президенту о необходимости аннексии Гавайев, Кубы и Пуэрто-Рико38. В стране широкое распространение получила идеология панамериканизма, согласно которой все страны Западного полушария должны на международной арене находиться под эгидой Соединенных Штатов. И второй срок пребывания Джеймса Блейна на посту главы американского МИД прошел в работе над воплощением этих идей. Именно из-за приверженности идеям панамериканизма сенатор Т. Платт назвал его «американским Бисмарком»39.
      Одной из первых попыток проникновения в Тихоокеанский регион стало разделение протектората над архипелагом Самоа между Германий, США и Великобританией на Берлинской конференции в 1889 году. Блейн инструктировал делегацию отстаивать американские интересы в Самоа — США имели военную базу на острове Паго Паго с 1878 года40.
      Главным достижением госсекретаря на международной арене стал созыв в октябре 1889 г. I Панамериканской конференции, в которой приняли участие все государства Нового Света, кроме Доминиканской республики. Помимо того, что на конференции США захотели закрепить за собой роль арбитра в международных делах, госсекретарь Блейн предложил создать Межамериканский таможенный союз41. Но, как показал ход дискуссии на самой конференции, страны Латинской Америки не были настроены переходить под защиту «Большого брата» в лице Соединенных Штатов ни в экономическом, ни, тем более, в политическом плане. Делегаты высказывали опасения относительно торговых отношений со странами Старого Света, в первую очередь с Великобританией. Переговоры продолжались до апреля 1890 года. В конечном счете представители 17 латиноамериканских государств и США создали международный альянс, ныне именуемый Организация Американских Государств (ОАГ), задачей которого было содействие торгово-экономическим связям между Латинской Америкой и Соединенными Штатами. Несмотря на то, что председательствовавший на конференции Блейн в заключительной речи высокопарно сравнил подписанные соглашения с «Великой Хартией Вольностей»42, реальные результаты американской дипломатии на конференции были много скромнее.
      Внешняя политика Белого дома в начале 1890-х гг. была направлена не только в сторону Латинской Америки и Тихого Океана. Противостояние между фритредом, олицетворением которого считалась Великобритания, и американским протекционизмом вышло на новый уровень в связи с принятием администрацией президента Гаррисона рекордно протекционистского тарифа Мак-Кинли в 1890 году.
      В том же году между госсекретарем США Джеймсом Блейном и премьер-министром Великобритании Уильямом Гладстоном, которого американский политик назвал «главным защитником фритреда в интересах промышленности Великобритании»43, завязалась эпистолярная «дуэль», ставшая достоянием общественности. Конгрессмен-демократ из Техаса Роджер Миллс, известный своей приверженностью к фритреду, справедливо отметил, что это был «не вопрос между странами, а между системами»44.
      Гладстон отстаивал доктрину свободной торговли. Отвечая ему, Блейн писал, что «американцы уже получали уроки депрессии в собственном производстве, которые совпадали с периодами благополучия Англии в торговых отношениях с Соединенными Штатами. С одним исключением: они совпадали по времени с принятием Конгрессом фритредерского тарифа»45. Глава внешнеполитического ведомства имел в виду тарифные ставки, принятые в США в 1846, 1833 и 1816 годах. «Трижды, — продолжал Блейн, — фритредерские тарифы вели к промышленной стагнации, финансовым затруднениям и бедственному положению всех классов, добывающих средства к существованию своим трудом»46. Помимо прочего, Блейн доказывал, что идея о свободной торговле в том виде, в котором ее видит Великобритания, невыгодна и неравноправна для США: «Советы мистера Гладстона показывают, что находится глубоко внутри британского мышления: промышленные производства и процессы должны оставаться в Великобритании, а сырье должно покидать Америку. Это старая колониальная идея прошлого столетия, когда учреждение мануфактур на этой стороне океана ревностно сдерживалась британскими политиками и предпринимателями»47.
      Госсекретарь указывал, что введение таможенных пошлин необходимо производить с учетом конкретных условий каждой страны: населения, географического положения, уровня развития экономики, государственного аппарата. Блейн писал, что «ни один здравомыслящий протекционист в Соединенных Штатах не станет утверждать, что для любой страны будет выгодным принятие протекционистской системы»48.
      В отсутствие более значительных политических успехов Блейну оставалось удовлетворяться тем, что периодически возникавшие сложности с рядом стран — в 1890 г. с Англией и Канадой (по поводу прав на охоту на тюленей), в 1891 г. с Италией (в связи с линчеванием в Нью-Орлеане нескольких членов итальянской преступной группировки), в 1891 г. с Чили (по поводу убийства двух и ранения еще 17 американских моряков в Вальпараисо), в 1891 г. с Германией (в связи с ожесточившимся торговым соперничеством на мировом рынке продовольственных товаров) — удавалось в конечном счете разрешать мирным путем. Однако в двух последних случаях дело чуть не дошло до начала военных действий. Давней мечте Блейна аннексировать Гавайские острова в годы администрации Гаррисона не суждено было осуществиться49. Но в ноябре 1891 г. подготовка соглашения об аннексии шла, что подтверждает переписка между президентом и главой внешнеполитического ведомства50.
      Госсекретарь, плохое здоровье которого не было ни для кого секретом, ушел с должности 4 июня 1892 года. Внезапная смерть сына и дочери в 1890 г. и еще одного сына спустя два года окончательно подкосили его. Президент Гаррисон писал, что у него «не остается выбора, кроме как удовлетворить прошение об отставке»51. Преемником Блейна на посту госсекретаря стал его заместитель Джон Фостер — бывший посол в Мексике (1873—1880), России (1880—1881) и Испании (1883—1885). Про нового главу внешнеполитического ведомства США говорили, что ему далеко по части политических талантов до своего бывшего начальника и предшественника.
      Уже после выхода в отставку Блейн в журнале «The North American Review» опубликовал статью, в которой анализировал и критиковал президентскую кампанию республиканцев 1892 года. Разбирая платформы двух основных американских партий, Блейн пришел к выводу, что они были, в сущности, одинаковы. И единственное, что их различало — это проблема тарифов52. Поэтому, по мнению автора, избиратель не видел серьезной разницы между основными положениями программ республиканцев и демократов.
      Здоровье бывшего госсекретаря стремительно ухудшалось, и 27 января 1893 г. Джеймс Блейн скончался у себя дома в Вашингтоне. В знак траура президент Гаррисон постановил в день похорон закрыть все правительственные учреждения в столице и приспустить государственные флаги53. В 1920 г. прах политика был перезахоронен в мемориальном парке г. Огаста (штат Мэн).
      Примечания
      1. ТВЕРСКОЙ П.А. Очерки Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ. СПб. 1895, с. 199.
      2. BLANTZ Т.Е. James Gillespie Blaine, his family, and “Romanism”. — The Catholic Historical Review. 2008, vol. 94, № 4 (Oct. 2008), p. 702.
      3. BRADFORD G. American portraits 1875—1900. N.Y. 1922, p. 117.
      4. Цит. по: BALESTIER C.W. James G. Blaine, a sketch of his life, with a brief record of the life of John A. Logan. N.Y. 1884, p. 13.
      5. A biographical congressional directory with an outline history of the national congress 1774-1911. Washington. 1913, p. 480.
      6. Цит. по: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 29.
      7. BLAINE J. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield. Vol. I. Norwich, Conn. 1884, p. 129.
      8. EJUSD. Political discussions, legislative, diplomatic and popular 1856—1886. Norwich, Conn. 1887, p. 2.
      9. EJUSD. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield, vol. I, p. 118.
      10. COOPER T.V. Campaign of “84: Biographies of James G. Blaine, the Republican candidate for president, and John A. Logan, the Republican candidate for vice-president, with a description of the leading issues and the proceedings of the national convention. Together with a history of the political parties of the United States: comparisons of platforms on all important questions, and political tables for ready reference. San Francisco, Cal. 1884, p. 30.
      11. Цит. no: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 31.
      12. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 23.
      13. NORTHROPE G.D. Life and public services of Hon. James G. Blaine “The Plumed Knight”. Philadelphia, Pa. 1893, p. 100.
      14. Ibid., p. 89.
      15. Цит. по: Ibid., p. 116.
      16. PESKIN A. Who were Stalwarts? Who were their rivals? Republican factions in the Gilded Age. — Political Science Quarterly. 1984, vol. 99, № 4 (Winter 1984—1985), p. 705.
      17. Цит. по: HAYERS S.M. President-Making in the Gilded Age: The Nominating Conventions of 1876—1900. Jefferson, North Carolina. 2016, p. 6.
      18. GREEN S.K. The Blaine amendment reconsidered. — The American journal of legal history. 1991, vol. 36, N° 1 (Jan. 1992), p. 42.
      19. CRAPOOL E.P. James G. Blaine: architect of empire. Wilmington, Del. 2000, p. 38.
      20. HAYERS S.M. Op. cit., p. 7-8.
      21. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 154.
      22. The Republican campaign text-book for 1888. Pub. for the Republican National Committee. N.Y. 1888, p. 31.
      23. BLAINE J., VAIL W. The words of James G. Blaine on the issues of the day: embracing selections from his speeches, letters and public writings: also an account of his nomination to the presidency, his letter of acceptance, a list of the delegates to the National Republican Convention of 1884, etc., with a biographical sketch: together with the life and public service of John A. Logan. Boston. 1884, p. 122.
      24. RIDPATH J.C. The life and work of James G. Blaine. Philadelphia. 1893, p. 169—170.
      25. BLAINE J. James A. Garfield. Memorial Address pronounced in the Hall of the Representatives. Washington. 1882, p. 28—29.
      26. PLATT T. The autobiography of Thomas Collier Platt. N.Y. 1910, p. 181.
      27. McCLURE A.K. Our Presidents and how we make them. N.Y. 1900, p. 289.
      28. Цит. no: BLAINE J., VAIL W. Op. cit., p. 260.
      29. Ibid., p. 284.
      30. Ibid., p. 293.
      31. BLANTZ T.E. Op. cit., p. 698.
      32. The daily Cairo bulletin. 1884, July 12, p. 3.; Memphis daily appeal. 1884, August 9, p. 2.; Daily evening bulletin. 1884, August 15, p. 2.; The Abilene reflector. 1884, August 28, p. 3.
      33. Harper’s Weekly. 1884, November 1. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/ 110184p07225w.jpg; Harper’s Weekly. 1884, September 27. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/092784p06275w.jpg.
      34. Historical Statistics of the United States: Colonial Times to 1970. Washington. 1975, р. 1073.
      35. Цит. no: RHODES J.F. History of the United States from Hayes to McKinley 1877— 1896. N.Y. 1919, p. 316.
      36. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893. Philadelphia. 1940, p. 43, 49.
      37. Which? Protection, free trade, or revenue reform. A collection of the best articles on both sides of this great national issue, from the most eminent political economists and statesman. Burlington, la. 1888, p. 445.
      38. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 174.
      39. PLATT T. Op. cit., p. 186.
      40. SPETTER A. Harrison and Blaine: Foreign Policy, 1889—1893. — Indiana Magazine of History. 1969, vol. 65, № 3 (Sept. 1969), p. 226.
      41. ПЕЧАТНОВ B.O., МАНЫКИН A.C. История внешней политики США. М. 2012, с. 82.
      42. BLAINE J. International American Conference. Opening and closing addresses. Washington. 1890, p. 11.
      43. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices. N.Y. 1890, p. 45.
      44. MILLS R.Q. The Gladstone-Blaine Controversy. — The North American Review. 1890, vol. 150, № 399 (Feb. 1890), p. 10.
      45. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices, p. 49.
      46. Ibid., p. 54.
      47. Ibid., p. 64.
      48. Ibid., p. 46.
      49. ИВАНЯН Э.А. История США: пособие для вузов. М. 2008, с. 294.
      50. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 211—212.
      51. Ibid., p. 288.
      52. BLAINE J. The Presidential elections of 1892. — The North American Review, 1892, vol. 155, № 432 (Nov. 1892), p. 524.
      53. Public Papers and Addresses of Benjamin Harrison, Twenty-Third President of the United States. Washington. 1893, p. 270.
    • Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший
      By Saygo
      Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший // Вопросы истории. - 2018. - № 5. - С. 31-42.
      В работе рассматривается биография Джозефа Смита-младшего, основоположника движения мормонов или Святых последних дней. Деятельность религиозного лидера и его церкви оказала значительное влияние на развитие Соединенных Штатов Америки в новое время. Мормоны осваивали Запад США, г. Солт-Лейк-Сити и множество поселений в Юте, Аризоне и других штатах.
      Основатель Мормонской церкви Джозеф Смит-младший (1805—1844), является одной из крупных и наиболее противоречивых фигур в истории США XIX в., не получившей должного освещения в отечественной историографии. Он был одним из лидеров движения восстановления (реставрации) истинной церкви Христа. Личность выдающегося американского религиозного реформатора остается до сих пор во многом загадкой даже для церкви, которую он создал, а также предметом дискуссий за ее пределами — в кругах ученых-исследователей. Историки дают полярные оценки деятельности религиозного лидера, вошедшего в историю как «пророк восстановления», «проповедник пограничья», «основатель новой веры», «пророк из народа — противник догматов». Первая половина XIX в. в Америке прошла под знаком «второго великого пробуждения» — религиозного возрождения, охватившего всю страну и способствовавшего возникновению новых деноминаций. Подъем религиозности был реакцией на секуляризм, материализм, атеизм и рационализм эпохи Просвещения. Одним из его центров стал «выжженный округ» («the Burned-Over District») или «беспокойный район» — западные и некоторые центральные графства штата Нью-Йорк, пограничного с колонизируемой территорией региона. Название «сгоревший округ» связано с представлением о том, что данная местность была настолько христианизирована, что в ней уже не имелось необращенного населения («топлива»), которое еще можно было евангелизировать (то есть «сжечь»). Здесь появились миллериты (адвентисты), развивался спиритизм, действовали различные группы баптистов, пресвитериан и методистов, секты евангелистов, существовали общины шейкеров, коммуны утопистов-социалистов и фурьеристов1. В западной части штата Нью-Йорк также возникло мощное религиозное движение мормонов.
      Джозеф (Иосиф) Смит родился 23 декабря 1805 г. в местечке Шэрон, штат Вермонт, в многодетной семье фермера и торговца Джозефа Смита-старшего (1771 — 1840) и Люси Мак Смит (1776— 1856). Он был пятым ребенком из 11 детей (двое из них умерли в младенчестве). Семья имела английские и шотландские корни и происходила от иммигрантов второй половины XVII века. Джозеф Смит-младший являлся американцем в шестом поколении2. Дед будущего пророка по материнской линии Соломон Мак (1732—1820) участвовал в войне за независимость США и был некоторое время в Новой Англии преуспевающим фермером, купцом, судовладельцем, мануфактуристом и торговцем земельными участками. Но большую часть жизни его преследовали финансовые неудачи, и он не смог обеспечить своим детям и внукам высокий уровень жизни. Если родственники Джозефа Смита по отцовской линии преимущественно тяготели к рационализму и скептицизму, то родня матери отличалась набожностью и склонностью к мистицизму. Так, Соломон Мак в старости опубликовал книгу, в которой свидетельствовал, что он «видел небесный свет», «слышал голос Иисуса и другие голоса»3.
      Семья Джозефа рано обеднела и вынуждена была постоянно переезжать в поисках заработков. Смиты побывали в Вермонте, Нью-Гэмпшире, Пенсильвании, а в 1816 г. обосновались в г. Пальмира штата Нью-Йорк. Бедные фермеры вынуждены были упорно трудиться на земле, чтобы обеспечивать большое семейство, и Джозеф не имел возможности и средств, чтобы получить полноценное образование. Он овладел только чтением, письмом и основами арифметики. Несмотря на отсутствие систематического образования, Джозеф Смит, несомненно, являлся талантливым человеком, незаурядной личностью. Создатель самобытной американской религии отличался мужеством, стойкостью характера и упорством еще с детства. Эти качества помогли ему в распространении своих идей и организации новой церкви. Известно, что в семилетием возрасте Джозеф заболел во время эпидемии брюшного тифа, охватившей Новую Англию. Он практически выздоровел, но в его левой ноге развился очаг опасной инфекции. Возникла угроза ампутации. Мальчик мужественно, не прибегая к единственному известному тогда анестетику — бренди, перенес болезненную операцию по удалению поврежденной части кости и пошел на поправку. Некоторые психоаналитики и сторонники психоистории видят в подобных «детских травмах», тяжелых переживаниях, связанных с болью или потерей близких людей, существенный фактор, повлиявший на особенности личности и поведения будущего пророка мормонов. Во взрослой жизни Смит переживал «ощущение страданий и наказания», а также «уходил» в «мир фантазий» и «нарциссизма»4.
      В январе 1827 г. Джозеф женился на школьной учительнице Эмме Хейл (1804—1879), которая родила ему 11 детей (но только 5 из них выжили). В 1831 г. чета Смитов усыновила еще двух детей, мать которых умерла при родах. Старший сын Джозеф Смит III (1832—1914) в 1860 г. возглавил «Реорганизованную Церковь» — крупнейшее религиозное объединение мормонов, отколовшееся от основной церкви, носящее теперь название «Содружество Христа». Семья Смитов формально не принадлежала ни к одной протестантской конфессии. Некоторые ее члены временно присоединились к пресвитерианам, другие пытались посещать собрания методистов и баптистов5. Смиты отличались склонностью к мистицизму и даже имели чудесные «видения». Члены семейства занимались кладоискательством и поддерживали народные верования в существование «волшебных (магических) камней»6.
      Атмосфера религиозного брожения наложила отпечаток на период юности Джозефа, который интересовался учениями различных конкурирующих Церквей, но пришел к выводу об отсутствии у них «истинной веры». Он писал в своей «Истории», являющейся частью Священного Писания мормонов: «Во время этого великого волнения мой разум был побуждаем к серьезному размышлению и сильному беспокойству; но... я все же держался в стороне от всех этих групп, хотя и посещал при всяком удобном случае их разные собрания. С течением времени мое мнение склонилось... к секте методистов, и я чувствовал желание присоединиться к ней, но смятение и разногласие среди представителей различных сект были настолько велики, что прийти к какому-либо окончательному решению... было совершенно невозможно»7.
      Ранней весной 1820 г. у Джозефа было «первое видение»: в лесной чаще перед будущим лидером мормонов явились и разговаривали с ним Бог-отец (Элохим) и Бог-сын (Христос). Они заявили Смиту, что он «не должен присоединяться ни к одной из сект», так как все они «неправильны», а «все их вероучения омерзительны». С тех пор видения регулярно повторялись. Смит признавался, что в период 1820—1823 гг. в «очень нежном возрасте» он «был оставлен на произвол всякого рода искушений и, вращаясь в обществе различных людей», «часто, по молодости, делал глупые ошибки и был подвержен человеческим слабостям, которые... вели к разным искушениям» (употребление табака и алкоголя). «Я был виновен в легкомыслии и иногда вращался в веселом обществе и т.д., чего не должен был делать тот, кто, как я, был призван Богом», что было связано с «врожденным жизнерадостным характером»8.
      В первой половине 1820-х гг. Джозеф пережил опыт «обращения» и приобрел ощущение того, что Иисус простил ему грехи. Это вдохновило его и способствовало тому, что он начал делиться посланием Евангелия с другими людьми, в частности, с членами собственной семьи. В то время семья Смитов пережила ряд финансовых неудач, а в 1825 г. потеряла собственную ферму. Джозеф чувствовал себя обездоленным и не видел никаких шансов для семьи восстановить утраченное положение в обществе. Это обстоятельство только усилило в нем религиозную экзальтацию. Склонность к созерцательности и «пылкое воображение» помогали ему. У Смита проявился талант проповедника. Он начал произносить речи по примеру методистских священников, постепенно уверовав в то, что «через него действует Бог». Окружавшие его люди поверили, что у него есть «выдающийся духовный дар», то есть способность к пророчествам, описанная в Ветхом Завете.
      21 сентября 1823 г., по словам Джозефа, в его комнате появился божественный вестник — ангел Мороний, рассказавший ему о зарытой на холме «Книге Мормона», написанной на золотых листах и содержавшей историю древних жителей Американского континента. Ангел заявил, что в ней содержится «полнота вечного Евангелия». Вместе с листами были сокрыты два камня в серебряных оправах, составлявшие «Урим и Туммим», необходимые для перевода книги с «измененных египетских» иероглифов на английский язык9. Всего Мороний являлся будущему мормонскому пророку не менее 20 раз. В течение жизни помимо Бога-сына, Бога-отца и Морония Джозефу являлись десятки вестников: Иоанн Креститель, двенадцать апостолов, Адам и Ева, Авраам, Моисей, архангел Гавриил-Ной, Святые Ангелы, Мафусаил, Илия, Енох и другие библейские патриархи и святые.
      В сентябре 1827 г. ангел Мороний, якобы, позволил взять обнаруженные на холме Кумора под большим камнем недалеко от поселка Манчестер на западе штата Нью-Йорк золотые пластины10. Джозеф Смит перевел древние письмена и в марте 1830 г. их опубликовал. «Книга Мормона» описывала древние цивилизации — Нефийскую и Ламанийскую, будто бы существовавшие в Америке в доколумбовую эпоху. В ней также рассказывалось об иаредийцах, покинувших Старый Свет и переплывших Атлантический океан «на баржах» во времена возведения Вавилонской башни, приблизительно в 2200 г. до н.э. В 600 г. до н.э. эта цивилизация погибла и ей на смену пришли мулекитяне и нефийцы. Они переселились в Новый Свет (в новую «землю обетованную») из Палестины в период разрушения вавилонянами Храма Соломона в Иерусалиме. Мулекетяне смешались с нефийцами, которые создали развитую цивилизацию с множеством городов, многомиллионным населением и развитой экономикой. Нефийцы длительное время оставались правоверными иудеями по вере и крови. В 34 г. среди них проповедовал Иисус Христос, и они обратились в христианство. Но постепенно в Нефийской цивилизации нарастали негативные и разрушительные тенденции, в течение 200 лет после пришествия Христа она деградировала и погрузилась в язычество. В ней постепенно вызрел новый «языческий» этнос — ламанийцы — истребивший к 421 г. всех «правоверных» нефийцев. Именно ламанийцы стали предками современных американских индейцев, которых стремились обратить в свою веру мормоны. Представления о локализации описанных в «Книге Мормона» событий носят дискуссионный характер. Часть мормонских историков полагает, что речь идет о Северной Америке и древней археологической культуре «строителей курганов». Другие мормоны считают, что события их Священного Писания произошли в Древней Мезоамерике, где иаредийцами были, вероятно, ольмеки, а нефийцами и ламанийцами — цивилизация майя11.
      Ближайшим помощником и писарем Джозефа Смита во время работы над переводом «Книги Мормона» был Оливер Каудери. Согласно вероучению мормонов, Смиту и Каудери в мае-июне 1829 г. явились небесные вестники: Иоанн Креститель, апостолы Пётр, Иаков и Иоанн. Они даровали им два вида священства («Аароново» и «Мелхиседеково»), провозгласили их апостолами, вручили им «ключи Царства Божьего», то есть власть на совершение таинств, необходимых для организации церкви. 6 апреля 1830 г. Джозеф Смит на первом собрании небольшой группы сторонников нового учения официально учредил «Церковь Иисуса Христа Святых последних дней». Он стал ее первым президентом и пророком, возвестившим о «восстановлении Евангелия». Все остальные христианские церкви и секты были объявлены им «неистинными», виновными в «великом отступничестве» и погружении в язычество.
      Летом-осенью 1830 г. члены новой религиозной общины и лично Джозеф приступили к активной миссионерской деятельности в США, Канаде и Англии. Проповеди мормонского пророка и его последователей вызывали не только положительные отклики, но и сильную негативную реакцию. Уже летом 1830 г. враги Джозефа пытались привлечь его к суду, нападали на новообращенных соседей, причиняли вред их имуществу. Миссионеры проповедовали также на окраинах страны среди американских индейцев, которых считали потомками народов, упомянутых в «Книге Мормона». Первый мормонский пророк в 1831—1838 гг. проделал путь в 14 тыс. миль (около 24 тыс. км). Он «отслужил» во многих штатах Америки и в Канаде 14 краткосрочных миссий12. Постепенно сформировалась современная структура Мормонской церкви, во главе которой находятся президент-пророк и два его советника, формирующих Первое или Высшее президентство, Кворум Двенадцати Апостолов, а также Совет Семидесяти. Местные приходы во главе с епископами образуют кол, которым руководят президент, два его помощника и высший совет кола из 12 священнослужителей. Колы объединяются в территорию, во главе которой находится председательствующий епископат (президент и два советника).
      Джозеф Смит уже в начале своей деятельности ориентировал себя и окружающих на достижение значительных результатов. Советник Смита в 1844 г. Сидней Ригдон свидетельствовал: «Я вспоминаю как в 1830 г. встречался со всей Церковью Христа в маленьком старом бревенчатом домике площадью около 200 квадратных футов (36 кв. м) неподалеку от Ватерлоо, штат Нью-Йорк, и мы начинали уверенно говорить о Царстве Божьем, как если бы под нашим началом был весь мир... В своем воображении мы видели Церковь Божью, которая была в тысячу раз больше... тогда как миру ничего еще не было известно о свидетельстве Пророков и о замыслах Бога... Но мы отрицаем, что проводили тайные встречи, на которых вынашивали планы действий против правительства»13.
      В связи с преследованиями первых мормонов в восточных штатах Джозеф в конце 1830 г. принял решение о переселении на западную границу Соединенных Штатов — в Миссури и Огайо, где предполагалось построить первые поселения и основать храм. В 1831 — 1838 гг. сначала сотни, а потом и тысячи Святых продали имущество (иногда в ущерб себе) и преодолели огромное по тем временам расстояние (от 400 до почти 1500 км). Они основали несколько поселений в Миссури, где предполагалось возвести храм в ожидании второго пришествия Христа, а также в Огайо. Центром движения стал г. Киртланд в штате Огайо, где мормоны, несмотря на лишения и трудности, построили в 1836 г. свой первый храм. Джозеф постоянно проживал в Киртланде, но часто наведывался к своим сторонникам в штат Миссури.
      В 1836 г. члены Мормонской церкви решили заняться банковским бизнесом и основать собственный банк. В январе 1837 г. ими было учреждено «Киртландское общество сбережений», в руководство которого вошел Джозеф Смит. Это был акционерный банк, созданный для осуществления кредитных операций и выпустивший облигации, обеспеченные приобретенной Церковью землей. Но в мае 1837 г. Соединенные Штаты поразил затяжной финансовый и экономический кризис, жертвой которого стал и мормонский банк. Часть мормонов, доверившая свои сбережения потерпевшему крах финансовому институту, обвинила Смита в возникших проблемах и возбудила против него судебные дела. Мормонский пророк вынужден был бежать из Огайо в Миссури14. Всего за время пребывания Смита от Мормонской церкви откололись 9 разных групп и сект (в 1831—1844 гг.).
      Местное население в Миссури («старые поселенцы», преимущественно по происхождению южане и рабовладельцы) враждебно отнеслось к новым переселенцам-северянам. Мормонский пророк и его окружение вынуждены были регулярно участвовать в возбуждаемых их врагами многочисленных гражданско-правовых тяжбах и уголовных процессах. Несколько раз Джозефа Смита арестовывали и сажали в тюрьму. В 1832—1834 и 1836 гг. произошли волнения, и мормонов начали изгонять из районов их проживания. В ходе одного из таких массовых беспорядков Джозефа вываляли в смоле и перьях и едва не убили. В 1838 г. конфликт перерос в так называемую «Мормонскую войну в Миссури» между вооруженными отрядами Святых («данитами» или «ангелами разрушения») и милицией (ополчением штата). Состоялось несколько стычек, и даже произошли настоящие сражения, в ходе которых погибли 1 немормон и 21 мормон, включая одного из апостолов. Руководство Миссури потребовало от мормонов в течение нескольких месяцев продать свои земли, выплатить денежные компенсации штату и покинуть территорию15.
      В начале 1839 г. мормоны вынуждены были переселиться на восток — в Иллинойс, где они построили «новый Сион» — крупный населенный пункт Наву. Наву располагался в излучине реки Миссисипи на крайнем западе штата. Вследствие притока обращенных в новую веру иммигрантов из Великобритании и Канады поселение быстро выросло в большой по тем временам город, насчитывавший 12 тыс. человек. Наву конкурировал как со столицей штата, так и с крупнейшим центром Иллинойса — Чикаго16. Джозеф Смит в Наву занимался фермерским хозяйством и предпринимательством, купив магазин товаров широкого потребления. Он участвовал в организации школьного образования в городе. Сохранились бревенчатая хижина, в которой первоначально жила семья Смитов, и двухэтажный дом, получивший название «Особняк», в который она переехала летом 1843 года.
      В ноябре 1839 г. Джозеф Смит встречался в Вашингтоне с сенаторами, конгрессменами и лично с президентом США Мартином Ван Бюреном. Он просил содействия в получении компенсации за ущерб и потери, которые понесли Святые. В результате «гонений» в Миссури ими было утрачено имущество на 2 млн долларов. Смита неприятно удивил ответ президента. Ван Бюрен цинично заявил: «Ваше дело правое, но я ничего не могу сделать для мормонов», поскольку «если помогу вам, то потеряю голоса в Миссури». Несмотря на «полную неудачу» в столице, Джозеф занялся миссионерством. С «большим успехом» он «проповедовал Евангелие» в Вашингтоне, Филадельфии и других городах восточных штатов и вернулся в Наву только в марте 1840 года17.
      В 1840—1846 гг. Святые создали в Наву свой новый храм, возведение которого стало одной из самых масштабных строек в Западной Америке. Бедность мормонов, среди которых было много иммигрантов, и отсутствие финансовых средств затянули строительство. В недостроенном храме начали проводиться религиозные ритуалы и обряды, разработанные Смитом. Мормонский пророк обнародовал откровения о необходимости крещения за умерших предков, а также совершения обрядов «храмового облечения» и «запечатывания» мужей и жен «на всю вечность». В 1843 г. Джозеф выступил за восстановление многоженства, существовавшего у древних евреев в библейские времена. Он делал подобные заявления еще с 1831 г., но Церковь официально признала подобную практику только в 1852 году. Современники и историки более позднего времени видели в мормонской полигамии протест против норм викторианской морали18.
      Исследователи называют имена до 50 полигамных жен Смита, но большинство предполагает, что в период 1841 — 1843 гг. он заключил в храме «целестиальный (небесный или вечный) брак» с 28—33 женщинами в возрасте от 20 до 40 лет. Многие из них уже состояли в официальном браке или были помолвлены с другими мужчинами.
      Они были «запечатаны» с мормонским пророком только для грядущей жизни в загробном мире. Некоторые жены Смита впоследствии стали полигамными супругами другого лидера мормонов — пророка Бригама Янга. Неясно, были ли это только духовные отношения, на чем настаивают сторонники «строгого пуританизма» Джозефа, или же полноценные браки. В настоящее время (2005—2016 гг.) проведен анализ ДНК 9 из 12 предполагаемых детей Смита от полигамных жен, а также их потомков. В 6 случаях был получен отрицательный ответ, а в 3 случаях отцовство оказалось невозможно установить или же дети умерли в младенчестве19.
      Законодательная ассамблея Иллинойса даровала г. Наву широкую автономию на основании городской хартии. Мэром города был избран Джозеф. Мормоны образовали собственные большие по численности вооруженные формирования — «Легион Наву», формально входивший в ополчение (милицию) штата и возглавлявшийся Джозефом Смитом в звании генерала. Таким образом, мормонский пророк сосредоточил в своих руках не только неограниченные властные религиозно-церковные полномочия над Святыми, но и политическую, а также военную власть на территориальном уровне. Община в Наву де-факто стала «государством в государстве». Кроме того, в январе 1844 г. Джозеф был выдвинут мормонами в качестве кандидата в президенты США. Любопытно, что он был первым в американской истории кандидатом, убитым в ходе президентской кампании. Религиозный деятель являлся предшественником другого известного мормона — Митта Ромни, одного из претендентов от республиканцев на пост президента на выборах 2008 года. Ромни также безуспешно пытался баллотироваться на высшую должность в стране от Республиканской партии в ходе избирательной кампании 2012 года.
      Во время президентской кампании 1844 г., когда наблюдалась острая борьба за власть между двумя ведущими партиями страны — демократами и вигами — Смит сформулировал основные положения мормонской политической доктрины, получившей название «теодемократия». По его мнению, власть правительства должна основываться на преданности Богу во всех делах и одновременно на приверженности республиканскому государственному строю, на сочетании библейских теократических принципов и американских политических идеалов середины XIX в., базирующихся на демократии и положениях Конституции США. Признавались два суверена: Бог и народ, создававшие новое государственное устройство — «Царство Божие», которое будет существовать в «последние дни» перед вторым пришествием Христа. При этом предполагалось свести до минимума или исключить принуждение и насилие государства по отношению к личности. Власть должна действовать на основе «праведности». Более поздние руководители Святых усилили религиозную составляющую «теодемократии», хотя формально мормонские общины к «чистой теократии» так и не перешли20. В реальной практике церковь мормонов эволюционировала от организации, основанной на американских демократических принципах, в направлении сильно централизованной и авторитарной структуры21.
      Главной причиной выдвижения Смита в президенты мормоны считали привлечение внимания общественности к нарушениям их конституционных прав (религиозных и гражданских), связанных с «преследованиями», «несправедливостью» и необходимостью компенсации за утерянную собственность в Миссури22. Мормоны, как правило, поддерживали партию джексоновских демократов, но в их президентской программе 1844 г. ощущалось также сильное вигское влияние, поскольку в ней нашли отражение интересы северных штатов. Смит придерживался антирабовладельческих взглядов, но отвергал радикальный аболиционизм. В предвыборной платформе Джозефа можно выделить следующие пункты: 1) постепенная отмена рабства (выкуп рабов у хозяев за счет средств, получаемых от продажи государственных земель); 2) сокращение числа членов Конгресса, по меньшей мере, на две трети и уменьшение расходов на их содержание; 3) возрождение Национального банка; 4) аннексия Техаса, Калифорнии и Орегона «с согласия местных индейцев»; 5) тюремная реформа (проведение амнистии и «совершенствование» системы исполнения наказаний вплоть до ликвидации тюрем); 6) наделение федерального правительства полномочиями по защите меньшинств от «власти толпы», из-за которой страдали мормоны (президент должен был получить право на использование армии для подавления беспорядков в штатах, не спрашивая согласия губернатора)23.
      В 1844 г. мормонские миссионеры в разных регионах страны вели помимо религиозной пропаганды еще и предвыборную агитацию. Политические устремления Святых последних дней порождали подозрения в существовании «мормонского заговора» не только против Соединенных Штатов, но и всего мира. Современников настораживали успехи в распространении новой религии в США, Великобритании, Канаде и в странах Северной Европы. Враги и «отступники» обвиняли мормонов в том, что они, якобы, задумали создать «тайную политическую империю», стремились организовать восстания индейцев-«ламанийцев», захватить власть в стране и даже мечтали о мировом господстве. Этим целям должен был служить секретный «Совет Пятидесяти», образованный вокруг Джозефа из его ближайших сподвижников. Предположения о политическом заговоре носят дискуссионный характер. Отдельные высказывания Джозефа и планы по распространению мормонизма во всем мире, в том числе в России, косвенно свидетельствуют об огромных амбициях, в том числе и политических, лидера мормонов и его окружения. Так, в мае 1844 г. мормонский пророк заявил, что он является «единственным человеком с дней Адама, которому удалось сохранить всю Церковь в целости», «ни один человек не проделал такой работы» и даже «ни Павлу, ни Иоанну, ни Петру, ни Иисусу это не удавалось»24.
      В начале лета 1844 г. произошли роковые для Святых события. Отколовшаяся от Церкви группа мормонов во главе с Уильямом Ло выступила против Смита. Она организовала типографию и начала выпускать оппозиционную газету «Nauvoo Expositor», в которой разоблачала деятельность пророка, пытавшегося «объединить церковь и государство», а также его «ложные» и «еретические» учения о множестве богов и полигамии25. По приказу мормонского лидера, в городе было введено военное положение. Бойцы из «Легиона Наву» разгромили антимормонскую типографию и разбили печатный станок. Возникла угроза войны между немормонами и мормонским ополчением. Губернатор штата, настроенный негативно по отношению к Святым, решил использовать милицию для предотвращения дальнейших беспорядков и кровопролития. Джозеф бежал в Айову, но получил гарантии от властей и до суда по обвинению в государственной измене (из-за неправомерного введения военного положения и разгрома типографии) был заключен в тюрьму в г. Картидж (Карфаген). С ним оказались его брат Хайрам, являвшийся «патриархом Церкви», а также ближайшие друзья и сторонники. «Легион Наву» в случае волнений мог быть использован для защиты Смита, но его командование не проявило активности и не предприняло мер по спасению своего командующего.
      Вечером 27 июня 1844 г. на тюрьму напала вооруженная толпа примерно из 200 противников мормонов. В завязавшейся перестрелке (Смит был вооружен пистолетом и сумел ранить 2 или 3 нападавших) мормонский пророк и его брат были убиты. Тело Джозефа было захоронено в тайном месте недалеко от его дома, чтобы избежать надругательств над ним. Несколько раз место погребения менялось и в результате было утеряно. Только в 1928 г., спустя более 80 лет после трагических событий, тело было вновь обнаружено и торжественно погребено на новом месте в Наву. Могилы Джозефа, Хайрама и Эммы стали одной из исторических достопримечательностей города. Смерть Смита привела к расколу в рядах Церкви, который был относительно быстро преодолен. Большинство мормонов признали лидерство нового пророка Б. Янга и последовали за ним в Юту — в то время спорную пограничную территорию между Мексикой и Соединенными Штатами, где они надеялись обрести убежище и спастись от гонений.
      Джозеф Смит по-прежнему остается наиболее спорной фигурой в истории Соединенных Штатов XIX века. Оценки личности Джозефа и его исторической роли носят противоположный характер. Мормоны и близкие к ним историки идеализируют своего первого пророка, полагая, что он «заложил фундамент самой великой работы и самого великого устроения из всех, когда-либо установленных на Земле». Они полагают, что его «миссия имела духовную природу» и «исходила непосредственно от Бога»26. Джозеф Смит являлся «председательствующим старейшиной, переводчиком, носителем откровений и провидцем», который «сделал для спасения человечества больше, чем какой- либо другой человек, кроме Иисуса Христа»27.
      В период жизни Смита, а также после его гибели в США вышло множество критических статей и антимормонских книг, в которых разоблачалось новое религиозное учение. Современники сравнивали руководителя мормонов с Мухаммедом и обвиняли в «фанатизме» и желании «создать обширную империю в Западном полушарии». Критики мормонизма указывали, как правило, на «необразованность» или «полуграмотность» Джозефа Смита. Они утверждали, что авторами «Книги Мормона» и его откровений от имени Бога в действительности были советник лидера Святых Сидней Ригдон и люди из ближайшего окружения. «Антимормоны» создали негативный образ Джозефа, полагая, что он отличался крайне властолюбивым характером, «непомерными амбициями», аморальностью, провозгласил множество несбывшихся пророчеств и являлся инициатором учреждения в США полигамии28.
      В действительности историческая роль Джозефа Смита огромна. Можно согласиться с мнением известного американского историка Роберта Ремини, который в 2002 г. писал: «Пророк Джозеф Смит, безусловно, является самым крупным реформатором и новатором в американской религиозной истории»29. Исследователи, как правило, сравнивают Смита с его известными современниками: проповедником, писателем и философом-трансценденталистом Ральфом Уолдо Эмерсоном (1803—1882), а также негритянским «пророком» Натом Тернером (1800—1831), предводителем восстания рабов в Вирджинии в 1831 году. Значительное влияние мормоны оказали на процесс колонизации территорий Запада, особенно на освоение Юты. Мормонизм вырос из англосаксонского протестантизма, но одновременно противопоставил себя ему, выступив антагонистом. Мормонизм стремился к возрождению забытой и отрицаемой христианством нового времени библейской традиции, связанной с пророками, апостолами и пророчествами, откровениями и чудесными знамениями, явлениями божественных личностей и ангелов. Многоженство также воспринималось как попытка восстановления практики древних семитов времен Ветхого Завета.
      Известность в стране Джозеф Смит получил в 24 года после публикации «Книги Мормона», которая широко обсуждалась в прессе и среди публицистов. Он являлся харизматичным лидером, обладал даром убеждения и организаторским талантом. «Носитель откровений» занимался также финансово-экономической деятельностью и политикой. Джозеф Смит заложил основы будущего экономически процветавшего мормонского квазигосударственного образования Дезерет на территории штата Юта, существовавшего в 1840—1850-е годы. Он был создателем новой религии, быстро распространяющейся во многих странах мира и объединяющей в настоящее время более 15 млн последователей (почти 2/3 из них проживают за пределами США).
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке гранта Президента Российской Федерации № МД-978.2018.6. Проект: «Социальный протест, протестные движения, религиозные, расовые и этнические конфликты в США: история и современные тенденции».
      1. CROSS W. R. The Burned-over District: The Social and Intellectual History of Enthusiastic Religion in Western New York, 1800—1850. Ithaca. 2015 (1-st edition — 1950), p. 3—13. См. также: WELLMAN J. Grass Roots Reform in the Burned-over District of Upstate New York: Religion, Abolitionism, and Democracy. N.Y. 2000.
      2. Biographical Sketches of Joseph Smith, the Prophet, and His Progenitors for Many Generations by Lucy Smith, Mother of the Prophet. Liverpool-London. 1853, p. 38—44.
      3. BUSHMAN R.L. Joseph Smith and the Beginnings of Mormonism. Urbana. 1984, p. 11-19.
      4. Cm.: MORAIN W.D. The Sword of Laban: Joseph Smith, Jr. and the Dissociated Mind. Washington. D.C. 1998; BROWN S.M. In Heaven as It Is on Earth: Joseph Smith and the Early Mormon Conquest of Death. Oxford-N.Y. 2012.
      5. BUSHMAN R.L. Op. cit., p. 53-54.
      6. MORAIN W.D. Op. cit., p. 9-11.
      7. СМИТ ДЖ. История 1:7-8.
      8. Там же, 1:13-20, 1:28.
      9. REMINI R.V. Joseph Smith. N.Y. 2002, p. 40-45.
      10. СМИТ ДЖ. Ук. соч. 1:59.
      11. HILLS L.E. New Light on American Archaeology: God’s Plan for the Americas. Independence, 1924; CHASE R.S. Book of Mormon Study Guide. Washington. UT. 2010, p. 65—66. Также см.: ЕРШОВА Г.Г. Древняя Америка: полет во времени и пространстве. Мезоамерика. М. 2002, с. 17, 114—118.
      12. CROWTHER D.S. The life of Joseph Smith 1805—1844: an atlas, chronological outline and documentation harmony. Bountiful (Utah). 1989, p. 16—25.
      13. Conference Minutes, April 6, 1844. — Times and Seasons. 1844, May 1, p. 522—523.
      14. PARTRIDGE S.H. The Failure of the Kirtland Safety Society. — BYU Studies Quarterly. 1972, Summer, Vol. 12, № 4, p. 437-454.
      15. LESUEUR S.C. The 1838 Mormon War in Missouri. Columbia-London. 1990.
      16. Любопытна дальнейшая судьба Наву. В 1846 г. мормоны вынуждены были переселиться в Юту и полностью покинуть город, который в 1849 г. перешел во владение утопической коммунистической колонии «Икария» во главе с философом Этьеном Кабе. Коммуна «икарийцев» состояла из более 300 французских рабочих-переселенцев и просуществовала до 1856—1857 годов. Впоследствии в Наву поселились немцы, исповедовавшие католицизм, потомки которых составляют сейчас большинство населения города, насчитывающего немногим более 1 тыс. человек. Мормонский храм был сильно поврежден пожаром в 1848 году. Мормоны (в основном пожилые пары) начали возвращаться и селиться в Наву только в 1956 году. В 2000—2002 гг. был восстановлен с точностью до деталей старый мормонский храм. В настоящее время Наву — сельскохозяйственный и историко-культурный центр.
      17. CANNON G.Q. Life of Joseph Smith: The Prophet. Salt Lake City. 1888, p. 301—306.
      18. BROWN S.M. Op. cit., p. 243.
      19. GROOTE M. de. DNA solves a Joseph Smith Mystery. — Deseret News. 2011, July 9; PEREGO U.A. Joseph Smith apparently was not Josephine Lyon’s father, Mormon History Association speaker says. — Deseret News, 2016, June 13.
      20. MASON P.Q. God and the People: Theodemocracy in Nineteenth-Century Mormonism. — Journal of Church and State. 2011, Summer, Vol. 53, № 3, p. 349—375.
      21. HAMMOND J.J. The creation of Mormonism: Joseph Smith, Jr. in the 1820s. Bloomington (IN). 2011, p.279-280.
      22. History of the Church (History of Joseph Smith, the Prophet). Vol. 6. Salt Lake City. 1902-1932, p. 210—211.
      23. General Smith’s Views of the Power and Policy of the Government of the United States, by Joseph Smith. Nauvoo, Illinois. 1844. URL: latterdayconservative.com/joseph-smith/general-smiths-views-of-the-power-and-policy-of-the-govemment.
      24. History of the Church, vol. 6, p. 408—409.
      25. Nauvoo Expositor. 1844, June 7, p. 1—2.
      26. WIDSTOE J.A. Joseph Smith as Scientist: A Contribution to Mormon Philosophy. Salt Lake City. 1908, p. 1—2, 5—9; MARSH W.J. Joseph Smith-Prophet of the Restoration. Springville (Utah). 2005, p. 15—16, 25.
      27. Руководство к Священным Писаниям. Книга Мормона. Еще одно свидетельство об Иисусе Христе. Солт-Лейк-Сити. 2011, с. 169—170.
      28. ДВОРКИН А.Л. Сектоведение. Тоталитарные секты. Опыт систематического исследования. Нижний Новгород. 2002, с. 68—74, 80—82, 84—85. — URL: odinblag.ru/wp-content/uploads/Sektovedenie.pdf.
      29. Joseph Smith, Jr.: Reappraisals after Two Centuries. Oxford-N.Y. 2009, p. 3.