Сахновский Е. В. Генерал Смэтс и экспансия Южно-Африканского Союза (1914-1918 гг.)

   (0 отзывов)

Saygo

В начале 1917 г. старейший английский журнал консервативного направления "Иллюстрированные лондонские новости" на первой странице обложки поместил любопытный фотомонтаж. Семь генералов, получивших звание в минувшем году, разместились по окружности, в центре которой, как и положено старшему по званию, выделялась массивная фигура сэра Дугласа Хейга, произведенного в фельдмаршалы британских вооруженных сил. Гармонию безукоризненно подогнанных по фигуре кителей генералов явно нарушало фото человека в черном фраке, помещенное слева по центру. На нем был изображен Ян Христиан Смэтс - в прошлом бурский мятежник, а ныне, как выразился У. Черчилль, "прибывший в тяжелое для Британской империи время на помощь ей из далеких африканских степей". Краткая подпись информировала читателей журнала о том, что генерал-лейтенант Смэтс получил столь высокое звание за свои блестящие успехи на посту главнокомандующего имперскими войсками в Восточной Африке 1 . Английские газеты давали более подробную, но далеко не вполне достоверную информацию. Не было недостатка лишь в эпитетах.

Согласно официальной версии самый молодой генерал британских вооруженных сил - Смэтсу в то время исполнилось 46 лет - "разрушил германскую мощь в Африке". Теперь он прибыл в Англию, как казалось, в расцвете славы. Правда, в далеких африканских джунглях все еще скрывался со своими туземными воинами аскари его противник полковник О. фон Леттов-Форбек, возглавивший "германскую герилью" в Африке 2 . В который уже раз опытный германский командир сумел уйти от поражения. Эта существенная неувязка среди бурного потока славословия мешала Смэтсу наслаждаться славой победителя, поэтому журналистам он заявил, что дни Леттов-Форбека сочтены. Газеты цитировали следующий пассаж из интервью генерала: "Кампания в Германской Восточной Африке, можно сказать, закончена. Сезон дождей помешал довести ее до логичного завершения, но в апреле немцы вынуждены будут капитулировать. Кампанию доведут до конца вымуштрованные мною туземные батальоны" 3 . Несколько позже в предисловии к воспоминаниям участника восточноафриканской кампании Дж. Кроу, который командовал артиллерией в армии Смэтса, последний несколько сменил акценты. Оказывается, успешное завершение кампании было прервано приказом из Претории немедленно передать командование и направиться в Лондон на имперскую конференцию представлять интересы Южной Африки. Заключительное предложение из предисловия стоит передать точно: "Я отплыл 20 января из Дар-эс-Салама с глубочайшим сожалением о том, что мне не суждено закончить успешно начатое дело" 4 .

В обоих случаях объяснение Смэтса грешит стремлением показать себя в лучшем свете. Война в Восточной Африке отнюдь не закончилась, и совсем не потому, что именно ему не дали ее успешно завершить.

Не соответствует действительности и официальная версия о "победоносном генерале", позволившая журналистам создать столь привлекательный образ Смэтса. Один из его весьма многочисленных биографов резонно заметил, что большинство красочных эпитетов и выражений в адрес "африканского героя" следовало бы отнести к разряду "тщательно продуманной пропаганды". Разгадку "феномена" Смэтса следует искать не в его действительных достижениях, а в своеобразии массовой психологии англичан именно в то время, когда он прибыл в Лондон, в их потребности в победе и победителе 5 . Поневоле напрашивается аналогия с феерическим взлетом популярности Черчилля в начале 1900 г.: побег из плена 25-летнего военного журналиста на финише "черной недели" поражений англичан в англо-бурской войне был представлен тогда прессой как нечто выдающееся.

Что-то подобное произошло теперь со Смэтсом. Он прибыл в Англию в начале 1917 г., т.е. в самый пик "патовой ситуации" в мировой войне. Пресса представляла Смэтса победителем, поскольку не могла предложить читателям ничего более оптимистичного.

Но насколько популярный образ Смэтса далек от реального? Почему этот образ сложился именно в Англии, а не на его родине? Попытка ответить на эти и другие, связанные с войной в Африке, вопросы составляет задачу предложенной читателям статьи.

533px-Genl_JC_Smuts.jpg

1934

JanSmutsFamily.png

Родители Якоб и Катарина Смэтс, 1893

368px-Smuts_1891.jpg

Виктория-колледж, 1891

445px-Jan_Smuts_1895.jpg

1895

553px-Smutsgesin.jpg

Смэтс с женой Изи и дочерью Сантой, 1895

Smuts_Boereoorlog.jpg

Во время Второй англо-бурской войны, 1901 г.

Botha_Merriman_Smuts.jpg

Луис Бота и Джон Смэтс рядом с Джоном К. Мерриманом

Botha_and_Smuts_in_uniforms%2C_1917.jpg

Луис Бота и Джон Смэтс, 1917 г.

355px-Jan_Smuts_handtekening.jpg

1940

CommonwealthPrimeMinisters1944.jpg

Встреча премьеров Содружества, Лондон. 1 мая 1944 г. Уильям Л. М. Кинг, Джон Смэтс, Уинстон Черчилль, Питер Фрэйзер, Джон Кертин

Решить ее отнюдь непросто, поскольку источники, во-первых, весьма ограничены, а во-вторых, исходят, как правило, от самих участников событий, склонных к преувеличению собственной роли: это видно из заявлений Смэтса, тем же грешат и мемуары Леттов-Форбека 6 . Через многие десятилетия историки по крупицам пытаются восстановить ход военных действий на не основных, или, как выражались военные стратеги, "вставных", участках Великой войны. К ним относятся и события в Восточной Африке, более удачно названные писателем Уильямом Бойдом "замороженной войной" 7 . Они знамениты прежде всего тем, что именно здесь наиболее отчетливо проявились как общеимперские тенденции, так и противоречия, нараставшие внутри Британской империи между метрополией и доминионами.

Военная кампания по захвату германских колоний планировалась в Лондоне задолго до начала мирового конфликта. Британские стратеги учитывали при этом возрастающие территориальные притязания доминионов, особенно Австралии и Южно-Африканского Союза (ЮАС), усиленно развивающих собственный "локальный империализм". В значительной степени именно на них и на индийские формирования возлагалась задача захвата германских колониальных владений в Африке и в бассейне Тихого океана. Такая стратегия в целом соответствовала экспансионистским настроениям буров (африканеров) и замыслам политических лидеров - как стоящих у власти, так и находящихся в оппозиции по идейно-политическим соображениям.

Корни раскола среди африканеров следует искать в результатах и последствиях поражения в англо-бурской войне 1899-1902 гг. Потомки европейских переселенцев по-разному их восприняли, что и нашло отражение в формировании двух различных ориентации. Одна была направлена на примирение с англичанами, т.е. на интеграцию африканеров в белую имперскую идентичность. Другая линия основывалась на лозунге создания отдельной "чистой" африканерской общности. В процессе объединения колоний Южной Африки и создания доминиана ЮАС в 1910 г. обе политические линии активно проявили себя, но верх одержала проимперская ориентация 8 . На выборах 1910 г. победила возникшая тогда же Южно-Африканская партия, стоящая именно на таких позициях. Правительство ЮАС возглавил бывший бурский генерал Луис Бота, а Смэтс занял сразу три важных поста - министра горнодобывающей промышленности, внутренних дел и обороны. Таким образом, он получил широкие возможности влиять на ход политики в духе своих убеждений.

Накануне войны Смэтс окончательно определил сущность политики "примирения", идею которой он вынашивал с начала XX в. 9 В конспективной записи журналиста Н. Леви идейная переориентация выглядит приблизительно так: "Мы откровенно обсуждали новые тенденции и современные идеи. Смэтс заявил, что, испив из источника трансцендентальной мудрости (т.е. усиленно изучая философию Канта. - E. С.), он не может больше оставаться на тех позициях, на которых стояли поколения его предков". На вопрос собеседника: "Что же изменилось?", Смэтс ответил лаконично: "Мир изменился". Далее, по словам Леви, он попытался несколько смягчить свое "отступничество" и добавил, что "остается дитем своей Расы и своей Веры, хотя и в новом облачении" 10 . "Примирение", как считал Смэтс, должно происходить на четырех уровнях: между всеми африканерами, между африканерами и англоязычными южноафриканцами, на уровне создания федерации четырех колоний и между объединенной Южной Африкой и Великобританией 11 . К началу мировой войны на двух последних уровнях просматривались явные достижения. Британская "политика великодушия" по отношению к бурам увенчалась объединением в ЮАС и приходом к власти проимперского правительства Луиса Боты.

На двух других уровнях не было столь заметных сдвигов. Наоборот, малейший успех сторонников "примирения" вызывал острую реакцию националистической оппозиции. Свою главную задачу она видела в ликвидации последствий военного поражения 1902 г. и возвращении бурам утраченной государственной независимости путем выхода из Британской империи и провозглашения ЮАС республикой. Политике Смэтса и Боты националисты противопоставляли идеи "двух потоков" - английской и африканерской. В политическом отношении ее активно проводил в жизнь Дж. Герцог, возглавивший в 1913 г. Националистическую партию. Кроме того, африканерский национализм усиленно подогревался религиозными реформаторскими идеологами. Особенно влиятельным и популярным стал Яков Д. дю Тойт (Тотиус), которого не без основания считают "отцом мифа об апартеиде".

В условиях борьбы африканеров за свое "национальное выживание" те буры, которые сотрудничали с англичанами, становились для националистов "изменниками", "предателями священных идеалов". Эмоциональный накал борьбы внутри африканеров возрастал с приближением мировой войны, концентрируясь, как правило, вокруг конкретных личностей. Крайние позиции в этом противостоянии занимали Смэтс и Герцог, между которыми возник, как выразился исследователь Ф. Креффорд, "темпераментный антагонизм" 12 , определивший особенности политической истории Южной Африки на ближайшие четверть века. Для националистов именно Смэтс стал образцом "предательства", "подручным империи", как окрестила его националистическая газета "Ди Бюргер" 13 . Ему припомнили все: и как он в школьные годы по поручению руководства приветствовал известного британского колонизатора Сесиля Родса во время посещения последним колледжа Виктории в Стелленбоше, и памфлет "Столетие обид", от которого он отказался, и учебу в Кембридже, и его философские увлечения (Смэтс считается основателем концепции холизма - эволюционного процесса, в основе которого лежит активность нематериальных, непознаваемых "целостностей"), и даже то, что он родился 24 мая, когда ежегодно отмечается День империи. Из недавнего прошлого еще свежи были события 1913-1914 гг., когда Смэтс подавлял стачки шахтеров вооруженным путем.

Разразившаяся в Европе мировая война углубила раскол африканеров, но одновременно предоставила шансы на осуществление экспансионистских замыслов. Военные цели южноафриканского руководства в целом совпали с ожиданиями и большой стратегией британских политиков. В самом начале войны Комитет имперской обороны рекомендовал наступление на Дар-эс-Салам силами индийских войск и захват германской Юго-Западной Африки военными контингентами ЮАС. Последняя должна была осуществиться как в интересах империи, так и ради "политического эффекта привлечения к сотрудничеству южноафриканского правительства" 14 .

Однако идиллия общеимперского единства была нарушена в самом начале. Командующий силами обороны де Бейерс и другие видные военачальники фактически выступили против планируемой правительством операции. Более того, командующий вооруженными силами на границе с Юго- Западной Африкой генерал Соломон Мариц перешел вместе со своим контингентом на сторону неприятеля, заявив при этом, что "не желает, чтобы его родиной правили англичане, негры и жиды" 15 . Однако восстание было плохо организовано. Партизанские методы борьбы не дали на этот раз преимуществ заговорщикам. Участие африканеров на той или другой стороне носило по большей части случайный, чаще личный характер. Свидетельством этого является следующий факт: в сентябре 1914 г., т.е. в самом начале восстания. Бота обратился к ветерану англо-бурской войны К. Бритсу, можно ли на него рассчитывать. Ответ гласил: "Да! Но на какой стороне выступать?" 16 .

Энергичными действиями армии, оставшейся в целом верной правительству, Бота и Смэтс подавили восстание к началу 1915 г. Оба они осознавали, что это "семейное дело" внутри африканеров, и поэтому старались поскорее стереть из памяти "братоубийственный инцидент". Лучшим способом могла стать победная кампания против немцев. Она действительно была проведена быстро и эффективно: 9 июля 1915 г. губернатор первой германской колонии безоговорочно капитулировал силами в 204 офицера и 3166 солдат против 43 тыс. южноафриканцев 17. Давняя мечта лидеров ЮАС сбылась: они завоевали громадную территорию. Хотя большую ее часть составляла пустыня, все же в удобных климатических зонах проживало около 15 тыс. европейцев. Возможно, именно поэтому британская пресса оценивала завоевание Юго-Западной Африки как ошеломляющее поражение германского империализма 18 . В Претории по этому поводу не возражали, резонно считая, что чем выше оценка "вклада" доминиона в общеимперские усилия, тем лучше.

С удивительной оперативностью английские журналисты подробно информировали о событиях в Южной Африке. Уже в 1915 г. появились две книги об "африканерском восстании" 19 , а затем сразу несколько описаний военной кампании, проведенной Ботой и Смэтсом по захвату Юго-Западной Африки 20 . В то же время, захват германских колоний в Западной Африке не вызвал особого интереса. Англо-французские войска в самом начале войны захватили Того и к началу 1916г. Камерун, причем Франция получила здесь львиную долю территорий. Заслуга в этом больше французских политиков, нежели солдат, поскольку Франция имела незначительные вооруженные силы в колониях 21 . Британская "щедрость" объясняется тем, что главные интересы Британии находились на линии Каир-Кейптаун, а на западе Африки можно было и поделиться с союзником.

Успешное завершение военной кампании в Юго-Западной Африке представлялось в Претории как начало осуществления обширной экспансионистской программы. Ее общие контуры определились еще в довоенное время. Лидеры ЮАС не скрывали своих претензий в отношении колоний "слабых" метрополий - Португалии и Бельгии, а с приближением войны - и Германии. В 1911 г. Верховный комиссар Южной Африки Герберт Гладстон задал Смэтсу вопрос: "Что такое "Южная Африка?". Ответ был таким: "Южная Африка - это географическое понятие, которое мы весьма благоразумно пока не определили. Она может включать любую часть континента южнее экватора" 22 . Начавшаяся в Европе война представлялась как большой шанс, который нельзя упускать. В сентябре 1914 г. Смэтс уже прямо говорил о Юго-Западной Африке как "части нашего африканерского наследия" 23 . Относительно легкий захват этой колонии сразу породил желание не отдавать ее. Самые горячие головы уже дали даже новое название - Боталенд, в честь, разумеется, Луиса Боты. Экспансионистская мысль двигалась теперь дальше, на восток. В августе 1915 г. Смэтс изложил свою "излюбленную идею" политическому соратнику Дж. Мерримэну: "Если Восточная Африка будет захвачена с нашей помощью, мы, вероятно, добьемся обмена какой-то ее части на Мозамбик, и таким образом объединим все территории южнее рек Замбези и Кунене" 24 . Эта идея находила поддержку в правительственных кругах.

В Лондоне знали об исключительной заинтересованности лидеров ЮАС в захвате германских колоний. Новый верховный комиссар Южной Африки Бакстон подробно информировал о результатах доверительной беседы с рядом ведущих министров. Они готовы "помочь" империи, докладывал он, но хотят "иметь свою долю при разделе германского восточноафриканского пирога". Особое впечатление произвел разговор со Смэтсом, в котором Бакстон явно обнаружил "геополитический подтекст": помощь в военной кампании по захвату Восточной Африки предполагала расширение и консолидацию территории ЮАС путем обмена, купли и других сделок с Португалией 25 . Это и был важный резон желания Смэтса принять участие в восточноафриканской кампании.

Но были и другие причины, которые подталкивали его к тому решению. В официальной биографии Смэтса есть интересное признание: "Я был рад поскорее выбраться из ада, в котором пребывал вот уже несколько месяцев" 26 . Оно фиксирует ситуацию в ЮАС во второй половине 1915 г. Националисты не проявляли энтузиазма в связи с захватом Юго-Западной Африки. "Лично я, - заявил Дж. Герцог, - не дам больше ни гроша для осуществления планов империи". Националистическая пресса усилила нападки на сторонников политики "примирения" и Смэтс оказался снова в центре этих атак. Его обвиняли в пробританской услужливости и постыдной роли во время восстания, называли "ренегатом", "убийцей", "предателем". В сентябре 1915 г. Смэтс признал себя "самым ненавидимым человеком Южной Африки". А на октябрь были назначены всеобщие выборы. Накал страстей возрастал с каждым днем. На избирательных митингах стало небезопасно появляться. Даже в собственном округе Западная Претория Смэтс не чувствовал себя в безопасности. Но особенно досталось ему в округе Ньюленд города Йоханнесбурга. Враждебная толпа не пожелала слушать оратора, а один угрюмого вида шахтер открыто заявил, что имеет в кармане динамит, специально предназначенный для "предателей" - Боты и Смэтса. Последний спешно ретировался, преследуемый градом камней и тухлых яиц. Три выстрела прогремели вслед, но, к счастью, ни одна пуля не задела министра. "Эти дураки не умеют стрелять", - с грубой прямотой заметил он водителю автомобиля и сопровождавшей его охране 27 .

Итоги выборов в октябре 1915 г. свидетельствовали о дальнейшем падении влияния сторонников проимперской политики. Правящая Южно-Африканская партия получила 54 места в парламенте, юнионисты - 39, лейбористы - 4 и независимые депутаты - 6. Зато националисты во главе с Дж. Герцогом увеличили представительство с 5 до 27 мест. Новое правительство снова возглавил Бота, но, потеряв абсолютное большинство в парламенте, вынужден был опираться на Британскую юнионистскую партию. В глазах националистов он стал "просто англичанином" 28 . В стране назревало новое восстание, подавленное в зародыше в 1916 г.

Положение Смэтса оказалось еще более непрочным. Он сохранил место в парламенте и правительстве, но дорого за это заплатил - полностью потерял авторитет у соотечественников. Большинство из них не поняли его политических замыслов. Даже много лет спустя историки весьма различно, нередко с противоположных позиций, трактуют замысловатые выражения, выдержанные в духе сформулированной им же философской доктрины холизма 29 . В те времена большинству африканеров импонировала открытость, пусть грубая, но понятная для них простота взглядов. Привыкший думать в категории целостности мира, автор интересного исследования об американском поэте Уолте Уитмене 30 , "стертый христианин" с не вполне объяснимым интересом к квакерам, он выходил далеко за пределы южноафриканского регионализма. Но именно это и вызывало подозрение в какой- то необычной "хитрости". Смэтса окрестили на африканерском наречии "Slim Jarmu", что означает не просто "хитрый Ян", а "лукавый, склонный к составлению различных уловок и стратагем" 31 . Прозвище прочно закрепилось и перекочевало на страницы прессы. Националистически настроенные журналисты не стеснялись в выражениях, когда речь заходила о "подручном империи".

Совсем иначе все выглядело из далекого Лондона. Несопоставимая с кровавыми сражениями на Западе операция по захвату Юго-Западной Африки воспринималась как внушительная победа. Соответственно оценивались заслуги ее руководителей. Вместе с Ботой Смэтс попал в разряд неординарных военных стратегов, которыми, как писала одна из английских газет, "империя может гордиться". В начале 1916 г. представился случай еще раз испытать одного из них там же, в Африке, но на востоке континента, в недостающем звене британского плана Каир-Кейптаун.

Кампания по захвату Восточной Африки разрабатывалась еще в 1897 г. Однако при планировании были допущены ошибки: не учитывались климатические условия, важная роль носильщиков и т.п. Реально военные действия начались 8 августа 1914 г., но с самого начала неудачно. Экспедиционный корпус из Индии не смог выполнить поставленную задачу, а надежды на британских поселенцев не оправдались. Война не вызвала у них энтузиазма, и с трудом собранное ополчение к началу 1915 г. фактически распалось.

Полковник Леттов-Форбек был способным организатором. Он получил личный приказ кайзера Вильгельма II "удержать жемчужину германской колониальной империи любой ценой" 32 . Будучи оторванными с самого начала от метрополии, находясь фактически в изоляции, немцы сделали ставку на использование воинов-туземцев. Жестокие методы их обучения стали настолько обычными, что аскари прозвали Форбека на суахили "Lete Viboko", т.е. "применяющий плеть из шкуры гиппопотама" 33 . Но результаты были достигнуты: к началу 1916 г. германский контингент вырос до 20 тыс. хорошо обученных аскари под руководством германских офицеров.

Неудачные действия индийского корпуса в Восточной Африке в 1914 г. на некоторое время сняли с повестки дня вопрос о захвате этой территории. Военные действия свелись к отдельным пограничным стычкам, но в целом сохранялась "патовая ситуация". Верховное командование британских вооруженных сил сосредоточивало все усилия на Западном фронте. Лорд Китченер, возглавлявший военное министерство, противился всякому "распылению" армии на так называемые "вставные" участки войны. Лишь в конце 1915 г. Комитет имперской обороны рекомендовал завоевать германскую Восточную Африку без промедления. После некоторых дебатов сопротивление "западников" было сломлено и глава правительства Г. Асквит одобрил планируемую кампанию. В добавление к фактически бездействующим войскам, состоящим из двух британских батальонов, бригады африканских королевских стрелков, индийского корпуса - всего около 9 тыс. человек - и кучки колонистов-добровольцев, выделялись весьма значительные пополнения. Они включали и южноафриканские формирования, что давало Претории формальный повод "соучастия" в захвате территории.

Сейчас уже невозможно узнать, кто именно рекомендовал Смэтса на пост руководителя планируемой военной кампании. Известно только, что на это место претендовал Черчилль, морская карьера которого закончилась неудачно в конце 1915 г. Однако выбор пал на сэра Горацио Смит-Дориена, боевого генерала, командовавшего 2-ой армией на Западном фронте. Некоторое время он находился в резерве и теперь должен был принять командование британскими силами в Восточной Африке. Но генералу не суждено было познать все тяготы восточноафриканской кампании: на пути к Кейптауну он серьезно заболел пневмонией, и, поскольку надежды на скорое выздоровление не было, встал вопрос о его замене. В этой ситуации и всплыло имя Смэтса. В течение одной ночи он стал генерал-лейтенантом Британской армии и командующим всеми имперскими силами в Восточной Африке. Он получил мандат на ликвидацию присутствия немцев в этом регионе, и при его воплощении в жизнь осуществлялась давняя мечта колониальных стратегов - замкнуть линию Каир - Кейптаун.

Смэтс взялся за дело решительно. Он прибыл в Момбасу 19 февраля 1916 г., т.е. через неделю после очередной неудачи: бригадный генерал У. Моллесон небольшими силами атаковал германские позиции у Тавета и проиграл сражение. Это незначительное, но все же поражение совпало с неудачами на других фронтах мировой войны: во Франции, в Галлиполи, в Месопотамии - везде война принимала затяжной, длительный и изнуряющий характер. К удовольствию британского военного министерства Смэтс начал наступление сразу, не ожидая, как предполагалось, начала и окончания сезона дождей. По-видимому, он надеялся на значительный перевес сил: в добавление к уже имеющимся войскам прибыли внушительные подкрепления из Южной Африки. Они состояли из двух пехотных бригад, кавалерийской бригады, батальона "цветных" (смешанной крови), пяти дивизионов легкой артиллерии, эскадрона летучих стрелков и различных вспомогательных служб - всего около 28 тыс. бойцов имели при себе 71 полевую пушку и 123 пулемета.

Уже в начале марта Смэтс начал крупное наступление двумя колоннами в районе Килиманджаро. Стратегический замысел был простым и не выходил за рамки стратегии буров периода англо-бурской войны. Тогда Смэтс командовал двумя сотнями повстанцев и весьма успешно использовал методы партизанской войны. Теперь роли поменялись: неуловимый Леттов-Форбек маневрировал, стараясь не допустить окружения, а его противник во что бы то ни стало стремился осуществить двусторонний охват.

В середине марта обе колонны соединились у крупного населенного пункта Моши, но "закраалить", как выражался сам Смэтс, противника не удалось. "Клещи" оказались пустыми. С таким же результатом этот прием повторялся в дальнейшем несколько раз.

Но в Лондоне действия Смэтса выглядели иначе. За короткий срок он "освободил" от врага огромную территорию, измеряемую милями, в то время как на Западном фронте продвижение исчислялось в ярдах. Все сражения велись теперь в германской части Восточной Африки. Это ли не успех? Из Претории он получил письмо от Боты, датированное 21 марта, в котором сообщалось: "Английские газеты наперебой пишут о твоих успехах, а некоторые даже оценивают их выше, чем битва при Вердене" 34 .

На волне первых, казавшихся многим внушительными, побед Смэтс решил сменить командный состав, продвинув заодно "своих людей". Последних он взял с собой из ЮАС, но кроме них были офицеры из ставки генерала Смита-Дориена, прибывшие в Найроби без своего руководителя. С некоторыми претензиями заявили о себе и высшие офицеры того контингента, который без особого успеха действовал здесь с самого начала войны. Это были "люди метрополии", а слава победителей, как считал Смэтс, должна достаться южноафриканцам. Но не только слава, а и козыри при распределении колониальной добычи. Из Претории ему постоянно об этом напоминали Бота, де Гроар, Мерримэн и др. 35 Смэтс и сам понимал ситуацию. Он устранил сразу трех английских генералов и сформировал свою команду, в которой преобладали "просто буры".

В мае 1916 г. вся пестрая армада разделилась на три группировки: две из них Смэтс доверил верным африканерам и лишь одну - британскому офицеру Р. Хоскинсу, имевшему большой опыт "африканских войн" в Судане, Сомали, на юге Африки. Как показали дальнейшие события, и в этом последнем назначении был свой расчет: в случае неудачи найти виновного или же "доверить" именно ему закончить затянувшуюся кампанию.

Два верных африканера имели военный опыт и стратегическое мышление на уровне самого Смэтса. Коэнраад Бритс ("Коэн") - немногословный, грубый 47-летний воин, участвовавший в бурской войне и подавлении восстания 1914 г. Правда, это именно он послал тогда Боте телеграмму следующего содержания: "Мобилизация завершена. Против кого воевать: англичан или немцев?". По воспоминаниям современников, его речь всегда была пересыпана отборным матом, а друзей он обычно приветствовал весьма ощутимым ударом плети из крокодиловой кожи. Говорили, что чем сильнее ударит, тем сильнее любит. Бритс носил форму бригадного генерала, но ее трудно было узнать из-за ярких вышивок, которыми его жена выразила свою любовь к чину мужа. Впрочем, в редкие солнечные дни они служили маскировкой, прекрасно гармонируя с красками тропического леса.

Луис Джекоб ван Девентер ("Джеп") служил в бурскую войну под командой Смэтса и с тех пор был помечен британской пулей, серьезно повредившей голосовые связки, ввиду чего этот великан с длинными усами говорил сиплым голосом и едва ли мог командовать непосредственно в сражении. Но Смэтс ценил его за острый ум и находчивость, хотя эти же качестве другие воспринимали иначе, называя молодого военачальника, ему было всего 39 лет, "хитрая лиса".

Результаты первой 18-дневной кампании выглядели внушительно: противник потерял район Килиманджаро, угроза вторжения на британскую территорию была фактически устранена. В Лондоне некоторые авторитеты - к ним относился и Китченер - считали, что Смэтс должен остановиться. В случае общей победы потерпевшая поражение Германия в любом случае отдаст свою часть Восточной Африки.

Но большинство жаждало полной и решительной победы, которая компенсировала бы отсутствие успехов на Западном фронте. Смэтс спешил по другим соображениям: наступление на германскую колонию предполагалось осуществить с разных сторон, к тому же при содействии бельгийцев и, возможно, португальцев. Лавры победы могли ускользнуть к генералу Нортхею, наступавшему на юге из Родезии, или к генералу Крю, наступавшему на северо-западном участке совместно с бельгийцами. Верный Девентер двигался через долину Масаи с конечной целью выйти на центральную железную дорогу, которая соединяет Дар-эс-Салам с озером Танганьика. Сам Смэтс избрал главное направление - с юго-востока вдоль боковой ветви железной дороги Исамбара - Танга, затем повернуть на юг с конечной целью выйти на городок Морогоро, расположенный в ста милях восточнее Дар-эс-Салама на линии центральной железной дороги.

В конце марта Смэтс начал марш в самое сердце Германской Восточной Африки, положив начало одной из самых рискованных операций мировой войны. Он так спешил, что даже не дождался окончания сезона дождей, хотя опытный начальник разведки Р. Меинертхеген неоднократно предупреждал об опасности такого шага. Новоявленный стратег безжалостно бросал людей в сражения, считая, что "умеренная фабианская стратегия наиболее фатальна в такой стране и против такого противника". "Фактор скорости!" - любил он повторять, и как только услыхал то, что хотел слышать, сразу поверил. Его советниками оказались прогермански настроенные африканеры, которые после англо-бурской войны перебрались в германскую колонию. Они заверяли, что дожди очень сильные именно в районе Килиманджаро, а дальше на юг - слабее. Почему Смэтс поверил им, а не собственной разведке, остается тайной. Возможно из-за более чем скептического отношения к ее "методам грязных бумаг": лучшие агенты британской разведки из местных жителей, так называемые свахили, вытягивали из туалетов все необходимые документы - приказы, распоряжения и т.п., использовавшиеся германскими офицерами для своих физиологических нужд 36 .

Как бы там ни было, по приказу Смэтса горная бригада Девентера в начале апреля двинулась на юг в дожди и бездорожье, а за ней - лучшие части южноафриканской пехоты, воодушевляемой лично главнокомандующим. Логику последнего трудно понять: главные дороги и тропы идут с востока на запад, связывая побережье Индийского океана с озером Танганьика, армия же двигалась с севера на юг, преследуя невидимого противника. Результат не замедлил сказаться: за три недели бригада Девентера от болезней и истощения уменьшилась наполовину. Следующая за ней пехота двигалась через "черную вату" грязи и скользящей жижи, ориентируясь по "вехам" - сотням трупов лошадей, ослов, мулов, размываемых тут же на глазах примитивных захоронений людей.

Но где же противник? Где "шуцтруппе" Леттов-Форбека? Потеряв почти половину людей и почти столько же лошадей и мулов, истощенная армия наконец-то столкнулась с врагом у небольшого городка Уренги в 85 милях от центральной железной дороги. В последний раз немцы атаковали 9-10 мая британские силы, отказавшись в дальнейшем от подобных действий практически навсегда. Более грозный враг преследовал наступавших до окончания кампании. В конце августа они заняли Морогоро, достигнув формально конечной цели. Но успех снова оказался призрачным. Противник ушел от поражения. И даже вступление британских войск в Дар-эс-Салам 3 сентября отнюдь не было триумфальным.

Bundesarchiv_Bild_183-R05765%2C_Paul_Emil_von_Lettow-Vorbeck.jpg

Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек, 1913 г.

Bundesarchiv_Bild_105-DOA3056%2C_Deutsch-Ostafrika%2C_Askarikompanie.jpg

Рота аскари, 1914 г.

Bundesarchiv_Bild_105-DOA3100%2C_Deutsch-Ostafrika%2C_Artillerie.jpg

Немецкие артиллеристы, Восточная Африка, 1916 г.

Bundesarchiv_B_145_Bild-P008268%2C_General_Paul_von_Lettow-Vorbeck.jpg

На параде в Берлине, 1919 г.

В ходе проведенной кампании Смэтс осознал, что его представления о войне в Восточной Африке во многом оказались ошибочными. Во-первых, вымуштрованные немцами аскари, Смэтс называл их "проклятые кофры", - тренированные, дисциплинированные солдаты - оказались лучше приспособлены для ведения войны в местных условиях. Как убежденный расист он долго не хотел это признать. Но в октябре 1916 г. в письме Мерримэну он заметил: "Эта страна (Восточная Африка. - Е.С.) не для белых, и я часто вспоминаю теперь твой совет послать сюда 10000 зулусов вместо белых южноафриканцев" 37 .

Во-вторых, он обнаружим, что больший враг, нежели немцы с их умным и достойным командиром (Смэтс это признал!) и тренированными аскари, - болезни и инфекции, вызванные влагой, жарой и мириадами насекомых. И действительно, к июлю 1916 г. соотношение павших в сражении и не в сражении равнялось 1 к 31.4 38 . Чувства большинства участников кампании выразил солдат, имевший опыт войны на Западном фронте: "Ах, я бы хотел возвратиться в ад во Францию! Там каждый живет как джентльмен и умирает как человек. Здесь - живет как свинья и умирает как собака" 39 . Смэтс находился в несколько лучших условиях, но и ему погоня за славой досталась нелегко.

И, наконец, дожди, проклятые тропические дожди, о которых Смэтс слышал, но не мог представить все их губительные последствия. "Действительность превзошла все мои ожидания", - признавался он позже. В сочетании с бездорожьем дожди превращали поход в затянувшуюся пытку.

Итак, Смэтс сражался по большей части против страны и климата, нежели против военных формирований противника. Фон Леттов отлично понимал ситуацию: он не защищал железные дороги или города, как предполагалось, а просто втягивал британские силы в глубь Восточной Африки. Огромная территория этого региона представляет собой плато, находящееся на уровне 2-4 тыс. фт. над уровнем моря. Джунгли и непроходимые болота занимают большую ее часть, а в сезон дождей, длящихся около полугода, все превращается в сплошное месиво. В таких условиях следовало решительно отказаться от обычных представлений о войне. Пресловутый же "фактор ускорения" лишь увеличивал число жертв африканского климата.

Последние три месяца 1916 г. Смэтс не предпринимал активных действий. Он перевел штаб в Дар-эс-Салам и занялся реорганизацией армии. Оставшиеся в живых были страшно истощены и требовали замены, особенно белые. Когда первые 12 тыс. южноафриканцев прибыли на родину, они имели настолько жалкий вид, что их пришлось содержать в специальном лагере до восстановления сил и формы. Посетившие этот "умирающий" лагерь корреспонденты газет требовали расследования и ответа на вопрос "кто виноват?". Заявление Бритса - теперь уже генерал-майора, отрицавшего истощение людей и твердившего о "славной победе", еще более накалили атмосферу.

Короче говоря, победители явились "со щитом", но он оказался настолько дырявым, что сквозь него явно просматривалось поражение и ничем не оправданные жертвы.

Тем временем в Дар-эс-Саламе реорганизация войск завершилась: прибыли бригады, в основном "туземные", из Нигерии, Золотого Берега, Западной Африки. Характерно, что даже в самые трудные времена британское командование отказывалось принять помощь Франции, неоднократно предлагавшей сенегальских стрелков и "туземцев" из Мадагаскара 40 . Восточная Африка рассматривалась как "тотем британской безопасности", который не предполагалось "делить с друзьями". Теперь же необходимое звено между Каиром и Кейптауном было восстановлено, и многие считали военную кампанию законченной. Наступило время наград, и один из первых британских кораблей, прибывших в Дар-эс-Салам, доставил, как это ни странно, множество российских орденов. То ли это простая случайность, то ли злая ирония - трудно сказать, но столь странный способ награждения вызвал среди генералов замешательство. Никто толком не знал иерархию российских наград. Ван Девентер принял орден Святого Владимира только после того, как Смэтс лично заверил его, что именно это и есть наивысшая награда 41 .

Не забыли и о достойном уважения противнике. Смэтс проявил рыцарское великодушие и специальным посланием известил фон Леттов-Форбека о том, что кайзер наградил его высшим германским орденом - знаменитым "Голубым Максом" 42 . Но германский командир остался непреклонен. Он реорганизовал свою небольшую, но подвижную армию и готовился к дальнейшему сопротивлению.

С облегчением узнал Смэтс о том, что Бота отзывает его назад, с тем чтобы направить в Лондон представлять ЮАС на Имперской военной конференции. Он спешно передал командование Хоскинсу и 20 января 1917г. отбыл на родину. Иллюзии не покидали молодого генерала; он горел желанием объяснить соотечественникам результаты кампании. "Мы не только завоевали германскую колонию, - рассуждал он, - но и обеспечили себе право участвовать при дележе Африки". Во время краткого пребывания в родных краях он утверждал, что германское сопротивление фактически сломлено, кампания закончится через два - три месяца, мы следовали по пути фоортреккеров и пионеров, мы обеспечили себе голос при дележе добычи и т.п. Но он забыл, очевидно, где находится и кому говорит. Националистически настроенные африканеры не могли простить ему больших потерь, а сравнение с фоортреккерами сочли за дерзость. Их вполне устраивало то, что он отправляется в Англию как "частный империалист", а не защитник интересов ЮАС.

Смэтс оправдывался, Мерримэн защищал его в парламенте, но все тщетно. Год тому он оставил Южную Африку с облегчением и надеждой вернуться со славой и завоевать расположение соотечественников. С не меньшим облегчением отправлялся он теперь в Лондон в иной роли - политика, которому предстояло сыграть весьма специфическую роль в имперской и даже мировой политике.

В конце января 1917 г. Англия встречала "победоносного генерала", завоевателя германской Восточной Африки. Газеты опубликовали его заявление о том, что военная кампания практически закончена. Внешне так оно и выглядело: Смэтс занял все железные дороги, порты и плодородные районы. Казалось, дни противника сочтены. Но принявший командование дивизионный генерал Р. Хоскинс видел иное: вместо армии остались лишь ее обломки. Люди, животные, вооружение, медицинская служба - все находилось в изношенном, почти жалком виде. Корпус носильщиков из 150 тыс., использованных в 1916 г., уменьшился до 60 тыс. 43 К тому же приближался обычный для этих мест сезон дождей.

Хоскинс был опытным офицером и хорошо разбирался в ситуации. Он понял, что должен начинать все сначала, и запросил необходимое: амуницию, лошадей, ослов, транспорт, пушки и т.д. В декабре 1916 г. правительство в Англии возглавил Д. Ллойд Джордж, создавший малочисленный Военный кабинет для эффективного управления на фронтах и в тылу. Список Хоскинса поразил членов кабинета. Не Смэтс ли уверял совсем недавно, что закончил кампанию и в месяц - два все завершится? Решили, что Хоскинс не прав. В мае 1917 г. его сменил ван Девентер, но и он настаивал на продолжении поставок. Месяц за месяцем британские силы преследовали отряд Леттов- Форбека, но без особых успехов. В декабре 1917 г. немцы в очередной раз вырвались из окружения и проникли в португальские владения, где чувствовали себя после долгих лет скитаний как в раю: ухоженные плантации, сады, орхидеи и пшеничные поля - все это казалось сказкой. Накануне нового года офицеры преподнесли сюрприз своему командиру: настоящую кровать с чистыми простынями и сеткой от москитов. А на праздничном новогоднем столе красовались португальские вина, кофе, сигары и изобилие различной снеди. Леттов-Форбек так и остался непобежденным.

Несопоставимо значимые по сравнению с восточноафриканскими сражения 1917 г. на Западном фронте отодвинули события в Африке далеко на второй план. Девентер продолжал воевать, причем со временем по обе стороны сражались преимущественно черные африканцы. В декабре 1917 г. газета "Таймс" поздравила читателей с окончательным изгнанием немецких "шуцтруппе" из Восточной Африки. Но большого интереса это сообщение не вызвало. К тому же угроза нападения противника из португальских владений не снималась. Интерес британской публики к африканским делам резко сократился, но Смэтс так и остался в глазах общественности "победоносным генералом". Искусственно созданный в свое время имидж способствовал его дальнейшей политической карьере.

Колониальная экспансия ЮАС в годы мировой войны подтверждает вывод о "локальном империализме" британских доминионов. В вопросах территориальной экспансии и особенно удержания захваченных территорий южноафриканские лидеры шли дальше политиков метрополии. Так, Смэтс отправился на Парижскую мирную конференцию с твердым намерением отстаивать "безусловную аннексию" германских колоний. Фактически, но не юридически, он добился этого в отношении Юго-Западной Африки, ставшей подмандатной территорией ЮАС. Острые дебаты вокруг статуса Юго-Западной Африки сыграли важную, можно сказать даже ключевую, роль в окончательном принятии мандатной системы.

Что касается территории Восточной Африки, то надежды Смэтса не сбылись. Метрополия поглотила германскую часть "восточноафриканского пирога" целиком, реализовав таким образом план Каир-Кейптаун. Осуществилась наконец-то давняя мечта британских колониальных стратегов, хотя, если учесть историческую перспективу, то не надолго.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Illustrated London News, 06.1.1917, v. CL, N 4055.

2. Подробнее о нем см.: Rooney D. A German Guerilla Chief in Africa. - History Today, London, 1999, v. 49 (11), p. 28-34.

3. Цит. по: Armstrong H.C. Grey Steel (J.C. Smuts). A Study in Arrogance. London, 1939, p. 201.

4. Crave J.H.V. General Smuts Campaign in East Africa. London, 1918, p. XV.

5. Crafford F.S. Jan Smuts. New York, 1945, p. 119.

6. Леттов-Форбек О. Мои воспоминания о Восточной Африке. М., 1927.

7 Boyd W. An Ice Cream War. New York, 1983.

8. Подробнее см.: Вяткина P.P. Создание Южно- Африканского Союза, 1902-1910. М., 1976.

9. В ноябре 1899 г. Смэтс предлагал президенту буров Крюгеру отпустить Черчилля, попавшего в плен в качестве журналиста. Подробнее см.: Виноградов К.Б., Шарыгина Е.Б. Уинстон Черчилль: молодые годы, - Новая и новейшая история, 2000, N 6, с. 160.

10. Kraus R. Old Master. The Life of Jan Christian Smuts. New York, 1944, p. 224.

11. The Oxford History of South Africa, v. 2. Oxford, 1971, p. 341.

12. Crafford F.S. Op. cit., p. 89.

13. Moodie Т.О. The Rise of Afrikanerdom: Power, Apartheid, and the Afrikaner Civil Religion. Berkeley, 1975, p. 16.

14. Britain and Germany in Africa. Imperial Rivalry and Colonial Rule. London, 1967, p. 276.

15. Balicki J. Historia Burow. Geneza panstwa apartheidu. Wroclaw, 1980, s. 179.

16. Ibid., s. 179.

17. Biographical Dictionary of World War I. New York, 1982, p. 320-321.

18. The Times, 10. VII. 1915.

19. O'Connor J.H. The Afrikander Rebellion: South Africa Today. London, 1915; Sampson P.J. The Capture of De Wet: the South African Rebellion, 1914. London, 1915.

20. Raynar W.S., O'Shaughnessy W.W. How Botha and Smuts Conquered German Southwest. London, 1916; Robinson J.P.K. With Botha's Army. London, 1916; Whittal W. With Botha and Smuts in Africa. London, 1917.

21. Andrew Ch.M.. Kanay-Forsmer A.S. The Climax of French Imperial Expansion, 1914-1924. Stanford (Cal.), 1981, p. 11.

22. Hyam R. The Failure of South African Expansion, 1908-1948. London, 1972, p. 25-26.

23. Selection from the Smuts Papers. V. III. June 1910 - November 1918. Cambridge, 1966, p. 198.

24. Ibid., p. 310.

25. Hyam R. Op. cit., p. 28.

26. The Compact Edition of the Dictionary of National Biografy, v. II. Oxford, 1975, p. 2895.

27. Crafford F.S. Op. cit., p. 107.

28. Katzenellenbogen S.E. Southern Africa and the War of 1914-1918. - War and Society. Historical Essays in Honour and Memory of J.R. Western. New York, 1973, p. 112.

29. Friedman В. Smuts. A Reappraisal. London, 1975; Keppel-Jones A. If Smuts Had Not Gone. - Optima, Johannesburg, 1987, v. 35. N 1, p. 20-31.

30. Smuts J.Ch. Walt Whitman. A Study in the Evolution of Personality. Detroit, 1973.

31 Именно так передает смысл слова "slim" англо- африканский словарь: Nuwe practiese woordeboek, engels- afrikaans, afrikaans-engels. Pretoria- Cambridge, 1956.

32. См.: Леттов-Форбек О. Указ. соч., с. 101.

33. Africa and the First World War. London, 1987, p. 24.

34. Selections from the Smuts Papers, v. Ill, p. 349.

35. Ibid.,p.372-374,396,411, 412.

36. Gardner В. German East. London, 1963, p. 55.

37. Selections from the Smuts Papers, v. Ill, p. 409-410.

38. Farwell В. The Great War in Africa. London, 1986, p. 293.

39. Ibid., p. 294.

40. Andrew Ch.M., Kanya-Forstner A.S. Op. cit., p. 63.

41. Farwell B. Op. cit., p. 315.

42. Hancock W.K. Smuts. V. I. The Sanguine Years, 1870-1919. Cambridge, 1962, p. 422.

43. Africa and the First World War, p. 139. Современные африканские ученые предприняли специальное исследование о роли носильщиков в восточноафриканской кампании. Они весьма уместно напоминают о том, что без этих истинных тружеников войны невозможны были бы какие-либо действия ни Смэтса, ни Леттов-Форбека. - Kariakor. The Carrier Corps. The Story of the Military Labour Forces in the Conquest of German East Africa, 1914-1918. Nairobi, 2000.




Отзыв пользователя


Нет комментариев для отображения



Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас



  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
      Автор hoplit Добавлен 25.11.2018 Категория Китай
    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
    • "Примитивная война".
      Автор: hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia &the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
      - P. D'Arcy. Maori and Muskets from a Pan-Polynesian Perspective // The New Zealand journal of history 34(1):117-132. April 2000. 
      - Andrew P. Vayda. Maoris and Muskets in New Zealand: Disruption of a War System // Political Science Quarterly. Vol. 85, No. 4 (Dec., 1970), pp. 560-584
      - D. U. Urlich. The Introduction and Diffusion of Firearms in New Zealand 1800–1840 // The Journal of the Polynesian Society. Vol. 79, No. 4 (DECEMBER 1970), pp. 399-41
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.

    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.