Фомина Ю. М. Джон Адамс

   (0 отзывов)

Saygo

"Так случилось, что жизнеописания философов, государственных деятелей и историков, написанные ими самими, всегда приписывались их тщеславию, а, следовательно, лишь немногие оказывались, способны читать их без чувства острого разочарования. Нет причин ожидать, что любые заметки, которые я могу в свое время оставить, будут восприняты обществом более благосклонно, или же читаться отдельными людьми с заметным интересом"1. Таким ироничным вступлением начал свою автобиографию второй президент США Джон Адамс.

Жизнеописание этого мудрого философа и честного государственного деятеля представляет немалый интерес. В отечественной историографии пока нет полной и законченной биографии Дж. Адамса. В разные периоды затрагивались и освещались лишь отдельные аспекты его многогранной политической деятельности (главным образом, связанные с революцией и участием в разрешении международных проблем), а так же элементы этической и конституционной концепции2.

JohnAdams.png

1024px-Declaration_independence.jpg

John Trumbull. Declaration of Independence. Адамс изображен в центре

640px-Official_Presidential_portrait_of_John_Adams_(by_John_Trumbull%2C_circa_1792).jpg

О детстве Джона Адамса известно сравнительно немного. В автобиографии он предупредил, что "не станет портить много бумаги на анекдоты о своем отрочестве"3. Его семью трудно однозначно определить как знатную, влиятельную или хотя бы богатую. Прапрадед - Генри Английский - в 1636 г. получил от короны пожалование на 40 акров земли в колонии Массачусетс, на северо-восточном побережье Америки, и вскоре после этого (в 1638 г.) отправился из британского Девоншира в далекое заокеанское путешествие вместе с женой, восьмью сыновьями и дочерью. Они стали частью великого переселения пуритан, бегущих в Новый Свет от притеснений господствующей англиканской церкви. Из всего многочисленного потомства старины Генри в небольшом городе Брейнтри осел только младший сын Джозеф4, от внука которого, Джона, и произойдет на свет герой этого очерка, чьей жизни посвящен наш рассказ.

Джон Адамс родился 30 октября 1735 г. (по новому стилю). Назвали новорожденного в честь отца - английским именем Джон. Почтенному родителю на тот момент было уже сорок четыре года, в брак он вступил только год назад, и за свою достаточно долгую жизнь успел сменить немало занятий. Адамс-старший, или как его называли Диакон Джон, избирался в городское собрание и являлся членом диаконского совета первой унитарианской церкви г. Брэйнтри (который, в отличие от пресвитера, ведает, преимущественно, хозяйственными, а не богословскими вопросами). Семейство диакона входило в объединение унитариев - религиозных либералов, подчеркивающих свободу индивида в поиске религиозной истины и отрицающих триединство Бога. Все лето мистер Адамс, не покладая рук, работал на ферме, а в оставшееся время года зарабатывал на жизнь ремеслом кожевенника, выделывая конскую упряжь, кожаные передники, башмаки и бриджи для всей сельской округи. Помимо этого, он долгие годы был лейтенантом брэйнтрийской милиции. Его жизненным девизом стала знаменитая протестантская формула: "Трудиться и молиться!". Для сына он был примером, духовно-нравственным идеалом. "Честнейшим" из всех, кого на этой земле ему доводилось знать, назовет Адамс своего отца в автобиографии, написанной специально для детей и внуков5.

О матери будущего преемника Вашингтона известно мало. Сьюзен Бойльстон была на двадцать лет моложе супруга. Хозяйственная и энергичная женщина, внучка хирурга и аптекаря владела грамотой, что составляло предмет ее особой гордости. По характеру миссис Адамс относилась к числу тех людей, о которых говорят, что они вспыльчивы, но отходчивы - вода и пламень чудесным образом соединились в ее страстной натуре. Те же слова можно с успехом отнести и к первенцу Джонни, не только лицом, но и душевным складом похожему на мать. Это у нее преданный патриот Адамс почерпнул неистощимую внутреннюю экспрессию, сопровождавшуюся подчас вспышками бешеной ярости, тогда как в наследство от отца ему достались подчеркнутая принципиальность и бескомпромиссность. Родители много внимания уделяли обучению и воспитанию мальчика. Согласно устоявшейся пуританской традиции, старший сын каждого уважающего себя семейства из Новой Англии отправлялся в колледж и получал классическое университетское образование. Младшие дети оставались с родителями, чтобы помогать им в работе на ферме и гомстеде. Такая судьба ожидала братьев - Питера и Элью, в отношении Джона тоже все было решено "задолго до его рождения и даже до свадьбы родителей".

Еще в детстве Джон впитал в себя присущее отцу "восхищение ученостью" и весьма рано начал постигать азы книжной премудрости: в шесть лет научился читать и овладел навыками счета. Начальное образование отрок получил в домашней школе вдовы Бэлчер, жившей по соседству. Маленький Джонни постигал мир разнообразными способами: помимо учебы он страстно увлекался спортом, охотой и рыбалкой, тратя на эти занятия, немало времени и сил. Превращение Адамса в серьезного ученика произошло не раньше четырнадцати лет. Сменив две частные латинские школы, Джон в 1750 г. отправился штурмовать твердыню науки - старейший, да и единственный по тем временам в Новой Англии, Гарвардский колледж6.

Вскоре молодой студент "ощутил растущее любопытство, любовь к книгам и увлечение учебой", которые окончательно "рассеяли его прежние предпочтения к спорту и женскому обществу"7. Обучение в колледже Адамс успешно завершил в 1755 г., получив диплом бакалавра гуманитарных наук. Гарвардский университет традиционно считался оплотом пуританского богословия, но он позволял студентам известное философское свободомыслие. Как правило, выпускника Гарварда ждала судьба пресвитера в одной из многочисленных реформатских церквей континента. Что касается Массачусетса, то и во второй половине XVIII в. унитарианская конгрегация чувствовала себя достаточно уверенно, как в религиозных, так и в гражданских делах.

Однако Век Просвещения обусловил тотальное увлечение правом, законами, которое, соединяясь с научным энтузиазмом Адамса, привело к тому, что, будучи студентом старших курсов, он твердо решил для себя, что служителем Бога ни за что не станет. Сын диакона предпочел служение Праву. Автор одной из лучших западных биографий Адамса-революционера - К. Д. Бовен, отвечая на вопрос, "почему именно этого героя Войны за независимость, она избрала предметом своих исследований", написала: "он глубоко уважал англо-саксонское право, считая служение ему, делом всей жизни"8. Учился будущий "отец нации" очень упорно и обстоятельно, особенно преуспевая в математике (она с детства его привлекала) и естественных науках9. В 1755 г. на выпускном квалификационном экзамене по латыни он заявил, что свобода не может существовать без права10. Отныне и навсегда эти две категории накрепко переплелись в жизненном кредо Адамса, которому он никогда не изменял.

После продолжительной учебы последовали годы напряженного поиска собственного места в жизни. Первым местом работы по окончании колледжа стала Ворчестерская грамматическая школа, где он подвизался школьным учителем, пока не вполне определился со своим будущим. Карьера преподавателя абсолютно не удовлетворяла Адамса. Ученики замечали, что его мысли витают где-то в иных сферах. Тем не менее, будущего президента радовало, что в этом "маленьком государстве" все великие и удивительные свершения огромного мира "он может открывать в миниатюре"11.

Преподавание обеспечивало прожиточный уровень, а, кроме того, занимаемая должность давала возможность встречаться с местными интеллектуалами, включая и самого известного юриста Дж. Путнема. Оказалось, что знаний, полученных в колледже, явно недостаточно для того, чтобы преуспеть на реальном юридическом поприще. Первые же дела, с которыми столкнулся молодой выпускник, показали - одного классического римского права мало. Нужно было знать современные процессуальные нормы и разного рода коллизии. Кроме того, чтобы самому стать практикующим юристом, и тем более адвокатом, нужно было пройти ряд ступеней и поработать помощником авторитетного специалиста в данной области. Осознав это, Адамс в 1756 г. устроился на стажировку к мистеру Путнему.

1755 год в жизни Адамса отмечен еще одним важным событием: началом ведения дневника. Впоследствии он был опубликован и стал знаменитым благодаря великолепному литературному стилю и блестящим характеристикам, которые он содержит. В Ворчестере, судя по дневниковым записям, Джон Адамс пребывал в философских и религиозных исканиях: его мысли и чувства находились в величайшем смятении. Быть сельским учителем или юристом он не хотел, поэтому уже в 1759 г., как только это стало возможным, поспешил вернуться в Брейнтри, где семейные связи могли помочь продвинуться в престижную бостонскую адвокатуру. В родном доме он не был восемь долгих лет. Став практикующим юристом, Адамс проявлял немалый интерес и к городским делам и к собственной душе, зачитываясь Мильтоном, Вергилием, Вольтером и лордом Болингброком12.

Не чувствуя себя достаточно уверенным в мутных водах столичной политики, Адамс жадно впитывал ее наэлектризованную атмосферу. Он регулярно посещал заседания бостонского суда, чтобы послушать настоящих звезд адвокатуры - И. Гридли, Дж. Отиса. Об этом он не применит рассказать в своем дневнике: "Я обрел себя, подражая Отису"13. Надежды молодого амбициозного юриста оправдались - 6 ноября 1759 г. Верховный суд Бостона, не без помощи Гридли, торжественно принял его в коллегию адвокатов. Он же дал молодому протеже мудрый совет: не жениться рано. Тот прислушался и с головой окунулся в изучение права. Однако годом позже Джон Адамс познакомился с очаровательной девушкой - Ханной Квинси. Восторженно отзываясь о ней, он заметит, что "не имеет слов описать всю прелесть ее нежного лица и доброго сердца"14. Влюбленные проводили вместе почти все воскресные вечера. Йомен-юрист был близок к тому, чтобы забыть совет своего покровителя, а друзья даже заключили пари по этому поводу. При этом он старался непрерывно писать для газет, быть в курсе всех политических дел и окончательно оторвался от "прелестей" фермерства. Довольно скоро развитая и элегантная Ханна устала ждать предложения руки и сердца от незадачливого воздыхателя и в 1760 г. стала супругой другого мужчины. Несмотря ни на что, это не помешало Адамсу до глубокой старости пребывать в уверенности, что "не было ни одной женщины или девушки, которая не краснела бы при его виде, или отказалась от знакомства с ним"15.

После смерти отца в 1761 г., Джон унаследовал его состояние, ферму, гомстед и заботу об осиротевшей семье. ("Мои мысли внезапно обратились к сельскому хозяйству..."16). Став фригольдером средней руки, он очень скоро занял место отца в городском собрании Брейнтри, что положило начало его политической карьере. К несению общественных обязанностей он всегда относился серьезно, стремясь поддержать отцовскую репутацию. Все складывалось так, что в этом уважаемом человеке и добропорядочном гражданине, не только в Брейнтри, но и в Бостоне стали видеть перспективного деятеля.

Не было такого периода в жизни нашего героя, когда бы он хоть на время оставил ученые занятия и прекратил практиковаться в праве. Своим вниманием Адамс не оставлял и "зубастую" бостонскую прессу, демонстрируя неуемные амбиции и здесь. Он находил в этом источник вдохновения и, своего рода, соблазна. Джон не только любил писать, но и стремился дать выход своей все возрастающей учености. К сожалению, большинство идей, высказанных молодым адвокатом в газетных статьях до 1763 г., остались практически невостребованными.

Не позже 1761 г. Джон стал активно приобретать книги по праву и истории. Некоторые из них он заимствовал из Гарвардской библиотеки, некоторые брал у коллег-юристов. Особенно привлекал его Болингброк с идеей "короля-патриота", резким неприятием фракционной политики, в которой кроется корень многих бед. В 1816 г. он напишет, что "разделение на партии произошло в 1766 г.", но "соперничество, естественно, началось раньше"17. Подобная литература сыграла существенную роль в формировании его взглядов. Философское значение права в политике и для политика с самого начала запало в ум Адамса, чтобы остаться там навсегда.

Молодой человек также находил время для самонаблюдений и самоанализа, раскрывая их в "душевном поверенном" - дневнике. В своем пристрастии к писанию он обнаруживает, что "перо - это определенно лучший инструмент, чтобы привлечь внимание и воспламенить человеческое честолюбие". Адамс задает себе вопрос: "Почему я не наделен гением, чтобы дать начало новым идеям, учению? Таким идеям, которые бы потрясли мир". Впрочем, жажда славы пугает его не меньше, он пытается убедить себя: "Любовь к славе говорит о слабости человека и его тщеславии, она пагубно сказывается на его репутации..."18. А о своей репутации Адамс заботился неусыпно.

Сам дух времени взывал к патриотическому подъему других американцев. Вполне естественно, что Адамс оказался не чужд ему. Впервые он ощутил это в 1761 г, когда новый король, вступивший на британский престол, издал акты "о содействии", утвержденные Верховным судом Массачусетса под давлением проанглийски настроенных элементов. Из-за этих указов колонисты теряли большую часть таможенной прибыли от прибывающих в бостонский порт грузов, ощутимо страдала и традиционная для Новой Англии посредническая внешняя торговля. Все это чувствительно ударяло по главнейшей статье пополнения бюджета.

В связи с актами "о содействии" развернулась своего рода кампания гражданского неповиновения. Глашатаями народного недовольства стали популярный бостонский журналист Сэмюель Адамс и блистательный публицист, адвокат Дж. Отис. Будущий президент присутствовал на судебном разбирательстве за отмену предательских актов "о содействии" и как он сам впоследствии написал в дневнике: "речь Отиса против короля и Парламента перевернула его сознание"19. Конфликт разрастался как снежный ком. Движение против Закона о гербовом сборе 1764 - 1765 гг. было уже преддверием грядущих революционных потрясений. Две прародительницы североамериканских колоний - Виргиния и Массачусетс - приняли почти идентичные резолюции, легшие в основу идеологической платформы патриотического движения в Новом Свете. Общеколониальный нью-йоркский форум 1765 г., собравший противников Почтового акта, скрепил ее подписями делегатов девяти провинций.

Правовая практика уводила нашего героя все дальше и дальше от родного Брейнтри. По дороге в Плимут и обратно он частенько останавливался в Веймуте, чтобы навестить Абигейл, младшую дочь преподобного мистера Смита - пастора местной унитарианской церкви. "Диана", так она подписывала свои письма к любимому "Лисандру" (Адамсу), была приятной кареглазой девушкой, убежденным вигом, страстной сторонницей женского образования и эмансипации, обладала собственным мнением и чувством юмора. Они поженились 25 октября 1764 года. Избраннице преуспевающего адвоката и подающего надежды политика тогда было девятнадцать, от супруга ее отделяло ни много, ни мало девять лет. Хотя писатели склонны романтизировать их отношения, как и у многих партнеров, равных по интеллекту и душевной силе, у Джона и Абигейл вскоре после свадьбы появились напряжение в отношениях, трудности, взаимное недовольство. Он уезжал, она оставалась одна, на ее хрупкие плечи полностью легло воспитание детей. Длительная разлука иногда заставляла Абигейл чувствовать себя вдовой при живом муже. Судьба подарила этим достойным людям мало счастливых встреч, но чудом сохранила главное - любовь и уважение, над которыми оказались не властны ни расстояние, ни время.

В то время Джона Адамса привлекала практическая политика. Ореол исторической личности стал появляться вокруг него после 1765 г., и связан он был, прежде всего, с борьбой против Гербового сбора, или Почтового акта. Именно с тех пор его политическая карьера пошла в гору.

В 1765 г. Адамс прославился как яркий и талантливый памфлетист. Тогда же он стал отцом. У него родилась дочь, которую назвали в честь матери - Абигейл, однако для родителей она навсегда останется "Наби", которая принесла им немало хлопот и напастей. Вместе с Гридли, Отисом и демократичным Сэмом Адамсом он стал соучредителем политического клуба "Содалитас", в который вошли патриотически настроенные бостонские юристы. Эта группа совмещала ученые дискуссии о праве с дебатами о легальности Почтового акта 1765 года. Итогом этих встреч стали анонимные статьи Джона Адамса для "Boston Gazett", в скором времени переизданные в Англии как "Исследование канонического и феодального права". Именно тогда он заявил о себе как о признанном идеологе патриотического движения.

В этой работе живой, аналитический ум Адамса, его природная склонность к масштабности выводов и философским обобщениям проявились в полной мере. Исследуя правомерность британской колониальной политики в Америке, он со всей ясностью заявил, что "права и свободы англичан ведут свое происхождение от Бога, а вовсе не от короля и парламента", и "сохраняются благодаря изучению истории, закона и традиций". "Гарантом соблюдения этих поистине священных прав", выступает никто иной, как "сам Всевышний". Но этим автор не ограничивается. Совершая исторические экскурсы в далекое и недавнее прошлое человечества, он выявлял истоки свободы, суть этого многопланового феномена, прослеживает его развитие во времени. Адамс определяет новые действия парламента как эпизод из непрекращающейся борьбы, свойственной западной цивилизации, между властью, стремящейся к авторитарности, и неотъемлемыми, "естественными" правами личности. Он не преминул напомнить, что знаменитые свободы британцев восходят к временам саксов, действие этих прав и свобод, в свою очередь, распространяется на всех англичан, где бы они ни жили, в том числе и в Америке20.

В 1765 г. по поручению комитета Брейнтри молодой политик составил протест против Закона о гербовом сборе, направленный в законодательное собрание Массачусетса, который так и назывался "Инструкции представителям Брейнтри". В нем Адамс, подтверждая свои теоретические выкладки, осуждает Почтовый акт как "неконституционный", то есть "несовместимый с духом Common Law и сущностью основополагающих принципов Британской конституции", ибо, "никто не может быть лишен собственности иначе как по своей воле или за долги"21 . Из этого следовало, что английский парламент не имеет права вводить налог в колониях без согласия последних. Верховный суд штата, рассмотрев изложенные в "Инструкциях" доводы, счел их весомыми и признал гербовый сбор, идущим в разрез с имеющимися законодательными прецедентами.

Составленный Адамсом протест стал моделью для схожих ремонстраций по всей Новой Англии. Высказанные идеи сделали их автора весьма известным в Массачусетсе. Брейнтри считал его ведущим городским лидером, избрав Адамса своим представителем, но юридическая практика и необходимость зарабатывать деньги удерживала его в Бостоне. Кроме того, росла семья - в 1767 г. в ней появился первенец-мальчик, будущий шестой президент США, надежда и опора родителей - Джон Квинси Адамс, названный теперь уже в честь прадеда.

Тем временем политическая организация патриотов "Сыны свободы" обрушилась на очередное решение метрополии: "Акты Тауншенда", которые преследовали цель введение новых налогов, в обход существовавших "конституционных" норм. Ненавистные "подзаконные акты" сопровождались вводом в Бостон отрядов британских солдат. В "Сынах свободы" Джон Адамс не состоял, однако это не помешало ему обсудить наболевшие вопросы в "Инструкциях города Бостона" в 1768 и 1769 годы22.

В 1760-е годы Джон Адамс как политический лидер не мог еще конкурировать со своим кузеном Сэмом, по причине своей недостаточной демократичности. Не способствовали этому его принципиальная позиция по вопросу вовлечения широких масс в патриотическое движение и далекое от всякого популизма и саморекламы поведение. Отказ от участия в спорах на митингах, в тавернах и городских собраниях ("эти частные сборища я ненавижу и буду ненавидеть их"), открыто декларируемое предпочтение легальных методов борьбы, убежденное неприятие насилия ("все эти вымазывания смолой и валяние в перьях разнузданными толпами не могут быть простительны"23) - все это не подходило для образа народного лидера пробуждающейся нации. Время такого государственного деятеля, как Адамс, еще не наступило. Пока же он набирался опыта политической борьбы и авторитета в глазах просвещенной и влиятельной элиты американского общества, который вскоре должен был ему пригодиться.

В 70-е годы XVIII в. он вступил уже как известный лидер умеренных массачусетских вигов. На самое начало очередного десятилетия приходятся события, участием в которых Джон Адамс гордился до конца своих дней. Это суд над группой британских солдат и их командиром - капитаном Т. Престоном, обвиняемых в учинении "Бостонской резни" 5 марта 1770 г., в результате которой погибло пятеро горожан. Антибританский накал страстей, казалось, достиг апогея. Само грозное название, данное Сэмом Адамсом и "Сынами свободы", этому печальному эпизоду колониальной истории Америки, уже говорило о многом. Власти всерьез опасались самосуда толпы. Но уважение к праву все же возобладало: командиру и солдатам были посвящены два отдельных заседания суда.

Состязательность процесса требовала наличия у подсудимых защитника. Желающих не нашлось: бостонские адвокаты отказывались один за другим, боясь агрессивно настроенной общественности. Тори и те, кто им сочувствовал, были явно не в моде. В таких условиях, на предложение капитана Престона мог согласиться только человек принципиальный, убежденный в примате справедливого правосудия над любыми политическими разногласиями, смелый и тщеславный. Жертвы во имя гражданской добродетели прекрасны, они - идеал для настоящего римлянина-республиканца, в силу этого общество должно непременно ценить их. Во всяком случае, Адамсу очень бы этого хотелось.

Верный своим убеждениям, Джон "Янки" принял предложение, не иначе, как вызов. Помощником на процессе согласился стать другой адвокат-виг Джосайя Квинси. Суд над капитаном вынес вердикт - "не виновен". Адамс мог гордиться собой. Полностью оправданный Томас Престон выразил свою благодарность защищавшим его юристам письменно, через генерала Гейджа. Никогда не упускающий из внимания мелких деталей, правовед Адамс, не преминул заметить в частных бумагах, что капитан Престон не нашел времени поблагодарить адвокатов лично. На самом деле, столь яркая победа на глазах у изумленной публики, несомненно, согревала жадную до славословия душу пуританина, доверявшего тайные помыслы и веления сердца только своему дневнику.

К несчастью, последовавшее за его героической защитой в 1770 г. унижение, резкое народное неприятие больно ударило по нему, а ведь к тому времени он был уже не так молод, чтобы начинать жизнь заново. Он всегда не любил воздух Бостона, само это место, которое считал "грязным и шумным", вредным для здоровья. Теперь же, когда казалось все общественное мнение, словно сговорившись, хочет уничтожить его, даже не имея на то одобрения лидеров патриотического лагеря, оставаться там было просто невыносимо. В дневнике Адамс презрительно разносил насоливших ему "узколобых фермеров, мир которых ограничен бостонским рынком"24.

Начиная с мая 1770 г., Джон Адамс - представитель Бостона в Верховном суде, одной из палат Массачусетской ассамблеи. Постоянно вращаясь в радикальных и умеренных вигских кругах, он был всерьез обеспокоен предпринимаемыми с обеих сторон акциями, которые нагнетали атмосферу вооруженной конфронтации между колониями и метрополией. Тогда же Джон Адамс в третий раз стал отцом. На сей раз, в их семье стало на одного мальчика больше. Ребенка назвали Чарльзом. Тогда же, прожив чуть больше года, умерла дочка, названная в честь матери Адамса - Сьюзен. Отец всегда с болью вспоминал об этом. Сложившиеся печальные события слишком сильно угнетали Джона, подавляли его волю к политической борьбе, и он принял решение оставить публичную деятельность.

В 1771 г. Адамс переехал с семьей обратно в Брейнтри. Его дотоле крепчайшее здоровье, равно как и душевное равновесие, изрядно пошатнулись. Если первое он лечил конными прогулками и минеральными стаффордспрингскими источниками, то второе - привычными излияниями в дневнике. "Как легко меняются люди, с какой непринужденностью предают друзей и их интересы", - сетовал Адамс25. Однако несмотря на свои антибостонские настроения, обширную правовую практику в этом городе йомен-адвокат благоразумно сохранял.

В середине 1772 г., Абигейл подарила ему четвертое дитя - Томаса Бойльстона. Немного поработав после этого на родной ферме и наладив хозяйство, Адамс уже в 1773 г. поспешил вернуться в столицу штата к привычным для него заботам общественной жизни, с присущими ей горестями и радостями. "Политика, политические клубы, городские собрания, Верховный суд, и так до бесконечности"26 - вот что ожидало его впереди.

Лагерь патриотов был рад заполучить в лице Адамса способного грамотного консультанта и видного памфлетиста-революционера, избравшего своим оружием перо, а полем битвы американскую периодику. В мае 1773 г. он был избран в губернаторский совет Массачусетса, принял участие в подготовке и разработке мероприятий, проводимых вигами. В частности, он приветствовал "Бостонское чаепитие" 1773 г., в проведении которого главную роль сыграл его знаменитый кузен - Сэм Адамс. Джон отметил, что "большинство народа Америки придерживается мнения, что уничтожение груза чая в Бостоне было абсолютно необходимо, а потому правильно и справедливо"27.

Как следствие активных действий патриотов, был закрыт бостонский порт, Массачусетс лишился права иметь выборные учреждения, а жителям Новой Англии запретили традиционный рыбный промысел у отмелей Ньюфаундленда, что повлияло на важную отрасль экономики колонии. Кроме того, в том же 1774 г., английское правительство издало Акт о Квебеке, по которому католицизм признавался религией большинства населения Канады, а границы Квебека расширялись за счет включения в него области между Огайо и Миссисипи. Это противоречило притязаниям Массачусетса, Коннектикута и Виргинии на земли северо-запада и вызвало резкое недовольство протестантов Новой Англии, к которым принадлежал и Адамс.

Агрессивная реакция Великобритании окончательно толкнула Адамса в стан решительных сторонников независимости, готовых пойти на крайние меры. Однако лишь в том случае, если все мирные инициативы будут уже исчерпаны! Вскоре у Адамса появилась возможность донести свои взгляды до лучших умов американской элиты, собравшихся на Первый континентальный конгресс, делегатом которого он стал в 1774 г. вместе с кузеном Сэмом и тремя другими вигами, представляя на нем Массачусетс. Делегация этой колонии была наиболее активная, среди прочих участников собрания. В корреспонденции Адамса отмечено, что "дух, твердость и благоразумие их провинции горячо приветствуются", а сами они "получили всеобщее признание как защитники американской свободы"28. Это льстило честолюбивому патриоту. Помимо осуждения Квебекского акта и "нестерпимых" постановлений парламента, Конгресс принял "Декларацию прав и жалоб колонистов" - своеобразный билль о правах, в разработке которого самое деятельное участие принял Джон Адамс, а так же, в составлении "послания лояльности" - петиции к королю29.

Адамс горячо содействовал одобрению резолюции от графства Суффолк (Массачусетс), которая предполагала принять закон о милиции в каждой из провинций, провести частичную мобилизацию и собрать необходимые средства для организации флота. Не последнюю роль он сыграл в создании "Ассоциации" - соглашения об отказе от английского и ирландского импорта, от торговли с Британией в целом. Одной из своих целей "Ассоциация" ставила борьбу за экономию во всем, чтобы граждане научились довольствоваться малым: "Умеренность, дорогая, умеренность, экономия и бережливость должны стать нашим прибежищем"30, - писал он верной Абигайль.

Первый континентальный конгресс был распущен 26 октября 1774 г. и прославивший свое имя депутат Джон Адамс вернулся домой с "репутацией столь высокой, какую... не приобретал ни раньше, ни впоследствии"31. Вскоре он узнал, что Георг III объявил Новую Англию в состоянии мятежа. Однако у патриотов имелось немало врагов и в самой колонии. Среди этих лояльных к метрополии политиков были и весьма талантливые публицисты, в частности друг Адамса - Д. Леонард, поместивший в одной из бостонских газет ряд статей под псевдонимом "Массачусетенсис".

Избрав себе ответный псевдоним - "Нованглус", Адамс составил памфлет-опровержение и также опубликовал его в прессе. Главнейшим вопросом полемики была конституционность британской власти над заокеанскими колониями. То, к чему стремился Адамс и многие другие виги в 1774 - 1775 гг., не было отделением от метрополии, как таковым, но примирением, на определенных условиях, с британской конституцией. Адамс предложил свою версию теории империи и американских прав в ней. Речь может идти об империи, понимаемой как содружество равных самоуправляющихся государств, обязанных хранить верность общему королю: "Отдельные государства могут быть объединены под властью одного короля"32. Внутри самих колоний верховенство должно принадлежать местным ассамблеям. В соответствии с масштабным замыслом, "Нованглус" Адамс также прослеживает истоки прав колонистов. Америка была открыта, а не завоевана, первопоселенцы изначально обладали определенными естественными правами, реализовав которые, они учредили собственные правительства и законы, согласуясь со своими обязательствами перед монаршей особой. Эти обязательства, как было в случае с Массачусетсом, содержались в королевской хартии, договоре колонии с королем. Отчасти по причине решающей роли этого договора в истории его родного штата, которому не было аналога, например, в той же Виргинии, другой "колыбели" американской революции, адамсовский аргумент был более историчным и юридически легитимным, чем обоснования других памфлетистов патриотического лагеря33.

С 1765 г. прошло десять лет, изменилась Америка, повзрослел вместе с ней и сам Адамс - его слог стал заметно жестче и решительнее. "Может так случиться, что во всех правах нам будет отказано, а все обязательства по отношению к нам - сняты, причем, если потребуется, то и, обратившись к закону штыков и пушечных ядер, на который нам уже придется ответить тем же"34, - заявляет, казалось бы, умеренный "Нованглус". Так, мирный призыв вооружаться знаниями, прозвучавший некогда в "Исследовании канонического и феодального права", к 1774 - 1775 гг., перерос в открытую угрозу вооружиться артиллерией и "запастись порохом для ружей", в случае, если Вестминстер откажется пойти на компромисс и прибегнет к силе.

Второй континентальный конгресс собрался 10 мая 1775 года. Джону Адамсу вновь было доверено представлять на нем Массачусетс. Обстановка на заседаниях была непростой: противники идеи гомруля настаивали на своем, к ним примыкали тори и пацифисты-квакеры. Внимательный и опытный в политических баталиях массачусетский делегат писал жене Абигейл: "Конгресс являет собой клубок группировок, которые кидаются друг на друга, как мастифы"35. Сам Адамс старался за троих - два других представителя Новой Англии умерли в марте от эпидемии оспы, прокатившейся по Филадельфии, где заседал конгресс. В том же 1775 г. дизентерия, опустошавшая восточный Массачусетс, отняла жизнь его младшего брата Элью. Он скончался в лагере местных ополченцев, оставив сиротами троих малолетних детей.

Трудоспособность Джона Адамса была удивительной. Работая по 13 часов в сутки, он присутствовал и выступал на всех заседаниях Конгресса, как утренних, так и вечерних. Находясь в Филадельфии в течение последующих трех лет, "совершенно забросив семью и хозяйство"36, Адамс, с присущей ему пылкостью убеждал делегатов в необходимости самых решительных действий. Так, например, он настаивал на скорейшем назначении уроженца Юга, виргинского плантатора Джорджа Вашингтона верховным главнокомандующим континентальной армии (и это несмотря на то, что достоинствам и удивительной популярности последнего, северянин Адамс всю жизнь болезненно завидовал!), а так же на создании военного и торгового флота. По его мнению, это было необходимо, чтобы переломить неоспоримое превосходство Британии на морях.

С трибуны конгресса и в комитетах Совета конфедерации он излагал свои внешнеполитические принципы. Они были по-настоящему разумны и адекватны сложившейся международной обстановке. Он явился автором так называемого "проекта договоров" с иностранными державами. Б. А. Ширяев полагает, что именно эта изоляционистская программа впоследствии разовьется в "доктрину Монро"37. Внешнеполитические идеи Адамса можно проиллюстрировать следующей цитатой из его переписки: "нашей единственно возможной политикой является нейтралитет по отношению к войнам в Европе, и чтобы сохранить его, нам следует воздерживаться от вступления в любые союзы. Если же установление союзнических отношений станет необходимым, нашим естественным партнером должна быть Франция"38.

Подпись Адамса стоит под Декларацией независимости США. Он признавался супруге Абигейл: "Мне кажется, мы все участвовали в великом деле. Я чувствую, если колонии утвердят правительство, избираемое народом, они уже никогда не откажутся от этой роскоши". Публичная политическая деятельность Адамса перешагнула пределы одной колонии и стала, как и конгресс - общеконтинентальной. С филадельфийских заседаний он вернулся едва ли не другим человеком, о нем заговорила вся Америка, его называли "оратором революции", тогда как Джефферсона и Вашингтона, соответственно, ее "пером" и "мечом"39.

Начиная с 1776 г., то есть с того времени, когда парламент начал открыто расширять границы своего присутствия в Америке, Адамс пересмотрел и заметно ужесточил свои заявления о том, что он считает конституционным, а что - нет. В практическом плане свобода для него означала на тот момент, прежде всего, свободу от иностранного владычества, "от несправедливых" (а значит, и "незаконных") властных принуждений, свободу индивидуальную и, наконец, свободу от любой тирании, как таковой.

Пересмотрев британскую конституцию, являвшуюся моделью для большинства колониальных хартий и правительств, и оказавшуюся не в состоянии разрешить имперский вопрос, Джон Адамс наряду с остальными американцами стал видеть в этом серьезный недостаток собственной правовой системы, просто-напросто брешь в ней! В своем стремлении во всем разобраться, "Нованглус", сопоставив факты, начал искать новые пути освоения самой природы конституционализма и его базовых основ. В конце концов, конфликт между центром и периферией Британской империи не мог быть разрешен именно потому, что отсутствовал соответствующий стандарт: не было письменно зафиксированного основного закона, способного отобрать юридически легитимное из взаимных претензий Вестминстера и колоний.

Идея письменной конституции, единого и общего для всех свода законов была тем девизом, под знаменем которого Адамс и другие американские революционеры в итоге порвали со средневековой традицией Common Law. Таким образом, была принята на вооружение современная им философия естественных прав, доработанная и оформленная Ж. Локком в определенную логическую систему. Так, если в письмах "Нованглуса" Адамс выступал еще как почитатель традиционного средневекового толкования основного закона, то в дальнейшем для его конституционной концепции более важным становится тонкое преобразование локковского учения о естественном праве в идею уникальной американской формы правления. Другим базисом, на котором он собирался строить свою защиту новых революционных хартий, была появившаяся в Новом Свете еще в XVII в. теория ковенанта (общественного договора с Богом), признанная во всех протестантских колониях.

Пламенный патриот Адамс верил, что то время, в которое выпало жить ему, как раз и будет тем самым благословенным "веком политических экспериментов", о котором все прежние законодатели могли только мечтать. "Нам дана возможность создать систему правления абсолютно новую, на основах, которые сами выберем"40, - убеждал коллег-конгрессменов массачусетский делегат.

Как один из ведущих юристов Континентального конгресса, Адамс стал искать пути воплощения своих теоретических построений на практике. В 1776 г. он в числе первых приложил руку к конституционному проектированию. В это время его часто просили дать рекомендации революционным правительствам. Подобные "инструкции" он составлял для Виргинии, Северной Каролины и Нью-Джерси. На тот момент - 1776 - 1777 гг., будучи председателем комитета "по войне и миру" Совета конфедерации, он делил эти заботы с тревожными хлопотами по экипировке вновь созданной армии. Так, сведя имеющиеся у него разработки в единый свод, Адамс опубликовал его в виде политико-правового трактата, в окончательном варианте получившего название "Мысли о правительстве в письме Джентльмена к его другу". Сам автор позже заявил, что "письмо" было написано для того, чтобы "нейтрализовать" план правительственного переустройства, предлагаемый Т. Пейном в "Здравом смысле". Как известно, идеи Пейна были приняты на вооружение радикальными вигами, например, народной партией Пенсильвании, а торжество подобных взглядов всегда пугало осторожного и дальновидного Адамса.

Он выводил свой план государственного устройства из особенностей традиций и уникальных социальных условий южных и среднеатлантических колоний. Позднее, в 1779 г., он будет главным инженером конституции своего родного штата Массачусетс, общественная структура и обычаи которого, существенно отличались. Почти гуманист, хотя и сохранивший верность пуританским началам, Адамс, как и Джефферсон, был предан античным классикам. Ведя свою традицию от Аристотеля и Макиавелли, он считал аксиомой политической науки, что все простые правительства - это плохо, а комплексное правление, смешивающее и балансирующее зачастую на противоположных принципах - хорошо. Схожие рассуждения присущи и другим "отцам-основателям". Так, Бенджамин Раш, один из сподвижников Джефферсона, писал: "Простая демократия или несбалансированная республика, является одним из величайших зол". В "Мыслях о правительстве" давно витавшая в облаках классическая идея республики получила, наконец, реальное воплощение и обрела зримые формы. Оба разработанных Адамсом документа - и "Мысли о правительстве", и проект Массачусетской конституции имеют три сущностных признака, которые Адамс считал необходимыми для построения любого свободного правительства. Вот они: полноценное народное представительство; разделение законодательной, исполнительной и судебной ветвей власти; наличие определенного баланса в легислатуре между палатой представителей, сенатом и губернатором, который по замыслу автора проектов, являлся неотъемлемой составной частью законодательного органа. Однако, внутри общего каркаса он приводил в порядок формы представительства и совершенствовал саму его сущность, в каждом из случаев уже по-разному, сообразуясь со специфическими условиями весьма различающихся между собой регионов. Джон Адамс вообще находил чрезвычайно важным, чтобы работающие над проектами конституции законодатели помнили о той аудитории, ради которой они, собственно, собрались. По его мнению, в их обязанности входит "разобраться во всех уже основанных ранее формах правления, которым люди были привержены по привычке"41.

"Мысли о правительстве" Адамс писал главным образом, для создателей конституций в Виргинии и Нью-Джерси, поэтому он принял во внимание, как пожелания южных плантаторов, так и интересы латифундистов из средних колоний. Но трактат изначально не был рассчитан на северных янки. А в той же Виргинии, например, по замечанию Адамса, "джентри были очень богаты, и, несмотря на свою малочисленность, весьма влиятельны, а простые люди, напротив, очень бедны". И это неравенство собственности должно было, по его представлению, "придавать аристократический поворот всем их дебатам"42.

Как теоретик Адамс предлагал свою модель политического устройства, собственное видение ситуации, но окончательное решение оставлял за народом. "Право народа устанавливать такое правительство, какое он сочтет нужным" - писал автор проектов Ф. Дэну, - будет всегда защищаться мною, вне зависимости от того, мудрым или глупым будет их выбор"43. Позже он признается, что переоценил влияние аристократии на умы жителей южных колоний. И, как следствие, был восхищен, узнав, что создатели конституции для этих штатов приняли за основу формы правления "даже более демократичные, чем сами "Мысли о правительстве""!

В 1778 г. Адамс был отправлен на смену Сайласу Дину, одному из американских дипломатических агентов в Париже, налаживавшему коммерческие и военные связи с Францией. С собой он взял только старшего сына Джона Квинси, которому на тот момент было 10 лет. Предприятие было рискованным: шла война, и если бы англичане взяли их в плен, то Адамса бы судили как предателя и казнили. Однако перед самым его прибытием американским комиссионерам уже удалось завершить практически все необходимые дела.

Адамс вернулся в Брейнтри, где пришелся весьма кстати, подоспев к избранию его членом Массачусетского конституционного собрания. Несмотря на то, что пребывание на родине было непродолжительным - всего четыре месяца в 1779 г., именно ему принадлежит составление большинства статей конституции штата, принятой собранием в 1780 году. Затем по поручению конгресса он вновь отбыл в Париж в составе американской миссии послов, куда входили так же Б. Франклин и А. Ли, на предмет ведения с Англией переговоров о мире. Последующие десять лет, Адамс находился за рубежом, являясь дипломатическим представителем США.

Хотя многие структурные элементы "Мыслей о правительстве" и "Отчета о конституции... для общины Массачусетса" довольно схожи, имелись в них и отличия, связанные с тем, что создавались оба проекта для разного типа обществ. Идея равенства, которая на деле была так далека от южных плантаторов, по мнению Адамса, как раз и определяла особый дух присущий жителям Новой Англии. Поэтому "Массачусетская Конституция" была более демократичной по тону и по существу, чем предписания, содержавшиеся в первом документе.

Главную опору "смешанного", "сбалансированного" государственного устройства Адамс видел в широких прерогативах исполнительной власти. И, поэтому, ограничение губернаторского права и вето конституционного съезда колонии, считал единственной серьезной ошибкой последнего. В целом же, автор проекта был восхищен конечным результатом. Адамсовский план конституции штата соединял лучшие идеи Массачусетской хартии 1691 г., эгалитарный дух новоанглийской правовой культуры и те принципы и теории, которые сам он находил наиболее приемлемыми и рациональными.

Адамс был в Европе со второй дипломатической миссией, когда конституция этого старейшего северо-восточного штата, его кровное детище, была ратифицирована. Он обращался в Конгресс, чтобы его отозвали и оставили Б. Франклина единственным переговорщиком во Франции. Но в частной переписке выражал опасения по поводу того, что "Франклин избегает рутинной работы... и если он останется здесь один, это будет угрожать общественному делу"44.

Пребывание в Париже отнюдь не было для него легким и приятным. Он не знал французского, не владел навыками придворного политеса, его отношения с главой ведомства иностранных дел графом Верженном осложняло недовольство друг другом и взаимное недоверие. Почву для проведения выгодной международной политики было обрести нелегко. Так, например, Адамс пытался установить отношения с другими странами, чтобы ослабить монопольное положение Франции во внешнеполитических связях США. Это отчасти и послужило причиной резких расхождений между ним и Верженном. Французский министр, используя свое влияние в американских политических кругах, настаивал, чтобы конгресс обязал Адамса прислушиваться к советам королевского двора, или заменил его более сговорчивым представителем. В результате, на переговорах с Англией Адамс был уже не один, а в составе делегации из пяти человек. Летом 1781 г. он без необходимых санкций конгресса оправился в Гаагу для выполнения двух миссий: старался склонить Англию к миру, а Голландию к крупному денежному займу и признанию США самостоятельным, законным государством. И в середине бесконечных и, казалось, безнадежных переговоров, политик получил письмо от Абигейл: "Я ранена, - писала она, - но не озлоблена своей нынешней судьбой, ...правда, иногда чувствую себя одинокой в этом огромном мире. Но всегда надеюсь, что нас разделило не ваше желание, а суровая судьба"45.

Адамс знал, что Абигейл на другом берегу Атлантики приходится нелегко. В хозяйстве не хватало всего, даже самого необходимого. Доллар упал до четверти своей стоимости. Хлеб, соль, сахар, шерсть ценились на вес золота. Терпеливая дочь пастора Смита сама пряла, шила одежду, выменивала, выкручивалась, как могла, экономила и писала письма мужу в заокеанские дали. Он переживал, но ничего изменить не мог. 19 октября 1781 г., после сдачи английского генерала Корнвалиса объединенным американо-французским войскам, в Европе сразу началось движение. Голландия согласилась признать США, и в Гааге было куплено здание под будущее американское посольство. За океаном Адамса, бесспорно, удерживало честолюбие. Он не раз пытался убедить и себя, и других, что ему дороже всего семья, ферма и чтение книг в кресле у камина, но каждый раз все-таки соглашался на очередной вызов, принимал новый пост, выполнял черновую работу. В те времена, среди людей его круга служить стране, общественным интересам, даже в ущерб своим собственным, было делом чести. Этого требовала специфическая этика вигов, нравственный код эпохи.

Военные успехи американцев позволили их представителям в Париже держаться более независимо по отношению к союзникам и начать прямые переговоры с англичанами. Адамс еле успевал подписывать облигации займа. Он и Джей убедили ведущего мирный диалог Франклина в дальнейшем не консультироваться с французским двором и вообще не информировать его о ходе переговоров. Адамс боялся, что они станут ареной торгов между Англией и Францией ("Туда, где есть туша, всегда слетается воронье"46, - писал Адамс Уоррену), а в таких обстоятельствах, интересы Соединенных Штатов могут быть принесены в жертву. В результате, 3 сентября 1783 г. был подписан мирный договор между Англией и США, в заключении которого Джон Адамс сыграл не последнюю роль.

В 1784 г. революция для него закончилась. Столь вожделенная независимость победила: в бывших колониях были основаны новые республиканские правительства, завершилось формирование конфедерации штатов. В том же 1784 г. ему, наряду с Джефферсоном и Франклином, было поручено заключить торговые договоры с государствами континента.

Буквально через два-три дня после того, как война была окончена и заключен мир, Адамс вызвал Абигейл и детей к себе, за границу. Впрочем, наблюдения за жизнью Старого Света не произвели на него сильного впечатления. Глубоко укоренившиеся в сознании религиозные предубеждения оставляли нашего героя настроенным весьма скептически по отношению к проявлениям республиканских тенденций в любой стране, где ведущие позиции удерживала католическая церковь, или же, где атеизм был в такой моде, как во Франции тех лет. Судя по публицистике Адамса и его корреспонденции, европейские нравы были еще хуже европейской политики.

24 февраля 1785 г. конгресс США назначил его полномочным посланником при Сент-Джеймском дворе, в Англии. Общественное мнение Великобритании было настроено против отколовшегося молодого государства и его официального представителя. Нападок, оскорблений и издевательств семейству американского деятеля пришлось вынести в столице туманного Альбиона немало. Выходец из буржуазных кругов Новой Англии, воспитанный в духе пуританской морали, Адамс не был ни куртуазным придворным, ни изощренным в интригах дипломатом традиционного европейского типа. Но он настойчиво и решительно боролся за интересы своей страны. Тогда же из Санкт-Петербурга вернулся его старший сын Джон Квинси, находившийся там вместе с миссией Френсиса Дэна в рамках так называемой "иррегулярной дипломатии" континентального конгресса. Разлученная семья, наконец-то, была в сборе. Через два года дочь Адамса Нэбби, будучи в Лондоне, вышла замуж за полковника У. Смита, американского атташе, подчиненного по службе ее отцу.

Соединившись с семьей, Адамс, тем не менее, не оставил своих ученых занятий. В начале 1787 г. он публикует первый том (всего их будет три) своего монументального произведения "Защита Конституции Соединенных Штатов Америки", написанного во время пребывания в Великобритании. С этой книгой его политические взгляды выстроились в систему, не вполне согласующуюся, как может показаться, с демократическими устремлениями - и европейцев, и американцев. Первый том прослеживает формы работы "сбалансированного правительства". Адамс предлагал осуществить равновесие не только между тремя ветвями власти, но и между тремя категориями государственных деятелей, представляющих собой аристократический, демократический и монархический элементы. Будучи сторонником классической республиканской теории, он считал, что попытки ограничить влияние элиты, основываются на самообмане. Комментируя во втором томе "Историю Флоренции" Н. Макиавелли, Адамс замечает: "Исключите аристократию из общества с помощью законов... и она все же будет тайно управлять государством, ее орудием станут, избранные на главные посты лица"47. Таким образом, его можно назвать одним из первых американских исследователей элиты, проследившим связь между социальным статусом и политическим влиянием.

Осень 1786 г. была ознаменована взрывом народного гнева против массачусетского правительства. Но в сознании автора "Защиты", восстание Д. Шейса, явилось только кульминацией перерождения, которое можно было наблюдать в Соединенных Штатах в течение последних лет. Понятия добродетели и справедливости размывались, становились ханжескими и декларативными, обнажились разногласия, социальные конфликты достигли апогея, выборы делались коррумпированными, а люди просто одичали от фальшивых заверений о свободе и равенстве. Как еще Адамс мог объяснить самому себе происходящее на его родине бедствие? Америка, как казалось ему, стала сбиваться с правильного пути на пагубный европейский, а это значило, что нужно вернуть ее обратно, учитывая весь мировой опыт.

Г. Вуд полагает, что в 1780-е годы мировоззрение Адамса эволюционировало от старых вигских представлений образца 1776 г. в сторону большего прагматизма. Речь идет о вынужденном отходе от популярной идеи политического строя, при котором должности и почет зависят от заслуг в большей степени, чем от знатного происхождения или богатства. "Надежда республиканцев на то, что управлять миром будут только реальные заслуги, достойна похвалы, но, увы, бесплодна"48. Другой американский исследователь, Б. Майроф, не совсем согласен с таким подходом. Он считает, что, несмотря на очевидное разочарование Джона Адамса в природе республиканской добродетели, поиски идеального государственного устройства, в котором заслуги и слава были бы неразрывно связаны, продолжали увлекать и мучить его всю жизнь49.

Опасения, вызванные восстанием Д. Шейса в Новой Англии, требовали срочной программы действий, поиск которой и взялся обеспечить Адамс. В свою очередь, он был взволнован и мрачными предзнаменованиями, появившимися в ходе развития событий в Европе. Таким образом, "Защита Конституции Соединенных Штатов" была адресована европейцу в такой же степени, как и американцу.

Предлагаемая Адамсом система государственного устройства включает в себя институциализацию двух общественных классов (аристократии и демократии) в раздельных и отличных друг от друга представительных ассамблеях: сенате и палате представителей. Но ни врозь, ни вместе они, по мнению автора "Защиты", не в состоянии гарантировать республиканские свободы. Этому учит сам ход исторического развития, так и не изменивший ни порочной человеческой сущности, ни природы власти как таковой. Поэтому так называемый "трехчастный баланс власти" включает в себя стоящую над всеми классами и политическими фракциями третью силу - исполнительную власть с некоторыми монархическими элементами, которая призвана играть роль противовеса между крайностями демократии и аристократии. Будущий президент делает в этом произведении один весьма важный вывод: народ может быть не меньшим деспотом, чем короли и нобили. Как мы видим, Адамс был так же одним из первых политических теоретиков, заговоривших, по сути, о "тирании большинства".

В 1788 г. срок его дипломатической службы подошел к концу, и конгресс отозвал его на родину. В Америке он не был восемь лет, за это время многое изменилось. Хотя Адамсу было только пятьдесят три года, когда он вернулся в Брэйнтри, а Абигейл около сорока четырех, политик несколько мрачновато оценивал себя как пожилого человека, главное дело жизни которого, уже окончено. Но судьбе было угодно, чтобы он прожил еще сорок лет и занял самую высокую должность в стране.

В Америке тех лет отмечался небывалый рост населения, продовольствия было много и стоило оно дешево. Сельское хозяйство, торговля и рыболовство превзошли самые лучшие ожидания, но наряду с этим, ощущался огромный недостаток денег. Финансовая проблема неминуемо должна была коснуться хозяйства Адамса, также как и многих других фермеров. Держаться на плаву позволяли лишь трудолюбие и бережливость, всегда присущие их семье.

Первое время публичные должности не привлекали Адамса. Так, он отказался присоединиться к действующему конгрессу, который называл не иначе как "дипломатическим собранием штатов", затем высказался против избрания федеральным сенатором от Массачусетса, считая эту должность ниже своего достоинства. Очевидно, рассчитывал на более высокий пост. Он был популярен: времена благоприятствовали его идеям о беззаконии и политическом хаосе, прозвучавшим в "Защите". Несмотря ни на что, новая федеральная конституция была им одобрена. Адамс примкнул к умеренному крылу федералистской партии. Ее лидера Александра Гамильтона, который занимался организацией первых президентских выборов в истории США, беспокоило, чтобы несговорчивый и весьма строптивый политик удовлетворился "вторым" местом, не став в оппозицию к кандидату номер один - Джорджу Вашингтону, на которого делали главную ставку федералисты. Этого не произошло.

Голоса выборщиков 1789 г. распределились весьма любопыто. Гамильтону удалось рассеять "второй" электоральный голос. Напомним, каждый выборщик в коллегии имел два голоса, и собственно "рассеивание" относилось ко второму голосу, то есть, к поданному за вице-президента. Так, имелось несколько "вторых" голосов поданных за бывшего клиента Адамса - Д. Хэнкока, другим опасным конкурентом был лидер нью-йоркских антифедералистов Дж. Клинтон. Интересной деталью являлось почти единодушное голосование против Адамса на Юге. Вероятно, он рассматривался южанами чем-то вроде "янки" из "янки". Адамс получил только тридцать четыре голоса в коллегии выборщиков против шестидесяти девяти, поданных за Вашингтона, но так как это был второй наивысший результат, они сделали Адамса вице-президентом. Сам он утверждал, что принять эту должность его заставляет единственно любовь к стране, однако в действительности, такие рассуждения не помешали ему опередить Вашингтона в путешествии к Нью-Йорку, временному местонахождению нового правительства, в апреле 1789 г. Верная Абигейл последовала за ним позже.

Была какая-то ирония судьбы в том, что по должности Адамс становился председательствующим в сенате, который в своих проектах он рассматривал как палату аристократов. При этом сам он никаким аристократом не был, хотя вполне мог возразить, что семейство его матери, Бойльстоны, богаты и известны, и что лично он не имеет "неясного" происхождения (в отличие от незаконнорожденного Гамильтона).

Один из самых ранних конфликтов внутри конгресса возник на почве того, приемлемо ли титуловать президента Вашингтона "Его высочество", и как вообще к нему обращаться. Республиканская оппозиция в конгрессе победила, и введение титулов провалилось. Приверженность титулам, как и все прежде сказанное им об аристократии, стала активнее использоваться против Адамса. Преданного сторонника республики, обвиняли в склонности к монархическим взглядам и предпочтении наследуемого института президента, должности, демократически избираемой. Многочисленные недруги полагали так же, что вице-президент слишком увлечен английской системой "смешанного правительства".

В такой неподходящий момент - в 1790 г. - в федералистской "Газете Соединенных Штатов" появилась очередная серия публикаций Адамса, "Размышления о Давиле", своим неоднозначным подтекстом лишь усугубившая ситуацию вокруг его пресловутого "монархизма". Речь здесь шла о Французской революции и том мировом пожаре, который она разожгла. Автор собирался предостеречь американцев от принципов, пропагандируемых ею, и дать полезные наставления самим французским законодателям. Адамс искренне надеялся, что его "Размышления" помогут американцам "сформировать правильное суждение о состоянии дел во Франции в настоящий момент", не поддаваться лживой и корыстной партийной пропаганде внутри страны. Что касается французских адресатов работы, то он хотя и приветствовал их "мудрое реформирование существующей феодальной системы", но выражал опасения, как бы они при этом "неразумно не заложили фундамент для другой тирании, ничуть не лучшей"50.

Он возмущен тем, что революционный Конвент отверг в качестве модели конституционного устройства бикамеральную законодательную палату на манер британского парламента или массачусетской легислатуры и предпочел ей однопалатное собрание. В качестве возможной панацеи он предлагал следовать принципам, изложенным в Декларации независимости, но ни в коем случае не радикализовывать их в сторону уравнивания не только прав и свобод, но так же рангов и собственности. Обращенные как к французам, так и к американцам "Размышления о Давиле", должны были показать обманчивость и опасность распространенной демократической догмы. Для Франции, с ее многолетними традициями феодализма и католицизма, столь ненавистными Адамсу, более разумным стало бы реформирование институтов власти на путях сближения с английским вариантом, а не революционные методы.

Томас Джефферсон - апологет Французской революции и лидер профранцузской республиканской партии назовет эту работу Адамса "политической ересью", а сам мужественный автор позже признается, что эта публикация нанесла мощнейший удар по его популярности51. Не последнюю роль здесь сыграл тот же Джефферсон, перу которого принадлежало предисловие к американскому изданию "Прав человека" Т. Пейна, памфлета, откровенно направленного против "Размышлений" Адамса. Многозначительное предисловие не только выставляло в негативном свете политические взгляды вице-президента, но и отдельные стороны его личности. И это притом, что Джефферсон считался едва ли не лучшим другом Адамса, называл его не иначе как "старшим братом", "товарищем" и "наставником". Сам же "наставник" воспринял нелицеприятный поступок "младшего", как удар ножом в спину. На последовавшее вслед за этими событиями "оправдательное" письмо Джефферсона, насквозь пронизанное лицемерием, он не ответил52. Примирение между двумя "отцами-основателями" наступит лишь через долгих двенадцать лет, на склоне дней обоих героев и выльется в философскую переписку, своеобразный шедевр мирового эпистолярного жанра.

Адамс взялся за вице-президентство с готовностью к исполнению долга, даже если и рассматривал эту должность как "малозначительную". Столь же методичен он был и в личной жизни: плотно завтракал с неизменным стаканчиком мадеры, читал свежие газеты, покуривал сигары, совершал ежедневный моцион. Абигейл продолжала быть радостным помощником во всех его начинаниях, верящим, что "веселое сердце" - лучшее противоядие всякому злу. К несчастью, она часто болела, поэтому, а так же в целях экономии, семейство продолжало использовать Брейнтри, как своего рода запасное и надежное убежище. (Схожим образом, Маунт Верной и Монтичелло, служили Вашингтону и Джефферсону обителью мира и душевного комфорта.)

Несмотря на некоторый урон, понесенный его репутацией, Адамс получил семьдесят голосов в коллегии выборщиков 1792 г. (Вашингтон соответственно был вновь единодушно избран ста тридцатью голосами), которые опять сделали его вице-президентом. Вторая администрация "победоносного генерала" была отмечена неудачным делом Жэнэ, проблемой нейтралитета, отставкой Джефферсона с поста госсекретаря США и всевозможными видами политической шумихи. "Антифедералистская партия, - писал вице-президент Адамс старшему сыну Джону Квинси в 1793 г., - со своими...гражданскими празднествами, "убивающими короля" (Людовика XVI - Ф. Ю.) тостами, вечной дерзостью и неприязнью против всех прочих наций и правительств Европы, своим постоянным звериным криком о тирании, деспотах и заговорах против свободы, вероятно уже вывели из себя, оскорбили и спровоцировали всех коронованных особ Старого Света. Еще немного этой неделикатности и непристойности и мы можем быть вовлечены в войну со всем миром"53.

Во время нового срока вице-президентства Джон Адамс перестал выглядеть как враг номер один в представлении оппозиции, главным объектом нападок сделался Вашингтон. Атаки на президента в республиканской прессе, как правило, приписывают декларации о нейтралитете 1793 г., и соглашению с Англией, которое верховный судья Дж. Джей заключил на следующий год. Адамс оказал поддержку идее нейтралитета и позже непопулярному договору Джея, ибо считал, что самосохранение нации - первейший закон, продиктованный самой природой. Это был аргумент в духе восемнадцатого столетия. По мнению вице-президента, восстановление Франции в правах на ее владения в Вест-Индии, гарантом неприкосновенности которых выступали США, может привести к кровопролитию, что сопровождало Французскую революцию повсюду54.

Президентская кампания 1796 г. не отличалась особо утонченной интригой, зато бурлила как извергающийся вулкан. Главный и наиболее опасный противник Адамса выявился практически сразу: им был Джефферсон. Оба кандидата сторонились личного участия в борьбе, испытывая неприязнь к грязным методам, ни один из них активно не искал избрания, хотя в душе и желал этого. В отличие от самих претендентов, их политические сторонники, или же сторонники их партий, превратили фракционное противостояние в одну из самых непривлекательных страниц в американской истории, Межпартийные противоречия были накалены как горящие угли, которые участники событий непрестанно метали друг в друга в виде потока оскорблений и неприкрытой лжи, льющейся с трибун и страниц прессы.

Адамс шел на выборы, как кандидат от федералистов, но их ряды также не были едины. Многие южане, как первоначально и сам лидер партии, выдвигали на этот пост генерала Чарльза Пинкни из штата Южная Каролина. Пинкни был не настолько хорошо известен как его конкурент, зато являлся автором благоприятного соглашения с Испанией, ударявшего рикошетом по непопулярному договору, заключенному Джеем в Лондоне, который Адамс поддержал. С небольшим перевесом голосов победил все-таки пожилой, умудренный опытом северянин. Победой он был обязан той поддержке, которую оказала ему родная Новая Англия, хотя сторонники избрания Адамса имелись даже в Виргинии и других штатах. Джефферсон уступил ему лишь три голоса: шестьдесят восемь за него против семидесяти одного за Адамса, таким образом, первый автоматически стал вице-президентом.

В 1797 г. Джон Адамс сменил Вашингтона на посту президента США. Международная и внутренняя обстановка были чрезвычайно напряженными, оппозиция политике федералистов становилась решительнее день ото дня. В этих условиях федералистская администрация сделала последний рывок, попытавшись драконовскими законами подавить растущее недовольство и фракционный раскол в стране, допустив при этом ряд нарушений основного закона.

Объективно этот период американской истории можно охарактеризовать как консервативный. Фактически, тогда решался вопрос о том, по какому пути пойдет в дальнейшем политическое развитие США: сохранятся ли ограниченные права и свободы, зафиксированные в "Билле о правах", или же демократические завоевания революции будут сведены на нет.

Как теоретик Адамс выдвигал две концепции своего видения достойного политического лидера нации: с одной стороны, президент служит посредником между аристократией и народом, а с другой, выступает как защитник народа от аристократии. Таким образом, устанавливается политическое равновесие. В работах Адамса можно обнаружить и такую деталь, как своеобразное сочетание силы и пассивности, характерное для действий президента. В отличие от демократической ассамблеи и элитарного сената он не должен быть агрессивен. Президент выступает как гарант общественного спокойствия, у него не должны присутствовать такие качества как выраженная инициативность, энергичность и напористость в достижении поставленных целей55.

Подобные представления принципиально отличались от гамильтоновских. Гамильтон считал энергичность главы исполнительной власти именно той силой, которая призвана сдерживать народ и законодательную власть. По Адамсу, президент должен защищать всех участников политического процесса от разрушительных страстей и насилия по отношению друг к другу, всячески содействовать их примирению и при этом не лишиться собственной независимости. Период его пребывания в должности главы исполнительной власти служит главной иллюстрацией этой теоретической концепции. Верный своим принципам, он стремился использовать президентские полномочия как инструмент сохранения равновесия в правительстве.

Весь срок адамсовского президентства можно условно разделить на два этапа. Первый, когда он, несмотря на все заверения в самостоятельности, все же находился под влиянием партийного авторитаризма, и второй, который отмечен попыткой вести действительно независимую политику, а зачастую, и просто идущую в разрез с установками федералистской верхушки. И на этом этапе он сумел показать себя человеком, умеющим принимать разумные справедливые решения и имеющим достаточно мужества, чтобы бороться за их осуществление.

Второй президент держался курса на преемственность с политикой Вашингтона и оставил на прежнем месте большинство членов старого кабинета. Вольно или невольно, деятель из Брейнтри всегда находился в тени первого президента. Подобно ему, Адамс мыслил о себе, как о лидере всего народа, стоящем выше любых партийных склок и противоречий. Об этом говорилось в его инаугурационной речи56. От Вашингтона он унаследовал и главную проблему, терзавшую его весь срок президентства - ухудшившиеся до крайности, после подписания англо-американского договора Джея 1791 г. (о дружбе, торговле и мореплавании), отношения с Францией, грозившие перейти в войну. Каждая из партий обвиняла другую в ее приверженности либо Англии, либо Франции. Адамс, пытавшийся быть над схваткой, оказался между двух огней.

В первый период пребывания на посту президента значительная часть его усилий была направлена против крайностей республиканской, или, как ее тогда называли, "французской", партии. Именно республиканцы были его главными политическими противниками на этом этапе. С федералистами республиканскую партию объединяло то, что ее внешнеполитическая доктрина так же исходила из признания национальных интересов США как высшей ценности. Однако при этом, утверждалось, что именно антианглийский курс является самым надежным способом достижения экономической независимости страны и закрепления американского союзного единства на патриотической основе. Отношение джефферсоновцев к Франции включало и идеологический мотив. Свершившаяся французская революция, передача ключей от Бастилии Вашингтону в 1789 г., по мнению республиканцев, были отнюдь не пустым жестом, а началом нового этапа в политическом союзе Соединенных Штатов и Франции. Вместе с тем, в вопросе о военных обязательствах своей страны перед этим государством они проявляли осторожность и придерживались линии нейтралитета.

Внешнеполитическая стратегия и тактика джефферсоновских республиканцев не устраивала Адамса. Сам он, будучи лидером умеренных федералистов, в это время, как и крайне правые, полагал, что политика французского правительства представляет "опасность независимости США и их единству" и имеет цель "противопоставить народ руководству страны". Согласно заявленной им концепции лидерства, он должен был как президент этому помешать. Выступая в 1798 г. перед конгрессом, Адамс призвал "дать решительный отпор" действиям Франции и продемонстрировать ей, что США "не являются жалкой игрушкой иностранного влияния"57.

Казалось, действия Франции располагают к таким выводам. Правительство Директории после расторжения франко-американского договора 1778 г. пошло на объявление всех американских моряков, обнаруженных на британских судах - "пиратами". Это сразу же серьезно осложнило торговлю на Карибском море и Атлантике. "Необъявленная" квазивойна грозила перейти в объявленную. Разногласия еще более усилились в 1796 г., когда Вашингтон отозвал американского посланника во Франции Джеймса Монро. При Адамсе возникли затруднения с его заменой. Пытаясь избежать дальнейшего развития конфликта, он направил в Париж представителей с целью заключить договор о дружбе и торговле. Директория вновь отказалась принять их. Министр иностранных дел Ш. Талейран через своих агентов, фигурировавших в отчете президента конгрессу как X,Y, Z, уведомил руководство Соединенных Штатов, что какие-либо переговоры будут возможны только при получении им крупной денежной взятки. В качестве условий также выдвигались предоставление Франции кредита и личные извинения президента Адамса за антифранцузские высказывания. Этот случай, вошедший в историю как "Афера XYZ" получил широкую огласку и вызвал бурю негодования в стране. Конфликт умело подогревался не только крайними федералистами, но и самим президентом в целях нагнетания выгодной им милитаристской обстановки и ослабления позиций внутриполитических противников.

В адрес последних не жалели красочных эпитетов. Джон Адамс, выступая против известных ему пороков демократов - демагогии, безудержности, необузданности - был готов прибегнуть к репрессиям. И прибег. В период его президентства был издан ряд антидемократических законов: "о натурализации", "об иностранцах" и "о подстрекательстве к мятежу" (1798 года). Закон о натурализации увеличивал срок, необходимый для приобретения гражданства США иностранцами, переселившимися в Америку, с пяти до четырнадцати лет. В иностранцев превращались и те, кто уже получил гражданство этой страны на основе раннее действовавшего закона. В числе многих лиц, неожиданно утративших американское гражданство, оказались и некоторые республиканцы - члены конгресса. Закон "об иностранцах" был направлен главным образом против французских граждан, переселившихся в Америку, среди которых было немало бежавших от Директории якобинцев. Этот закон предоставлял президенту право высылать из страны лиц, не имевших гражданства США, если он считал их "опасными". Постановление должно было вступить в силу в случае объявления войны. Оно уполномочивало президента арестовывать, заключать в тюрьму или высылать из страны подданных враждебных государств. Так как война все-таки не началась, оно ни разу не применялось. Зато закон "о подстрекательстве к мятежу" ("об измене") нашел применение в ряде случаев. Согласно ему подлежали заключению или штрафу лица, которые устно или письменно критиковали действия президента или конгресса с намерением "оклеветать их или распространить о них дурную славу"58. Такая размытая формулировка позволяла федералистам широко применять данный закон против своих политических противников. На основании акта "об измене" подверглись репрессиям лица, осуждавшие в республиканской печати политику Джона Адамса. Закон "о подстрекательстве к мятежу" являлся нарушением первой поправки к конституции, которая гарантировала каждому гражданину США свободу слова.

Хотя принятие конгрессом во время "квазивойны" репрессивных актов было делом рук правого крыла федералистов, Адамса нельзя считать к этому не причастным. В конце концов, под ними стоит его собственноручная подпись. Не без усилий президента в стране был создан воинственный политический климат, вызвавший их появление, именно он санкционировал преследования на основании чрезвычайных законов.

Однако Адамс воздерживался от политики массовых репрессий, старался охладить пыл особенно ярых сторонников Гамильтона в своем кабинете, таких как госсекретарь Тимоти Пикеринг и министр обороны Макгенри. Предотвращал он и попытки наиболее тенденциозного применения этих законов. Дело в том, что, с точки зрения Адамса, они служили средством самосохранения республики, которой угрожали иностранная держава и ее сторонники внутри страны - республиканцы. Он считал, что эти демократы-экстремисты, прибегая к пафосной и лживой риторике, подогревают разрушительные страсти простых людей. Следуя концепции Адамса, независимый президент мог использовать репрессии, даже не будучи их истинным сторонником. Это было возможно в том случае, если "сила и авторитет принуждения" использовались, чтобы заставить джефферсоновцев "подчиняться законам"59.

В 1798 г. это было действительно актуально. В резолюциях легислатур Кентукки и Виргинии, подготовленных соответственно Джефферсоном и Мэдисоном, федеральные законы, нарушавшие "Билль о правах", объявлялись антиконституционными. Лидеры республиканцев заявили о праве штатов не подчиняться таким актам союзных властей. Тем самым отвергался главный принцип верховенства федерального правительства и законодательства. На щит поднимался старый антифедералистский лозунг о приоритете прав штатов и их практическом суверенитете, что было уже прямой угрозой существованию союза. Однако сторонники Джефферсона не смогли заручиться поддержкой других штатов. Республиканцы, вовремя разглядев опасность, им угрожавшую, не стали дальше развивать эту тактику, сосредоточившись на строго конституционных формах борьбы с федералистами в национальном масштабе.

Впрочем, партию федералистов, к умеренному крылу которой принадлежал и сам Адамс, тоже необходимо было заставить "подчиняться законам". Пройдя середину срока и вступив во второй условный период президентства, он убедился, что война с Францией сулит много опасностей, как очевидных, так и скрытых. Именно на них собирались сыграть гамильтоновцы в целях подавления внутренней оппозиции. Президента это явно не устраивало. В 1799 г. он круто меняет направление внешней политики и возобновляет переговоры с Францией. На сей раз более взвешенно повел себя и Талейран. Таким образом, на этом этапе главными политическими противниками и даже личными врагами Адамса становятся лидеры "английской партии" - федералисты.

Он не мог более терпеть постоянное интриганство и закулисные махинации. К этому времени перед лицом зримой опасности для страны президент готов был расстроить их замыслы и умерить грандиозные планы. Они состояли в следующем. Резко возросшая международная напряженность позволила гамильтоновским федералистам увеличить армию и ввести в действие чрезвычайные законы. Адамса очень беспокоило усиление армии, и это сближало его с позицией сторонников Джефферсона. Постоянным сухопутным силам он предпочитал сильный военный флот. Президент выступал категорически против втягивания страны в пучину бедствий и кровопролития из-за происков Гамильтона в отношении республиканцев. Назначение самого лидера федералистов фактическим главнокомандующим новой армии "протащили" с великим трудом и вопреки воле Адамса. По-видимому он намеренно затягивал назначение военного руководства, чтобы затруднить планы правых по развязыванию конфликта.

В то же время, он понимал, что пока существует реальная угроза войны с Францией, события играют на руку Гамильтону. Пути Адамса и крайних федералистов разошлись окончательно и непримиримо. Последние держались за идею войны, как за единственный шанс удержать уплывавшую из рук власть. Адамс же, пусть и напоследок, сумел проявить себя лидером, способным поставить интересы страны выше личных амбиций и никогда не приносить их в жертву однодневной политической выгоде. 18 февраля 1799 г. он назначил У. В. Мюррея посланником мира во Францию. Это решение было принято им единолично, без консультаций с членами кабинета, целиком и полностью преданными Гамильтону. Стремление к миру, а не к войне, должно было принести популярность его администрации, поддержку общественного мнения. Однако это же поставило президента в состояние открытой конфронтации с правительством. В мае 1800 г. Адамс сделал заключительный независимый шаг, распорядившись относительно отставки министра обороны Макгенри и госсекретаря Пикеринга.

В объявленной политической войне против радикальных федералистских лидеров, Адамс апеллировал к умеренным и второстепенным федералистам, к рядовым членам партии. Раскол партии, обозначившийся еще со второго срока президентства Вашингтона, привел к образованию двух полюсов: на одном из них оказался Гамильтон с верхушкой партии, на другом - Адамс и рядовые функционеры. Люди, подобные Дж. Маршаллу из Виргинии, назначенному президентом заменить Пикеринга на посту госсекретаря и ставшему затем председателем Верховного суда, одобряли новую политику независимости Адамса, поскольку надеялись, что это привлечет согласных на компромисс республиканцев и снизит накал фракционных противоречий в стране.

В начале 1800 г. Дж. Адамс даже рассматривал возможность того, чтобы возглавить нечто вроде третьей партии. Определенные шансы у него имелись. Так, на выборах в конгресс 1798 - 1799 гг. победили федералисты, но большую часть вновь прибывших составляли политики умеренного толка, сторонники сдержанного курса Адамса. И этот новый "умеренный" федералистский конгресс уже в начале 1800 г. сократил военные расходы и приостановил дальнейший набор в армию. Планы Гамильтона рушились на глазах. Страна жаждала спокойствия, а не имперской славы и лаврового венка для лидера федералистов. Этим чаяниям сограждан вполне соответствовал реалист Адамс. Изгнание из администрации гамильтоновских приспешников было уже открытой демонстрацией его новых возможностей и старого неприятия.

На выборах 1800 г. Гамильтон и окружение пытались вновь проводить прежнюю стратегию - выставить кандидатуры Адамса и Пинкни и в дальнейшем нейтрализовать первого. Фактически, единой партии федералистов в ее прежнем виде уже не существовало. Сам президент отлично знал об этих интригах и был готов к ним. Гамильтон решился на крайние меры: он написал необыкновенно злобный памфлет против Адамса - официального кандидата от партии. Это было роковой ошибкой федералистов. Единственным политическим капиталом партии на тот момент была популярность Адамса как президента и лидера умеренных центристских сил. Пытаясь принизить его, очернить в глазах нации, Гамильтон значительно ослабил шансы федералистского кандидата на успех в выборах 1800 г., к которым республиканцы пришли сплоченной когортой, усвоившей просчеты прошлого и уверенно глядящей в будущее. В конечном итоге 73 голоса коллегии выборщиков были отданы в равной степени за Джефферсона и Бэрра, Адамсу осталось только 65 голосов. Последующее голосование в конгрессе сделало третьим президентом США Т. Джефферсона.

Выборы 1800 г., несмотря на все усилия Гамильтона с одной стороны и республиканцев, с другой, не стали разгромными для Адамса именно по причине компромиссности его фигуры в представлении центристов из обеих партий. Желание президента любой ценой быть выше сиюминутных целей, служить стране не по партийным правилам, а на основе здравого смысла и национальных интересов, увы, сыграло свою роль в том, что срок его пребывания у власти был краток. То, что Адамс не ограничился при вступлении в должность ролью преемника, может быть приписано исключительно его задетому самолюбию. Вашингтон посетил инаугурацию в 1797 г. и учтиво занял место позади него, когда последний был приведен к присяге, как новый президент. Адамс в этом протокольном мероприятии Джефферсону отказал.

Среди множества трудностей, стоящих перед ним, были семейные проблемы. Абигейл часто болела, что требовало долгого пребывания в Квинси (где Адамсу, в любом случае, нравилось жить). Много несчастий принесли ему дети, особенно Нэбби и Чарльз. "Вторая Абигейл" со своим тщеславным мужем прижила немалое потомство, но при этом, вела весьма сомнительный образ жизни, беспокоивший ее родителей. Чарльз представлял собой еще большую проблему. Он тяжело страдал пьянством. Первоначально, молодой человек был перспективным юристом-стажером в нью-йоркском офисе А. Гамильтона, и отец весьма уважительно отзывался о нем в то время. Однако по мере усугубления недуга, постепенно охладевал к нему. Философия старика Адамса была такова: слабый и неудачливый рано или поздно обанкротится. В 1800 г. он проехал через Нью-Йорк, так и не навестив Чарльза, пребывавшего в самом прискорбном состоянии. Строгий пуританин не понимал и не прощал распущенности и постыдной слабости даже родному сыну. Скорбная обязанность посещения умирающего сына была оставлена Абигейл, совершавшей поездку по городу.

Отрадой родителей был послушный и уважительный старший сын Джон Квинси. После успеха его газетной публикации под псевдонимом "Публикола", критикующей "Права человека" Т. Пейна и поддерживающей идею нейтралитета, Дж. Квинси был назначен Вашингтоном послом в Гаагу в 1794 г., а затем переведен своим отцом, президентом в Пруссию. Он вынужден был оставить дипломатическую службу, когда узнал о поражении родителя в гонке за переизбрание в 1800 г. (в 1809 г. он будет назначен посланником США в С.-Петербурге, где вел себя очень активно, а в 1815 - 1817 гг. - в Лондоне).

Жизнь Джона Адамса "в отставке" в Квинси, с 65-летнего возраста, называют патриаршеством, но это вовсе не значит, что он уже начал "смягчаться" или подобрел. Месяцы, последовавшие непосредственно за провалом в переизбрании на пост президента, посвящались восстановлению душевных сил и веры в человечество. Он принял свое поражение трудно, обвиняя, главным образом, федералистов. Вскоре после неудачи 1800 г., он написал: "Мы, федералисты, в значительной степени, находимся в ситуации партии Болингброка и Харли после заключения Утрехтского договора, окончательно и полностью разбиты и побеждены", и "никакая партия, когда-либо существовавшая, не знала себя столь же мало и так напрасно переоценивала собственное влияние и популярность, как наша"60.

Удалившись отдел, Адамс зачитывался классиками и находил укрытие в стоической философии. Он сравнивал себя с Цицероном и, подобно Цинциннату, снова принялся за работу на ферме. Адамс не мог вернуться к адвокатской практике, поэтому, как он саркастически замечал, обменял "честь и достоинство" на "удобрение". В первые дни отставки Адамс часто совершал верховые прогулки по берегу моря и пешие в поле по 4 - 5 миль каждый день. В 1802 г. душевные раны затянулись, и Адамс начал писать "Автобиографию", а в 1805 г. началась его переписка с Б. Рашем, врачом, одним из духовных лидеров американской революции, членом республиканской партии, последовательно выступавшим с демократических позиций и давним другом.

Одним из плодов, которые принес обмен письмами Адамса с Рашем, было заживление старого разрыва первого с Джефферсоном, чему доктор-просветитель настойчиво способствовал. Так как каждый из джентльменов поручился за второго, то он убедил обоих писать друг другу. Вот как остроумно Адамс в 1811 г. охарактеризовал старые политические разногласия: "Джефферсон и Раш выступали за свободу и прямые волосы. Я же считал, что вьющиеся волосы были столь же республиканскими, как и прямые"61. После этого, некогда разлученные жестокими политическими бурями друзья, снова обрели друг друга и их талантливейшая по силе духа, блеску и подлинно философскому смыслу корреспонденция не потеряла своего читателя до сих пор.

Немного известно об Абигейл в эти годы, кроме ее неизменной любезности и хлопот о большом домашнем хозяйстве, хотя главной, по-прежнему, оставалась забота об упрямом, стареющем, но в то же время прославленном супруге. Адамсы жили довольно просто и демократично. Сельская местность должна была показаться весьма примитивной для такой утонченной особы, как супруга Джона Квинси Адамса Элизабет, при ее первом посещении Брейнтри в 1801 году. Однако "пожилой джентльмен" почувствовал несомненную симпатию к невестке, даже при том, что у Абигейл и были собственные предубеждения. После смерти последней, Элизабет стала его лучшей подругой и собеседником на склоне лет, на нее он перенес остаток угасающей нежности и любви.

Второй президент молодого государства Соединенные Штаты Америки прожил долгую и наполненную смыслом жизнь. 91 год отвела ему судьба. Смерть его стала достойным эпилогом большой и трогательной жизненной драмы. Джон Адамс умер в Квинси в самый знаменательный для страны и для него лично день - 4 июля 1826 г., когда в США праздновалось пятидесятилетие подписания Декларации независимости! Его последними словами были: "А Джефферсон все-таки меня пережил ...". Он ошибался, но откуда было ему знать неисповедимые пути Провидения? В этот великий праздник уже скончался сам автор этой Декларации, третий президент страны, Томас Джефферсон, и только четырьмя часами позже, один из тех, кто ее подписывал - Джон Адамс-старший. Так его теперь стали называть, потому что судьба подарила отцу самый прекрасный подарок: он увидел, как его любимый старший сын выбрал себе достойную жену, как на свет появились внуки, и как Джон Квинси Адамс стал президентом (1825 - 1829) страны, которую поколение "отцов-основателей" создало, фактически, своими собственными руками.

Примечания

1. ADAMS J. Diary and Autobiography. Vol. 1 - 4. Cambridge (Mass.). 1961. Vol. 3, p. 253.

2. ШИРЯЕВ Б. А. Джон Адамс в период борьбы американских колоний за независимость. - Американский ежегодник (АЕ), 1975. М. 1975, с. 209 - 230; КАЛЕНСКИЙ В. Г. Джеймс Мэдисон против Джона Адамса: Две модели представительного правления в конституционной истории США. - Политико-правовые идеи и институты в их историческом ргювитии. М. 1980, с. 61 - 70; ПАРХИМОВИЧ В. Л. Внешнеполитическая деятельность Джона Адамса. Последняя четверть XVIII - начало XIX в. - Канд. дисс. М. 1998; УШАКОВ В. А. Джон Адамс и "необъявленная война" с Францией (о роли президента в формировании внешней политики США и урегулировании кризисных ситуаций). - США: становление и развитие национальной традиции и национального характера. М. 1999, с. 280 - 289; ТРОЯНОВСКАЯ М. О. "Отцы-основатели" и Великая Французская революция. - Проблема "Мы-Другие" в контексте исторического и культурного опыта США. Материалы VII международной конференции Ассоциации изучения США. Историч. фак-т МГУ им. М. В. Ломоносова, Москва, 5 - 6 февр. 2001 г. М. 2002, с. 228 - 240; АЛЬПЕРОВИЧ М. С. Франсиско де Миранда и "отцы-основатели" США (1783 - 1806). - АЕ, 2001. М. 2003, с. 9 - 28; ФИЛИМОНОВА М. А. "Виги из любви к свободе". Классическая республиканская этика в корреспонденции Джона Адамса. - АЕ, 2001. М. 2003, с. 28 - 51; ее же. Роль прессы в Американской революции в оценке современников (Культура Просвещения, свобода печати и манипуляция сознанием). - Американская проблематика в периодике XVIII-XX вв. М. 2004, с. 20 - 51; КОРОТКОВА С. А. Абигайл Смит Адамс. - АЕ, 2002. М. 2004, с. 54 - 67.

3. ADAMS J. Diary and Autobiography. Vol. 3, p. 256.

4. Ibid., p. 253.

5. Ibid, p. 254; The Works of John Adams, second President of the United States, with a Life of the Author (Works). Vol. I-X. Boston. 1856. Vol. IX, p. 61 Off.

6. ADAMS J. Diary and Autobiography. Vol. 3, p. 256, 259.

7. Ibid., p. 261.

8. BOWEN C. John Adams and the American Revolution. N. Y. 1950 (last cover).

9. Adams Family Papers (an Electronic Archive).

10. EAST R. A. John Adams. Boston. 1979, p. 26.

11. ADAMS J. Diary and Autobiography. Vol. 1, p. 142.

12. Ibid., p. 2.

13. Ibid., p. 161.

14. The Adams Papers Vol. 1 - 4. Cambridge (Mass.). 1961. Vol. 1, p. 89.

15. ADAMS J. Diary and Autobiography. Vol. 3, p. 260.

16. Ibid. Vol. 1, p. 229.

17. Works, X, p. 197; ADAMS J. Diary and Autobiography. Vol. 2, p. 95.

18. Ibid. Vol. 1, p. 24 - 25, 123, 168.

19. Ibid. Vol. 1, p. 171.

20. Works, III, p. 448ff, 483.

21. Ibid., p. 382.

22. Ibid., p. 501ff.

23. The Adams Papers. Vol. 1, p. 131.

24. ADAMS J. Diary and Autobiography. Vol. 2, p. 18.

25. Ibid., p. 15.

26. Ibid., p. 41.

27. NOVANGLUS (ADAMS J.) - The American Enlightenment. The Shaping of American Experiment. N. Y. 1965, p. 245.

28. The Adams Papers. Vol. 1, p. 155.

29. ADAMS J. Diary and Autobiography. Vol. 2, p. 145.

30. Цит. по: ФИЛИМОНОВА М. А. Ук. соч., с. 41 - 42.

31. ADAMS J. Diary and Autobiography. Vol. 3, p. 313.

32. Ibid., p. 46.

33. PETERSON M. Adams and Jefferson. Revolutionary Dialogue. - Georgia Univ. Press. 1976, p. 49 - 52.

34. Novanglus and Massachusettensis. - Novanglus, p. 47.

35. The Adams Papers. Vol. 2, p. 20.

36. Ibid., p. 24.

37. ШИРЯЕВ Б. А. Ук. соч., с. 225.

38. Цит. по: АЛЬПЕРОВИЧ М. С. Ук. соч., с. 19.

39. The Adams Papers. Vol. 2, p. 27 - 28; PETERSON M. Op. cit, p. 49.

40. Journal of Continental Congress, 1774 - 1789, 34 Volumes. Washington. 1904 - 1937. Vol. 5, p. 438 - 439.

41. Thoughts of Government. John Adams. - Papers of John Adams. Vol. 1, p. 109 - 110; Letters of B. Rush. 2 vis. Princenton. 1951. Vol. 1, p. 523.

42. The Adams Papers. Vol. 2, p. 191.

43. Ibid., p. 126.

44. Ibid., p. 91.

45. The Adams Papers. Vol. 2, p. 85.

46. Works, VI, p. 318.

47. Ibid., p. 491 - 492.

48. WOOD G. S. The Creation of American Republic, 1776 - 1787. Chapell Hill. 1969.

49. МАЙРОФ Б. Лики американской демократии. М. 2000, с. 78.

50. Works, VI, p. 226, 229.

51. THOMPSON C. B. John Adams and the Spirit of Liberty. Lawrence. 1998, p. 269.

52. PETERSON M. Op. cit., p. 49 - 52.

53. Цит. по: PAGE S. John Adams, 2 Vols. N. Y. 1962. Vol. 2, p. 845.

54. EAST R. A. John Adams. Boston. 1979, p. 74.

55. Works, VI, p. 430 - 431.

56. Inaugural Adresses of the President of the U.S. from G. Washington 1789 to J. Kennedy 1961. Washington. 1961, p. 10.

57. ШИРЯЕВ Б. А. Политическая борьба в США в 1783 - 1801 гг. Л. 1981, с. 165 - 166.

58. The Sedition Act of July 14, 1798. An Act in Addition to the Act, Entitled "An Act for the Punishment of Certain Crimes against the United States". - The Sedition Act of July 14, 1798. - Documents of American History 2 Vis. NY. 1935. Vol. 1, p. 176.

59. PAGE S. Op. cit. Vol. 2, p. 975 - 978.

60. Works, IX, p. 582.

61. The Spur of Fame. San Marino. 1966, p. 202.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 71. Сигнальные костры 置烽處條 - "о размещении костров/огней".
      廿五步 - "25 шагов" или "25 бу". Бу - примерный аналог "двойному шагу", метра полтора или около того. Но - 8-й век, могут быть и иные размерения.   Статья 72. Топливо для костров 火炬條 - "о кострах".   Статья 73. Дымовые сигналы 放煙貯備條 - "о подготовке припасов для дымов [-ых сигналов]".   Статья 74. Направление сигналов 應火筒條 - "об отзывах [посредством] огневой трубы". Примечание переводчика В японском пояснении тоже про некие трубы, позволявшие давать направленный сигнал.   Статья 75. Дневные и ночные сигналы 白日放煙條 - "о дневных дымовых сигналах".
      二里 - "2 ри".   Статья 76. Ошибки в сигнализации 放烽條 - "о возжигании огней".
       
    • Тактика и вооружение самураев
      Для памяти Andrew Edmund Goble. Kenmu: Go-Daigo's Revolution. 1996. Carl Steenstrup. Hojo Shigetoki (1198-1261) and his Role in the History of Political and Ethical Ideas in Japan. 1979. George Cameron Hurst. Insei: Abdicated Sovereigns in the Politics of Late Heian Japan, 1086-1185. 1972. Court and Bakufu in Japan: Essays in Kamakura History. 1982. Medieval Japan: Essays in Institutional History. 1974. Japan in the Muromachi Age. 1977   И еще полезный сборник статей, по сути, можно рассматривать в качестве "заплаток" к Кембриджской истории - A companion to Japanese history / edited by William M. Tsutsui. 2007. С длинными BIBLIOGRAPHY и FURTHER READING в конце тематических статей. В качестве "ликбеза по истории страны в одном томе" - пока лучшее, что видел.
    • Системы организации огня пехоты.
      Robert Barret. The theorike and practike of moderne warres discoursed in dialogue wise. 1598. - раз - два  
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 66. Сигнальные посты 置烽條 - "об установке огневых маяков". 四十里 - "40 ри". Ранее переводчик сообщал, что "ри" в указанный период 654 метра.   Статья 67. Передача сигналов 烽晝夜條 - "о сигнальных кострах на огневых маяках". 刻 - "коку". У переводчика чудный комментарий. В сутках 4 современных часа? Какая это планета? Есть большое подозрение, что в оригинале не "сутки".   Статья 68. Сигналы тревоги 有賊入境條 - "о вторжении бандитов 賊".   Статья 69. Начальники сигнальных постов 烽長條 - "о начальниках огневых маяков". 不得越境 - "не должны пересекать границу". 家口重大 - "известный род", "значительное семейство". В 53 статье переводчик перевел точно такой же оборот 家口重大 как "большая семья" и добавил собственное примечание  Это перевод? И ведь даже на "заботу об изяществе слога не сослаться", это же не стихи. =( И редактуры не было. 烽子 - "сигнальщик".   Статья 70. Сигнальщики 配烽子條 - "о распределении сигнальщиков". 烽 - "огневой маяк". 各配烽子四人 - "на каждый распределить сигнальщиков 4 человек". 丁 - "работник". 次丁 - "следующий в очереди работник".
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 61. Болезнь пограничника   Статья 62. Пашни пограничников 在防條 - "о приграничной округе", "о приграничных поселках".   Статья 63. Отпуск пограничников 休假條 - "о выходных". 火內 - "из дворов десятка воинов". А воинов на границу могли сопровождать слуги, рабы и родственники.   Статья 64. Конвой сопровождения   Статья 65. Жилища уездного населения 東邊條 - "о восточной стороне". Примечание переводчика И???? Текст вообще другой. "Незначительные разночтения", ага. 凡緣東邊北邊西邊諸郡人居 - все 凡 расположенные вдоль 緣 восточной стороны 東邊 северной стороны 北邊 западной стороны 西邊 всех/различных 諸 уездов 郡 людей 人 дома 居. "Дома людей с восточной, северной и западной окраин страны (всех уездов)"? Что можно сказать - "творческие люди рулят". Вообще весь текст переделан до неопознаваемости...  Примечание переводчика Я, конечно, могу чего-то не понимать, но Дадзайфу находится далеко от моря.  Это вот остатки бывшей управы. А это - "у моря". Что у переводчика за бесовщина творится??? 皆於城堡內安置 - "все безопасно располагаются внутри ограды укрепления". Интересно, как уважаемый переводчик собирается "всегда располагать внутри вала (???? где в тексте вал??) укрепления" дома, которые к укреплению, по его мнению, "примыкают"?  Выше есть про 城隍, так ров это 隍, а не 城.  Современный японский перевод 65 東辺条(または縁辺諸郡人居条) 東辺・北辺(東海道・東山道・北陸道の蝦夷と接する地域)、西辺(西海道の隼人と接する地域)にある諸々の郡の人居は、みな城堡の中に安置すること。- "люди с восточной, северной и западной окраины страны селятся внутри замка". 營田 - обрабатывать поля. 庄舍 - "дом в/при поле". 庄田 - переводчик пишет "арендованный участок", только в указанный период вся земля - казенная. =) А перевести можно и как "надел".   Кодекс Ёро в переводе на современный японский - 養老令    
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Виноградов А. Вступление Италии во вторую мировую войну
      Автор: Saygo
      Виноградов А. Вступление Италии во вторую мировую войну // Вопросы истории. - 1992. - № 10. - С. 66-74.
      10 июня 1940 г. в Риме, на площади Венеции Б. Муссолини объявил о вступлении Италии во вторую мировую войну. К этому времени Франция уже была разгромлена и капитулировала, а Великобритания потерпела поражение под Дюнкерком. Италия, не являясь участником этих событий, оказалась все же вовлеченной в них. Что побудило Муссолини, с сентября 1939 г. провозгласившего Италию "невоюющей стороной" (такая позиция давала ей очевидные преимущества и сулила бесспорные выгоды в будущем), ввязаться в мировой конфликт, приведший, в конечном итоге, итальянский фашизм к военно-политическому краху?
      Вступлению Италии в войну предшествовало заключение Римом и Берлином военно-политического союза ("Стального пакта"), причем инициатива исходила от итальянской стороны. Примечательно, однако, что еще в ходе миланской встречи министров иностранных дел двух фашистских держав - Г. Чиано и И. Риббентропа - 6 - 7 мая 1939 г., непосредственно предварявшей подписание договора, зять дуче, никогда не питавший к нацистам особых симпатий и первоначально явно склонный затянуть переговоры, вдруг пошел на существенные уступки. Он снял неоднократно выдвигавшиеся Италией требования относительно конкретного определения внешнеполитических целей обоих государств, о четком разграничении "сфер влияния" на Балканах и в Дунайском бассейне, о германской гарантии окончательного характера границы в районе Бреннера, и перестал настаивать на включении в текст договора специальной статьи, обязывавшей обоих партнеров не начинать войны ранее истечения трехлетнего срока с момента подписания союза.
      Подписывая 22 мая 1939 г. в Берлине союзный договор, итальянские дипломаты упустили из виду ту самую ст. 3, на изъятии которой они еще недавно настаивали. А она гласила: "Каждая из сторон немедленно выступит на помощь другой всей совокупностью своих сухопутных, морских и воздушных сил, если та окажется в состоянии войны"1, - и не содержала даже намека на обязательство придерживаться трехлетней отсрочки начала военных действий в Европе против кого бы то ни было. По существу именно это "сделало Италию безропотной заложницей Гитлера и почти лишило ее элементарной свободы действий"2.
      Вскоре после подписания "Стального пакта" дуче командировал в Берлин с личным закрытым посланием от 30 мая маршала У. Каваллеро, известного своими давними и устойчивыми прогерманскими симпатиями (в декабре 1940 г. состоялось его назначение на пост начальника Генерального штаба). В ходе встреч с Гитлером, В. Кейтелем, Ф. Гальдером и другими политическими и военными руководителями третьего рейха римский эмиссар акцентировал внимание своих собеседников на точке зрения Муссолини, изложенной в его послании: "Две державы "оси" нуждаются не менее трех лет в мирном периоде, и только начиная с 1943 г. боевые действия будут иметь наибольшие шансы на успех... Италия... располагает весьма скромными техническими средствами, незначительными промышленными возможностями и ограниченными природными ресурсами"3. Действительно, военно-индустриальный потенциал Италии был сравнительно невелик. Но именно это и стало для дуче аргументом для оправдания статуса Италии как "невоюющей стороны" и одновременно - для выторговывания немецкой помощи как условия вступления ее в войну.
      В канун нападения Германии на Польшу дуче, ссылаясь на нехватку сырья и военных материалов, сообщил Гитлеру в послании от 25 августа о "почти полной неподготовленности" Италии к открытию военных действий. Фюрер тут же затребовал список пожеланий своего партнера и был изумлен: итальянцы просили обеспечить их срочными поставками сырья и боевой техники, оружия и снаряжения общим объемом... 170 млн. т, для транспортировки которых пришлось бы выделить 17 тыс. поездов!4 Правда, посол Италии в Берлине Б. Аттолико впоследствии раскрыл "секрет": список был так чудовищно раздут именно для того, чтобы немцы, вынужденные отказать своему партнеру в помощи, дали бы итальянской стороне предлог уклониться от участия в войне.
      Британский историк Ф. В. Дикин, объясняя решение дуче пока остаться в стороне, справедливо отмечал: "В этот момент он хотел лишь одного: как можно надежнее укрепить стратегические позиции Италии в бассейне Средиземноморья и в Северной Африке, в максимальной мере воспользоваться плодами своего вмешательства в Испании, освоить захваченную Албанию. Его отнюдь не прельщала малозаманчивая и рискованная перспектива очутиться в положении вовлеченного в европейскую войну помимо своей воли лишь ради мгновенного поглощения Польши Германией. Несмотря на систематическую и безудержную публичную похвальбу и частые громогласно угрожающие заявления, он как никто другой прекрасно сознавал и политическую, и экономическую, и военную немощь и уязвимость своей дутой империи"5. Действительно, состояние вооруженных сил Италии явно не соответствовало приукрашенным официальным данным.
      К апрелю 1940 г. ее сухопутные войска, сведенные в 74 дивизии, насчитывали 1580 тыс. рядовых и унтер-офицеров и 53 тыс. офицеров6, лишь 19 дивизий были полностью укомплектованы, 34 - недоукомплектованы, но боеспособны и 21 - малобоеспособна. Заявление Муссолини, что "Италия готова в любой момент выставить 8 млн. штыков"7, оказалось на поверку блефом. "Добровольческая милиция национальной безопасности"8 - военные формирования фашистской партии численностью свыше 800 тыс. человек, располагали лишь стрелковым оружием и легкой артиллерией и имели весьма посредственную подготовку. На общем фоне выделялись лишь корпуса альпийских стрелков и берсальеров, обладавшие несравненно более высокой боевой выучкой и моральным духом. Пять итальянских альпийских дивизий считались лучшими в Европе9.
      Военно-техническая оснащенность итальянской армии не выдерживала сравнения с вооруженными силами Германии, Франции и Великобритании. Во-первых, ее характеризовал весьма низкий уровень моторизации. Ввиду почти хронической нехватки грузовиков и бронетранспортеров солдат приучали к 40-километровым маршам-броскам, чтобы преодолевать расстояние в 150 - 160 км за 5 дней. Во-вторых, в ее оснащении некоторые типы и виды оружия, снаряжения и боевой техники сохранялись еще с первой мировой войны. Основным оружием пехотинца была винтовка с штыком образца 1891 г., модернизированная в 1924 и 1938 годах. Автоматы начали поступать в армию в массовом количестве только к весне 1943 года. В артиллерии недоставало 26 тыс. орудий, а производили их всего 700 в год. Танковый парк в подавляющей массе состоял из танкетки, прозванной солдатами "банкой из-под сардин". Она имела один пулемет, тонкую, легко пробиваемую броню и двигатель, заводившийся только снаружи. Лишь к концу 1940 г. было налажено производство среднего танка, вооруженного пушкой и двумя пулеметами и защищенного толстой броней10. Тяжелых танков в итальянской армии вообще не было, если не считать сконструированный к осени 1942 г. танк, изготовленный в нескольких десятках опытных экземпляров.
      Немногим лучше обстояло дело и с авиацией. Из всех видов вооруженных сил она, пожалуй, наиболее рельефно отражала рекламную позолоту и эффектную показуху, присущие "черному" 20-летию итальянского фашизма. Фактически Италия имела в общей сложности 1796 самолетов (783 бомбардировщика, 594 истребителя и штурмовика и 419 разведчиков)11, но многие из них представляли собой уже изрядно устаревшие типы. Наиболее распространенным вплоть до 1942 г. оставался архаичный истребитель-биплан с двумя пулеметами, стрелявшими через винт. Других, более совершенных моделей было меньше, к тому же они были слабо вооружены. Правда, имелся хорошо зарекомендовавший себя средний бомбардировщик.
      Итальянский флот по общему количеству кораблей, их суммарному водоизмещению и совокупной огневой мощи артиллерийского и минно-торпедного вооружения занимал в начале июня 1940 г. пятое место в мире, уступая флотам Великобритании, США, Японии и Франции12. Он насчитывал 6 линейных кораблей, 7 тяжелых крейсеров, 12 легких, 59 эсминцев, 67 миноносцев, 115 подводных лодок, 66 торпедных катеров и противолодочных катеров-охотников13. Италия располагала превосходными кораблями - это были линкоры водоизмещением в 40 тыс. т, с 9 орудиями главного калибра и большой скоростью хода; они могли соперничать с судами аналогичного типа других западных держав. Отличные тактико-технические данные были у крейсеров, неплохо зарекомендовали себя и подводные лодки. Но флот не имел авианосцев. Главный морской штаб Италии по требованию Муссолини отказался от их строительства еще в середине 30-х годов14. Имелись у флота и другие крупные изъяны: явно недостаточная разработанность конкретных оперативных планов, откровенно выжидательно-оборонительная тактика, сводившаяся к избежанию даже минимального риска, неумение вести бой в ночных условиях, пренебрежение к радиолокаторам, почти перманентные перебои с горючим. На этом фоне исключение составляла только "X флотилия MAC"15.
      Ахиллесовой пятой вооруженных сил Италии оставались явная недостаточность средств ПВО (в июне 1940 г. в метрополии насчитывалось 230 зенитных батарей) и почти катастрофическая скудость запасов топлива и стратегического сырья (всего на 3 месяца боевых действий), а также боеприпасов - заводы выпускали в год артиллерийских снарядов почти в 12 раз меньше положенных16. Министр военной промышленности генерал К. Фавагросса заявил Муссолини в феврале 1940 г., что в этой области, по самым оптимистическим подсчетам, Италия будет готова к войне не ранее октября 1942 г., а скорее всего на рубеже 1942 - 1943 годов17. Согласно докладу правительственной Комиссии по военному производству, подготовленному в декабре 1939 г., потребности армии, авиации и флота экономика страны могла начать удовлетворять только с 1944 г., да и то лишь при условии полной загрузки своих мощностей18.
      Имелся и еще один, очень существенный дефект: весьма посредственный общеобразовательный и культурный уровень и сравнительно невысокая профессиональная компетентность подавляющего большинства командного состава вооруженных сил Италии, особенно его высшего звена. Разумеется, встречались не лишенные способностей, даже талантливые офицеры, генералы и адмиралы. Но они составляли исключение. Остальная масса их серых, безликих, недалеких и незадачливых коллег вполне заслужила характеристику, данную им маршалом Э. Де Боно. Он квалифицировал итальянскую военную касту как "вечно галдящее сборище наглых, пустых, важничающих, самовлюбленных фанфаронов, куда более склонных к закулисным интригам ради получения дворянских титулов, внеочередных званий, наград, дополнительных окладов, акций и поместий, нежели к боям и рискованному пребыванию на передовой, завистливых и обленившихся дилетантов с рутинным, поверхностным мышлением, намертво застывшим на уровне войны 1914 - 1918 гг. и колониальной войны в Абиссинии 1935 - 1936 гг., умудрившихся ни на йоту не извлечь даже крупиц важного и полезного из поучительнейшего опыта германского блицкрига в Польше и успешного наступления на Западе против Франции и ее союзников"19.
      Под стать им был и министр всех трех видов вооруженных сил Италии и их верховный главнокомандующий с 1 июня 1940 г. - Муссолини. Вмешательство его в разработку и особенно процесс реализации оперативно-тактических и стратегических решений имело самые пагубные для страны последствия из-за его поистине кричащего военного невежества. Он не представлял истинных размеров промышленных потребностей современной войны, путал соотношение количественного и качественного факторов, отождествляя арифметическую численность с подлинной мощью ("количество - это сила", - любил он повторять), отдавал явное предпочтение бездумному натиску перед тщательной и методичной подготовкой. По существу именно "его неуемная, всепоглощающая жажда военной славы", как указывал Чиано, прекрасно изучивший характер своего тестя, и побудила дуче ввязаться в мировой конфликт в качестве ближайшего союзника Гитлера и всерьез претендовать на успешное ведение самостоятельных боевых действий.
      Свои конкретные цели в войне Муссолини определил еще до заключения "Стального пакта", огласив их на заседании Большого Фашистского Совета 4 февраля 1939 года. Назвав Италию "узницей, томящейся в тюрьме, имя которой - Средиземноморье", он квалифицировал Корсику, Тунис, Мальту и Кипр как "решетки этой тюрьмы, где часовыми - Гибралтар и Суэц". Отсюда он делал вывод: "Поскольку итальянская политика не может иметь и не имеет территориальных задач на европейском континенте, за исключением Албании", то необходимо "в первую очередь сломать решетки и двигаться к океану - Индийскому, объединив Ливию с Эфиопией через Судан, или Атлантическому - через французскую Северную Африку"20. Избирая то или иное направление, рассуждал дуче, необходимо иметь надежно защищенный и обеспеченный тыл в Европе. Прочную гарантию этого, по его мнению, давал майский договор 1939 г., призванный, как считали в Риме, не только укрепить европейские позиции Италии, но и предоставить ей свободу рук в достижении жизненно важных целей в Средиземноморье и Африке.
      Руководство третьего рейха, впрочем, и не помышляло о содействии усилению военного потенциала своего союзника и отнюдь не намеревалось согласовывать с ним свои политические и военно-стратегические планы, предпочитая держать их в строгом секрете. Подтверждением этого стали плохо скрываемое нежелание Гитлера дать "добро" на консультации представителей верховного командования вооруженных сил двух держав вскоре после подписания "Стального пакта", равно как и его устойчивый скептицизм касательно перспектив германо-итальянского военно-промышленного сотрудничества на случай затяжной войны. Вот почему лето 1939 г. стало для партнеров по "оси" периодом двусмысленностей, недоговоренностей и уловок, предназначенных скрыть друг от друга подлинные намерения.
      Муссолини оказался застигнутым врасплох советско-германским пактом о ненападении от 23 августа 1939 года. Уязвленный столь "вопиющим нарушением" "антикоминтерновской солидарности" (в Риме поговаривали о "почти предательстве духа и буквы "Стального пакта""), он, тем не менее, все же, хотя и вряд ли искренно, приветствовал "восстановление дружественных отношений между Германией и Советским Союзом" и "выразил свою большую радость по случаю заключения пакта о ненападении"21. Как пишет автор монографии о дуче Р. Де Феличе, "в течение нескольких месяцев осени - зимы 1939 - 1940 гг. Муссолини был убежден в неизбежности очень скорого, чуть ли не со дня на день нападения Англии и Франции на Советский Союз, что автоматически превращало Берлин и Москву в союзников. Но именно это никоим образом его и не устраивало, так как он, судя по его собственным признаниям, не имел ни малейшей охоты сражаться с Парижем и Лондоном бок о бок с Советской Россией"22. Правда, в этом случае у Муссолини появился бы предлог для неучастия в боевых действиях и шанс попытаться - с очевидным успехом для себя - снова разыграть "мюнхенскую карту", то есть в качестве посредника добиться созыва конференции наподобие Мюнхенской.
      Когда же Гитлер, запросивший Рим о "понимании", получил итальянский ответ от 25 августа 1939 г., он понял, что на Италию рассчитывать не приходится23. Единственное, чего он добился, - это "твердое" обещание Муссолини оказать Берлину три "братские" услуги: 1. сохранить в тайне итальянский нейтралитет на возможно более длительный срок; 2. продолжать интенсивные военные приготовления для отвлечения внимания англичан и французов и введения их максимально в заблуждение; 3. направить в Германию промышленных и сельскохозяйственных рабочих.
      1 сентября 1939 г., выступая на заседании Совета Министров, Муссолини сообщил о предстоящем решении объявить Италию "невоюющей стороной", не собирающейся "брать на себя какую-то бы ни было инициативу в открытии военных действий"24. Такой шаг он мотивировал "настоятельной заботой о надлежащем обеспечении и защите национальных интересов" и "невыполнением Германией своих союзных обязательств"25. По свидетельству Д. Гранди, тогдашнего министра юстиции, "растерянность и тревога, горечь и разочарование, перемешанные с гневом и раздражением, сквозили в каждом... слове и жесте" дуче26. Эту "смятенность души" констатировал и Чиано, которому Муссолини 4 сентября говорил о "желательности скорейшей атаки против Югославии, чтобы захватить румынские нефтяные месторождения". Через князя К. Альдобрандини, входившего в круг приближенных Пия XII, Чиано 6 сентября предупредил Ватикан, что "итальянский нейтралитет, немного стоящий, вовсе не представляется подлинным, надежным и долговечным"27.
      Статус "невоюющей стороны" вскоре начал тяготить Муссолини: публично восхваляя "молниеносные и не имеющие себе равных блистательные победы германского оружия", он втайне завидовал Гитлеру, мечтая о собственном триумфальном блицкриге. Уже в конце января 1940 г. он пояснил Чиано, что дальнейшее сохранение нейтралитета наверняка чревато "неизбежным оттеснением Италии в класс "Б" европейских держав"28. Но Савойская династия, финансово-промышленная олигархия, крупнейшие аграрии, командная верхушка вооруженных сил страны придерживались противоположной точки зрения, считая, что лучше оставаться в стороне от войны как можно дольше. На той же позиции стояли и закулисно фрондировавшие высшие иерархи фашистской партии - Э. Де Боно, Ч.-М. де Векки, Д. Гранди, Д. Боттаи, И. Бальбо. Последний не раз почти открыто заявлял, что союз с Гитлером означает "чистить сапоги Германии"29. Однако все эти деятели с мая 1939 г. предпочитали линию "пассивного сопротивления", не афишируя свой энтузиазм по поводу альянса с Берлином, но и не возражая против него.
      Дуче волей-неволей приходилось считаться на первых порах с "нейтралистскими" взглядами короля Виктора-Эммануила III, не терпевшего немцев и склонявшегося к активным закулисным поискам соглашения с западными державами, в первую очередь с Великобританией. Текст его телеграммы, направленной Муссолини 17 сентября 1939 г., раскрывал эти настроения монарха: "Теперь, после ликвидации Польши, выражаю надежду на то, что Вы сможете провести переговоры по дипломатическим каналам и, если англичане, несмотря на потопление их торговых судов, согласятся на них, удастся, быть может, достичь какого-то конструктивного решения"30.
      Уже к концу зимы 1939/40 г. дуче понял, что его надеждам на созыв "нового Мюнхена", где он сыграл бы роль первой скрипки, сбыться не суждено. Одновременно он, похоже, без колебаний уверовал в близкую и неотвратимую победу партнера по "оси", заявив Чиано в конце февраля 1940 г.: "В Италии еще находятся дураки и преступники, считающие, что Германия будет разбита. А я Вам говорю, что Германия победит"31. Эта убежденность окрепла после состоявшейся 18 марта 1940 г. на Бреннерском перевале встречи с Гитлером, в немалой мере повлиявшей на решение Муссолини вступить в войну.
      В ходе беседы дуче трижды повторил фюреру, что "теперь мы готовы шагать к победе вместе с вами", подчеркнув, что "правительство и партия сейчас единодушно сходятся во мнении относительно невозможности оставаться нейтральными, даже на малый срок". Муссолини сказал Гитлеру, что вступление Италии в войну, "наверно, произойдет, возможно, в июне или, возможно, в августе"32. Не последнюю роль здесь сыграла жесткая позиция фюрера, разъяснившего своему союзнику, что "он (Гитлер. - А. В.) абсолютно уверен в неразрывности будущих судеб Германии и Италии, так как победа Германии будет означать и победу Италии, а поражение Германии незамедлительно повлечет и мгновенный конец итальянской империи"33. Гитлер таким образом дал понять Муссолини, что они "связаны одной веревочкой" и тем самым предостерегал Италию от повторения памятного для Германии "варианта 1915 года".
      Бреннерское "рандеву" поставило крест на еще не развеявшихся расчетах Г. Чиано, Д. Гранди, Д. Боттаи на достижение соглашения с Западом, используя посредническую миссию заместителя государственного секретаря США С. Уэллеса, который посетил в феврале-марте 1940 г. Рим, Берлин, Париж и Лондон. В Италии (он побывал там в конце февраля и во второй половине марта) личный представитель американского президента имел беседы с Чиано и был два раза принят Муссолини, которому он намекнул на те выгоды, которые ожидают Италию, если она сохранит нейтралитет. Посулы Белого дома не возымели, однако, желаемого воздействия на дуче. Тогда Ф. Д. Рузвельт пошел на решительный шаг, направив ему 27 мая 1940 г. личное срочное послание через посла США в Риме У. Филиппса.
      На судьбе этого документа роковым образом сказалось, однако, случайное стечение обстоятельств. Дело в том, что Уэллес в конфиденциальной беседе с британским премьером Н. Чемберленом охарактеризовал дуче как "уставшего и деградировавшего неотесанного и мстительного деревенского мужика"34, о чем тот не преминул сообщить своему послу в Италии П. Лорену. Эту секретную телеграмму перехватила и расшифровала итальянская военная разведка. В результате взбешенный Муссолини категорически отказал У. Филиппсу в аудиенции и послание попало в руки его зятя. В нем, в частности, говорилось: "Президент Рузвельт предлагает дуче без промедления сообщить ему все пожелания и просьбы Италии, которые он готов сразу же довести до сведения французского и английского правительств. Какой бы характер ни имело возможное будущее соглашение, заключенное на базе этих итальянских предложений, президент Рузвельт обещает энергично ходатайствовать перед Англией и Францией о взятии ими твердого обязательства сохранить его в силе до конца войны, одновременно гарантируя Италии участие в послевоенной мирной конференции на равных правах с воюющими сторонами. От Италии требуется лишь одно: дать четкие заверения в том, что она не будет в дальнейшем непомерно увеличивать свои претензии, равно как и будет неизменно сохранять свой нейтралитет в течение всего конфликта"35.
      Но дуче уже "закусил удила". Чиано отметил в своем дневнике: "Нужно нечто совершенно другое, невообразимое, чтобы разубедить Муссолини. По существу проблема вовсе не в том, что он хочет добиться того или этого, а в том, что он жаждет войны. Если бы он смог мирным путем иметь даже вдвое больше того, чего он требует сейчас, он отверг бы это"36.
      Еще 31 марта 1940 г. в секретном "меморандуме" на имя Виктора-Эммануила III Муссолини, прямо говоря о "неизбежности" вступления Италии в войну, подчеркнул, что "речь идет о войне самостоятельной и параллельной той, которая ведется Германией, и преследующей цели: свобода на морях и окно в океан... Следовательно, вопрос заключается не в том, чтобы решить, вступать или нет в войну, а лишь в том, чтобы определить, когда и как это сделать наилучшим образом, оттянув на возможно более поздний срок наше вступление в войну еще и потому, что Италия абсолютно не в состоянии позволить себе долгой войны, иными словами, она не может потратить сотни миллиардов"37.
      Однако захват нацистами Дании и Норвегии в апреле 1940 г. побудил дуче форсировать события. 11 апреля в присутствии Чиано он обронил "историческую" фразу: "Унизительно сидеть сложа руки в то время, когда другие творят историю. Чтобы сделать народ великим, надо послать его в бой даже пинками в зад, что я и сделаю"38. Заместителю начальника Главного штаба сухопутных войск генералу Ф. Росси, "осмелившемуся" заикнуться о низком уровне боеготовности армии, он заявил: "Если бы я должен был ожидать, когда армия будет полностью готова, то мне пришлось бы вступить в войну через несколько лет, тогда как я обязан вступить немедленно"39.
      Воюющие стороны - как западные союзники, так и Германия, - отнюдь не исключали возможности участия Италии в войне и учитывали это в своих планах. В ходе Бреннерской встречи Гитлер сообщил Муссолини, что верховное командование вермахта, разрабатывая предстоящие операции на Западном фронте, исходит из того, что итальянские войска будут вести активные боевые действия против французов в Альпах и в Савойе. Военный комитет Франции, рассмотрев вероятные акции союзников против Италии, признал 6 мая 1940 г. наиболее целесообразным ограничиться обороной в Альпах, Тунисе и других африканских владениях. По договоренности с английским имперским Генеральным штабом предполагалось также удерживать ключевые позиции в Средиземноморье и нарушать морские коммуникации Италии, подвергая усиленному артобстрелу с кораблей и воздушным бомбардировкам ее побережье, а также предпринять объединенные атаки против ее войск в Триполитании40.
      10 мая 1940 г. в 5 час. утра германский посол в Риме Н. Г. Макензен сообщил Муссолини, что войска третьего рейха час назад развернули наступление в Бельгии, Голландии и Люксембурге. Дуче прокомментировал это так: "Союзники проиграли кампанию... Через месяц я объявлю им войну"41. Тем не менее, Италия продолжала пока придерживаться выжидательной тактики. И лишь на закрытом совещании 29 мая, проходившем под председательством Муссолини, на котором присутствовали наследный принц Умберто, начальник Генерального штаба вооруженных сил П. Бадольо, начальники главных штабов всех трех видов вооруженных сил - генерал М. Роатта (сухопутная армия), генерал Д. Приколо (ВВС) и адмирал Д. Каваньяри (ВМС), его участники наметили дату вступления в войну - сразу же после 5 июня.
      В Берлине это решение восприняли без особого энтузиазма. Гитлер и его ближайшее окружение отдавали себе отчет в том, что оно продиктовано исключительно политическими соображениями - дуче, опасаясь опоздать к дележу "французского наследства", захотел получить причитавшийся ему, и как он считал, законно, жирный кусок. Муссолини откровенно раскрыл П. Бадольо, тщетно пытавшемуся добиться отсрочки, хотя бы до конца июня, вступления страны в войну, истинные мотивы своего решения: "Война будет короткой, а мне нужно иметь всего лишь несколько тысяч убитых, чтобы сесть за стол переговоров на мирной конференции в числе остальных победителей"42. Под стать своему премьер-министру и "дорогому кузену" боевой пыл неожиданно продемонстрировал и Виктор-Эммануил III, обычно крайне нерешительный и сомневавшийся.
      К 10 июня Италия сосредоточила против Франции группу армий "Запад" под началом кронпринца Умберто. Она состояла из 4-й армии, занимавшей северный участок фронта - от Монтероза до Монтгранеро, и 1-й армии, дислоцировавшейся южнее - от Монтгранеро до моря. В группе насчитывалось 22 дивизии (12500 офицеров и унтер-офицеров, 300 тыс. солдат), она имела на вооружении около 3 тыс. орудий и свыше 3 тыс. минометов. Ей противостояла французская альпийская армия - всего 6 дивизий (175 тыс. человек). Рельеф местности вдоль итало-французской границы таков, что расположенные параллельно ей долины служили превосходными естественными траншеями для французов, которые умело оборудовали их в инженерно-фортификационном и огневом отношении. А итальянский Генеральный штаб, судя по его поведению, намеревался штурмовать эту мощную преграду в лоб.
      Хотя итальянская армия была еще весьма далекой от окончательного завершения подготовки войск первого эшелона, Муссолини распорядился начать наступление по всему фронту 18 июня, когда разгром Франции вермахтом стал уже фактом. Сам дуче, сопровождаемый Чиано, по приглашению Гитлера вылетел в Мюнхен, чтобы обсудить условия запрошенного 17 июня вишистской кликой Петена - Лаваля перемирия. Как явствует из памятной записки итальянского МИД, врученной Чиано Риббентропу, Италия собиралась предъявить Франции крупный счет. Она претендовала на французскую территорию вплоть до р. Роны, включая города Лион, Баланс, Авиньон, рассчитывала заполучить Корсику, французские колонии Тунис, Джибути и Ожали, военно-морские базы в Алжире и Марокко (Алжир, Оран, Мерс-эль-Кебир, Касабланка), настаивала на передаче ей 40 - 45% французского военного и торгового флота, военной авиации, тяжелой артиллерии и танкового парка43.
      Но фюрер осадил своего партнера, сославшись на "политическую нецелесообразность предъявления Франции излишних требований, так как державам "оси" в настоящий момент куда выгоднее сохранить существование французского правительства, не только располагающего пусть в чем-то ограниченным, но все же суверенитетом, но и проявляющего готовность к сотрудничеству"44. Риббентроп также позволил себе одернуть Чиано: "Нельзя, чтобы глаза были больше желудка, надо проявить умеренность"45. Раздосадованный Муссолини нехотя согласился с предложением Гитлера отложить вопросы удовлетворения итальянских территориальных и колониальных притязаний, а также проблемы будущих контрибуций и репараций с Франции, до мирных переговоров. Единственным для дуче утешением стала достигнутая в самый последний момент договоренность с фюрером о предстоящем подписании с Францией двух отдельных перемирий, причем специально оговаривалось, что франко-германское вступит в силу только после заключения аналогичного франко-итальянского.
      20 июня Муссолини вернулся в Рим, где его поджидал еще один "сюрприз". Его любимое детище OVRA - тайная фашистская политическая полиция - перехватила и записала телефонный разговор, состоявшийся 19 июня 1940 г. между начальником Главного штаба сухопутных войск генералом М. Роатта и генералом П. Пинтором, командовавшим 1-й итальянской армией в Альпах. Последний, не стесняясь в бранных выражениях в адрес короля, Муссолини и Бадольо, доложил своему шефу, что "вверенные ему войска абсолютно не в состоянии наступать, поскольку еще не достигли соответствующего уровня боеготовности"46.
      Эта новость ошеломила дуче, который, изливая душу своему зятю, в сердцах воскликнул: "И это происходит сейчас, после девяти месяцев ожидания и принимая во внимание те безнадежные условия, в каких французы теперь находятся! А если бы мы вступили в войну в сентябре (1939 г. - А. В.), то что бы случилось?!"47.
      Стремясь хоть как-то "спасти лицо", дуче приказал Бадольо и принцу Умберто атаковать противника во что бы то ни стало 20 - 21 июня. Однако отчаянные попытки итальянских войск взять штурмом альпийскую "линию Мажино" потерпели крах. Французские войска ожесточенно сопротивлялись, и единственное, чего удалось добиться армии дуче, - продвинуться в глубь чужой территории в районе Ментоны всего на 1 километр. Муссолини, правда, рассчитывал на высадку крупного десанта альпийских стрелков- парашютистов в Лионе, чтобы занять этот город 22 июня, но финальный акт "французской драмы" спутал ему последние карты.
      22 июня 1940 г. представители французского и германского верховного военного командования подписали соглашение о прекращении огня. Спустя день - 23 июня - немцы, чувствовавшие себя хозяевами положения, оказали своим союзникам любезность, - доставили в Рим на самолетах делегацию Франции, уполномоченную вести переговоры о капитуляции. Сознавая мизерность своих "успехов" в войне, итальянская сторона сочла за благо удовлетвориться оккупацией французской территории площадью 832 кв. км с населением в 28 тыс. человек. Согласно условиям перемирия, подписанного 24 июня, Франция обязалась создать вдоль итало-французской границы демилитаризованную зону шириной в 50 км, а также демилитаризовать военно-морские порты Тулон, Аяччо, Бизерта, Оран и некоторые районы в Алжире, Тунисе и на побережье французского Сомали48.
      Примечания
      1. TOSCANO M. Fonti documentarie e memorialistiche per la storia diplomatica della seconda guerra mondiale. In: Questioni di storia contemporanea. Milano. 1952, p. 43.
      2. ISNENGHI M. Le guerre degli italiani - 1848 - 1945. Milano. 1989, p. 385.
      3. BERTOLDI S. II giorno delle baionette. Milano. 1980, p. 109.
      4. BIAGI E. Noi c'eravamo. 1939 - 1945. Milano. 1990, p. 43.
      5. DEAKIN F. W. The Brutal Friendship: Mussolini, Hitler and the Fall of Italian Fascism. Lnd. 1987, p. 413.
      6. INNOCENTI M. L'ltalia nel 1940. Milano. 1990, p. 17.
      7. CANDELORO G. II fascismo e le Sue Guerre - 1922 - 1939. Milano. 1982, p. 313.
      8. Эта милиция - "чернорубашечники", - созданная в конце 20-х годов, играла роль, подобную отрядам СС и СА в Германии.
      9. LIDDELL-HART В. History of the Second World War. N. Y. 1983, p. 105.
      10. PETACCO A. 1940 - L'ltalia in guerra. Padova. 1990, p. 37.
      11. Storia illustrata, supplenemto all' "Epoca", N 2071, 20.VI.1990, p. 22.
      12. LIDDELL-HART B. Op. cit., p. 113.
      13. GIORGERINI G. Da Matapan al Golfo Persico. Milano. 1989, p. 38.
      14. BOCCA G. Storia d'ltalia nella guerra fascista - 1940 - 1943. Bari. 1983, p. 65.
      15. Элитарное соединение, состоявшее из подразделений подводных лодок, противолодочных катеров-охотников, подводных пловцов-диверсантов и морских пехотинцев. Ее личный состав комплектовался из отлично подготовленных высококлассных профессионалов (подробнее см.: БОРГЕЗЕ В. Десятая флотилия. М. 1957).
      16. Storia illustrata, supplemento all' "Epoca", N 2071, 20.VI. 1990, p. 20.
      17. Corriere della Sera, 6. VIII. 1989.
      18. FAVAGROSSA C. Perche perdemmo la guerra. Milano. 1947, p. 89.
      19. FUCCI F. Emilio De Bono - il maresciallo fucilato. Milano. 1989, p. 270.
      20. PINI G., SUSMEL D. Mussolini - l'uomoe l'opera. Firenze. 1953 - 1955, p. 481.
      21. Из записи беседы имперского министра иностранных дел со Сталиным и Председателем СНК СССР Молотовым, состоявшейся в ночь с 23 на 24.VIII. 1939 и сделанной зам. статс-секретаря Хенке (Akten zur deutschen auswartigen Politik. 1918 - 1945. Ser. D (ADAP). Bd. VII. Baden-Baden. 1956, S. 189 - 190).
      22. DE FELICE R. Mussolini il duce. Vol. V. part. II. Torino. 1980 - 1982, p. 687.
      23. KESSELRING A. Soldat bis zum letzten Tag. Bonn. 1953, S. 213.
      24. Corriere della Sera, 2.IX. 1939.
      25. TAMARO A. Venti anni di storia (1922 - 1943). Roma. 1953, p. 707.
      26. GRANDI D. 25 luglio. Bologna. 1983, p. 43.
      27. CIANO G. Diario (1939 - 1943). Vol. II. Milano. 1986, pp. 87, 92.
      28. GUERRI G. B. Caleazzo Ciano, una vita - 1903 - 1944. Milano. 1979, p. 288.
      29. GUERRI G. B. Italo Balbo. Milano. 1984, p. 365.
      30. SPINOSA A. Vittorio Emanuele III. Milano. 1990, p. 375.
      31. CIANO G. Op. cit., p. 95.
      32. Documents on German Foreign Policy 1918 - 1945. Ser. D. Vol. VIII. Lnd. 1954, p. 27.
      33. ADAP. Bd. VII, S. 337.
      34. SMITH G. American Diplomacy during the Second World War 1939 - 1945. N. Y. 1965, p. 166.
      35. Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers - 1940. Vol. 1. Washington. 1959, p. 97.
      36. CIANO G. Op. cit., p. 117.
      37. DE FELICE R. Mussolini - l'alleato. Vol. VI. Torino. 1990, p. 37.
      38. CIANO G. Op. cit., p. 119.
      39. ROSSI F. Mussolini e lo Stato Maggiore dell'Esercito. Milano. 1983, p. 377.
      40. Archives nationales de France. WII . Cour de Riom, cart 10, ser. B XIII, doc. 21.
      41. CIANOG. Op. cit., p. 133.
      42. BERTOLDI S. Badoglio. Milano. 1982, p. 387.
      43. I documenti diplomatici Italiani. Nona serie: 1940/1943. Roma. 1954 - 1956, Vol. III, p. 17.
      44. DEAKIN F. W. Op. cit., p. 565.
      45. CARBONI G. Piu che il dovere. Firenze. 1955, p. III.
      46. MELOGRANI P. Rapporti segreti della polizia fascista - 1938 - 1940. Bad. 1979, p. 349.
      47. CIANO G. Op. cit, p. 151.
      48. LIDDELL-HART B. Op. cit., p. 270.
    • To arms, in Dixie!
      Автор: Saygo
      Интернет-фашисты с проказой межушного ганглия определили эту песню, как оскорбляющую негров.
       
      TO ARMS IN DIXIE
      Southern men the thunders mutter!
      Northern flags in South winds flutter!
      To arms! To arms! To arms, in Dixie!
      Send them back your fierce defiance!
      Stamp upon the cursed alliance!
      To arms! To arms! To arms, in Dixie
      CHORUS:
      Advance the flag of Dixie!
      Hurrah! Hurrah!
      For Dixie’s land we take our stand,
      And live or die for Dixie!
      To arms! To arms!
      And conquer peace for Dixie!
      To arms! To arms!
      And conquer peace for Dixie!
      Fear no danger! Shun no labor!
      Lift up rifle, pike, and sabre!
      To arms! To arms! To arms, in Dixie!
      Shoulder pressing close to shoulder,
      Let the odds make each heart bolder!
      To arms! To arms! To arms, in Dixie!
      CHORUS
      Swear upon your country’s altar
      Never to submit or falter
      To arms! To arms! To arms, in Dixie!
      Till the spoilers are defeated,
      Till the Lord’s work is completed!
      To arms! To arms! To arms, in Dixie!
      CHORUS
    • Согрин В. В. Зарождение национальных политических партий в США
      Автор: Saygo
      Согрин В. В. Зарождение национальных политических партий в США // Вопросы истории. - 1988. - № 8. - С. 36-48.
      ...Сентябрь 1787 г. Участники Конституционного конвента в Филадельфии, завершившегося выработкой проекта основного закона Соединенных Штатов Америки, разъезжаются по домам с чувством глубокого удовлетворения. На 12- м году независимости и через четыре года после завершения революционной войны против Англии наконец-то, как им кажется, выработана основа для преодоления антагонизма между штатами, социальных противоречий и политических распрей. Проект провозглашает создание сильной исполнительной власти в лице президента; утверждает высшую законодательную власть - конгресс США; декларирует верховенство федерального права над правом штатов. Участники конвента были уверены, что их детище утвердит в стране гражданский мир. Но надеждам авторов конституции был отмерен короткий срок.
      Вскоре после ее одобрения выяснилось, что она не устранила почву ни для классовых, ни для партийно-политических размежеваний. Более того, одобрение конституции и начало деятельности в 1789 г. правительства подготовили базу возникновения политических партий. Теперь внутриплатные противоречия возникали уже на национальном уровне, в конгрессе и правительстве, а их выразителями выступали политические партии.
      Правда, первые национальные выборы в США проходили еще на внепартийной основе. На место президента практически претендовал один человек - Дж. Вашингтон, который и был единогласно, голосами всех выборщиков (первый и единственный случай в американской истории!), избран на высшую государственную должность. На внепартийной основе было создано и первое правительство США. Однако уже вскоре после принесения Вашингтоном присяги и открытия заседаний палаты представителей и сената началось формирование политических фракций. По иронии судьбы, Вашингтон, ярый противник фракционных размежеваний, назначил на два ключевых поста в правительстве (министра финансов и государственного секретаря) создателей будущих политических партий-соперниц - 34-летнего А. Гамильтона и 46-летнего Т. Джефферсона.
      Зарождение первых политических партий происходило вопреки острому неприятию их лидерами каких-либо фракционных и партийных размежеваний. Неизменно отрицательно относились к партийной оппозиция федералисты, находившиеся у власти с 1789 по 1801 год. В отношении джефферсоновских республиканцев они употребляли чаще всего определение "фракция", в которое в англо-американской политической традиции вкладывался отрицательный смысл. Гамильтон приравнивал "фракционную" деятельность республиканцев к раскольнической, направленной на разрушение федерального союза. Вашингтон в "Прощальном обращении" к нации в сентябре 1796 г. объявил "дух партий" злейшим врагом американского единства1. Наконец, в период пребывания на президентском посту Дж. Адамса (1797 - 1801 гг.) федералисты, навязав законы об иностранцах и мятеже, попытались с их помощью покончить с оппозицией. Республиканцы при этом были представлены как "иностранные агенты", "французская фракция" (республиканцы в отличие от федералистов ориентировались во внешней политике не на Великобританию, а на Францию), порождение внешнего влияния.
      Не менее нетерпимым было отношение к политическим соперникам и со стороны республиканцев. Один из их видных идейно-политических лидеров, Дж. Тейлор, доказывал, что наличие соперничающих политических партий противоречит природе национального правительства, и предлагал даже, если потребуется, внести поправку в федеральную конституцию для пресечения опасных партийных размежеваний. Ф. Френо, ведущий республиканский издатель, даже в 1799 г. полагал, что искоренение невежества и заблуждений, настойчивая просветительская деятельность исключат партийные размежевания2. А лидер республиканцев Джефферсон подвел под отрицательное отношение к партиям философское обоснование.
      Подобно другим просветителям США, в том числе и Б. Франклину, он грезил об утверждении в стране вслед за достижением независимости и победой республиканского строя "царства разума", основой которого стали бы классовый мир и политическое единство. В своих теоретических рассуждениях Джефферсон исходил, правда, из того, что различие темпераментов, физические, нравственные особенности людей могут создать почву для фракционных и партийных размежеваний. Но он был убежден, что противоречия между богатыми и бедными, имущественные контрасты и сословные различия характерны для европейских обществ, а не для Соединенных Штатов, поэтому в североамериканской республике нет социально-экономической основы для подлинной вражды и соперничества партий. Джефферсон предпочитал, чтобы разделения на партии вообще не существовало в США: "Если бы мне пришлось вознестись на небеса с партией, я бы предпочел отказаться от этой чести"3. Вступая в 1801 г. на президентский пост, Джефферсон произнес ставшую знаменитой "примиренческую" фразу: "Все мы республиканцы, все мы федералисты", которая, однако, в контексте его выступления и мировоззрения означала не что иное, как желание поглотить федералистскую партию, растворить ее в республиканской.
      При подобном отношении лидеров североамериканской республики к партийной оппозиции возможности для ее развития должны были, кажется, оставаться весьма узкими. Но в действительности процесс складывания политических партий и вызревания отдельных принципов двухпартийности выступил в конце XVIII в. весьма отчетливо. Фракционные размежевания, давшие толчок зарождению политических партий, обозначились в конгрессе США уже в 1789 - 1790 годах. В 1792 г. разделение политических деятелей Соединенных Штатов на две противоборствующие партии становится прочным фактом общественного сознания. В мае 1792 г. министр финансов Гамильтон гневно указал, что Дж. Мэдисон и Джефферсон возглавили фракцию, составившую оппозицию правительству, "подрывающую основы хорошего управления, создающую опасность для Союза, мира и счастья страны"4. В июне Джефферсон в письме Мэдисону с нескрываемым раздражением указывал, что Гамильтон "осмеливается называть республиканскую партию фракцией"5.
      В том же году Мэдисон выступил со статьей "Современное состояние политических партий", в которой выделил три этапа развития партийных размежеваний в Соединенных Штатах. К первому он относил разделение американцев на сторонников независимости и ее противников в революционный период, ко второму - борьбу между федералистами и антифедералистами вокруг проекта конституции 1787 г., к третьему - партийные размежевания в конгрессе в начале 1790-х годов6. С того времени статьи и памфлеты о партийных размежеваниях стали обычным явлением в США. В 1794 г. Тейлор опубликовал памфлет "Определение партий", в котором указывал, что "существование двух партий в конгрессе является очевидным фактом" и что они выражают "противоположные взгляды по всем вопросам внутренней и внешней политики"7.
      Впервые конфликт двух партий проявился при обсуждении вопросов экономической политики, оказавшихся в центре внимания правительства США в конце 1780-х - начале 1790-х годов. Основы его экономической политики были изложены Гамильтоном в докладах "Об общественном кредите" (14 января 1790 г.), "О национальном банке" (13 декабря 1790 г.), "О монетном дворе" (28 января 1791 г.), "О мануфактурах" (5 декабря 1791 г.)8. Молодой и энергичный министр, откровенно претендовавший на роль премьера (Вашингтон не противился этому9), выступил, как заключат впоследствии историки, подлинным творцом "федералистской системы", воплотившей в первую очередь интересы финансовой и торгово-мануфактурной буржуазии.
      В первом докладе, зачитанном Гамильтоном в конгрессе, одной из главных потребностей государства объявлялась потребность в кредите. Чтобы получить его, доказывал министр, нужно научиться исправно расплачиваться с долгами, и прежде всего погасить по нарицательной стоимости все внешние и внутренние долги Континентального конгресса и штатов периода войны за независимость. От этих слов многие депутаты содрогнулись: государственный долг исчислялся в 80 млн. долларов. Это была огромная по тем временам сумма.
      Демократы в предложении министра увидели происки северо-восточных финансовых кругов: львиная доля внутренних долгов состояла из "солдатских" сертификатов (долговых расписок, выдававшихся Континентальным конгрессом солдатам в годы войны), которые от первоначальных владельцев перекочевали в руки денежных воротил. Учитывая, что спекулянты скупали у солдат сертификаты за 10 - 12% их нарицательной стоимости, можно было легко сосчитать: их барыши в случае осуществления плана Гамильтона составили бы 1000%. Это было явное надувательство правительства и налогоплательщиков, что и отметили представители аграрных штатов.
      Контрпредложение оппонентов Гамильтона было очень простым: оплатить по нарицательной стоимости только сертификаты, находившиеся в руках первоначальных владельцев, а остальные облигации оплачивать по фактической стоимости или вовсе аннулировать. Министр финансов разъяснил оппонентам, что цель заключалась вовсе не в аннулировании долга, а в выплате его людям, которые затем предоставят новые кредиты правительству. А такими людьми были не бывшие солдаты, а ограбившие их спекулянты. Разъяснение Гамильтона еще больше насторожило его оппонентов.
      Оппозицию Гамильтону возглавили Джефферсон и член конгресса Мэдисон. Они были знакомы не первый год, долгое время переписывались. Но их политический союз был странен во многих отношениях. Между ними были весьма серьезные мировоззренческие различия. Джефферсон мечтал об обращении США в республику фермеров, обосновывал главенствующую роль сельских сходок и городских собраний, демократического самоуправления мелких собственников. Мэдисон же настаивал на недопущении к политической власти простолюдинов и передаче ее верховному государственному органу, состоявшему из людей, в наибольшей степени заинтересованных в сохранении устоев буржуазно-плантаторского общества. Что же объединило этих людей в 1790-е годы?
      Политическому партнерству двух виргинских политиков способствовала пусть разнящаяся по мотивам, но решительная оппозиция гамильтоновскому плану развития Соединенных Штатов, расчищавшему путь финансовому и торгово-мануфактурному капиталу за счет аграрных интересов страны. Смягчение разногласий оказалось возможным благодаря тому, что оба политика, как выяснилось, были в высшей степени способны на компромиссы ради общей цели. Им обоим был свойствен политический прагматизм (очень ярко он проявился в отношении Джефферсона и Мэдисона к рабству: теоретически осуждая его с позиций естественноправовой теории века Просвещения, они на практике отдавали должное интересам плантаторов).
      Оппоненты Гамильтона весьма прочно заблокировали его предложение в палате представителей. И тогда он решился на смелый маневр - непосредственные закулисные переговоры с Джефферсоном. В одно июльское утро 1790 г., когда Джефферсон поднимался по ступенькам президентского особняка, спеша на аудиенцию к Вашингтону, путь ему неожиданно преградил Гамильтон. Министр финансов был взволнован, с трудом подбирал слова. Джефферсон понял: Гамильтон добивается встречи с ним и Мэдисоном для обсуждения крайне важного государственного вопроса. Она была назначена на следующее утро.
      Во время встречи Гамильтон говорил очень продуманно и убедительно. Отказ от расплаты с богатыми кредиторами правительства, доказывал он, ставит на грань катастрофы всю финансовую политику. В этой ситуации у него нет другого выхода, как объявить правительство банкротом, закрыть министерство финансов, а самому выйти в отставку. Гамильтон умолял двух самых влиятельных южных политиков пойти на уступки и склонить конгрессменов в пользу полной выплаты государственного долга. В свою очередь, Гамильтон обещал не остаться в долгу. Он согласился на перенос столицы из банкирского Нью-Йорка в пределы южных штатов. Эта идея дебатировалась в конгрессе: южане добивались переноса столицы на Потомак, северяне соглашались сдвинуть ее на юг только до границы Филадельфии, т. е. разместить в городе, где преобладали торгово-финансовые интересы.
      Предложение Гамильтона показалось Джефферсону заманчивым: представлялась возможность вырвать столицу из рук денежных воротил. Мэдисон же считал, что перенесение столицы на Потомак укрепит политические позиции южных штатов, даст толчок развитию в них торговли и промышленности, покончит с их финансовой зависимостью от северо- восточных банков. Три политика ударили по рукам. Через два года в автобиографических записках Джефферсон горько пожалеет об этой сделке.
      Уступка окрылила министра финансов: после одобрения конгрессом доклада о государственном кредите он добился прохождения в нем и других своих важных экономических мер. Подлинной победой Гамильтона явилось создание в 1791 г. Национального банка. Конгресс после недолгих дебатов о конституционности такого банка уступил министру финансов и в этом вопросе. Уж очень красноречиво убеждал он в том, что финансовый гигант сулит США огромные выгоды. Обещания Гамильтона основывались на изучении практики английского банка. Национальный банк призван был кредитовать государственные и частные нужды и производить эмиссию бумажных знаков. Ему приписывалась роль источника увеличения капиталов и богатства нации. Банк, объявлял Гамильтон, будет предоставлять кредиты не только за счет имеющихся фондов, но и станет выпускать банкноты сверх своих запасов благородных металлов. Так будет создан искусственный капитал, который явится мощным дополнительным рычагом воздействия на промышленность и торговлю.
      С особой настойчивостью проповедовал Гамильтон идею создания в стране крупных мануфактур. На возражения критиков, доказывавших несостоятельность плана развития больших предприятий в силу нехватки рабочих рук и отсутствия крупных состояний, он приводил весомые контраргументы. Ручной труд на предприятиях, указывал Гамильтон, уступит место машинному, и при условии энергичного внедрения новых технических изобретений на мануфактурах дефицит рабочей силы может быть легко преодолен. Кроме того, в США, по его мнению, совершенно не использовался опыт по привлечению на мануфактуры женщин и детей. Что же касается отсутствия в стране достаточного количества крупных индивидуальных состояний, необходимых для массового развития больших предприятий, то эта проблема, разъяснял Гамильтон, будет легко разрешена с созданием Национального банка, который предоставит ссуды на любую сумму любому количеству предпринимателей.
      Мероприятия Гамильтона и формирующейся вокруг него федералистской партии, направленные на поощрение промышленности и включавшие целую серию протекционистских мер, отвечали в первую очередь интересам буржуазных верхов. Что касается средних и мелких собственников, в том числе владельцев рассеянных мануфактур, то они были лишены покровительства правительства10.
      Напор и успехи министра финансов требовали от Джефферсона расширения антигамильтоновской коалиции, совершенствования и варьирования методов политической борьбы. Постепенно у него оформляется идея создания политической партии, которая объединила бы антигамильтоновские группировки разных районов и штатов страны. Партии нужна была платформа и организующий идеологический центр: в 1791 г. была основана газета республиканцев (Гамильтон начал издание газеты, отстаивающей интересы его фракции, еще в 1789 году). Джефферсон привлек к изданию блестящего барда Американской революции, прозябавшего в то время в нищете, Френо. Заодно ему было предложено место переводчика в госдепартаменте. "National Gazette" стала издаваться в Филадельфии, куда на время была перенесена столица США (позднее ею стал Вашингтон, выстроенный, как и было договорено, в устье Потомака).
      При помощи газеты, а также переговоров и активной переписки с единомышленниками в других штатах Джефферсон и Мэдисон сплотили вокруг себя антигамильтоновскую оппозицию. Опорными центрами партии стали три штата - Пенсильвания, Нью-Йорк, Виргиния. Пенсильванская фракция составила демократическое ядро джефферсоновских республиканцев. В 1793 г., когда в США под воздействием идей Французской буржуазной революции и якобинских преобразований стали возникать республиканско-демократические клубы, в Пенсильвании образовался самый крупный и влиятельный из них - Демократическое общество Пенсильвании. Эта организация дала республиканской партии многих видных лидеров и среди них будущего министра финансов А. Галлатина.
      Среднюю позицию в партии заняла нью-йоркская фракция во главе с Дж. Клинтоном. Он традиционно рассматривался в американской историографии, как и подобает "стопроцентному" антигамильтонианцу, в качестве "радикала", "уравнителя" и уж, бесспорно, демократа. И только сравнительно недавно О. Янг11 доказал, что лидер республиканцев, как и их окружение, принадлежал к американским нуворишам, к тем представителям средних и низших слоев белых колонистов, которые смогли разбогатеть на трудностях революции и посягнули на позиции господствующих семейных кланов - Скайлеров, Ливингстонов, Пендлтонов и др.
      В Виргинии большинство составляло консервативное крыло. Его признанным духовным лидером был Тейлор, плантатор и сенатор, хобби которого составляло написание книг по сельскому хозяйству и политэкономии. В них разоблачалась денежная аристократия Северо-Востока и проповедовалось правление "фермеров, фермерами и для фермеров". Так маскировались амбиции плантаторов, которые резко возросли в 90-х годах XVIII в. в условиях начавшегося хлопкового бума. Наличие в партии джефферсоновских республиканцев фракции плантаторов-рабовладельцев было "бомбой замедленного действия". Сознавал ли Джефферсон опасность соединения в его аграрной партии столь противоречивых социальных начал?
      В своих прогнозах судеб плантационного рабства Джефферсон, подобно многим другим демократам, надеялся на его мирное и весьма скорое отмирание. При этом он пытался опираться на экономические показатели 1770 - 1780-х годов. Плантационное рабство, специализировавшееся тогда на производстве табака, переживало затяжной кризис. Джефферсон полагал, что действие этого фактора и запрет ввоза рабов в США с 1808 г. (что было предусмотрено федеральной конституцией) приведет это позорное явление к естественной смерти. Джефферсон не мог предвидеть неожиданного, необычайно благоприятного для плантационного рабства зигзага в его развитии.
      Изобретение в 1793 г. хлопкоочистительной машины Э. Уитни имело следствием своего рода "второе издание" рабовладения в США. Плантаторы-рабовладельцы стали быстро приспосабливаться к требованиям хлопкового бума и переводить плантации на выращивание хлопка. Промышленный переворот и капитализм выступали в роли "повивальной бабки" плантационного рабства. Джефферсон предвидел многие социальные бедствия, сопровождавшие развитие промышленного капитализма, но подобного "сюрприза" не ожидал ни он, ни кто-либо из американских демократов. Одним из следствий начавшегося экономического подъема плантационного рабства явилось усиление политических амбиций рабовладельцев. Именно им, а не фермерам уготовила история роль лидера аграрной коалиции, создаваемой Джефферсоном.
      Защита республиканской партией аграрного пути развития США постепенно стала уживаться с попытками привлечения на ее сторону самых разных слоев городского населения. В своей риторике партия осуждала не ремесленников и торговцев и даже не купцов и владельцев мануфактур, а ростовщиков, банкиров, владельцев государственного долга, в целом создателей "нечестных богатств". Во время обсуждения проектов Гамильтона представители оппозиционной фракции У. Джайлз и Дж. Джексон подвергли критике концепцию государственного долга и Национального банка как увековечивающую господство "крупных денежных интересов", подрывающую основы республиканизма и создающую экономическую основу для перерождения США в монархию12. В последующем республиканцы все более усиливали эгалитарно-демократическую окраску своей критики: государственный долг и Национальный банк углубляют неравенство в распределении собственности, создают опасную касту денежных спекулянтов, являются источником политической коррупции. Что же касается развития в США ремесел, мануфактур, торговли, то их целесообразность большинством республиканцев не подвергалась сомнению13.
      Маневр гамильтоновских федералистов был более ограничен. В стране в конце XVIII - начале XIX в. преобладало аграрное население, и экономическая программа Гамильтона не находила отклика в этих слоях. В этом отношении позиция джефферсоновских республиканцев, твердо выступивших за аграрное развитие США, выглядела куда более приемлемой. Гамильтоновские федералисты, если они хотели быть национальной партией, должны были отразить в своей платформе аграрные интересы США. И они старались доказать, что развитие промышленности и торговли заключает в себе наилучшее естественное решение всех проблем сельского хозяйства.
      Этот аргумент - своеобразный рефрен доклада "О мануфактурах" Гамильтона. В нем министр финансов объявлял "возделывателей земли", встав на точку зрения физиократов и Джефферсона, самыми полезными гражданами государства, истинными создателями богатств нации. Более того, Гамильтон подчеркивал, что эта точка зрения обретает свое самое убедительное звучание в США, где подавляющая часть населения занята в сельском хозяйстве14. Вместе с тем б докладе, изобиловавшем программами государственного покровительства интересам промышленности, глава федералистов не внес ни одного практического предложения, направленного на удовлетворение нужд сельского хозяйства. Эта задача решалась южной фракцией федералистов, но, занимая подчиненную позицию по отношению к северо-восточному руководству партии, они не могли нейтрализовать влияние джефферсоновцев среди аграрных слоев.
      Дискуссия между республиканцами и федералистами расширялась. Джефферсоновцы называли себя не только республиканской, но также демократической партией (в обиходе и в литературе за ними закрепились оба названия). Под знаменем демократии и республиканизма они и развернули яростную атаку против федералистов. На взгляд демократов, очень многое свидетельствовало об укоренении в США аристократических и даже монархических пороков. Например, поведение президента. Свое первое обращение к конгрессу Вашингтон зачитал в присутствии членов обеих палат. Палата представителей и сенат чутко уловили его тягу к английским традициям и незамедлительно ответили адресом на "обращение с трона". Республиканцы усмотрели в этом дурной признак (Джефферсон, став в 1801 г. президентом, первым делом покончил с подражанием английским традициям, отказавшись от устного выступления в конгрессе). Вашингтон обнаружил также склонность к пышным, продолжавшимся по несколько дней празднованиям дней своего рождения. Он явно стремился выделить себя среди окружающих, подчеркнуть свою избранность. Роскошный президентский экипаж везла шестерка отборных рысаков. "Что за монархические замашки!" - восклицали в сердцах республиканцы, завидев этот кортеж.
      В еще большей степени противоречили республиканским заветам мышление и поведение первого вице-президента США Дж. Адамса. Тщеславный и хвастливый, не в меру преувеличивавший свои заслуги перед революцией и замалчивавший заслуги других, он даже оспаривал у Джефферсона и Франклина звание ведущего американского просветителя. С годами Адаме стал все активнее выдвигать и отстаивать принципы, которые явились прямым отрицанием заветов Просвещения. Став вторым лицом в государстве, он провозгласил идею "естественной и непресекающейся аристократии" (именно она должна была поставлять политических лидеров республики). Она, утверждал Адамс, должна была выделять себя при помощи соответствующих титулов. Он уверял других политических деятелей, что простой люд никогда не сможет уважать главу республики, если к нему будут обращаться лишь как к "Джорджу Вашингтону, президенту США". Многие конгрессмены также серьезно подумывали об аристократическом титуле для Вашингтона. По крайней мере, доказывали они, к президенту следует обращаться словами "ваше высочество" или "ваше выборное высочество".
      В своих публичных высказываниях республиканцы не осмеливались критиковать ни президента, ни вице-президента. Выбирая направление главного удара, они сосредоточили огонь критики на Гамильтоне, объявив его главным и единственным проводником монархических влияний в США. Джефферсоновцы попытались сразить гамильтоновцев тем же оружием, каким политические противники хотели уничтожить их самих, - объявили министра финансов и его окружение заклятыми врагами республики, готовящими заговор с целью ее ниспровержения. Но если гамильтоновцы называли джефферсоновцев антифедералистами и анархистами, то джефферсоновцы изобличали своих противников как монархистов.
      В газете Джефферсона одно за другим появились обвинения министра финансов в монархических симпатиях и стремлении преобразовать государственный строй США на британский манер (ему приписывалось авторство реакционного памфлета "Простая истина", изданного в 1776 г. с целью дискредитации идеи американской независимости). В ней утверждалось, что Гамильтон неоднократно предлагал Вашингтону скипетр и корону, что он пытается насадить в правительстве США обычаи и нравы, распространенные в английском парламенте. Но все это были явные пропагандистские натяжки. В канун войны за независимость Гамильтон находился на левом фланге патриотического движения, а в начале революции выступал с идеями, схожими с требованиями Джефферсона и Т. Пейна. Его эволюция вправо началась позднее, но и тогда он не стал монархистом.
      Изучение бумаг Гамильтона дает основания утверждать, что он лишь однажды отозвался положительно о конституционной монархии и британской форме правления, но не в форме практических требований. Случилось это в ходе заседания Конституционного конвента 18 июня 1787 г., когда Гамильтон заявил, что лучшей из известных миру политических форм государства является британская, т. е. конституционная монархия15. Но затем он, проявив политическую трезвость, сказал, что эта форма правления в чистом виде не может быть утверждена в США, что речь может идти лишь об усвоении ее принципов.
      На обвинения республиканцев он заявил, что это не что иное, как инсинуации Джефферсона и его окружения. Он решительно отрицал, что когда-либо испытывал симпатии к британской конституции, и называл глупцом всякого, кто серьезно верил в возможность утверждения монархического правления в США. Очень частыми в устах джефферсоновских республиканцев были обвинения Гамильтона в нарушении федеральной конституции. Например, указывалось, что ни одна из ее статей не предусматривала создания такого учреждения, как Национальный банк. Гамильтон отвечал, что конституция декларирует широкие финансовые полномочия правительства и что их практическая реализация допускает возможность создания такого банка.
      Джефферсоновские республиканцы не ограничивались пропагандистской войной против Гамильтона. Они стремились дискредитировать его как личность: затеяли расследование его финансовых дел, не гнушались копаться в его "грязном белье". Впрочем, Гамильтон и его сторонники платили им той же монетой: объявляли республиканцев якобинскими шпионами, разносчиками "французской болезни" худшего образца - безверия и анархии. Как далека была эта перебранка от "царства разума", грезившегося Джефферсону - просветителю! Политическая практика молодой республики обнаружила, что пропагандистские натяжки и передержки оказывались в ней необходимыми средствами в борьбе за власть. Даже демократы не могли избежать обращения к сомнительным средствам политической борьбы.
      И все же, несмотря на остроту, полемика между джефферсоновцами и гамильтоновцами заключала в себе определенную странность, которая в исторической ретроспективе приобретает характер закономерности. Начать с того, что название джефферсоновского органа - "National Gazette" по сути не противоречило, а, наоборот, подтверждало идею, заложенную в газете Гамильтона "Gazette of the United States". Первые выпуски газеты Джефферсона решительно утверждали верность его партии основополагающим институтам и установлениям Соединенных Штатов. В отношении к ним "National Gazette" не отличалась от газеты федералистов. Даже созвучие фамилий редакторов (гамильтоновской - Фенио, джефферсоновской - Френно) как бы символизировало их единство б отношении основ США. Джефферсон недвусмысленно заявлял о намерении сопротивляться Гамильтону в рамках сложившейся государственно-политической системы. Избранная Джефферсоном и его партией форма политической оппозиции означала закладку краеугольного камня двухпартийной системы США - консенсуса (согласия) - в поддержании и упрочении буржуазного миропорядка. Основа консенсуса - верность обеих партий федеральному государственному устройству, конституции 1787 г., в целом социально-политическим принципам, восторжествовавшим на завершающих этапах Американской революции, - проявилась как в идеологии, так и в политической практике обеих партий.
      Сознательное и подчеркнутое стремление Джефферсона декларировать верность федеральному союзу и конституции имело и другой смысл. Гамильтон и его газета постоянно выискивали связи джефферсоновцев с антифедералистами, людьми, которые в 1787 - 1788 гг. выступили против проекта федеральной конституции и требовали сохранить в силе "Статьи конфедерации" - зыбкое соглашение 13 штатов периода войны за независимость. Республиканская партия решительно отводила все попытки обвинить ее в антифедерализме, более того, сравнивая отношение к принципам федеральной конституции двух партий, утверждала, что действительными антифедералистами являются Гамильтон и его последователи. Федералисты, в свою очередь, отводили обвинения в антиреспубликанизме, а некоторые из них даже предлагали дополнить название партии определением "республиканская", чтобы нейтрализовать притязания оппонентов на монополию в защите республиканских принципов в США.
      Но между партиями Гамильтона и Джефферсона имелись и политические различия, выразившиеся, в частности, в представлениях о способах укрепления буржуазно-республиканских основ федерального союза. В политической области Гамильтон и его последователи выступали за упрочение тех институтов и законов, которые соответствовали узкоклассовым интересам буржуазно-плантаторских верхов, и за консервацию буржуазно-демократических преобразований Американской революции. Партия федералистов, утвердившаяся у власти в 1790-е годы, зарекомендовала себя, кроме всего прочего, в качестве партии порядка.
      Джефферсоновские республиканцы, напротив, проявили себя сторонниками развития и умножения буржуазно-демократических нововведений Американской революции, распространения демократических прав и свобод на новые слои населения. Политическая стратегия республиканцев в большей мере соответствовала объективным требованиям капиталистического прогресса, ибо революция 1775 - 1783 гг. открывала эпоху буржуазных революций в США, завершившуюся после Гражданской войны и Реконструкции 1861 - 1877 годов. Джефферсоновская политическая стратегия обеспечила им более широкую массовую базу и явилась важным фактором оттеснения республиканцами федералистов с господствующих позиций в политической системе страны в начале XIX века.
      Большинство федералистов, требовало провести принципиальное различие между понятиями "республиканизм" и "демократия", доказывая, что именно демократия является истинным врагом республиканского строя и заключает в себе истоки всякой деспотии, в том числе и монархии. Этот тезис призван был утвердить федералистов в роли подлинных ревнителей республиканских устоев, а демократов - в качестве злейших врагов республиканизма. Федералисты ссылались на примеры из истории античности, когда те или иные политические вожди-демагоги использовали завоеванную в народе популярность для сокрушения республиканских свобод. Но чаще всего лидеры федералистской партии апеллировали к опыту Французской буржуазной революции. Ее неожиданные метаморфозы, стремительный переход от широкого участия в политической деятельности народных масс к утверждению деспотического правления Директории, консулов, а затем и бонапартистского режима должны были служить в глазах американцев наглядной иллюстрацией к тезису - диктатура вырастает из демократии, является ее оборотной стороной.
      Переворот 18 брюмера 1799 г. и провозглашение Бонапарта первым консулом, фактически диктатором, означали, с точки зрения федералистской пропаганды, завершение закономерного перерождения демократической республики, начало которого неизменно связывалось с приходом к власти якобинской партии и Робеспьера, в тиранию. Идея несовместимости политической демократии с сохранением устоев республиканизма служила федералистам опорой для требований об ограничении тех или иных свобод, завоеванных народом в ходе Американской революции. Особенно часто такие требования стали раздаваться после 1793 г., в период, отмеченный массовым демократическим подъемом под воздействием Французской буржуазной революции, выступлениями фермеров, в том числе восстанием 1794 г. в Пенсильвании.
      Гамильтон был поистине вездесущ: хотя формально его министерство занималось вопросами внутренней экономической политики, министр финансов претендовал на решающее слово и при определении международных связей США. При этом он ссылался на то, что разрешение экономических проблем страны было невозможно без урегулирования отношений с ведущими европейскими державами, в первую очередь с Англией и Францией. Едва заняв пост министра финансов, он вступил в тесные контакты с англичанином М. Беквитом, который был послан в США прозондировать вопрос о возможности переброски британских войск через территорию Соединенных Штатов в Луизиану, уже давно оспариваемую Лондоном у Испании. Гамильтон буквально обласкал Беквита. Да, говорил он Беквиту, Луизиана должна быть нашей. Гамильтон намекал тем самым, что США за оказанную Англии услугу рассчитывают получить часть Луизианы и право свободного выхода через Миссисипи к морю. Но он имел в виду не только это.
      Беквит был потрясен беседами с Гамильтоном. Он не мог поверить, что разговаривает с ведущим министром страны, которая всего семь лет назад вырвала мир у Англии. Англичане и американцы, говорил Гамильтон, остаются связанными кровным родством. Будучи по происхождению одним народом, имея общий язык, религию, нравы, культуру, рассуждал он, Великобритания и США должны жить в вечном мире и дружбе, непременно заключить в ближайшее время договор о торговле. Гамильтон разъяснил Беквиту, что в США сложились две партии: профранцузская в лице джефферсоновцев и проанглийская в лице федералистов. Он посоветовал англичанину не иметь контактов с государственным секретарем США, человеком ограниченным и к тому же фанатичным франкофилом. Так министр финансов сосредоточил в своих руках связи с ведущей западноевропейской державой.
      Гамильтон весьма вольно передавал Вашингтону и Джефферсону содержание своих бесед с Беквитом, замалчивая негативные моменты в отношении Англии к США, разглагольствуя о доброй воле Лондона и единстве интересов Великобритании и США. Дж. Бойд, выявивший в наше время материалы о контактах Гамильтона с Беквитом, фактически квалифицирует первого министра финансов США как британского агента16, т. е. пытается возвести в ранг истины обвинения, с которыми выступали против Гамильтона политические противники в 1790-е годы.
      Насколько же обоснованы концепция Бойда и обвинения политических противников в адрес Гамильтона? По-моему, они упрощают и искажают мотивы поведения последнего. Применять к политическому деятелю такого масштаба, как Гамильтон, мерку политического агента иностранной державы по меньшей мере наивно. Да, Беквит в донесениях своему правительству обозначал Гамильтона "N 7", но это не значит, что министр финансов США был агентом N 7. Беквит вошел в контакт с многими федералистами, завел досье на многих государственных деятелей США и в донесениях начальству обозначал их просто арабскими цифрами: военный министр Г. Нокс - N 4, председатель верховного суда Дж. Джей - N 12, и т. п. Кроме того, было бы явной натяжкой утверждать, что Беквит использовал Гамильтона в своих целях: с не меньшим, если не с большим, основанием можно считать, что министр финансов США хотел превратить англичанина в исполнителя своих социально-экономических и политических замыслов. Ясно одно: между Гамильтоном и Беквитом шла весьма тонкая дипломатическая игра, оба игрока хотели сближения Англии и США, но в то же время стремились обыграть друг друга в вопросе об условиях и целях этого сближения.
      Лейтмотив внешнеполитической доктрины Гамильтона, рассчитанный на выработку благоприятного отношения самых широких слоев американцев к целям его партии, состоял в утверждении, что курс на расширение экономических и политических связей с Великобританией имеет тактический характер, ибо служит наиболее верным средством для обеспечения в конечном итоге прочной политической независимости и экономической самостоятельности страны. США, доказывали федералисты, смогут стать могущественной державой только при условии длительного мира, и ради его поддержания необходимо пойти на определенные и даже крупные уступки Англии. Этот мотив чаще всего использовался федералистами в период подготовки и ратификации договора Джея (одобрен сенатом 24 июня 1795 г.), обеспечившего Англии необычайно благоприятные в сравнении с другими странами условия проникновения на американский рынок и подтверждавшего все предвоенные долги бывших колоний метрополии.
      Экономическая аргументация федералистов строилась на том, что, с одной стороны, экспорт США в британские владения составляет главную статью доходов американского купечества, а с другой - пошлины с английских товаров, ввозимых в страну, в десятки раз превышают сборы с французского импорта и составляют главный источник пополнения государственной казны. Политические аргументы федералистов, направленные против Франции, гласили: при определении стратегической линии правительству США необходимо исходить из того, что бывшая их союзница уже не может рассматриваться в качестве стабильной, а следовательно, сильной и надежной политической системы вследствие разразившейся в ней революции, а союз с государством, находящимся в состоянии дестабилизации, чреват опасными и непредсказуемыми последствиями. После 1792 г. подчеркивалось, что сохранение союза с Францией, объявившей войну всем европейским монархиям, приведет США к конфликту с альянсом могущественных держав Старого Света.
      В расчетах же республиканцев антианглийский курс являлся самым надежным способом достижения вслед за политической и экономической независимости США, а также цементирования американского патриотизма и единства. Их отношение к Франции, кроме антианглийской позиции, определялось, конечно, и идеологическими симпатиями к принципам революции 1789 года. Передача Францией в 1789 г. Вашингтону ключей от поверженной Бастилии в глазах государственного секретаря не была пустым жестом, а означала начало нового этапа в политическом союзе Франции и США. Ведь теперь он перерастал в союз двух политических сообществ, основывавшихся в отличие от всех других государств мира на соглашении их народов.
      Но, несмотря на идеологические симпатии к Французской буржуазной революции, отношение республиканцев к союзническим обязательствам перед Францией было достаточно сложным. Республиканцы отвергали рассуждения Гамильтона, объявившего после казни Людовика XVI в 1793 г. франко-американские договоры 1778 г. утратившими силу. Эти соглашения, согласно мнению государственного секретаря Джефферсона, были соглашениями двух наций и народов, а не правительств, поэтому изменение формы правления в той или иной стране не могло отменить их. Джефферсон также требовал признать Национальный конвент законным правительством Франции и принять назначенного им посла, который должен был сменить прежнего17.
      Джефферсон и его окружение считали, что в вопросе о военных обязательствах правительство США должно проявить осторожность. Поскольку американцы не располагали ни военным флотом, ни регулярными сухопутными силами, способными оказать реальную помощь Франции, они могут воздержаться от участия в военных действиях и придерживаться нейтралитета. Правда, когда Гамильтон предложил Вашингтону издать прокламацию о нейтралитете США, Джефферсон выступил с рядом возражений. Во-первых, он высказался против использования термина "нейтралитет", ставившего под сомнение франко-американские договоры 1778 г., во-вторых, полагал, что декларация должна быть издана не президентом, а конгрессом, после тщательного продумывания каждого ее слова. Достигнутый в этом вопросе компромисс - декларация была издана президентом, но слово "нейтралитет" в ней не употреблялось - был конкретным примером внешнеполитического решения, принятого на двухпартийной основе.
      Несмотря на кажущуюся несовместимость, во внешнеполитической стратегии федералистов и республиканцев обнаруживается принципиальное сходство. "Сверхзадача" внешнеполитической стратегии двух партий была, по сути, единой: обеспечение выживания североамериканской республики и укрепление ее суверенитета, сохранение нейтралитета и невмешательства в конфликты европейских держав, достижение вслед за политической самостоятельностью экономической независимости. Вместе с тем обе партии исповедовали разные способы достижения этой цели, что воплотилось в проанглийской ориентации федералистов и профранцузской республиканцев.
      Консервативно-охранительные черты федералистской партии раскрылись наиболее полно в период пребывания на президентском посту Дж. Адамса (1797 - 1801 гг.). В 1798 г. конгресс принял законы об "иностранцах" и "подстрекательстве к мятежу", сводившие на нет демократические статьи билля о правах. По обвинению в клевете на правительство были привлечены к уголовной ответственности и осуждены несколько редакторов республиканских газет. Федералисты развязали в стране антифранцузскую истерию. Конгресс аннулировал все договоры с Францией и принял решение о призыве в армию 10 тыс. добровольцев сроком на три года. Был создан военно-морской департамент, принято решение о строительстве 25 фрегатов и вооружении торговых кораблей и санкционирован захват французских судов в открытом море.
      Политика Адамса привела к обострению противоречий между федералистами и республиканцами. Уже в 1798 - 1799 гг. республиканцы начали энергичную подготовку к выборам 1800 г., которые, с точки зрения ее лидеров, должны были решить судьбу США. Кентуккская и виргинская резолюции, подготовленные соответственно Джефферсоном и Мэдисоном, составили платформу республиканцев в предстоящей политической схватке. Пропаганда республиканцев в лапидарной и выразительной форме указала на непопулярные в массах итоги пребывания федералистов у власти: британское влияние, постоянная армия, прямые налоги, государственный долг, дорогостоящий флот, аристократический дух. Джефферсоновские республиканцы брали обязательство покончить с ними.
      Сокрушительная победа республиканцев над федералистами в 1800 г. была приравнена ими к революции, по своему значению не уступающей революции 1776 года18. Республиканцы прочно утвердились у власти, три их признанных лидера, Джефферсон, Мэдисон и Монро, последовательно занимали президентский пост (1801 - 1825 гг.) и имели, казалось бы, все шансы разрушить "федералистскую систему". Однако ее основы в годы пребывания у власти "виргинской династии" (все три республиканских президента были виргинцами) остались неколебимыми. Национальный банк, государственный долг, государственное покровительство мануфактурам и внешней торговле, укрепление суверенитета и территориальная экспансия США - все эти установления и цели федералистов были восприняты республиканцами.
      Американская буржуазная партийная система оформилась как двухпартийная. В конце XVIII - начале XIX в. основополагающие черты этой системы находились еще в зачаточном состоянии, во взаимоотношениях федералистов и республиканцев на первый план выступало острое соперничество, вопросы, разделявшие их, действительно имели принципиальное значение. Широкий диапазон идеологических различий между федералистами и республиканцами позволял им увлечь за собой практически всех избирателей, что крайне ограничивало возможность возникновения третьей политической партии.
      В то же время при всех различиях между двумя партиями в их взаимоотношениях ясно обозначились принципы консенсуса и преемственности, которые обеспечивали упрочение американского буржуазного государства и собственнических интересов даже в условиях смены одной партии другой у кормила власти. Обе партии свято верили в неприкосновенность частной собственности, неколебимость буржуазно-республиканского строя и конституции 1787 года.
      Примечания
      1. The Papers of Alexander Hamilton. Vol. 1 - 26. N. Y. - Lnd. 1961 - 1979. Vol. 11, p. 429; The Washington Papers. N. Y. 1955, pp. 317 - 318.
      2. Cunningham N. E. The Jeffersonian Republicans. Chapel Hill. 1957, p. 134.
      3. Цит. по: Koch A. The Philosophy of Thomas Jefferson. N. Y. 1943, p. 122.
      4. The Papers of Alexander Hamilton. Vol. 11. p. 429.
      5. The Writings of Thomas Jefferson. Vol. 1 - 10. N. Y. - Lnd. 1892 - 1899. Vol. 6, p. 95.
      6. The Writings of James Madison. Vol. 1 - 9. N. Y. 1900 - 1910. Vol. 6, pp. 104 - 123.
      7. Taylor J. A Definition of Parties, or the Political Effects of the Paper System Considered. Philadelphia. 1794.
      8. The Papers of Alexander Hamilton. Vol. 6, pp. 65 - 168; vol. 7, pp. 305 - 342; vol. 10, pp. 230 - 340.
      9. Яковлев Н. Н. Вашингтон, М. 1973, с 324.
      10. Ушаков В. А. Америка при Вашингтоне. Л. 1983, с. 193 - 196.
      11. Young A. F. The Democratic Republicans of New York. Chapel Hill. 1967.
      12. Annales of Congress, 1-st Congress, 2d Session, pp. 546 - 548, 1180 - 1182.
      13. Banning L. The Jeffersonian Persuasion: Evolution of the Party Ideology. Ithaka-Lnd. 1978, pp. 181 - 197, 204 - 205; Zvesper J. Political Philosophy and Rhetoric: A Study of the Origins of American Party Politics. N. Y. 1977, pp. 123 - 135.
      14. The Papers of Alexander Hamilton. Vol. 10, pp. 233 - 235.
      15. Ibid. Vol. 4, pp. 184, 189, 192.
      16. Boyd J. Number 7. Alexander Hamilton's Secret Attempts to Control American Foreign Policy. Princeton. 1964.
      17. Miller J. C. The Federalist Era, 1789 - 1801. N. Y. 1960, pp. 126 - 139.
      18. The Works of Thomas Jefferson. Vol. 1 - 12. N. Y. 1904 - 1905. Vol. 12, p. 136.
    • Бурин С. Н. Марш Шермана к морю
      Автор: Saygo
      Бурин С. Н. Марш Шермана к морю // Вопросы истории. - 1987. - № 5. - С. 100-113.
      В начале Гражданской войны в США между буржуазным Севером и рабовладельческим Югом (1861 - 1865 гг.) многое говорило за то, что северяне одержат быструю победу: у них было значительное преимущество в численности населения и размерах территории; на Севере были сконцентрированы основные промышленные предприятия, тогда как сельскохозяйственный Юг существовал почти исключительно за счет вывоза хлопка. Но случилось иначе: почти два года южане одерживали одну победу за другой, порой угрожая даже столице США Вашингтону. Мятежникам оказывали экономическую и дипломатическую поддержку Англия, Испания и Франция; вставал вопрос об их прямом военном вмешательстве в конфликт. Только в 1863 г. северяне, осуществив ряд решительных политических мер (главные из них - отмена рабства негров в 11 мятежных штатах с 1 января 1863 г. и буржуазно-демократическое решение земельного вопроса) и нанеся мятежникам несколько чувствительных ударов, сумели добиться перелома в ходе войны в свою пользу. Но южане были еще полны сил: они по-прежнему получали помощь из Европы, их армии возглавляли опытные командиры, географические условия театра военных действий, расположившегося как бы по периметру южных штатов, затрудняли наступательные действия обеих сторон, но зато способствовали оборонительной тактике, избранной мятежниками. Война затягивалась.
      Еще в марте 1862 г. в английском "The Volunteer Journal, for Lancashire and Cheshire" и в венской газете "Die Presse", корреспондентами которых были в те годы К. Маркс и Ф. Энгельс, была опубликована их статья "Гражданская война в Америке". В ней указывалось, что для перелома в ходе войны северяне должны от позиционной борьбы перейти к активным действиям и нанести удар в самый центр Конфедерации (так мятежники называли свое "государство"), а именно - по Джорджии, которая "служит ключом к сецессионистской территории. С потерей Джорджии Конфедерация оказалась бы разрезанной на две части, лишенные всякой взаимной связи"1. В октябре 1862 г. в той же газете Маркс отмечал, что "обладание Джорджией обеспечивает господство над Югом"2.
      И вот, спустя два года, на совещании президента А. Линкольна с высшим военным руководством Севера главнокомандующий У. Грант предложил нанести мятежникам четыре одновременных удара, главными из которых станут наступательные операции Потомакской армии северян в Виргинии (фактически с весны 1864 г. ею руководил Грант, хотя формальным главой оставался генерал Дж. Мид), а также удар по Джорджии. И осуществить его предстояло войскам генерала У. Шермана. Когда Грант углубился в тактические детали, Линкольн сказал, что в этих тонкостях он все равно не разбирается, но, если он верно понял, Грант намеревается "держать ногу зверя, пока Шерман будет сдирать кожу". - "Да, примерно так"3, - ответил Грант.
      Согласно плану Гранта, войскам Шермана предстояло пройти от г. Чаттануги (штат Теннесси) до столицы Джорджии Атланты, взять ее и выйти к Атлантическому океану, разрезав территорию Конфедерации надвое. Но поход Шермана преследовал не только эту цель: в инструктивных письмах от 4 и 19 апреля 1864 г. Грант предписывал Шерману "прорваться во внутренние области территории противника как можно дальше, нанося максимально возможный ущерб его военным ресурсам"4. Впрочем, идея "марша к морю" (так позднее стали называть поход армий Шермана через Джорджию) чаще приписывается историками самому Шерману, за Грантом же признают лишь санкционирование этой операции. Шерман писал в мемуарах, что в своих директивах Грант давал ему лишь общую идею наступления, а во всем остальном предоставлял широкую свободу действий5. Этих людей связывали дружба и взаимное уважение. Шерман вспоминал: "Мы были, как братья: я был старше, а он - выше по званию. Оба мы всем сердцем верили, что успех дела Союза необходим не только тогдашнему поколению американцев, по и всем грядущим поколениям"6.
      По плану Гранта все операции должны были начаться 4 мая 1864 года. Рано утром в этот день части Шермана перешли границу Джорджии. В наступление двинулись три армии: Камберлендская (60773 человека), Теннессийская (24465 человек) и Огайская (13559 человек) - всего 98,8 тыс. человек при 254 орудиях7. Во главе армий стояли соответственно генералы Дж. Томас, Дж. Макферсон и Дж. Скофилд. Перед войсками северян была сложная задача: территория Джорджии изобиловала холмами, оврагами, горными ущельями, множеством рек и ручьев; местность была слабо заселена, а следовательно, трудно было добывать продовольствие и лошадей (северяне, находясь на территории противника, конфисковывали имущество в первую очередь у тех гражданских лиц, которые активно помогали мятежникам; у лояльного же населения продовольствие и лошади, как правило, покупались).



      Шерману противостояла армия генерала Дж. Джонстона, располагавшаяся западнее г. Долтопа, примерно в 25 милях к юго-востоку от Чаттануги. Основу ее составляли разбитые 23 - 25 ноября 1863 г. у Чаттануги войска генерала Б. Брэгга, который после поражения был смещен и заменен Джонстоном. После переформирования и пополнения этих частей в них оказалось около 45 тыс. человек, сведенных в два корпуса во главе с Дж. Худом и У. Харди. Шерман, понимая, что мятежники будут стремиться к реваншу за поражение под Чаттанугой, тщательно готовился к походу. Он изучил даже налоговое данные по округам Джорджии, выбрав для продвижения самые богатые из них, чтобы эффективнее снабжать армию.
      Флегматичный и застенчивый в быту, Шерман преображался, когда речь шла о судьбах армии. За несколько дней до начала похода он распорядился выставить посты на вокзалах городов Нашвилла и Луисвилла с тем, чтобы очищать от пассажиров или товаров все поезда, куда бы они ни следовали. Освободившиеся составы загружали продовольствием и боеприпасами, поскольку задержка с их доставкой могла бы сорвать назначенный Грантом срок выступления армий Шермана. Эта мера нанесла серьезный удар по интересам контрабандистов, незаконно доставлявших на Север хлопок и иной ходовой товар. Не желая расставаться с прибылями, эти лица, связанные с влиятельными кругами северной буржуазии, обратились к Линкольну с жалобой на Шермана, и президент запросил генерала, не может ли тот отменить свой приказ. Шерман ответил: "Железная дорога не может снабжать и армию, и население, поэтому кто-то должен уступить"8. Линкольн не стал возражать. Впрочем, Шерман не оказывал снисхождения и своим солдатам: в частности, он запретил им брать в поход личные вещи, кроме самого необходимого; офицеры же лишились своих палаток и вынуждены были довольствоваться брезентовыми плащами.
      В этой связи следует заметить, что генералы-южане в куда большей степени зависели от гражданских властей Конфедерации. Когда вскоре после начала марша Шермана Джонстон попытался было использовать железную дорогу для военных целей, губернатор Джорджии Дж. Браун пригрозил своей властью арестовать генерала. И Джонстон вынужден был отступить, используя с тех пор только специально выделенные для его армии составы.
      Подходы к Долтону, где Шермана, ощетинясь орудиями и винтовками, ждала армия южан, прикрывал горный хребет Роки Фейс, который, по приказу Джонстона, был превращен мятежниками в неприступную крепость. Но в хребте было два прохода, причем южный оставался почти беззащитным, так как самоуверенные рабовладельцы все еще не ожидали от "бестолковых янки" особой прыткости. А Шерман, приказав армиям Томаса и Скофилда имитировать атаку на сильно укрепленный северный проход через хребет, поручил Макферсону стремительным броском выйти к южному проходу, миновать его и занять г. Ресаку, чтобы перерезать коммуникации Джонстона с Атлантой - основной базой снабжения его армии.
      7 мая части Томаса и Скофилда начали отвлекающую атаку, а армия Макферсона, быстро дойдя до южного прохода через хребет, 9 мая прорвалась сквозь него, оттеснив кавалерийский эскадрон южан. До Ресаки оставалось менее двух миль, по солдаты Макферсона так их и не прошли. Что им помешало, непонятно до сих пор. Макферсон утверждал, что как раз в это время в район Ресаки прибыла срочно вызванная Джонстоном из штата Миссисипи 20-тысячная армия во главе с протестантским епископом из Луизианы Л. Полком, получившим от властей Конфедерации звание генерала. Есть, однако, свидетельства, что войско Полка подошло позднее, а Ресаку тогда защищала всего одна бригада мятежников, с которой почти 25-тысячная армия Макферсона легко могла бы разделаться. Джонстон, узнав о выходе северян в его тыл, в ночь на 13 мая эвакуировал Долтон и двинулся к Ресаке. Теперь, с подходом частей Полка, силы южан возросли до почти 65 тыс. человек.
      14 и 15 мая у Ресаки с переменным успехом шли бои, в которых обе стороны потеряли примерно по 2,8 тыс. человек9. Мятежники отошли на юг, к городку Аллатуна. Там, на рубеже р. Этова, Джонстон намеревался ударить по авангарду северян. Но Шерман, еще в 1844 г. побывавший в Аллатуне по службе (он был тогда лейтенантом артиллерии), знал, что рельеф окрестностей городка малопригоден не только для боя, но и для элементарного движения войск. Поэтому он решил вновь попытаться зайти южанам в тыл и повернул свои части на юго-запад, в направлении г. Далласа (не путать с одноименной столицей штата Техас!). К этому времени соотношение сил изменилось: у Шермана, оставлявшего в занятых пунктах гарнизоны, было уже менее 90 тыс. человек. К Джонстону же, помимо армии Полка, подошли и другие подкрепления со стороны Атланты, и воинство мятежников к концу мая насчитывало уже до 70 тыс. человек. Сумев с помощью кавалерийской разведки узнать о новом маневре Шермана, Джонстон двинулся ему навстречу, к 24 мая заняв оборону на пути продвижения северян.
      С 25 по 28 мая у дер. Нью-Хоуп, в четырех милях северо-восточнее Далласа, произошел ожесточенный бой двух армий. Сначала Шерман, встретившись с авангардом усилившейся армии южан, принял его за часть прикрытия и поэтому не сразу ввел в бой основные силы. Но и после того, как в него втянулись почти все части северян, им не удалось добиться решающего перевеса. За четыре дня постоянных боев у южан выбыло из строя 3 тыс. человек, у северян - примерно 2,4 тысячи10. Шерман вновь двинул свои части в обход, но и на этот раз Джонстон сорвал его замысел, молниеносно оттянув свои части еще дальше на юг. Все эти передвижения историки сравнивают то с искусной шахматной игрой, то с поединком опытных фехтовальщиков, чередующих разящие удары с ловким уходом от них. Джонстон и Шерман постоянно перебрасывали войска с фланга на фланг, пытаясь создать преимущество на направлении главного удара.
      В этих условиях особое значение приобретал сбор информации о противнике, его перемещениях. По указанию Шермана почти при каждом подразделении были созданы разведывательные отряды. Основу их составляли беглые негры, массами стекавшиеся с плантаций в расположение армий северян. По ночам такие отряды выдвигались вперед на максимальное расстояние. Отлично знакомые с местностью, негры незаметно ускользали от авангардов мятежников, когда наталкивались на них, и вовремя предупреждали своих офицеров об опасности.
      Шерман выступал против набора негров для строевой службы и держал их при армии только на правах вольнонаемных - "ночными разведчиками", поварами и возницами. Он был убежден, что негры не смогут воевать без страха и с выдумкой, поэтому и считал, что они лишь ослабят боеспособность войск. Кормили вольнонаемных негров в его армии наравне с белыми солдатами, но платили меньше - 10 долл. в месяц. Узнав, что некоторые вербовщики вопреки его приказу платят неграм по 14 долл. в месяц, Шерман распорядился для острастки взять под стражу этих вербовщиков. Ему, как и многим другим северянам, воевавшим против рабовладельцев, было нелегко избавиться от психологического наследства, создававшегося в течение двух столетий. Когда 4 июля 1864 г. конгресс США принял закон об отправке на освобожденные от мятежников территории Юга агентов для вербовки негров в армию Севера, Шерман в шифротелеграмме начальнику генерального штаба северян Г. Хэллеку от 13 июля заявил: "Я не могу разрешить этого здесь"11, назвав закон "верхом глупости". После этого к Шерману обратился с письмом сам Линкольн, настоятельно рекомендовавший генералу помочь в деле набора негров в армию, и только тогда Шерман телеграфировал президенту, что будет "с уважением" относиться к деятельности вербовщиков, "хотя это и противоречит моему мнению о его (т. е. закона. - С. Б.) уместности"12.
      Между тем наступление продолжалось. Когда 16 мая северяне вошли в Ресаку, вконец измотанный беспрерывным маршем и бессонными ночами Шерман буквально рухнул и заснул, привалившись спиной к стволу дерева. Проходивший мимо солдат вполголоса сказал приятелю: "Что же это за генерал? Похоже, он пьян". Шерман мгновенно открыл глаза и спокойно ответил солдату: "Я не пьян, молодой человек, я задремал. Пока вы, сэр, спали прошлой ночью, я готовил для вас план операции. А теперь я устал"13. После этого забавного эпизода солдаты рассказывали друг другу, что "старина Билли" спит только одним глазом, а другим все видит. А порой и время для сна у командующего было, но заснуть не удавалось: Шермана мучили астма и жестокие головные боли, из-за которых газета "Cincinnati Commercial" объявила его "совершенно сумасшедшим"14. Эту нелепость подхватили и другие газеты. С тех нор Шерман зарекся иметь дело с репортерами и безжалостно выдворял их.
      Это приводило к новым конфликтам с прессой. 18 января 1863 г. репортер Т. Нокс обвинил Шермана в неудачах войск северян под Виксбергом (этот ключевой порт на р. Миссисипи мятежники защищали с особым упорством, и он был взят войсками Гранта и Шермака только 4 июля 1863 г.), "посоветовав" ему и его солдатам действовать против мятежников с той же энергией, с какой они обрушиваются на репортеров. Шерман и без этих обвинений не находил себе места из-за неудачи. Решив раз и навсегда поставить газетчиков на место, он потребовал предать Нокса военно-полевому суду по обвинению в "клевете и шпионаже". При этом Шерман пригрозил, что, если за Нокса кто-то заступится, будь то сам президент, он подаст в отставку и уедет за границу. Состоявшийся в феврале 1863 г. военно-полевой суд после двухнедельного разбирательства признал Нокса невиновным. Все попытки Шермана добиться пересмотра приговора успеха не имели. Тем не менее "суд над Ноксом стал поворотной точкой в отношениях между Шерманом и корреспондентами. До этого момента он боялся репортеров; теперь они боялись его"15.
      Однако и Шермап после этих передряг вздрагивал при виде репортеров. Именно поэтому еще до начала похода на Атланту он решил избавиться от них, ибо не раз убеждался в том, что не в меру осведомленные газетчики могут, сами того не желая, стать источником информации для противника. И все же для одного репортера было сделано исключение: корреспондент "New York Herald Tribune" Кейм, завоевав доверие Макферсона, с его помощью добился встречи с Шерманом, который разрешил ему остаться при армии. В первые недели похода на Атланту Кейм беседовал с офицерами и даже генералами, которые, зная, что его почему-то выделил сам Шерман, порой бывали излишне откровенны с ним. В результате 23 июня в "New York Herald Tribune" появилась заметка Кейма (правда, он не поставил подписи) о том, как офицеры-связисты северян дешифровали сигнальный код мятежников. Разумеется, после этой публикации южане заменили разгаданный код другим. Взбешенный Шерман приказал генералу Томасу отыскать виновного, а Томас, разобравшись в деле, без обиняков предложил казнить Кейма "за шпионаж". Репортера спасло от смерти только заступничество Макферсона. Кейм был выслан из расположения армии.
      В начале июня после очередных перемещений войск армия южан заняла оборону у г. Мариетта, зажатого между горами Браш, Лост и полукилометровой Кинсоу, господствовавшей над всей местностью. Прочная позиция мятежников, сложный рельеф и превратившиеся в грязное месиво из-за бесконечных дождей дороги затрудняли наступление северян. В затянувшихся почти до конца июня позиционных боях обе стороны активно использовали артиллерию, хотя выгодные позиции южан позволяли им делать это более успешно. Шерман был раздражен задержкой; отчасти его состоянием и был вызван эпизод, происшедший 14 июня. Объезжая позиции, Шерман увидел, что на склоне горы Лост стоит группа офицеров-южан и спокойно разглядывает в бинокли расположение его траншей и орудий. Командующий приказал находившемуся рядом с ним генералу О. Ховарду дать по "наглецам" пару залпов. При первых двух залпах "наблюдатели", среди которых был и Джонстон, попрятались в траншеи, но один из них невозмутимо стоял на месте. Третий залп сразил его наповал. Это был "генерал-епископ" Полк, но северяне узнали об этом чуть позже, когда связисты мятежников с пункта семафорной связи, устроенного на вершине Кинсоу, срочно затребовали санитаров. А командование корпусом Полка Джонстон вверил генералу У. Лорингу.
      Бесконечные попытки северян прорвать оборону противника у Мариетты успеха не приносили. Ничего не дал обходный маневр Шермана с целью растянуть оборонительные порядки мятежников. В ответ Джонстон ликвидировал свои фланги и сконцентрировал все части на трех горах и у их подножий, заблокировав путь на юг. И все же Шерман 23 июня телеграфировал генералу Хэллеку в Вашингтон: "Как только мы отвоевываем одну позицию, у противника тут же наготове другая, но я думаю, что ему вскоре придется очистить Кинсоу, а она - ключ ко всей этой территории"16. Проведя тщательную разведку позиций южан, Шерман 27 июня отдал приказ об общем наступлении. Но оборона южан оказалась сильной. Участник боя разведчик Т. Апсон записал: "Мы выбили джонни (так северяне называли солдат противника; те же, в свою очередь, именовали их "янки". - С. Б.) из первой линии их укреплений, но не смогли продвинуться дальше". Северяне сумели подойти вплотную к подножиям всех трех гор, но наступление уже выдохлось, и они превратились в живые мишени для стрелков и артиллеристов мятежников. "Мы не могли идти вперед и не могли выбраться назад"17, - продолжал Апсон. Шерман с сожалением вспоминал, что в сражении у горы Кинсоу оборонявшиеся потеряли всего 630 человек, а северяне - до 3 тысяч18.
      Обрадованный Джонстон вдвое завысил эту цифру в сообщении в Ричмонд, столицу Конфедерации. Впрочем, он был слишком опытен, чтобы не понимать: даже утрата нескольких тысяч человек не могла серьезно поколебать перевеса северян в силах. Они по-прежнему наступали, пройдя более 70 из 155 миль, разделяющих Чаттанугу и Атланту, а южанам пришлось снова откатываться назад. 2 июля в результате обходного маневра армия Макферсона вышла в тыл Джонстону, и тот поспешно отвел свои части к г. Смирне. А в результате следующего отхода южан армии Шермана вышли уже к р. Чаттахучи и 8 июля стали переправляться на ее южный берег, где на их пути был мощный оборонительный вал, защищавший непосредственно Атланту. Шерман писал об этой глубоко эшелонированной обороне: "Лучший участок полевых укреплений из всех, когда-либо мною виданных"19. Но за многочисленными рядами траншей уже были видны дома Атланты, и это воодушевляло северян.
      Шерман стал готовиться к штурму города, возникшего всего за неполных 30 лет до описываемых событий, но успевшего стать одним из крупнейших в стране и индустриальным центром аграрного Юга; к 1864 г. в Атланте жило около 20 тыс. человек. Ее стратегическое значение для Конфедерации было огромным: с потерей Атланты северянам открылся бы путь к Атлантическому океану, и тогда неизбежно рухнул бы весь западный фронт мятежников. Джонстон продолжал укреплять оборону города, не подозревая, что защищать его ему уже не придется.
      Постоянные отходы армии Джонстона, даже когда они сдабривались сообщениями об "огромных потерях" северян, вызывали растущее раздражение у военного и политического руководства Конфедерации. В газетах Джонстона называли не иначе, как "отступающий Джо". Особенно был возмущен "позорным бегством" генерала президент Конфедерации Дж. Дэвис; злые языки видели причину в том, что, еще обучаясь вместе в Вест-Пойнтской военной академии, Джонстон и Дэвис влюбились в одну девушку, но будущий президент оказался менее удачлив и не мог простить этого счастливому сопернику. Летом 1864 г. Дэвис был завален письмами генералов, офицеров, частных лиц, требовавших сместить "отступающего Джо" с поста командующего армией. Обменявшись с Джонстоном несколькими телеграммами и решив для себя, что командующий не в силах остановить Шермана и психологически готов сдать Атланту, Дэвис 17 июля поручил своему военному министру Дж. Седдону исправить Джонстону следующее послание: "Поскольку Вы не сумели задержать продвижение противника в окрестностях Атланты и не выражаете уверенности в том, что сможете разбить или отбросить его, настоящим Вы освобождаетесь от командования Теннессийской армией и округом, которые Вам надлежит немедленно сдать генералу Худу"20. Шерман, не раз высоко отзывавшийся о воинском таланте Джонстона, иронически заметил: "В этот критический момент правительство Конфедерации оказало нам ценнейшую услугу"21. В результате хитроумных уловок Джонстона Шерман, отличавшийся стремительностью своих маршей, сумел к середине июля (т. е. за 70 с лишним дней наступления) пройти всего около 100 миль.
      Замена же Джонстона внешне энергичным, на деле же невыдержанным Дж. Худом в известной мере упростила решение задач, стоявших перед Шерманом. 33-летний Худ уже пострадал от своей опрометчивости: он не раз бросался в гущу схватки без всякой на то надобности и в итоге в сражении при Геттисберге (1 - 3 июля 1863 г.) был ранен в руку, а спустя два месяца в бою у Чикамоги лишился ноги. Впрочем, это только способствовало росту его популярности у армии и населения Юга. (Худ и командующие армиями северян Макферсон и Скофилд окончили Вест-Пойнтскую академию в одном и том же, 1853 году. Выпускников Вест-Пойнта и по сей день традиционно располагают по номерам, присваиваемым на основе профессиональных способностей. В списке выпуска 1853 г. Макферсон и Скофилд значатся под первым и седьмым номерами, а Худ - лишь под 44-м!)22. Худ, и ранее сетовавший на "нерешительность" Джонстона, старался показать всем, что при нем дела пойдут по-иному. Правда, он сделал "рыцарский" жест и попросил Джонстона порекомендовать ему план действий на первые дни, пока он не освоится с должностью. Джонстон планировал нанести удар по северянам либо у ручья Пичтри (Персикового), либо у поселка Декейтер, северовосточного пригорода Атланты, в зависимости от того, где именно Шерман начнет продвижение к городу.
      19 июля армия Макферсона двинулась на Декейтер и к вечеру заняла его, тут же начав уничтожать железнодорожное полотно, перерезая тем самым связь Атланты с Виргинией, где тогда находились основные силы мятежников. В тот же вечер части Скофилда преодолели ручей Пичтри, а с севера, растянувшись широким фронтом, начала переходить ручей Камберлендская армия. Худ, не ожидавший одновременного наступления всех трех армий Шермана, все же обнаружил, что Скофилд и Томас наступают на некотором удалении друг от друга (эта брешь возникла из-за неточных карт, обозначавших ручей Пичтри гораздо короче, чем он был в действительности; в итоге северянам пришлось на ходу перестраиваться), и нанес сильнейший удар именно на этом трехмильном разрыве. Южане атаковали с ожесточением. Казалось, вот-вот они сомнут части Томаса, по которым пришелся основной удар. Но в критический момент Томас приказал подтянуть из резерва к довольно узкому участку наступления Худа несколько батарей, прямой наводкой открывших огонь по мятежникам. Спустя короткое время южане бросились бежать, и только контратака корпуса А. Стюарта дала им время в относительном порядке отвести свои части к окраинам Атланты. В бою у ручья Пичтри, длившемся чуть более двух часов, сошлись примерно по 20 тыс. человек с каждой из сторон; в ходе боя южане потеряли около 4,8 тыс. человек, северяне - 1,7 тысячи23. А на следующий день передовые отряды Макферсона ворвались в Болд-Хилл, поселок у юго-восточной окраины Атланты.
      Убедившись, что в "нерешительности" Джонстона, возможно, был резон, Худ все же сделал новую попытку отбросить Шермана от Атланты. 21 июля он приказал корпусу Харди ночным 15-мильным броском на юго-восток от Атланты с дальнейшим поворотом на север ударить в тыл армии Макферсона, а кавалерийскому корпусу Дж. Уилера - продвинуться в район Декейтера и нанести северянам удар. Одновременно Худ демонстративно отвел все части с северного направления в пределы Атланты, создавая впечатление, что эвакуирует город. Этот маневр обманул северян. Кавалерийская дивизия Дж. Стоунмэна (она в качестве прикрытия стояла на левом фланге армии Макферсона) была срочно брошена к Декейтеру для охраны разрушенных железнодорожных путей, чтобы южане не смогли восстановить их и отойти. В результате фланг армии Макферсона лишился защиты.
      22 июля у юго-восточных окраин Атланты, куда уже готовилась вступить армия Макферсона, неожиданно появился корпус Харди, обрушивший удар именно в незащищенное место. Сила натиска была такой, что почти весь корпус Ф. Блэйра бросился бежать. Северян спасло лишь то, что по счастливому совпадению Макферсон накануне вечером тоже заметил брешь и приказал подтянуть туда из резерва две дивизии из корпуса Г. Доджа. К моменту атаки Худа эти части были уже на подходе. Задуманный южанами "сокрушительный удар" срывался еще и потому, что не все их части к назначенному часу вышли на исходную позицию; в частности, дивизия П. Клебурна где-то заблудилась. А северяне, сомкнув разорванные было ряды, уже заняли жесткую оборону. В критический момент, когда Худ бросил в бой подкрепления, Шерман с двумя артиллерийскими батареями поспешил на самый опасный участок и приказал открыть огонь по флангу мятежников. Капитан армии Макферсона Дж. Пеппер вспоминал: "Вся наша артиллерия обрушилась на них; 17 тыс. винтовок и несколько батарей палили одновременно. Весь строй мятежников был сметен, подобно пшеничному нолю, над которым пронесся смерч"24.
      Корпус Блэйра, однако, все еще отступал, и Макферсон, пытавшийся прекратить панику, в азарте выехал прямо на пикет мятежников. Генерал повернул назад, но вслед ему затрещали выстрелы, и Макферсон рухнул на землю. Высоко ценивший его Шерман сказал: "Армия и страна понесли огромную утрату. Я надеялся, что он завершит эту войну. Гранту и мне, наверное, суждено погибнуть или нас снимут после какой-нибудь неудачи... А Макферсон в нужный час стал бы главнокомандующим и завершил бы эту войну"25. Но в тот день именно мужество солдат и офицеров северян спасло судьбу сражения, получившего название "битвы за Атланту". Бой затих только с наступлением темноты. Северяне потеряли в нем более 3 тыс. человек, южане - более 8 тысяч26.
      Попытки южан перехватить инициативу показали Шерману, что силы их на исходе. Но разветвленная сеть укреплений мятежников вокруг Атланты не позволяла осадить город, да и у Шермана не хватило бы на это сил. Тогда он задумал скрытым маневром выйти в глубокий тыл противника с юга и отрезать его от Саванны, крупного атлантического порта. Отсюда к Худу поступали большая часть продовольствия, снарядов, подкрепления. Этот маневр осуществляла армия генерала О. Ховарда, заменившего Макферсона. Ховард 27 июля двинулся в поход, скрытно обходя Атланту.
      28 июля его авангард наткнулся у церквушки Эзра на укрепления мятежников. Началась перестрелка, причем южане вводили в бой все новые части. Тогда солдаты Ховарда стали наспех возводить баррикады и рыть траншеи, встречая атаки мятежников метким огнем. Ховард умело руководил боем, перебрасывая войска и орудия туда, где они в тот или иной момент были нужнее. Новый командующий бесстрашно прохаживался по переднему краю, чем завоевал уважение солдат. В ходе упорного боя, завершившегося с наступлением сумерек, южане потеряли около 5 тыс. человек, северяне - менее 70027. Грант писал: "Потери противника в этих безуспешных атаках были страшными"28. Но выражались эти потери не только в цифрах: в боях 20, 22 и 28 июля у Атланты была подорвана вера солдат и офицеров армии мятежников в возможность остановить Шермана.
      Войска северян также понесли немалые потери. Задержка, происшедшая уже у самых ворот города, отчасти объясняется и тем, что после постоянного напряжения долгих недель марша дала себя знать усталость. Поэтому не только рейд Ховарда в тыл мятежников, но и несколько последующих подобных попыток были отбиты противником. Шерман видел, что дальнейшая задержка у стен Атланты может пагубно сказаться на боевом духе войск. Прекратив артиллерийский обстрел города, он в ночь на 26 августа двинул войска в обход Атланты с запада. Но на этот раз в поход выступили почти все три армии, а в траншеях к северу от города остались лишь части корпуса генерала Г. Слокама, охранявшие также и мост через р. Чаттахучи. К 28 августа передовые отряды Томаса и Ховарда вышли к железнодорожной линии Атланта - Монтгомери и в течение суток разрушили ее значительный участок. Вот как описывал такие "операции" Апсон: солдаты выстраивались вдоль одной из сторон колеи, по два человека у каждой шпалы. Множество таких пар по команде одновременно поднимало внушительный участок полотна. А затем кувалдами, ломами и всем тяжелым, что попадалось под руку, шпалы отбивали от рельсов. В разведенные костры бросали сначала шпалы, а затем и рельсы, раскаляли их добела и изгибали вокруг ближайших деревьев или телеграфных столбов29. Получавшиеся при этом различные конфигурации солдаты прозвали "галстуками" (или "шпильками") Шермана.
      Худ не сразу понял всю меру создавшейся для его армии угрозы. Вначале он решил, что "истощенные" северяне сняли осаду и отходят от города. В церквах Атланты зазвонили в колокола, начались балы. Между тем части Шермана перерезали железную дорогу и в районе Ист-Пойнта. Это случилось в ночь на 30 августа, и Худ немедленно бросил в район Джонсборо корпус Харди, усилив его до 24 тыс. человек. С потерей этого пристанционного поселка Атланта оказалась бы отрезанной от своих тылов окончательно. 31 августа корпус Харди ворвался па станцию и завязал встречный бой с авангардом Ховарда, еще накануне вошедшим в Джонсборо. Отбив атаки мятежников, северяне начали громить их. "Нам был да и приказ не открывать огня, - свидетельствовал современник, - пока они не подойдут близко. И вот, когда мы открыли огонь, показалось, что их шеренги растаяли на глазах"30. К исходу дня мятежники потеряли около 2 тыс. человек, северяне - только 170 человек31. Но Харди намеревался утром возобновить сражение, надеясь отбить северян от железной дороги.
      Впрочем, уже тогда эти надежды были напрасными: как раз во время боя "у Джонсборо части Скофилда, а затем и Томаса вышли к железной дороге севернее, у станции Раф-энд-Рэди, и надежно захватили колею, заодно перерезав и проволочный телеграф. Потеряв связь с Харди, Худ впал в панику и послал к Джонсборо курьера с приказом Харди - вернуть в Атланту один корпус, т. к. на город (так предполагал Худ) ожидается нападение. Харди был вынужден подчиниться. В утреннем бою 1 сентября он даже нанес северянам чувствительные потери (до 1 тыс. человек), продержался до темноты, а под ее прикрытием с остатками войск ускользнул из Джонсборо.
      Исход кампании, длившейся почти четыре месяца, решался теперь в считанные часы. Утром 1 сентября Худ, еще не знавший о разгроме Харди, понял, что надеяться больше не на кого и не на что. Он приказал начать эвакуацию Атланты, по стремительные сборы были приняты многими солдатами и жителями за подготовку к преследованию "разбитых" северян. И только после полудня, когда в Атланте появились группы дезертиров, бежавших из-под Джонсборо, все иллюзии рассеялись. Генерал инженерных войск армии Худа С. Фрэнч рассказывал об обстановке в Атланте: "В городе царит неразбериха, и некоторые из солдат пьяны. Здравый смысл отсутствует"32. Погрузка войск затянулась, а после получения известий о поражении Харди у Джонсборо она и вовсе стала бессмысленной. Тогда Худ распорядился сжечь и уничтожить все, что нельзя было взять с собой. Было уничтожено 10 паровозов и более 100 вагонов с военным снаряжением. Из-за взрывов и многочисленных костров в городе начался пожар. Части Худа покидали горящую Атланту, уходя на юго-восток и стараясь избежать столкновения с основными силами Шермана. 4 сентября Худ телеграфировал в Ричмонд, что его армия прошла восточнее Джонсборо и остановилась у железнодорожной станции Лавджой, милях в 30 к югу от Атланты.
      Шерман 1 сентября еще ничего не знал об эвакуации южанами Атланты, со стороны которой доносился грохот взрывов и звуки, похожие на беспорядочную перестрелку (это взрывались патроны и снаряды). Только на рассвете 2 сентября пришла победная реляция от Слокама, корпус которого в эти утренние часы входил в оставленную противником Атланту.
      Беспокойные дни были тогда у Линкольна. Приближались президентские выборы, перед которыми "мирное" крыло демократической партии открыто заявило о своем намерении в случае победы заключить мир с Конфедерацией, назвав войну "ошибкой". Популярности программы "мирных" демократов способствовало отсутствие очевидных успехов, а также большие жертвы, которые несла Потомакская армия северян в Виргинии. 23 августа президент явился на очередную встречу со своим кабинетом министров и положил на стол текстом вниз какой-то листок бумаги. Затем он попросил всех расписаться на чистой стороне листа, пообещав "как-нибудь позднее" показать сам текст, в котором, в частности, говорилось: "Сегодня утром, как и в течение нескольких последних дней, кажется все более вероятным, что нынешняя администрация не будет переизбрана"33. Опасаясь, что за традиционный четырехмесячный срок (ныне он сокращен до двух с половиной месяцев) между выборами и вступлением в должность новоизбранного президента может возникнуть неразбериха, Линкольн считал своим долгом во имя "спасения Союза" начать сотрудничество со своим преемником сразу же после выборов. Нельзя не отметить в этой связи скромность Линкольна, его негативное отношение ко всякого рода интригам, полное отсутствие амбициозности. Даже в эти трудные дни он думал не о том, как сохранить за собой кресло в Белом доме, а о восстановлении единства страны.
      Вечером 2 сентября президент получил от Шермана телеграмму: "Атланта наша и завоевана безусловно"34. Понимая, что испытывало тогда политическое и военное руководство в Вашингтоне, Шерман хотел последним словом выразить свою решимость ни при каких условиях не отдавать Атланту противнику. Ее важность для Конфедерации была слишком очевидна. Энгельс писал Марксу 4 сентября 1864 г., еще, естественно, не зная тогда об успехе Шермана: "Справится ли Шерман с Атлантой, неизвестно, однако полагаю, что у него большие шансы... Падение Атланты явилось бы тяжелым ударом для Юга"35. Шерман справился!
      Север ликовал. В честь Шермана и его армии слагались поэмы, сочинялись марши. На съезде демократической партии даже предлагалось выдвинуть Шермана кандидатом в президенты взамен только что выдвинутого генерала Дж. Макклеллана. Но Шерман заявил, узнав о таком предложении: "Если меня заставят выбирать между четырьмя годами в каторжной тюрьме или в Белом доме, я предпочту каторжную тюрьму"36. Линкольн распорядился отслужить по всему Северу благодарственные молебны, а в поздравительном послании Шерману и его войскам писал: "Марши, битвы, осады и другие военные операции, прославившие эту кампанию, должны снискать ей выдающееся место в анналах войны, а ее участникам они дали право на аплодисменты и благодарность нации"37. Грант, осаждавший тогда виргинский г. Питерсберг, телеграфировал другу: "В честь твоей великой победы я приказал произвести салют боевыми снарядами из орудий всех батарей, направленных на противника"38. Итак, в ходе кампании за овладение Атлантой у северян выбыло из строя более 31 тыс. человек, потери мятежников составили около 35 тысяч39.
      Пробыв несколько дней в Джонсборо в надежде задержать отступавшую армию Худа, Шерман 7 сентября прибыл в Атланту. В тот же день командующий довел до сведения жителей города, чтобы они, забрав необходимое им имущество, выехали из Атланты в направлении, которое они сами выберут. С точки зрения военной стратегии необходимость такой меры была очевидна: Атланта стала ареной войны, присутствие же в городе мирного населения лишь обрекало его на новые жертвы. Но именно этот шаг Шермана вызвал бурю протестов и патетических обвинений в его адрес, причем не только на Юге. Мэр Атланты Дж. Кэлхаун и его совет наотрез отказались участвовать в эвакуации жителей, считая это "бесчеловечным актом". Тогда Шерман 12 сентября направил мэру и членам городского совета письмо, являвшееся своего рода декларацией отношения генерала к войне, к вопросам морали, к трагедии, переживавшейся в те годы его страной. В то же время Шерман высказывал непреклонную решимость Севера и свою добиться победы и восстановления единства страны. "Нам не нужны, - писал он, - ни ваши негры, ни ваши лошади, ни ваши дома, ни ваша земля - ничего из того, чем вы владеете; но мы хотим и мы добьемся неукоснительного повиновения законам США. Вот этого мы добьемся, а если уж попутно придется уничтожить созданное вами, мы не сможем этого избежать". Как и большинство северян, Шерман не считал вражду с мятежниками необратимым явлением. Он заканчивал письмо словами: "Дорогие господа, когда мир, наконец, наступит, вы можете обратиться ко мне по любому вопросу. И вот тогда я разделю с вами последний сухарь и буду стоять на страже, чтобы защитить ваши дома и семьи от опасности, откуда бы она ни пришла"40.
      В течение сентября - октября Грант и Шерман, систематически обмениваясь телеграммами и письмами, разработали дальнейший план наступления. Ситуация осложнялась тем, что Худ, почти месяц простояв в окрестностях станции Лавджой, в конце сентября двинул свою армию на северо-запад и оказался в тылу у Шермана, намереваясь перерезать его связь с основной базой снабжения - Чаттанугой. Худу удалось вторгнуться в штат Теннесси, где к нему вскоре присоединились кавалерийские части Дж. Уилера, а затем - Н. Форреста. Худ преследовал несколько целей: нарушив коммуникации Шермана, вынудить его эвакуировать Атланту и уйти из Джорджии; с помощью мобильных кавалеристов истощать и не давать покоя частям Шермана; овладев штатом Теннесси, затем двинуться в Кентукки, чтобы подчинить и этот штат.
      Шерман 29 сентября направил Камберлендскую армию Томаса в столицу Теннесси Нашвилл, чтобы защитить этот штат от возможных атак Худа. На некоторое время Шерман и сам во главе остальных частей покинул Атланту (в ней был оставлен лишь корпус Слокама) и пытался разбить Худа на марше. Но южанам удавалось уходить от удара, и Шерман, прекратив игру в кошки-мышки, 22 октября остановился в г. Гэйнсвилле, на границе Алабамы и Джорджии, а спустя несколько дней решил возвратиться в Атланту. Еще 9 октября он телеграфировал Гранту о "физической невозможности" гоняться по пустынной местности за Худом, Форрестом и Уилером и сообщал, что вместо этого намерен двинуться через Джорджию к Саванне. А Теннесси, указывал он, защитит от мятежников армия Томаса; основная же часть населения Джорджии в любом случае сохранит прорабовладельческие настроения, а потому, продолжал Шерман, "коль скоро мы не можем заново заселить Джорджию, ее оккупация для нас бесполезна; с другой стороны, полное разорение ее дорог, домов и населения подорвет их (мятежников. - С. В.) военные ресурсы. А попытка удержать эти дороги приведет лишь к ежемесячной потере тысячи человек и не даст никакого результата. Я могу проделать этот марш и заставлю Джорджию застонать"41.
      Линкольн и Грант считали намерение Шермана наступать без коммуникаций по враждебной местности слишком дерзким. Опасались они и за судьбу Теннесси, не слишком рассчитывая на армию Томаса. Но Шерман сумел убедить Гранта в обоснованности своего плана. "Вместо ведения обороны, - телеграфировал он Гранту 11 октября, - я буду наступать. Вместо раздумывания над тем, что он (Худ. - С. В.) намеревается сделать, он сам будет вынужден ломать голову над моими планами". В результате Грант вскоре сообщил Шерману о своем согласии на операцию, а в телеграмме от 2 ноября извещал: "Я в самом деле не представляю, чтобы ты мог отступить оттуда, где сейчас находишься, и последовать за Худом, не уступив всей территории, отвоеванной нами. И поэтому я говорю: действуй так, как ты предлагаешь"42. Спустя 20 лет, вернувшись в мемуарах к истории создания плана "марша к морю", Грант писал: "На вопрос о том, кому принадлежит замысел марша от Атланты к Саванне, легко ответить: это, безусловно, был Шерман; ему же принадлежит и честь великолепного осуществления этого плана"43.
      Перед началом марша Шерман приказал отправить в Чаттанугу всех раненых и больных. А обратные поезда из Чаттануги везли в Атланту продовольствие, обмундирование, боеприпасы. После завершения этих перевозок патрули, охранявшие железнодорожную линию Чаттануга - Атланта, по приказу Шермана повредили колею, чтобы ограничить подвижность армии Худа, если бы тот вздумал ударить в тыл Шерману. Были уничтожены и проволочные линии телеграфной связи. С этого момента не было никакой информации о маршруте Шермана, для внешнего мира вся его армия (68 тыс. солдат и офицеров и 65 орудий) как бы исчезла. 14 ноября первое из подразделений Шермана, кавалерийская группа Килпатрика, выступило на юг, взяв направление на Джонсборо, а оттуда - на Макдоно.
      В ночь на 16 ноября по приказу Шермана в Атланте были подожжены станционные строения, железнодорожные мастерские, пакгаузы, здания - все то, что могло попасть в руки мятежников. Шерман приказал своим подчиненным не поджигать церквей и молельных домов, жилых зданий, если они не могли быть превращены в укрепленные точки. Утром того же дня основные силы северян выступили на юг. Командующий разделил свою армию на четыре колонны, попарно сведя их в два крыла; левым руководил Слокам, правым - Ховард. Эти колонны двигались параллельным курсом, но на удалении друг от друга; на разных этапах движения их разделяло от 5 до 15 миль, а общий фронт их наступления составлял при этом 40 - 60 миль. С армией следовало до 600 санитарных повозок и 2,5 тыс. фургонов с продовольствием и снарядами. Перед колоннами на случай неожиданного нападения противника двигались отряды кавалерии, а по ночам предстоявший назавтра путь исследовали отряды негров-разведчиков. Время от времени на авангарды и фланги Шермана пытались напасть кавалеристы Уилера и отряды милиции Джорджии, но северяне легко их отбрасывали.
      Таинственное (для всех, кроме узкого круга военных и политических руководителей Севера) исчезновение армии Шермана повергло страну в изумление. Газеты Севера и Юга в те дни выдвигали самые фантастические версии по поводу ее местонахождения. Даже Линкольн, в общих чертах знавший о проводившейся операции, был озадачен, не зная, как отвечать осаждавшим его газетчикам. Как-то раз, увидев, что к нему приближается очередной из них, президент, не дав раскрыть тому рта, любезно спросил: "Вы, должно быть, хотите узнать, где находится Шерман?". - "Конечно!" - воскликнул обрадованный репортер. Улыбнувшись, Линкольн сказал: "Да пусть меня повесят, если я сам не желал бы этого знать!"44. Но на деле Линкольну, разумеется, было не до шуток, тем более что газеты Конфедерации назойливо уверяли читателей, что армия Шермана "умирает от голода", деморализованные солдаты и офицеры слоняются по Джорджии, мечтая лишь добраться до побережья и укрыться под защиту флота северян. В начале декабря Линкольн попросил Гранта снабдить его хоть какой-нибудь информацией о Шермане. Не вдаваясь в детали, Грант ответил президенту, что 60-тысячную армию Шермана победить невозможно. Линкольна это успокоило, и с тех пор на вопросы о ее судьбе президент отвечал: "Грант говорит, что с таким генералом они в безопасности, а если они не сумеют пробиться туда, куда хотят, то смогут уползти назад через нору, в которую влезли"45.
      Но Шерман и не думал "уползать назад". Его колонны стремительно шли вперед. Для снабжения армии Шерман реквизировал у населения продовольствие, лошадей и мулов. Одновременно разрушались расположенные в стратегически выгодных пунктах укрепленные здания, предприятия, железнодорожные сооружения и сама колея, чтобы ничто не могло служить мятежникам. В том, что это были последние месяцы войны, уже мало кто сомневался. "Шерман прорубился сквозь Джорджию, подобно гигантской косе, оставив за собой полосу разрушенных городов, плантаций, железных дорог и мостов шириной в 60 миль"46, - писал прогрессивный американский историк Г. Коммаджер.
      Развязка приближалась. В конце ноября у Сандерсвилла все четыре колонны северян наступали уже единым фронтом, нацеливаясь на полуостров, окаймленный устьями рек Саванна и Огичи. Юго-восток Джорджии был населен меньше, чем остальные части штата, изобиловал брошенными бежавшими плантаторами, рисовыми полями с несобранным урожаем, который пришелся наступавшим кстати. Зная, что в районе г. Миллен находится лагерь для пленных северян, солдаты Шермана ускорили движение и утром 2 декабря ворвались в город. И, хотя южане успели в последний момент вывезти из города пленных, ужасный вид брошенного лагеря возмутил северян. Поэтому железнодорожные строения, промышленные предприятия, торговые лавки, каменные здания Миллена они разрушали с ожесточением. Успех марша был обусловлен специальным подбором войск: из 218 подразделений, участвовавших в марше к Саванне, все, кроме 33, имели богатый опыт войны, были неприхотливы в привычной им походной жизни.
      Отчаявшись добиться успеха путем беспорядочных вылазок, южане стали использовать против армии Шермана примитивные мины, неглубоко зарытые в землю на пути наступления северян. Это не принесло особого успеха, т. к. наспех изготовляемых мин у мятежников было слишком мало. Но когда несколько солдат все же подорвались на минах, Шерман распорядился вести впереди колонн группы пленных, которым было приказано кирками и лопатами обезвреживать мины. А когда пресса Юга в очередной раз обвинила Шермана в жестокости, он ответил, что этими минами мятежники хотели убить его солдат, он же лишь спасает их от гибели, отчасти рискуя при этом жизнями солдат противника, которых вовсе не обязан жалеть.
      В первых числах декабря колонны северян стали в различных местах выходить к Атлантическому побережью. 6 декабря была сделана попытка перерезать железную дорогу Саванна - Чарлстон, но мятежникам удалось отбросить отряд северян. 9 декабря передовые отряды Шермана уже были у южных окраин Саванны. Посланные к городу разведчики донесли, что его укрепления сильны и защищает их примерно 5 - 6 тыс. солдат и 8 - 10 тыс. милиционеров штата. К этому времени давали себя знать последствия утомительного марша; к тому же подходили к концу и запасы продовольствия, а пополнять их в малонаселенной местности становилось все труднее.
      Мысль о затяжной осаде была не в характере Шермана, и он решил захватить укрепленный форт Макаллистер - ключ к Саванне с юга, милях в 15 от нее. 11 декабря дивизия генерала У. Хейзена начала атаку. Шерман с офицерами штаба заранее взобрался на крышу рисовой мельницы, чтобы лучше видеть картину боя и управлять им. Орудия форта обрушили на наступавших яростный огонь. На мгновение Шерману и находившимся рядом офицерам показалось, что этот огонь целиком смел дивизию Хейзена. Командующий в отчаянии опустил подзорную трубу и отвернулся. Но оказалось, что на пути наступавших была большая впадина и, минуя ее, они на несколько минут скрылись из вида. Кстати, эта впадина спасла жизнь многим северянам, укрыв их от огня форта. В следующее мгновение дивизия возникла на дальнем гребне впадины и устремилась на штурм. Выдвинутые вперед снайперы на бегу выбивали артиллеристов и стрелков, стоявших на стенах Макаллистера. У самых стен форта наступавшие попали на минную полосу, многие из них подорвались, но остальные продолжали бежать к форту. Еще несколько минут - и солдаты дивизии Хейзена уже карабкались на брустверы.
      И в это время со стороны пролива Оссабо показался корабль с флагом США! Это была канонерка "Dandelion" ("Одуванчик"), и ее сигнальщик, адресуясь к людям, стоявшим на крыше мельницы, просигналил: "Кто вы?". Сигнальщик Шермана ответил: "Генерал Шерман". - "Взят ли форт Макаллистер?" - последовал новый вопрос. Шерман немедленно ответил: "Еще нет, но будет взят через минуту"47. Он ошибся: форт продержался еще минут пять. Примерно четверть его гарнизона погибла при штурме, остальные попали в плен. А Шерман на шлюпке добрался до канонерки, которая доставила его на флагманский корабль северян. Оттуда командующий телеграфировал в Вашингтон Гранту и Хэллеку, что форт Макаллистер взят и судьба Саванны предрешена!
      Север снова ликовал: Шерман и его армия не только "нашлись", но и вышли к океану, разрубив мятежные штаты надвое. Были довольны и солдаты Шермана: уже к вечеру 15 декабря корабли флота доставили им 600 тыс. рационов питания и - главное! - письма от родных и друзей, придавшие им сил. Шерман в те дни сообщил Гранту, что в ходе марша через Джорджию его войска нанесли ущерб этому мятежному штату в размере 80 - 100 млн. долл., разрушив более 200 миль железнодорожного полотна, реквизировав 1,5 тыс. мулов и до 60 тыс. лошадей.
      17 декабря Шерман направил стоявшему во главе обороны Саванны У. Харди предложение о сдаче города, добавив, что если тот откажется, "я в таком случае получу право применить жесточайшие меры и не приложу особых усилий, чтобы сдержать мою армию, сжигаемую желанием отомстить тому большому национальному злу, которое они видят в Саванне и других крупных городах, столь преуспевших во втягивании нашей страны в гражданскую войну"48. На следующий день Харди прислал отказ, и Шерман хотел было попробовать перейти р. Саванну немного выше города, но, как выяснилось, мятежники держали там канонерку и мощное судно-таран, да и сильно затопленные рисовые поля затрудняли движение.
      Но такого рода отсрочки могли лишь оттянуть падение Саванны, и Харди хорошо это понимал. Не спас положения и спешно прибывший в осажденный город из Чарлстона командующий всеми войсками: Конфедерации на юго-востоке генерал, П. Борегар. Ознакомившись с ситуацией, он рекомендовал Харди немедленно оставить город, пока еще сохранялась возможность отойти к Чарлстону. После недолгих колебаний Харди согласился. Его солдаты скрытно навели три понтонных моста через р. Саванну, и в ночь на 21 декабря армия Харди отошла к Чарлстону. А уже в 5 час. утра в Саванну вошли части Шермана, которым досталось 800 пленных, более 100 орудий, 12 тыс. кип хлопка, 13 паровозов и 190 вагонов с различным имуществом, три парохода, множество снарядов и т. д. Отступавшие успели захватить с собой лишь стрелковое оружие и личные вещи, а также сумели взорвать броненосец "Саванна", судно-таран и три небольших парохода.
      Шерман в эти часы находился в проливе Порт-Ройал, где базировался флот северян. Возвращаясь вечером 21 декабря к своей армии, он встретил буксир, идущий со стороны Саванны. Матросы прокричали, что город с утра находится в руках северян. Добравшись до Саванны еще до рассвета следующего дня, Шерман ознакомился с ситуацией и передал на борт доставившего его судна телеграмму для Линкольна: "Прошу Вас принять в качестве рождественского подарка город Саванну со 150 тяжелыми орудиями, множеством снаряжения, а также примерно 25 тыс. кип хлопка"49 (цифры были завышены, т. к. Шерман торопился отправить телеграмму и прикинул все "на глазок"). В ходе месячного марша от Атланты и боя за форт Макаллистер войско Шермана потеряло чуть больше 800 человек: 103 было убито, 428 - ранено и 278 пропало без вести50.
      Получил подарок и сам Шерман. После того, как он в конце октября отказался от малоэффективной погони за армией Худа, вся тяжесть борьбы с ней легла на генерала Томаса, а также на Скофилда, войска которого были направлены Шерманом для поддержки Камберлендской армии. Томас, оставшись для защиты Нашвилла, послал Скофилда, чтобы сдержать наступление мятежников до подхода к Нашвиллу новых подкреплений. Скофилд успешно справился с задачей: в боях у Спринг-Хилла и Франклина не только задержал воинство Худа, но и нанес ему серьезные потери. В ожесточенном бою у Франклина было убито шесть генералов-южан, а один попал в плен. Затем Скофилд вернулся в Нашвилл, а когда Худ осадил город, северяне атаковали его и в двухдневном сражении 15 - 16 декабря (оно считается одним из основных сражений Гражданской войны в США) наголову разбили Теннессийскую армию южан. Это был единственный случай в Гражданской войне, когда одна из армий практически была уничтожена на поле боя.
      Марш армии Шермана к Атланте, а затем к Саванне по праву считается одним из центральных событий в истории Гражданской войны в США. Он предрешил гибель рабовладельческой Конфедерации, фактически ограничив ее территорию тремя штатами - Виргинией, Северной и Южной Каролинами. После этого сопротивление мятежников продолжалось всего три с небольшим месяца.
      Примечания
      1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 15, с. 506.
      2. Там же, с. 569.
      3. Pratt F. Ordeal by Fire. Lnd. 1950, p. 305.
      4. Report of Major General W. T. Sherman. Millwood. 1977, p. 27.
      5. Sherman W. T. Memoirs. Vol. II. N. Y. 1890, p. 25.
      6. The Blue and the Gray. Vol. II. N. Y. 1950, p. 929.
      7. Sherman W. T. Op. cit., pp. 23 - 24.
      8. Pratt F. Op. cit., p. 292.
      9. The Blue and the Gray. Vol. II, p. 930.
      10. Ibid.
      11. Report of Major General W. T. Sherman, p. 123.
      12. Ibid., p. 131.
      13. Carter S. The Siege of Atlanta, 1864. N. Y. 1973, p. 120.
      14. Wheeler R. We Knew W. T. Sherman. N. Y. 1977, p. 24.
      15. Marszalek J. E. Sherman`s Other War. Memphis. 1981, p. 148.
      16. Report of Major General W.T. Sherman, pp. 92 - 93.
      17. Upson Th. With Sherman to the Sea. Baton Rouge. 1943, pp. 115 - 116.
      18. The Blue and the Gray. Vol. II, p. 932.
      19. Sherman W. T. Op. cit. Vol. II, p. 66.
      20. Dupuy R. E. and T. N. The Compact History of the Civil War. N. Y. 1962, p. 335.
      21. The Blue and the Gray. Vol. II, p. 932.
      22. Ibid.
      23. Long E. with B. The Civil War Day by Day. Garden City. 1961, p. 542.
      24. Carter S. Op. cit, p. 221.
      25. Ibid., p. 224. Высказывались, впрочем, и более сдержанные мнения. Так, майор Дж. Коннолли вспоминал: "Это была тяжелая, но не невосполнимая утрата. А вот, лишись мы старого папаши Томаса, такой удар был бы равен потере целой дивизии" (Tragic Years 1860 - 1865. Vol. II. N. Y. 1960, p. 196).
      26. The Blue and the Gray. Vol. II, p. 933.
      27. Ibid.
      28. Grant U. S. Personal Memoirs. Vol. II. N. Y. 1894, p. 437.
      29. Upson Th. Op. cit, pp. 123 - 124.
      30. Ibid., p. 124.
      31. Long E. with B. Op. cit., p. 563.
      32. Carter S. Op. cit., p. 314.
      33. Lincoln A. The Collected Works. Vol. VII. New Brunswick. 1953, p. 514.
      34. Carter S. Op. cit., p 318.
      35. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 30, с. 350.
      36. Wheeler R. Op. cit., p. 91.
      37. Lincoln A. Op. cit. Vol. VII, p. 533.
      38. Report of Major General W. T. Sherman, p. 191.
      39. Tragic Years. Vol. II, p. 889.
      40. Sherman W. T. Op. cit. Vol. II, pp. 126, 127.
      41. Report of Major General W. T. Sherman, p. 222.
      42. Ibid., pp. 226, 253.
      43. Grant U. S. Op. cit., Vol. II, p. 562.
      44. Marszalek J. E. Op. cit., p. 174.
      45. Grant U. S. Op. cit. Vol. II, p. 557.
      46. The Blue ant the Gray. Vol. II, p. 924.
      47. Miers E. The General Who Marched to Hell. N. Y. 1951, p. 266.
      48. Report of Major General W. T. Sherman, pp. 281, 282.
      49. Ibid., p. 285.
      50. Porter H. Campaigning with Grant. N. Y. 1906, p. 359.
    • Дэвид Рейнолдс. Черчилль и "решение" Англии продолжать войну в 1940 г.: правильная политика, ложные причины
      Автор: Saygo
      Дэвид Рейнолдс. Черчилль и "решение" Англии продолжать войну в 1940 г.: правильная политика, ложные причины // Вопросы истории. - 1990. - № 9. - С. 29-48.
      Лето 1940 г. вошло в английский исторический фольклор как самый славный час Британии. После падения Франции английский народ продолжал борьбу в одиночестве, но объединенный, пробужденный чудом Дюнкерка, под защитой героического английского военно-воздушного флота. Больше всего британцев вдохновляла бульдожья хватка Черчилля: "Победа любой ценой", "Кровь, труд, слезы и пот", "Мы будем сражаться на побережье... мы не сдадимся никогда". Эта история рассказывается с ностальгией при каждом национальном кризисе, и ее убедительность подчеркивается категорическим утверждением Черчилля в его мемуарах: "Будущие поколения, возможно, сочтут достопримечательным тот факт, что на повестку дня военного кабинета ни разу не был поставлен важнейший вопрос - надо ли нам продолжать борьбу в одиночестве", об этом "даже вскользь не упоминалось на наших самых секретных совещаниях". "Само собой разумелось", уверял он читателей, что Англия продолжит борьбу, а "мы были слишком заняты, чтобы терять время на отвлеченные, теоретические споры"1.
      Действительно, вопрос о продолжении борьбы никогда специально не выносился на обсуждение военного кабинета. Однако во всех других отношениях утверждения сэра Уинстона были по меньшей мере неискренними. Вопрос был чересчур реален, и ответ на него вовсе не разумелся сам собой, после того как лучшая в мире армия была разбита за шесть недель и Англия осталась в изоляции и с минимальной обороной.
      В данной статье мы намерены пересмотреть некоторые мифы о событиях 1940 года. Сначала обратимся к дискуссиям в Уайтхолле и Вестминстере о перемирии и свяжем их с неустойчивой политической ситуацией в первые месяцы пребывания Черчилля на посту премьера. Затем рассмотрим причины, почему правительство, в частности Черчилль, верило в то, что у Англии тогда был шанс победить Германию. Эти причины не были убедительными, ибо основывались на ошибочных представлениях о Германии и США. Такое исследование даст гораздо более сложный образ Черчилля, чем образ неукротимого, идущего напролом, проамерикански настроенного героя, бережно хранимый военными мемуарами и национальной мифологией.
      Чтобы понять проводившиеся в Англии дискуссии о перемирии, надо вспомнить о необычном политическом положении Черчилля летом 1940 года. В течение десятилетия - с 1929 до 1939 г. - он был в тени, и большинство членов парламента вспоминают о нем как о выдохшемся и эксцентричном государственном деятеле, не присоединявшемся к "команде" тори в таких крупных вопросах, как Индия, перевооружение и отречение*. В конце 30-х годов консервативная оппозиция внешней политике Чемберлена группировалась скорее вокруг Идена, а не Черчилля, и хотя в сентябре 1939 г., когда разразилась война, Черчилль был введен в военный кабинет как военно-морской министр, он не был допущен к эффективному контролю над военными действиями. Но при вынесении палатой общин вотума доверия по вопросу о норвежской кампании 8 мая 1940 г. Чемберлен вместо обычных примерно 100 голосов получил 81. Он тщетно пытался соединить лейбористов и либералов в национальную коалицию, и через два дня политической сумятицы, вечером 10 мая, король поручил Черчиллю сформировать правительство. Утром этого дня Германия начала наступление на Западном фронте. Для Черчилля это был судьбоносный час.
      В течение 1940 г. Черчилль занял в Вестминстере и по всей стране более сильные позиции, чем Чемберлен даже на вершине своей популярности - после Мюнхена. Но в первые месяцы премьерства Черчилль чувствовал себя не очень уверенно. Сменить Чемберлена - это было не его решение. Министр иностранных дел лорд Галифакс пользовался доверием Чемберлена, короля и тори, и он был бы поддержан лейбористской и либеральной партиями2. Именно нерасположение Галифакса дало Черчиллю шанс. В то время Черчилль был премьер-министром без партии. Чемберлен оставался лидером консерваторов, а тори-парламентарии подчеркнуто сплотились вокруг него сразу же после политического кризиса. Черчилль был очень обеспокоен этими политическими реальностями. "В большой степени я нахожусь в Ваших руках", - писал он Чемберлену, приняв поручение сформировать правительство3, и это отразилось на составе его кабинета.
      Несмотря на то, что в нем добавились лейбористские и либеральные лидеры, коалиция все же сохранила многих из старой гвардии тори на ключевых постах. Чемберлен стал лордом-председателем совета, получив контроль над внутренней политикой. Галифакс остался министром иностранных дел вместе со своим заместителем - близким другом Чемберлена Р. А. Батлером, а Кингсли Вуд стал министром финансов. После Дюнкерка, когда в прессе прошла мощная кампания за устранение "виновных", предположительно ответственных за несчастья Англии, Черчиллю стало ясно, что если Чемберлена заставили подчиниться, то Саймон, Кингсли Вуд и некоторые заместители министров, включая Батлера, могут уйти с таким же успехом. Призывая через прессу лордов к сдержанности, Черчилль облек свою обеспокоенность в крайние выражения. Он сказал, что не забыл того, как год назад, на Рождество, они попытались изгнать его из его избирательного округа; впоследствии поразивший его ход событий привел к тому, что в результате практически единогласного голосования обеих палат парламента он стал премьер-министром. Но люди, которые поддерживали Чемберлена и изгоняли Черчилля, продолжали оставаться в парламенте. Когда тот и другой приветствовали палату после образования новой администрации, Чемберлена встретили самой громкой овацией.
      Всеобщие выборы во время войны невозможны, и поэтому с существующей палатой общин, какой бы непредставительной она ни выглядела в стране, необходимо считаться как с основным источником власти на этот период. Если бы Черчилль оказал давление на этих людей, как он это умел, это восстановило бы их против него, и такие междоусобные раздоры дали бы Германии наилучший победный шанс4. Опасения Черчилля, вероятно, были необоснованны. Вначале казалось, что Чемберлен сохраняет надежду возвратить себе пост премьера после войны, но операция и диагноз врачей заставили его осенью отойти от политики5, и Черчилль, которому в октябре предложили стать лидером консерваторов, следуя поучительным примерам своих предшественников - Ллойд Джорджа и Макдональда, - быстро согласился. С этих пор его политическое положение стало непоколебимый. Однако весной и летом Черчилль испытывал опасения, и это надо иметь в виду, возвращаясь к дискуссиям о перемирии в военном кабинете.
      Эти дискуссии состоялись 26, 27 и 28 мая 1940 года. К 26 мая большие массы английских экспедиционных сил сосредоточились вокруг Дюнкерка. На этой стадии ожидалось, что можно будет эвакуировать только 30 - 50 тыс. войск без техники, которые составят основу для успешной защиты против вторжения6. Более того, имелись опасения, что вторжение неизбежно. Некоторое время в конце мая данные английской разведки говорили о том, что Гитлер собирается ввернуть военные действия во Франции, с тем чтобы атаковать Британские острова7. Перспектива была, как опасался, в частности, Галифакс, ужасающей. Как и большинство в Уайтхолле, министр иностранных дел был ошеломлен уничтожением французской армии - "единственной твердыни, на которую все возлагали надежды в последние два года"8 - и еще в декабре 1939 г. заметил в кабинете, что, если французское правительство захочет заключить перемирие, "мы не сможем вести войну самостоятельно"9. Теперь, столкнувшись лицом к лицу с непредсказуемым, он начал искать выход.
      Важно иметь ясное представление о том, что говорил тогда Галифакс. Он не призывал к немедленной капитуляции или к чему-либо подобному. Он хотел при помощи итальянцев выяснить условия перемирия с Гитлером. Галифакс подчеркивал, что он боролся бы до конца, если бы оказались под угрозой целостность и независимость Англии - если, например, Гитлер потребует флот или английские военно-воздушные силы. Однако если его условия гарантируют сохранение независимости - пусть даже они повлекут за собой потерю части империи, - тогда, по его мнению, бессмысленно было бы допустить дальнейшие разрушения и кровопролитие10. Черчилль отвечал, что никакой удовлетворительный мир невозможен, пока Англия не показала Гитлеру, что она не может быть побеждена. Только тогда могут быть достигнуты основы равенства, на которых возможны переговоры. Даже простой интерес сейчас к германским условиям мира, настаивал Черчилль, был бы проявлением слабости, что может подорвать позиции Англии внутри страны и за рубежом11.
      Выход был с трудом найден в результате пяти долгих совещаний, во время которых был применен сильный для Галифакса аргумент - разговор об отставке12. В конце концов Чемберлен склонился к точке зрения Черчилля, которая также была поддержана лейбористами и либералами - членами военного кабинета и встречена аплодисментами на собрании заместителей министров. Галифакс, таким образом, оказался в изоляции, и идея сближения с итальянцами была отклонена13. Более того, к началу июня военная ситуация выглядела гораздо лучше. К всеобщему изумлению и облегчению, из Дюнкерка было эвакуировано 335 тыс. союзных войск, и одновременно стало ясно, что Гитлер намеревается покончить с Францией, прежде чем напасть на Англию. Когда угроза кризиса миновала, в кабинете сложился консенсус вокруг позиции Черчилля, согласно которой вопрос об условиях перемирия не должен подниматься, пока не будет выиграна битва за Англию. Однако была еще надежда на то, что, продолжая борьбу, Британия сможет обеспечить себе не полную победу, но приемлемые условия мира. Галифакс и Батлер категорически на этом настаивали, опасаясь, что эмоции и бравада вовлекут Черчилля в продолжение войны без необходимости14.
      В Вестминстере также сомневались в мудрости решения продолжать борьбу. Группа из примерно 30 членов парламента и десяти пэров, организованная бизнесменом-лейбористом Р. Стоксом, считала, что продолжение войны было бы катастрофическим для Англии и Германии. Кто бы ни победил, говорили они, Европа будет разорена, и единственными, кто от этого выиграет, будут Россия и США. Это был аргумент не в защиту лозунга "мир любой ценой", а в пользу того, чтобы серьезно подумать над любыми разумными предложениями Гитлера, открывающими возможность "немедленного мира при разоружении"15. Группа Стокса видела в Ллойд Джордже своего потенциального лидера. Отношение бывшего премьер-министра к вопросу было очень сходным с позицией военного кабинета после Дюнкерка. Он не призывал к немедленному миру, но считал, что англичане смогут добиться благоприятных условий перемирия, когда будет выиграна битва за Англию16.
      Хотя в 1940 г. Ллойд Джордж уже сходил с политической арены, его современники так не считали. Дряхлость только подступала к нему, и он оставался в стране и за границей влиятельной фигурой, в которой многие все еще видели крупного лидера. Черчилль, несомненно, не сбрасывал его со счетов. Несколько раз в мае и июне он пытался ввести Ллойд Джорджа в свое правительство, но эти попытки расстраивал Чемберлен, чья ожесточенная ненависть к Ллойд Джорджу восходила ко времени первой мировой войны. Черчилль убедил Чемберлена изменить позицию в компенсацию за прекращение в прессе кампании против "виновных". Однако Ллойд Джордж отказался войти в правительство якобы потому, что не желал служить вместе с теми, кого он называл "архитекторами несчастья", - Чемберленом и Галифаксом17. Но это была не единственная причина. Как подозревали Чемберлен и Черчилль, Ллойд Джордж также видел себя в роли будущего премьер-министра - миротворца, готового принять власть, когда битва за выживание будет выиграна и народ поймет невозможность достижения полной победы. Как сказал он своему секретарю в октябре 1940 г., "я подожду, пока Уинстон лопнет"18.
      Сегодня, вне связи с логикой момента, легко обвинить Галифакса, Ллойд Джорджа и им подобных в примиренчестве и пораженчестве. Велика разница между разговорами о компромиссном мире в 1940 г. и безоговорочной капитуляцией, подписанной Германией в мае 1945 года. Поэтому важно подчеркнуть, что идея возможного урегулирования путем переговоров не была ошибочной и непатриотической, а в действительности являлась целью, которую преследовали английские лидеры, вступая в войну в 1939 году. В октябре 1940 г. Чемберлен писал Рузвельту: "Мое личное убеждение состоит в том, что мы одержим победу, но не полную и эффектную, которая в нынешних условиях невероятна, а убедив немцев в том, что они победить не могут. А придя к такому выводу, они, я думаю, не смогут противостоять нашему неослабевающему давлению, поскольку они начали эту войну без энтузиазма и уверенности 1914 года"19. Убедить "немцев в том, что они победить не могут", означало оказывать давление, чтобы "пал фронт в самой Германии" и чтобы свергнуть Гитлера и нацистскую систему20. После этого могли бы быть проведены переговоры с новым германским правительством с возможным участием Геринга и консервативных генералов, с которыми английское правительство пыталось наладить связь зимой 1939/40 года. Чемберлену и его коллегам это казалось взвешенным к реалистичным.
      Целью Англии было уничтожить нацистскую угрозу европейской безопасности, а не сокрушить немецкую нацию, и после ужасов 1914- 1918 гг. никто не мог с энтузиазмом думать о войне на истощение, особенно при отсутствии Восточного фронта. Некоторые правые члены кабинета в своих расчетах шли еще дальше. Исторически английские лидеры сохраняли представление о сильной, но миролюбивой Германии как о возможном факторе стабильности в Центральной Европе. Устранить нацистскую угрозу ценой того, чтобы навлечь на континент "советскую угрозу", вряд ли было желанной перспективой. Поэтому С. Хор, министр внутренних дел в правительстве Чемберлена и его близкий помощник, хотел внутреннего краха Германии и установления там сдержанного, миролюбивого правительства, но не настоящей революции, которая привела бы к большевистской Европе21.
      Какую позицию по этому вопросу занимал Черчилль? Он заявил 13 мая в палате общин, что его политика - это "победа любой ценой, победа несмотря на все ужасы; победа, независимо от того, насколько долог и тернист может оказаться к ней путь; без победы мы не выживем". В частных беседах 18 мая и 1 июня он выражал уверенность в том, что Англия победит Германию, и отбрасывал идею о возможной эвакуации королевской семьи и правительства за границу22. Но в кабинете во время дюнкеркского кризиса он гораздо менее твердо стоял на том, что единственно приемлемым выходом является полная победа. На вопрос Галифакса 26 мая, будет ли он готов обсудить условия мира, если убедится в достаточной степени, что они не затронут независимость страны, Черчилль ответил, что "он был бы рад выйти из нынешних трудностей на таких условиях, которые сохранили бы нам главные элементы нашей жизненной мощи, даже ценой уступки части территории"23. В более живописном пересказе Чемберлена ответ Черчилля звучал так: "Если бы мы могли выйти из этой переделки, отдав Мальту, Гибралтар и несколько африканских колоний, я бы ухватился за эту возможность", хотя он и не видел таких перспектив24.
      На следующий день Черчилль занимал такую же позицию. Согласно протоколам военного кабинета, он заметил, что "если герр Гитлер готовится заключить мир на условиях возвращения германских колоний и территорий в Центральной Европе, то это одно дело", но считал, что это "очень маловероятно"25. Суммируя свою позицию 28 мая, Черчилль подчеркивал, что в настоящем кризисе нельзя получить приемлемых условий мира от Италии и Германии: "Синьор Муссолини, если бы он принял роль посредника, получил бы свое независимо от нас. Невозможно было представить, что герр Гитлер окажется настолько глуп, чтобы позволить нам продолжать перевооружение. На самом деле условия полностью отдали бы нас в его власть. Если мы продолжим борьбу и даже если потерпим поражение, мы получим условия не хуже тех, которые были бы предложены нам сейчас. Однако если мы продолжим войну и Германия предпримет вторжение, мы, несомненно, будем нести потери, но и она тоже кое-что потеряет. Сократятся их поставки нефти. Придет время, когда мы сочтем, что пора положить конец войне, но условия мира не будут тогда более смертельны для нас, чем нынешние"26.
      В любом случае премьер-министр, по-видимому, допускал возможность заключения мира, хотя и подчеркивал, что момент для этого совершенно неподходящий. Конечно, его язык был далек от выражений типа "победа любой ценой". Как можно объяснить эти замечания? Пытался ли Черчилль просто сохранить единство кабинета, убеждая податливых коллег в том, что он не твердолобый романтик? Этот аргумент, несомненно, правдоподобен, особенно если вспомнить, что политическое положение Черчилля тем летом было сравнительно слабым. Но прежде чем мы отбросим его утверждения как тактическую уловку, надо отметить, что подобную линию он проводил и при других обстоятельствах, когда можно было ожидать от него более запальчивых, оптимистических заявлений с целью укрепить общественное мнение в стране. 29 мая, касаясь пораженческих разговоров в Лондоне, он издал приказ министрам поддерживать "высокий моральный дух в своей среде, не преуменьшая опасности событий, но демонстрируя уверенность в нашей стабильности и непоколебимой решимости продолжать войну до тех пор, пока мы не разрушим планы врага поставить всю Европу под свое господство"27. Никакого упоминания о полной победе здесь нет.
      Могут, однако, возразить, что все эти высказывания Черчилля, как и полемика в военном кабинете, восходят к периоду Дюнкерка и, таким образом, отражают атмосферу крайне острого, но скоротечного кризиса, царившую перед успешной эвакуацией. Такое объяснение, как и предыдущее, может быть принято, но уместно отметить, что Черчилль делал подобные заявления о заключении мира в самые безнадежные моменты. На зондирование Гитлером в конце сентября 1939 г. вопроса о мире Черчилль набросал примерный ответ. Хотя ответ и был отрицательным, но, как он писал Чемберлену, "не закрывающим дверь перед любым искренним предложением" с германской стороны28. 6 июня 1940 г. Черчилль сказал Галифаксу, что прежде чем согласиться на предоставление Ллойд Джорджу какого-либо поста в кабинете, он бы провел бывшего премьер-министра "сначала через инквизицию, чтобы узнать, что у него на уме". Черчилль сказал, что в качестве критерия он принял бы формулу Галифакса, что "любые предлагаемые сейчас и потом условия мира не должны подрывать нашу независимость"29. И в августе 1940 г. в выражениях, напоминающих прошлую осень, премьер-министр настойчиво повторял, что твердый ответ на гитлеровские инициативы - "единственный шанс вырвать у Германии такие условия, которые не будут фантастическими"30.
      Таким образом, вполне вероятно, что Черчилль не отбрасывал возможности заключения мира, если даже в мае 1940 г. считал момент для этого неподходящим. Как и для его коллег, речь для него могла идти не о полной победе, которая казалась нереальной даже при участии Франции в войне, а об устранении Гитлера и нацизма, возврате завоеванных Германией территорий и о надежно гарантированном прочном мире. В конце концов он больше чем все тори опасался долговременной "большевистской угрозы" и в августе 1941 г. говорил о своей цели видеть Германию "богатой, но бессильной"31. Вспомним также, что военные цели Англии формировались медленно и что курс на "безоговорочную капитуляцию", взятый в январе 1943 г., возник на совершенно другом этапе войны. После "блицкрига" Геринга, выглядевшего в глазах англичан уже очень непривлекательно, и в течение всего 1941 г. ожидания в отношении германской "сдержанности" постепенно испарились. В то же время Россия и США стали активными союзниками. Иными словами, к 1943 г. полная победа казалась и необходимой и возможной; не такой была ситуация в 1940 году.
      В конечном счете эти аргументы умозрительны: они выведены из отрывочных и неясных свидетельств. Но почти несомненно то, что в противоположность усиленно создаваемой им самим легенде Черчилль временами впадал в те же сомнения, которые испытывали и другие английские лидеры летом 1940 года. В феврале 1946 г., вспоминая о черных днях войны, Черчилль удивил Галифакса, сказав, что "он в действительности никогда не верил во вторжение. Этими проблемами он занимался с 1913 года [как военно-морской министр] и представляет себе, как это трудно"32. Но 4 июня 1940 г. Черчилль набросал С. Болдуину несколько торопливых строк, тон которых совершенно другой: "Мы переживаем оч[ень] тяжкие времена, и я ожидаю худшего; но я совершенно уверен, что наступят лучшие дни. Хотя довольно сомнительно, что мы до них доживем"33. А в июле 1946 г. американский писатель Р. Шервуд говорил о тех же днях с генералом Исмеем, военным секретарем премьер-министра в годы войны. Исмей вспоминал о своей беседе с Черчиллем 12 июня 1940 г., после их предпоследнего совещания с деморализованным французским командованием в Бриаре. Согласно Шервуду, когда Черчилль приехал в аэропорт для возвращения в Англию, он сказал Исмею, что, кажется, "мы боремся в одиночку". Исмей сказал, что он этому рад и что "мы выиграем битву за Англию". Черчилль взглянул на него и заметил: "Мы-то с вами умрем через три месяца"34.
      Из сказанного ясно, что вопрос о заключении мира обсуждался в Уайтхолле и Вестминстере летом 1940 года. Ясно также, что некоторые приверженцы этой идеи, а именно Галифакс и Ллойд Джордж, были политиками, которых Черчилль должен был принимать всерьез. Мы видели, что Черчилль, возможно, разделял некоторые их сомнения относительно шансов Англии и что во многих частных беседах он говорил о возможности заключения мира. Однако было, видимо, очень важно публично демонстрировать самые обнадеживающие и вдохновляющие чувства, чтобы поддерживать в стране моральный дух в ожидании вторжения. Отсюда и серии произносимых с пафосом речей Черчилля. Но одной риторики было недостаточно. Помимо эмоций, помимо "твердой" решимости, нужно было найти неотразимые доводы для продолжения борьбы. И такие доводы последующая историография упустила из виду.
      Одно из наиболее убедительных письменных заявлений в пользу раннего мира было сделано в сентябре 1940 г. Ллойд Джорджем. В пространном и вдумчивом меморандуме он раскрыл всю серьезность стратегического положения Англии по сравнению с ситуацией первой мировой войны. Тогда понадобилось четыре года кровопролитных сражений, проводимых большей частью на два фронта в сотрудничестве с сильными союзниками, прежде чем Германия окончательно пала. На этот раз Англия оторвана от континента, Россия нейтральна, а Франция завоевана. Чтобы разбить Германию, указывал Ллойд Джордж, Англия должна прежде всего восстановить свои позиции на континенте - что само по себе является нелегкой задачей, - а затем вести продолжительную войну на истощение, как в 1914 - 1918 годах. Все это займет от пяти до десяти лет, а тем временем Британские острова будут опустошены, оставлены людьми и разорены, причем большая часть империи и ее торговля попадут в руки США, России и Японии. Ллойд Джордж не возлагал также особых надежд и на вмешательство Америки. "Она, несомненно, поможет нам всеми средствами, кроме военных, - писал он. - Я не могу себе представить, что она пошлет еще одну огромную армию в Европу". И даже если она решится на это, то из горького опыта 1917 - 1918 гг. Ллойд Джордж делал вывод, что армия США "не будет эффективным военным инструментом по крайней мере еще года два. Затем она может занять место французской армии в последней войне - хотя это и сомнительно"35.
      Ллойд Джордж прямо указал на два центральных, самых жизненных момента. Можно ли было победить Германию, избежав еще одной кровавой бойни на континенте? И каковы были перспективы скорой и достаточно широкой помощи со стороны Америки? Ответами на эти два вопроса в большой степени определялась оценка шансов Англии. На оба вопроса ответ Ллойд Джорджа был отрицательным - отсюда и его пессимизм. Черчилль выражал более оптимистическую точку зрения, которую он постепенно утверждал в качестве официальной политики.
      Чтобы дать этому оценку, следует более внимательно рассмотреть позицию Англии по отношению к Германии, а затем к США.
      Английские стратеги в 1940 - 1941 гг. (а также и раньше и позже) упорно не учитывали того, что было сформулировано Ллойд Джорджем как первый аргумент, - что Германия не могла быть побеждена без ведения войны на истощение на континенте. С их точки зрения (и особенно Черчилля), широкомасштабные действия английских экспедиционных сил во время первой мировой войны были ужасной ошибкой, отступлением от традиционной политики Англии XVIII и XIX столетий. Нынешняя война должна вестись старым методом, иными словами, путем соединения английских экономических, финансовых ресурсов и морских вооружений с живой силой союзников на континенте. (Или, как говорили во Франции, Англия будет воевать до последнего француза.) Таким образом, военные планы в 1939 г. предусматривали, что французская армия и упомянутые английские экспедиционные силы будут противостоять первому натиску Германии. А затем экономика и моральный дух последней будут подтачиваться блокадой и бомбардировками промышленных центров, а также интенсивной пропагандой, пока не пробьет час окончательного наступления36.
      Эта стратегия была в целом хороша для периода англо-французского союза. Но английские политики цеплялись за нее и после потери французской армии. Как считали начальники штабов в сентябре 1940 г., "наша стратегия должна основываться на том, чтобы сломить сопротивление Германии путем всевозрастающего экономического давления"37. К триаде "блокада, бомбардировки, пропаганда" добавлялось новое оружие - партизанское движение. Англия должна была участвовать в партизанском движении на территории оккупированной Европы, терроризируя там нацистское командование и подготавливая возможные восстания. (Именно в июле 1940 г. Черчилль создал Командование особыми операциями, целью которого было "повергнуть Европу в пламя".) Армия будет жизненно необходима для защиты Британских островов и империи, но ее оборонительная роль все еще рассматривалась как ограниченная. Как указывал Черчилль, "это не наша политика - пытаться поднять и ввести на континент армию, по размерам сравнимую с германской. Несмотря на это, мы будем стремиться... чтобы могли быть использованы с хорошими шансами на успех силы меньшей численности, восстановить на континенте ударные силы, с которыми мы могли бы войти в Германию и диктовать ей свои условия"38.
      Как могла эта стратегия ограничений ответственности заслуживать доверия после июня 1940 года? Частично ответ содержится в возрастающей вере в стратегические бомбардировки. В сентябрьском меморандуме начальники штабов все еще возлагали свои основные надежды на блокаду, но уже выделялись особые задачи военно-воздушного флота и ему постепенно придавалось официально все большее значение во многом благодаря поддержке Черчилля. Теперь, когда Германия контролировала Скандинавию и большую часть Европы, в июле 1940 г. премьер-министр отметил, что блокада не оправдала надежд как эффективное оружие. По его мнению, единственное средство, с помощью которого может быть повержен Гитлер, - это опустошающие, разрушительные бомбардировки Германии39.
      Свою мысль Черчилль выразил еще более полно в меморандуме кабинету от 3 сентября: "Морской флот может проиграть войну, и только авиация может ее выиграть. Поэтому наши основные усилия должны быть направлены на достижение подавляющего господства в воздухе. Истребители - это наше спасение (в защите Британских островов. - Д. Р.), но только бомбардировщики позволят одержать победу. Таким образом, мы должны наращивать мощь для нанесения Германии ударов всевозрастающей силы так, чтобы уничтожить промышленную и научную структуру, от которой зависят военные возможности и хозяйственная жизнь противника, хотя мы и будем держать его на расстоянии вытянутой руки от нашего острова. Ни на один другой способ в обозримом будущем мы не можем возлагать надежды, чтобы превзойти громадную военную мощь Германии"40.
      Черчилль продолжал делать упор на эту стратегию и в последующие месяцы. "Я считаю быстрое наращивание бомбардировочной авиации одной из крупнейших военных задач, стоящих сейчас перед нами", - писал он в декабре 1940 года. А затем в июле 1941 г. он указывал, что к концу 1942 г. Англия должна добиться превосходства не менее чем вдвое над силами люфтваффе. Это было "самое меньшее, на что нужно рассчитывать, раз уж до сих пор не предложено никакого другого способа победить"41. Точка зрения руководства военно-воздушных сил, что сухопутные войска могут едва ли больше, чем "нанести завершающий удар"42, была, естественно, непопулярна в военном министерстве, где в течение 1941 г. росла оппозиция этой стратегии военной победы43. Но официально на высшем уровне все три службы теперь склонялись к точке зрения Черчилля.
      Обзор начальниками штабов "генеральной стратегии" от 31 июля 1941 г. оставлял армии лишь роль оккупационных сил на финальной стадии поражения Германии, если только не будет решено ускорить победу броском на континент на более раннем этапе. Однако даже тогда это были бы дивизии с современным вооружением, способные к высокой мобильности, а не пехотные линии образца первой мировой войны. И в противоположность этому о массированных бомбардировках начальники штабов говорили как о "новом оружии", на которое Англия должна в основном полагаться, чтобы разрушить экономику и подорвать моральный дух Германии. Производству этого "оружия" должен был отдаваться приоритет, и в его наращивании не должно было быть ограничений44.
      Но даже этой чрезмерной надежды на стратегические бомбардировщики в 1940 - 1941 гг. недостаточно для объяснения оптимизма Англии з отношении победы над Германией ценой ограниченных усилий. Основной причиной была серьезная и длительная недооценка мощи германской военной экономики45. 18 мая 1940 г. "Чипе" (Г. Ченнон), помощник министра иностранных дел, записал: "Сейчас все считают, что война закончится в сентябре - Германия или выиграет, или будет измотана этим потрясающим натиском"46. Подобный образ мыслей с очевидностью проявился в дебатах военного кабинета 26 мая: Эттли сказал, что Гитлер "должен победить к концу года", а Чемберлен - что "должен победить к началу зимы". Даже Галифакс разделял эту уверенность во "внутренней слабости Германии: он использовал ее, чтобы обосновать свое утверждение, что Гитлер, возможно, не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы настаивать на "оскорбительных условиях"47. Эти замечания были основаны на предположениях, что прекращение поставок в Германию продовольствия и сырья, особенно нефти, скоро даст о себе знать. 25 мая начальники штабов вынесли свое заключение по вопросу, может ли Англия надеяться на победу в одиночку. (Знаменательно, что дословно вопрос был поставлен так: "Сможем ли мы до конца оказывать на Германию достаточное экономическое давление, которое бы обеспечило ее поражение?".) Они отметили, что если блокада будет поддерживаться, то к зиме 1940/41 г. сокращение поставок нефти и продовольствия ослабит господство Германии в Европе, и к середине 1941 г. "Германия будет испытывать трудности в воспроизводстве военного снаряжения. Большая часть европейских заводов будет остановлена, поставив перед германской администрацией огромную проблему безработицы"48. В более взвешенном документе от 4 сентября начальники штабов предсказывали, что, "если только Германия не сумеет существенно улучшить свое положение", в 1941 г. дефицит жизненно важных продуктов - нефти, продовольствия и текстиля - "может оказаться катастрофическим". Далее они вынесли примечательное заключение, что хотя 1941 год будет изнурительным для Англии, ее целью "будет переход к генеральному наступлению во всех сферах и на всех театрах с наибольшей возможной силой весной 1942 года"49.
      Черчилль, по-видимому, разделял предположение, что германская экономика перенапряжена; еще в феврале 1939 г. он заявил: "Гитлер сейчас достиг пика своей военной мощи. С этого момента она будет ослабевать по отношению к Англии и Франции"50. В мае 1940 г. он настаивал, что, "если только мы сумеем продержаться еще три месяца, положение будет совершенно другим"51. И эта вера в то, что в своей основе Германия слаба, также проливает свет на часто забываемую сторону "звездной" речи премьер-министра в палате общин 18 июня 1940 года. В ней он ободрял своих соотечественников, потрясенных падением Франции, напоминая им, что "на протяжении первых четырех лет прошлой войны союзников преследовали сплошные неудачи и разочарования. В ту войну мы не раз задавали себе вопрос: "Как мы придем к победе?", и никто не мог дать на него точного ответа, пока в конце совершенно неожиданно и внезапно наш страшный враг не капитулировал перед нами, а мы так упивались победой, что в своем безумии отбросили прочь ее плоды"52.
      Как мы теперь знаем, представление о "перенапряженной" нацистской экономике, уязвимой для экономического давления и стратегических бомбардировок, было иллюзорным. Военное производство Германии достигло своего пика только в июле 1944 г., бомбардировки всего лишь ограничили общий объем продукции к концу года; и моральный дух, и производительность труда пусть немного, но повысились, когда войска союзников вошли в Германию53. Почему же английские политики так ошибались? Как считает Хинсли, ошибка была допущена в основном не из-за плохой информированности, а из-за ложных предположений. И таких предположений было несколько. Прежде всего существовало убеждение, что главной целью Гитлера было порабощение Англии, а не экспансия на Восток. Политики Уайтхолла склонились к этой точке зрения к концу 1938 г., и с января 1939 г. были все признаки того, что Германия может совершить молниеносный опустошительный воздушный налет на Лондон, возможно, минуя Францию54.
      4 мая 1940 г., менее чем за неделю до начала наступления на Западном фронте, начальники штабов высказывали мнение, что нападение на Англию более правдоподобно, чем на Францию55, что подтвердилось, как они считали, во время Дюнкерка. Черчилль, вероятно, разделял убеждение, что настоящей целью Гитлера была Англия. 26 мая он заметил, что Франции "повезло, что Германия предложила ей приличные условия мира, каких нам не предложит... Нет пределов, до которых дошла бы Германия, навязывая нам свои условия, если дело дойдет до этого"56. Однако из всей историографии, посвященной военным целям Гитлера, ясно видно, что по крайней мере на ранних стадиях своей экспансионистской программы он добивался и ожидал молчаливого согласия Англии на то время, пока он укреплял свои позиции в завоеванных странах Европы. К этой мысли приводит осуществлявшееся перевооружение всех родов войск нацистской армии, за исключением флота, и когда в 1938 - 1939 гг. выяснилось, что надежды на такое согласие не оправдали ожиданий, германские вооруженные силы оказались плохо подготовленными к общеевропейской войне, разразившейся в сентябре 1939 года. Даже в течение лета 1940 г. Гитлер все еще питал надежды на соглашение с Англией57.
      Итак, в 1939 г. Англия ошибочно полагала, что Гитлер намерен воевать с нею. Англичане считали, что он только тогда начнет эту войну, когда его экономика будет полностью к ней готова. Под этим они подразумевали экономику, переведенную с мирных на военные рельсы, с соответствующим переоборудованием, контролем и организацией. В отношении Германии такое суждение казалось особенно разумным, ведь это было тоталитарное государство, по-видимому, подчиненное строжайшему режиму. Начальники штабов комментировали это положение в сентябре 1940 г.: "Экономическая система Великой Германии достигла выдающихся успехов, поскольку она основана на контролируемой сверху дисциплине, охватывающей все виды деятельности вплоть до сделок частных лиц"58, хотя англичане знали, что в абсолютных цифрах уровень производства и запасов в Германии не был впечатляющим. Из этого они делали вывод, что гитлеровская экономика достигла пика в своем развитии, что этого уровня недостаточно для ведения длительной войны и что система так перенапряжена, что скоро взорвется под продолжающимся давлением Англии. Как отмечал в сентябре министр военной экономики, "нацистская экономика гораздо более хрупка, чем экономика Германии в 1914 - 1918 гг., которая не была столь высоко интегрированной. Нет ничего невозможного в том, что острый дефицит нефти или остановка транспортной системы могут стать причиной развала тесно взаимоувязанной нацистской системы с огромными последствиями для всей Германии и завоеванной ею Европы"59.
      Здесь налицо два коренных заблуждения. Первое состоит в том, что англичане мыслили категориями либо военной, либо мирной экономики: они не поняли промежуточной концепции блицкрига. А. Милуорд отмечал, что это был точно рассчитанный Гитлером ответ на требования, диктуемые экономическим и геополитическим положением Германии: короткие, стремительные войны против отдельного врага, для которых нет необходимости настраивать всю экономику на военное производство. Это делало возможным избежать второй войны на два фронта для Германии и иметь как пушки, так и масло. Недавно такие историки, как Р. Овари, В. Мюррей и В. Дайст, высказали предположение, что блицкриг был не глубоко продуманной стратегией, а спонтанным ответом на крупномасштабную войну, начавшуюся на несколько лет раньше, чем рассчитывали германские лидеры. Так или иначе, но для германской военной экономики 1940 года было характерно скорее перевооружение по горизонтали, чем по вертикали. Армии и вооруженным силам не хватало резервов, запчастей и особенно снабжения для продолжительной военной кампании, но они обладали исключительной силой краткосрочного удара, которую широко продемонстрировали в Польше и во Франции. Англичане это оценили (отсюда их соображения, что важно выдержать первые несколько месяцев после удара Германии), но они считали, что тогда был пик возможностей Гитлера.
      Вторым заблуждением было то, что они не поняли природы некоординированной, малоэффективной нацистской военной экономики 1939- 1940 годов. В то время Германии, далеко не являвшейся строго упорядоченной тоталитарной системой, не хватало крепкого экономического управления из центра. Промышленность Германии сильно отставала в переходе на выпуск военной продукции, а отсталая промышленная структура требовала введения автоматизации, других методов массового производства. Порядок был наведен только к 1942 г., при Шпеере, и это помогает понять, почему Германия не достигла пика в своем производстве раньше 1944 года. Другими словами, нацистская экономика, бывшая в 1940 г. далеко не "перенапряженной", сохраняла еще большие резервы для развития.
      Как показано в труде Хинсли, "гвоздь" хорошей разведки зачастую не в специфической информации (собираемой шпионами, осведомителями и т. п., обыкновенно связываемой в воображении обывателей с разведдеятельностью), а в отыскании парадигм или создании схем предположений, в ячейки которых помещаются зерна информации. Английские оценки уровня производства и запасов Германии были неверными, но они не были и грубо ошибочными. Важнее всего были стоящие за ними уверенность в целях Гитлера, представление о природе военной экономики и режиме тоталитарного государства. Английские политики в 1942 г. считали, что эффективность германской военной машины приближается к максимуму и что традиционные методы экономического давления в сочетании с "новым оружием" - тяжелыми бомбардировщиками - приведут к удовлетворительному исходу борьбы, позволив избежать еще одной крупной войны на континенте. Эти иллюзии медленно рассеивались. Они помогают прежде всего понять, почему Англия противилась американской стратегии второго фронта в 1942 - 1943 годах60. И они частично объясняют решимость Англии продолжать борьбу в одиночку в 1940 году.
      Другой вопрос - это, конечно, ожидание Англией помощи со стороны США. Оценивая шансы Англии победить в одиночку, начальники штабов отчетливо высказали свое твердое убеждение в том, что США "пожелают предоставить нам полную экономическую и финансовую поддержку, без которой, как мы думаем, мы не сможем продолжать войну с каким-либо шансом на успех"61. Они делали особый упор на широкое сотрудничество с Западным полушарием в усилении блокады Германии, на немедленные поставки США самолетов и кораблей и на помощь американского флота на Тихом океане против Японии. Но они все еще не думали о новых американских экспедиционных силах - и не только потому, что считали это утопией на той стадии перевооружения США. Военное планирование отмечало в конце июля, что, хотя американский технический персонал был бы очень ценен, "для нас нежелательна присылка войск", поскольку тогда Англия сама должна будет предоставить адекватные людские резервы62. Здесь снова проявляется распространенная уверенность в том, что Германия может быть побеждена прежде всего путем экономического давления.
      Больше всего английские лидеры в середине 1940 г. надеялись на скорое объявление Америкой войны. У них были для этого две причины. В перспективе, как они считали, только это может расшевелить американцев и позволит им начать всеобщую экономическую мобилизацию. Но немедленное решение вопроса, с их точки зрения, оказало бы благотворное воздействие на моральный климат в Англии и других странах. Черчилль прямо отмечал, обращаясь к Рузвельту 15 июня: "Когда я говорю о вступлении Соединенных Штатов в войну, я, конечно, не думаю о посылке экспедиционных сил, о которой, как я знаю, вопрос не стоит. То, что я имею в виду, - это громадный моральный эффект, который произвело бы подобное решение Америки не только во Франции, но также во всех демократических странах мира, и в обратном смысле - среди народов Германии и Италии"63.
      И вновь озабоченность Черчилля психологическим эффектом вступления Америки в войну может быть до конца понята, если только мы вспомним о его уверенности в том, что это не будет война больших армий. Если целью Англии было приблизить общий крах Германии путем подрыва ее воли к победе, то соотношение морального духа воюющих сторон становилось решающим фактором. К этой теме Черчилль часто возвращался. В беседе с редакторами газет 22 августа 1941 г., пишет Кинг, "он был сильно озабочен тем, чтобы Америка объявила войну Германии, и рассчитывал на психологический эффект этого акта. Он заявил, что предпочел бы, чтобы Америка вступила в войну и 6 месяцев не оказывала помощь, чем чтобы она удвоила эту помощь, но сохранила бы свой теперешний нейтралитет. Он пришел к выводу, что это - психологическая война и что многое зависит от того, смогут ли немцы заставить европейцев принять их новый порядок, прежде чем мы сможем их убедить в своей способности освободить их. В этой борьбе за выигрыш времени участие американцев в войне было бы большим психологическим аргументом в нашу пользу"64.
      На протяжении 1940 и большей части 1941 г. проблема для Черчилля заключалась в том, что американцы не выказывали явной готовности объявить войну. Наоборот, их немедленной реакцией на падение Франции была паническая забота о своей собственной обороне, даже в ущерб той ограниченной материальной помощи, которую они оказывали Англии. Но в течение лета 1940 г. Черчилль настойчиво повторял, что вопрос о вступлении США в войну будет решен самое большее через несколько месяцев, и выражал свою уверенность с такой решительностью и пылом, что она сделалась аксиомой английской политики.
      Как и в случае с его верой в падение Германии, свои предсказания относительно США Черчилль ставил в зависимость от предполагаемого эффекта бомбардировок: налеты германской авиации на английские города разбудят американское общественное мнение и приведут к объявлению войны. Он долго был уверен в этом и выражал эту уверенность во многих частных беседах в течение 1939 года65. И повторял это в середине 1940 г., даже когда речь шла о поражении или капитуляции. Конкретные аргументы варьировались. Иногда он подчеркивал самый эффект бомбардировок. В своих мемуарах де Голль вспоминал: "Я помню, как в Чекерсе, однажды в августе, он воздел кулаки к небу и воскликнул: "Итак, они не придут!" Я спросил его: "Вы в таком ужасе при виде ваших разрушенных городов?" "Видите ли, - ответил он, - бомбардировки Оксфорда, Ковентри, Кентербери вызовут такую волну возмущения в Соединенных Штатах, что они вступят в войну!"66. В других случаях Черчилль делал акцент на возможности вторжения, говоря обеспокоенному министру по делам колоний 16 июня, что "зрелище бойни и кровавой бани на нашем острове вовлечет Соединенные Штаты в войну"67.
      Но после того как в июне ему не удалось убедить Рузвельта вступить в войну, Черчилль все больше признавал, что у президента связаны руки до выборов 5 ноября, и именно на эту дату он возлагал свои надежды. 20 июня, сразу после того, как французы запросили перемирия, он выступил на строго секретном заседании палаты общин. Сохранились только его заметки, но они ясно показывают смысл его выступления: "Отношение Соединенных Штатов. Ничто их не расшевелит так, как военные действия в Англии. Нельзя показывать им, что мы в нокауте. Героическая борьба Англии - лучший шанс их вовлечь... Все зависит от нашей решимости держаться до результата выборов. Если мы это сумеем, я не сомневаюсь, что весь англоязычный мир станет единым фронтом"68. В начале осени Черчилль усердно проводил эту мысль. В письме Бевину от 15 октября он критически замечает относительно США: "Я все еще надеюсь, что здесь произойдут большие события"69. А 1 ноября Черчилль заявил, что "он уверен в победе на выборах Рузвельта гораздо более значительным большинством голосов, чем предполагается, и он верит, что Америка вступит в войну"70. В это же время даже осторожные специалисты из американского отдела Форин оффис склонялись к этой точке зрения. Действительно, адмиралу Р. Шортли, "чрезвычайному морскому представителю" США в Лондоне, казалось, что "все в Великобритании ожидают, что США вступят в войну через несколько дней после переизбрания президента"71.
      Эти ожидания желаемого воздействия немецких бомбардировок на общественное мнение в США помогли Англии выстоять летом 1940 года. И можно найти свидетельство этому в комментариях такого выдающегося американского журналиста, как У. Липпман72, и даже в частном замечании самого президента, которое было передано королем Георгом VI английским лидерам, среди которых, вероятно, был и Черчилль, летом 1939 года73. Однако, как и уверенность в скором крахе Германии, эти ожидания оказались совершенно неоправданными. Переизбрание Рузвельта не стало провозвестником вступления США в войну. Они сделали это только в декабре 1941 г., и то в ответ на действия Германии и Японии.
      Чем же объяснить сверхдоверие Англии? Частично ответ лежит в их чересчур завышенных ожиданиях эффекта бомбардировок. Блицкриг не оказался таким разрушительным, как опасались англичане74. Человеческих жертв было неожиданно мало по сравнению с большим ущербом, причиненным недвижимости и основным службам, и хотя немецкие налеты способствовали усилению проанглийских настроений в США, они не стали таким катализатором, как предсказывал Черчилль. Другой причиной было то, что он постоянно преувеличивал степень единства того, что называл "англоязычным миром". Несмотря на свое полуамериканское происхождение и частые визиты в США, Черчилль имел слабое представление об этническом разнообразии этой страны и об англофобии, которую вывезли из Старого Света многие из ее европейских иммигрантов. Для него США были продолжением английской семьи народов, связанной родственными, культурными узами, и прежде всего языком, - поэтому, как он заявил французским лидерам 31 мая 1940 г., вторжение в Англию, если оно случится, будет иметь глубокий эффект, "особенно во множестве тех городов Нового Света, которые носят одинаковые названия с городами на Британских островах"75.
      Черчилль также недооценивал политические факторы, все еще влиявшие на Рузвельта после 5 ноября. Как и большинство английских политиков, он с трудом осознавал, насколько далеко американские политические партии отстали от своих вестминстерских собратьев по уровню сплоченности и дисциплины. Даже получив огромное большинство на выборах 1940 г., президент все же должен был потрудиться, чтобы создать консенсус среди конгрессменов и публики в отношении любой внешнеполитической инициативы, как показали дебаты 1941 г. о ленд-лизе, конвоях и возобновлении призыва в армию. И, видимо, Черчилль слишком оптимистично оценивал готовность самого президента вступить з войну. В представлении английских лидеров Рузвельт всегда находился в состоянии высокой боевой готовности; по мнению публики, он мог бы вступить в конфликт завтра. А ведь Рузвельт был непревзойденным мастером сказать слушателям именно то, что они хотят услышать76. Истинные намерения этого глубоко скрытного человека было трудно угадать, но можно предположить, что он всегда надеялся избежать формального, тотального вовлечения США в войну, если удастся сохранить независимость страны силами союзников. Возможно также, что такую надежду укрепило гитлеровское наступление на Востоке и успешное сопротивление русских летом 1941 года.
      Все это может подтвердить представление о Черчилле как о героической, но несложной, даже наивной личности, человеке, надеявшемся на американскую дружбу, которая была воодушевляющей, но несвоевременной; человеке, который 20 августа 1940 г. сравнил англо-американское сотрудничество с великой Миссисипи, катящей "полные воды, неостановимой, неудержимой, благодатной, стремящейся к новым берегам и лучшим дням"77. Однако чтобы правильно оценить подобные высказывания и вынести взвешенное суждение о публично демонстрируемом Черчиллем доверии к США, надо иметь в виду два других обстоятельства: выражаемое им в частных беседах тем летом глубокое разочарование отсутствием действительной американской помощи, а также очень твердую линию, проводимую им в отношении США в заокеанской дипломатии.
      Черчилль полностью разделял общее чувство Уайтхолла по поводу изоляционистской паники в Вашингтоне, и 27 мая 1940 г. с горечью заметил, что США "практически не оказали нам помощи в войне, и теперь, когда они увидели, как велика опасность, их отношение таково, что они хотят сохранить все, что могло бы нас поддержать, для нужд своей собственной обороны"78. Или, как он сформулировал это спустя месяц в телеграмме своему давнему американскому другу Б. Баруху, "уверен, с нами будет все в порядке, но ваш народ не сделал многого"79. В этих обстоятельствах Черчилль считал, что США нужно подтолкнуть, и поэтому в течение лета он настаивал, вопреки совету Форин оффис, чтобы любая уступка со стороны Англии Соединенным Штатам делалась бы только в том случае, если в ответ Рузвельтом будет предложена соразмерная выгода. Например, он был непреклонен, считая, что США нельзя давать право строить столь необходимые им военные базы на Британских островах, в Карибском море и Атлантике, за исключением условия, по которому Англия получит истребители и другое снаряжение. Точно так же он решительно отмел предложения, чтобы британское правительство выдало американцам свои военные секреты, вроде гидролокационных и радарных установок, и затем посмотрело бы, что они предложат в обмен. "В целом, - писал он 17 июля, - меня не приводит в ужас выдача наших секретов, если это приблизит США к войне"80.
      Черчилль прибег даже к дипломатическому шантажу в своих усилиях сдвинуть США с их позиции. В Вашингтоне тем летом были широко распространены опасения, что английский и французский флоты будут разбиты или капитулируют. Эти опасения разделял и Рузвельт, который получил искаженные, полные тревоги сообщения о дискуссиях, проходивших в английском кабинете в конце мая. В это время США имели флот только в одном океане, обычно он базировался в Пёрл-Харборе, за две тысячи миль от их Западного побережья, чтобы сдерживать Японию; и если бы Гитлер получил контроль над Атлантикой, Восточное побережье США могло оказаться крайне уязвимым. Черчилль настойчиво играл на этих опасениях во время падения Франции. 20 мая он заявил Рузвельту, что, хотя его правительство никогда не капитулирует, оно может не пережить успешного вторжения немцев и, "если другие придут к переговорам в окружении руин, вы не должны закрывать глаза на тот факт, что единственным предметом для торговли с Германией останется флот, и если Соединенные Штаты оставят эту страну (Англию. - Д. Р.) на произвол судьбы, никто не посмеет обвинить тех, кто будет добиваться наилучших возможных условий для выжившего населения"81. Таков был и смысл нескольких других телеграмм, направленных им президенту в мае и июне.
      Настроение Черчилля в основном не изменилось ни после заключения соглашения об истребителях в сентябре 1940 г., ни после переизбрания Рузвельта два месяца спустя. Напротив, премьер-министр 2 декабря признался, что он "скорее разочарован" позицией США в предыдущие месяцы82, а 20-го он сетовал: "Мы не получили от Соединенных Штатов ничего, за что бы мы не заплатили, а то, что мы получили, не сыграло большой роли в нашем сопротивлении"83. Решительный поворот наступил, по-видимому, в январе 1941 года. То, что Рузвельт представил конгрессу билль о ленд-лизе, а затем визит в Лондон его ближайшего друга Г. Гопкинса, - все это убедило Черчилля, что президент в самом деле "лучший друг" Англии и что он не имел в виду ничего другого, когда говорил об ограниченности своих возможностей. Но в середине 1940 г., как мы видели, Черчилль был гораздо менее оптимистичен.
      Все вышесказанное подводит нас к первому из двух выводов - что Черчилль из легенды (и из военных мемуаров) - это не всегда тот Черчилль, который был в истории. Ученые, занимающиеся 30-ми годами и второй мировой войной, давно догадывались об этом несоответствии, но его надо подчеркнуть в связи с поисками биографов и телепродюсеров. В противоположность легендам Черчилль не находился в полном и героическом противостоянии к своим малодушным, недалеким коллегам-политикам. Перед всеми английскими лидерами 30-х годов и второй мировой войны стояла одна и та же основная проблема: как защитить глобальные интересы своей страны имеющимися в ее распоряжении минимальными средствами. Разные политические линии, которые они проводили, не разводят их в различные лагеря, а скорее являются разными частями многообразного спектра, и никто из них не впадал в крайность, как это часто считается. Это относится и к эпохе Чемберлена, это также верно и в отношении 1940 года. В частных беседах Черчилль часто признавал, что шансы на выживание при политике невмешательства были зыбки. Он разделял идею возможного перемирия на условиях, гарантирующих независимость Британских островов, даже если пришлось бы пожертвовать частью империи и предоставить Германии господство в Центральной Европе. Отношение Черчилля к США в 1940 г. было часто демонстрацией недоверия и подозрительности, поскольку он использовал даже дипломатическое оружие, включая угрозу капитуляции Англии, чтобы подтолкнуть колеблющегося Рузвельта к оказанию ей реальной помощи. Но на публике по всем этим проблемам высказывания Черчилля были совершенно другими. На публике он держал себя как неутомимый оптимист, настаивая, что Англии нужна только полная победа, и отвечал скептикам дома и за границей, что США скоро вступят в войну. Это ни в коем случае не преуменьшает величия Черчилля. Напротив. Распространенный стереотип не соответствует сложности этого замечательного человека и помещает его на выдуманный пьедестал, Искусный политик, подающий одни и те же решения по-разному публике дома и за рубежом, наедине борющийся с собственными сомнениями и страхами, но скрывающий их, чтобы поддержать дух руководителей своей и других стран, - это, бесспорно, более впечатляющая, а также и более близкая к истине фигура, чем пузатый бульдог из народных легенд.
      Столь же обманчиво и традиционное представление о "самом славном часе" Англии. Формального "решения" продолжать борьбу в июне 1940 г. не было, но от него вовсе не воздерживались, как это дает понять Черчилль. Во время Дюнкерка в британском кабинете и среди небольшой группы парламентариев и пэров шли серьезные дебаты о шансах Англии на будущее и о возможности удовлетворительных условий перемирия - немедленно или когда минует угроза вторжения. Среди тех, кого объединяли эти идеи, были Галифакс и Ллойд Джордж - бывший соперник Черчилля, претендовавший на премьерство, а впоследствии предполагаемый лидер будущего миротворческого правительства. В это время Черчилль был премьер-министром без партии, он живо помнил о своей недавней изоляции не только в кабинете, но и в консервативной партии. И поэтому он вынужден был принимать всерьез возможную угрозу со стороны этих коллег и их политики.
      На выдвигаемые сторонниками раннего перемирия доводы о плачевном состоянии дел Черчилль и другие так же настроенные английские политики отвечали, что если Англия сможет выжить в 1940 г., то она сможет выиграть войну. Они считали, что экономика Германии уже достигла пика и уязвима для английских бомбардировок и что Гитлер должен победить Англию к зиме, если ему вообще суждено победить. Если до тех пор она сможет продержаться, то желательно, чтобы возможное германское вторжение, и особенно беспощадные бомбардировки английских городов, возмутили бы общественное мнение в США и вовлекли бы их в войну после ноябрьских выборов. Черчилль поставил рядом оба этих соображения 20 июня в своей решающей речи на секретном заседании палаты общин. Вот его заметки: "Если Гитлер упустит момент вторгнуться или разрушить Англию, он проиграет войну. Я считаю, что Европу ждет испытание не только в виде суровой зимы. На будущее я собираюсь добиваться превосходства в авиации. Если [мы] продержимся три месяца, [мы] продержимся три года"84.
      Английские оценки в отношении Германии и США были почти полностью ошибочными. Надежды на выживание, на победу без вмешательства союзников также могли оказаться чересчур оптимистичными - для Гитлера. Действительно, весомая причина продолжать борьбу была им в это время неизвестна: а именно, что в июле 1940 г. Гитлер уже думал повернуть войска в 1941 г. на Россию. Об этом в докладах и стратегических оценках английской разведки в 1940 г. не найти ни слова. В течение этого и большей части следующего года англичане считали, что основной целью Гитлера были Британские острова. Поэтому балканская кампания Гитлера весной 1941 г. рассматривалась как часть периферийной стратегии, имевшей целью перерезать жизненно важные коммуникации Британской империи - в качестве прелюдии к возможному вторжению в конце года. И в апреле многие английские стратеги допускали, что Германия может проложить мост к Южному побережью в любой момент, когда она решится пойти на жертвы. Посетивший Англию американский генерал отмечал: "Дилл, Бивербрук, Фримэн и Синклер - все считают, что это может быть сделано и что попытка состоится". Их усилия были сосредоточены не на том, как предупредить вторжение, а на том, как остановить прорыв немецкого морского десанта85.
      Как показал Хинсли, Уайтхолл только в июне 1941 г. согласился с тем, что Гитлер действительно собирается напасть на Советский Союз. И даже тогда были такие сомнения в военной мощи русских, что, когда 22 июня началась операция "Барбаросса", большинство английских политиков полагали, что война будет окончена Германией в шесть недель без тяжелых потерь86. Неудивительно, что 25 июня Черчилль отдал приказ к 1 сентября завершить подготовку мер против вторжения на Британские острова87. Если бы Гитлер не повернул на Восток, если бы русские не устояли, если бы Гитлер затем не умножил безумие, бросив Японию против США, исход войны мог бы быть совершенно другим. В 1940 г. Черчилль и его коллеги приняли правильное решение, но сделали это, исходя из ложных причин.
      * Отречение от престола английского короля Эдуарда VIII (январь - декабрь 1936 г.) в пользу своего младшего брата Георга VI. - Ред.
      Примечания
      1. Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1-VI. Lnd. 1948 - 1954. Vol. II, pp. 157, 172, 199, 216.
      2. Как считает Д. Карлтон (Carlton D. Anthony Eden. Lnd. 1981, pp. 161 - 162), Чемберлен мог предпочесть Черчилля Галифаксу, но мы придерживаемся более традиционной оценки.
      3. Birmingham University Library, Neville Chamberlain Papers, NC 7/9/80.
      4. См. King C. H. With Malice toward None: A War Diary. Lnd. 1970, p. 50 (запись от 7 июня 1940 г.). "Если интриги против правительства или нападки на него усилятся, - писал в июле Батлер, - все, что нам нужно будет сделать, - это потянуть за веревочку игрушечную собачку, чтобы она залаяла. После нескольких стаккато станет ясно, что правительство в своем большинстве зависит от консерваторов" (Cambridge University Library, Templewood Papers, T/XIII/17).
      5. Перенеся операцию по поводу рака, Чемберлен писал в своем дневнике 9 сентября 1940 г. о необходимости "приспособиться к жизни частично скованного человека, каким я теперь являюсь. Любые идеи о новом премьерстве после войны - я знаю, что о них нет и речи" (Chamberlain Papers, NC 2/24A).
      6. Черчилль заявил заместителям министров 28 мая, что "мы, несомненно, будем в состоянии эвакуировать 50 тысяч. Если бы мы смогли эвакуировать 100 тысяч, это была бы невероятная удача" (British Library of Political and Economic Science, Dalton Diary, Vol. 22, p. 93).
      7. Hinsley F. H. British Intelligence in the Second World War: Its Influence on Strategy and Operations. Vol. 1. Lnd. 1979, pp. 165 - 166.
      8. Borthwick Institute, York. Hickleton Papers, A. 7. 8. 4, Halifax Diary, 25.V.1940.
      9. CAB 65/2, War Cabinet Minutes, WM 107 (40).
      10. Cm. CAB 65/13, pp. 149, 151, 179 - 180.
      11. Ibid., pp. 150, 187; Chamberlain Papers, NC 2/24A.
      12. Hickleton Papers, A 7. 8. 4, Halifax Diary, 27.V.1940.
      13. Этот эпизод Черчилль в своих мемуарах рассматривает в контексте англо-американских отношений - можно ли подкупить Муссолини и предупредить его вступление в войну (Churchill W. S. Op. cit. Vol. II, pp. 108 - 111).
      14. Woodward L. British Foreign Policy in the Second World War. Vol. I. Lnd. 1970, p. 204.
      15. House of Lords Record Office, Lloyd George Papers, G/19/3, Stockes to Lloyd George, 17.VII.1940. Основой группы Стокса была "парламентская группа мирных целей", организованная осенью 1939 г. инакомыслящими лейбористами - членами парламента (подробнее об этом см.: Bodleian Library, Oxford, Richard R. Stockes Papers, fil. 73,76).
      16. См. Lloyd George Papers, G/3/4, Lloyd George to the Duke of Bedford, 14.IX.1940.
      17. Lloyd George Papers, G/4/5, Lloyd George to Churchill, 29.V.1940; см. также: Chamberlain Papers, NC 2/24A; Life with Lloyd George: The Diary of A. J. Sylvester, 1931 - 1945. Lnd. 1975, pp. 360 - 370.
      18. Cm. Life with Lloyd George, p. 281.
      19. Public Record Office (PRO), PREM 1/366.
      20. Chamberlaine Papers, NC 18/1/1116, Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 10.IX.1939.
      21. Sussex University Library, Brighton, Kingsley Martin Papers, box 30, fil. 6, Notes of Interview with Hoare, 22.IX, 15.X.1939.
      22. House of Commons, Debates, 5th Series, Vol. 360, Col. 1502; Gilbert M. Winston S.. Churchill. Vol. VI. Lnd. 1983, pp. 358, 449.
      23. CAB 65/13, pp. 179 - 180, WM, 142 (40) CA, 27.V.1940. Галифакс напомнил премьер-министру о дискуссии в предшествующие дни, но Черчилль не опроверг этого пересказа своих замечаний.
      24. Chamberlain Papers, NC 2/24A.
      25. CAB 65/13, p. 180.
      26. CAB 65/13, p. 187, WM 145 (40) I, CA.
      27. House of Lords Record Office, Beaverbrook Papers, D 414/3.
      28. PRO, PREM 1/395, Churchill to Chamberlain, 9.X.1939.
      29. Hickleton Papers, A 7. 8. 4, Halifax Diary.
      30. PREM 4/100/3, p. 131.
      31. Dalton Diary, Vol. 25, p. 57.
      32. Черчилль добавил, что "хотя он в то время этого полностью не осознавал, но для него несомненно, что немцы допустили огромную ошибку, растратив попусту силы своего флота на всякие норвежские дела" (Hickleton Papers, A. 7. 8. 18, Halifax Diary, 10. II.1946; Churchill W. S. Op. cit. Vol. II, p. 144: "Я всегда был уверен, что мы одержим победу").
      33. Cambridge University Library, Stanley Baldwin Papers, Vol. 174, p. 264.
      34. "Исмей сказал: "Очень возможно, что мы чертовски хорошо проведем свою последнюю неделю". Черчилль, как видно, почувствовал, что его слова были поняты, как надо" (Harvard University, Houghton Library, Sherwood Papers, fol. 1891).
      35. Lloyd George Papers, G/81, Lloyd George, memo, 12.IX.1940.
      36. См. CAB 16/183A, DP (P) 44, §§ 27 - 37, 267 - 268, Chiefs of Staff Sub-Committee, "European Appreciation", 20. II.1939.
      37. CAB 80/17, COS (40) 683, § 211, Paper on "Future Strategy", 4.IX.1940.
      38. Ibid., § 214.
      39. Beaverbrook Papers, D. 414/36, Churchill to Beaverbrook, 8.VII.1940.
      40. CAB 66/11, WP (40) 352, "The Munitions Situation", 3.IX.1940. Из уважения к начальникам штабов Черчилль высказался при этом менее пессимистично о блокаде и говорил только, что ее "ослабили" победы немцев.
      41. PRO, Ministry of Aircraft Production Papers, AVIA 9/5, M 485, M 740/1, 30.XII.1940, 12.VII.1941.
      42. Так выразился сэр С. Ньюэлл, командующий штабом авиации, 31 августа 1940 г. (SA(J), CAB 122/59, pp. 5 - 6).
      43. См. Chief of Staff: The Diaries of Lieutenant-General Sir Henry Pownall, Vol. 1 - 2, Lnd., 1972 - 1974; Vol. II, pp. 38 - 39, 20.VIII.1941.
      44. CAB 99/18, COS (R) 14, §§ 28 - 29, 36 - 38. Эта преувеличенная вера в стратегические бомбардировщики ограничивалась 1940 - 1941 гг. (но не для командования ВВС). Впоследствии эта вера рассеялась в основном в связи с тем, что вступление в войну союзников коренным образом изменило в 1941 г. стратегическую ситуацию. Как отмечал Черчилль в июле 1942 г., "в те дни, когда мы боролись в одиночку, на вопрос, как мы победим Германию, мы отвечали: мы разобьем Гитлера бомбардировками. С тех пор немецкой армии был нанесен огромный урон русскими, а также войсками и снаряжением США, и это открыло новые возможности. Мы предвидим массовое вступление в Европу освободительных армий и всеобщее восстание народов против гитлеровской тирании" (A Review of the War Position, 21 July 1942, CAB 66/26, WP (42) 311). Далее Черчилль, однако, отметил, что бомбардировки могут подготовить почву для финального натиска, и именно эту "дополняющую" роль они призваны играть в стратегии союзников (см. Webster C., Frankland N. The Strategic Air Offensive against Germany, 1939 - 1945. Vol. 1 - 4. Lnd. 1961. Vol. 1, pp. 184, 319, 342 - 343; Overy R. J. The Air War, 1939 - 1945. Lnd. 1980, ch. 5).
      45. См. Hinsley F. H. Op. cit. Vol. I, pp. 63 - 73, 232 - 248, 500 - 504.
      46. "Chips". The Diaries of Sir Henry Channon. Lnd. 1967, p. 253.
      47. CAB 65/13, pp. 148 - 149. Ср. запись в секретном дневнике Галифакса от 16 марта 1941 г. А. 7. 8. 19: "Я помню, как в мае и июне прошлого года все говорили: если мы сумеем, продержаться до осени, все будет в порядке".
      48. CAB 66/7, WP (40) 168, § 18.
      49. CAB 80/17, COS (40), 683, §§ 50, 47, 218.
      50. Franklin D. Roosevelt Library, New York, President's Secretary's File (PSF) 73, Agriculture Department. Wasserman W. S. Interview with Mr. Winston Churchill, 10.II.1939, p. 3.
      51. CAB 65/13, p. 147, WM 140 (40) CA.
      52. House of Commons, Debates, 5th Series, Vol. 362, Col. 59 - 60.
      53. Klein B. H. Germany's Economic Preparations for War. Cambridge (Mass.), 1959, pp. 225 - 235; см. также: Overy R. L. Op. cit., pp. 122 - 125.
      54. Cp. Hinsley F. H. Op. cit., p. 80.
      55. CAB 66/7, WP (40) 145.
      56. CAB 65/13, p. 148.
      57. См.: Hildebrand K. The Foreign Policy of the Third Reich. Berkeley. 1973; Hillgruber A. England's Place in Hitler's Plans for World Dominion. - Journal of Contemporary History, 1974, N 9; Deist W. The Wehrmacht and German Rearmament. Lnd. 1981.
      58. CAB 80/17, COS (40) 683, 4.IX.1940, § 44. Выдвигались подобные предложения и в более раннее время (Wark W. K. British Intelligence on the German Air Force and Aircraft Industry, 1933 - 1939. -The Historical Journal, 1982, N 25, pp. 644, 646 - 647).
      59. Ministry of Economic Warfare, note, app. to CAB 79/6 COS 295 (40) 2, 5.IX.1940. С конца 1940 г., однако, английские эксперты в области нефти постепенно стали давать менее радужные для англичан оценки положения в Германии.
      60. После обсуждения с Черчиллем стратегии наступления в континентальной Европе 22 мая 1943 г. Г. Уоллес, вице-президент США, отмечал: "Черчилль и Черуэлл (Ф. А. Линдеманн, советник премьер-министра по науке) до сих пор думают, что все можно решить в воздухе и на море, без помощи сухопутных сил" (The Price of Vision. The Diary of Henry A. Wallace, 1942 - 1946. Boston. 1973, p. 210).
      61. CAB 66/7, WP (40) 168, § 1, Chiefs of Staff, "British Strategy in a Certain Eventuality", 25.V.1940.
      62. CAB 80/13, COS (40) 496, § 29, Chiefs of Staff, Joint Planning Sub-Committee, draft Aide-Memoire, 27.VI.1940.
      63. PREM 3/468, pp. 126 - 127.
      64. King C. H. Op. cit., p. 139.
      65. В феврале 1939 г. Черчилль сказал одному американскому гостю, что, если разразится война с Германией и Италией, основным театром ее будет Средиземноморье, а линия Мажино оградит Францию. "В то же время может быть много неприятностей с воздуха. Возможны бомбардировки Лондона. Зрелище 50 тысяч убитых английских женщин и детей действительно может вовлечь Соединенные Штаты в конфликт - особенно с учетом нынешнего отношения г-на Рузвельта" (Wasserman W. S. Interview, p. 5, note 54). В сентябре он сказал английскому послу в Вашингтоне, что Гитлер может воздержаться от решающей воздушной атаки на английские фабрики. "Если, однако, он сделает это и добьется успеха, Соединенные Штаты вступят в войну". Есть и другие подобные его высказывания (Bombs don't Scare Us Now. - Colliers, 17.VI.1939; News of the World, 18.VI.1939).
      66. Charles de Gaule. War Memoirs. Vol. 1. Lnd. 1955, p. 108.
      67. PREM 4/438/1, p. 278, Churchill to Dominions PMs, 16.VI.1940.
      68. Churchill W. S. Secret Session Speeches. Lnd. 1946, p. 15.
      69. Churchill College, Cambridge, Ernest Bevin Papers, 3/1, p. 58.
      70. Colville J. Footprints in Time. Lnd. 1976, pp. 144 - 145.
      71. Naval Historical Division Archives, Washington Navy Yard, Washington, D. C, US Navy Strategic Plans Division, box 117.
      72. Lippmann W. Today and Tomorrow Column. - Washington Post, 23.III.1939. Это было принято всерьез в Форин оффис (FO 371/22829, А 2439/1292/45).
      73. После беседы с Рузвельтом 10-11 июня 1939 г. король записал в своем блокноте: "Если Лондон будут бомбить, США вмешаются". Возвратившись в Лондон, король, по словам его биографа, "сообщил о содержании своих бесед с президентом лидерам страны" (Wheeler-Bennett J. W. King George VI: His Life and Reign. Lnd. 1958, pp. 391 - 392). Черчиллю король, несомненно, рассказал о военно-морских аспектах своей беседы с Рузвельтом (Churchill to Pound, 7.IX.1939, Admiralty Papers, ADM 116/3922, p. 255, PD 07892/39) и, возможно, передал ему суть остальных замечаний президента. Если, так, то это, вероятно, сильно укрепило убежденность Черчилля в эффекте бомбардировок.
      74. Особенно явно эти опасения выражены в письме А. Тойнби американскому правоведу-международнику вскоре после Мюнхена: "Вероятно, невозможно вообразить, что чувствуют люди, ожидающие неизбежных интенсивных бомбардировок в такой маленькой и густонаселенной стране, как наша. Я не мог бы этого себе представить, если бы сам не испытал в Лондоне на позапрошлой неделе (мы ожидали, что каждую ночь в Лондоне будут погибать 30 тыс. человек, а в среду утром мы считали, и, я думаю, правильно, что до часа "икс" нам осталось три часа). Это было похоже на конец света. Еще несколько минут - и часы бы остановились, и жизнь в ее привычном виде прекратилась бы. Эта перспектива ужасной гибели всего, что входит для нас в понятия "Англия" и "Европа", еще тяжелее, чем перспектива личной гибели человека и его семьи. И такие же чувства испытали 7 - 8 миллионов жителей Лондона" (Arnold Toynbee to Quincy Wright, 14.X. 1938, in Roger S. Greene Papers, fol. 747, Houghton Library, Harvard University).
      75. CAB 99/3, Supreme War Council (39/40). 13th mtg., p. 12. Ср. доклад посла США в Лондоне: "Черчилль заявил мне совершенно определенно: он ожидает, что в США после выборов все нормализуется; когда американский народ увидит разрушенные бомбардировками английские города, именами которых названы многие города в Америке, он захочет присоединиться к нам и вступить в войну" (National Archives, Washington, D. С, State Department, decimale file, 740. 0011 EW 1939/3487 6/10).
      76. Очень похоже, например, что так он вел себя с королем в июне 1939 года. Лица из Форин оффис, лучше знавшие Рузвельта, относились к его стилю с необходимой долей скепсиса.
      77. House of Commons, Debates, 5th Series, Vol. 364, Col. 1171; Barnett C. The Collapse of British Power. Lnd. 1972, pp. 588 - 589.
      78. Cabinet Minutes, WM 141(40) 9, CAB 65/7.
      79. Prinston University, Seeley G. Mudd Library, Selected Correspondence, Vol. 47, Bernard M. Baruch Papers.
      80. PREM 3/475/1, Churchill to Ismay, 17.VII.1940.
      81. FO 371/24192. A3261/1/51, Churchill to Roosevelt, 20.V.1940.
      82. Cabinet Minutes, CAB 65/10, WM 299 (40) 4.
      83. PREM 4/25/8, p. 502, Churchill to Foreign Secretary, 20.XII.1940.
      84. Churchill W. S. Secret Session Speeches, p. 14. Спустя несколько дней Черчилль вспоминал: "Палата общин на своем секретном заседании настойчиво добивалась, чтобы я гарантировал, что нынешнее правительство и все его члены будут вести борьбу до конца, и я сделал это, приняв на себя личную ответственность за все" (FO 800/322, р. 277, Churchill to Halifax, 26.VI.1940).
      85. Library of Congress, Washington, D. C, Arnold Papers, box 271. Бивербрук часто склонялся к пораженчеству, но этого нельзя сказать о других (Дж. Дилл - начальник имперского генштаба, В. Фримэн - заместитель начальника штаба ВВС и А. Синклер - госсекретарь ВВС). Подобные взгляды высказывались Арнольду несколькими днями раньше в числе прочих военно-морским министром А. В. Александером (ibid., p. 14).
      86. Hinsley F. H. Op. dt., pp. 248 - 249, 347, 355, 429, 470 - 483.
      87. Как он отмечал это в телеграмме Рузвельту 1 июля (PREM 3/469, р. 212).