Дубовицкий Г. А. Эндрю Джексон

   (0 отзывов)

Saygo

Эндрю Джексон - один из самых почитаемых в истории США президентов. Период с конца 1820-х до конца 1840-х годов называют "джексоновской демократией" или даже "эрой Джексона"1. Крупнейший его биограф, автор многих трудов о нем, Р. Ремини, причину его популярности видит в глубокой противоречивости личности Джексона: он был талантливым полководцем, но пренебрегал военной теорией, будучи по природе открытым и откровенным, порою шокировал людей своими поступками, испытывал пиетет перед законностью, но сам нередко игнорировал ее, в его демократической натуре вдруг появлялись аристократические привычки, он был, по мнению Ремини, весьма воинственным и одновременно святым2.

800px-Battle_of_New_Orleans.jpg
Джексон в битве под Новым Орлеаном отражает атаку шотландцев
Andrew_Jackson.jpg
Портрет 1824 года работы Томаса Салли
Ralph_Eleaser_Whiteside_Earl_Andrew_Jackson_NCMOA.jpg
Портрет 1830-32 гг. работы Ральфа Эрла
Rachel_Donelson_Jackson_by_Ralph_E._W._Earl.jpg
Портрет миссис Рэчел Джексон 1ё830-32 гг. того же мастера
Andrew_Jackson_by_Ralph_E._W._Earl_1837.jpg
Портрет 1837 года работы Ральфа Эрла
800px-Andrew_Jackson_Daguerrotype-crop.jpg
Дагерротип 1845 года

 

Современники отмечали прежде всего темперамент Джексона, хотя близко знавшие его были уверены, что бурное проявление им своих эмоций являлось во многом игрой, помогавшей ему выйти из сложных ситуаций. В этом человеке соединились воздействие нравов провинции со здравым смыслом и осторожностью, ирландская кровь и смягчающее влияние набожной жены.

 

В появлении семьи Джексонов в Новом Свете не было ничего необычного. Его родители Эндрю и Элизабет Джексоны, выходцы из Ольстера, устав от трудностей жизни бедных арендаторов, решились наконец, как и многие их соотечественники, перебраться в Америку и в 1765 г. вместе с двумя маленькими сыновьями оказались за океаном. Двигаясь в общем потоке переселенцев из Пенсильвании в Каролину, они остановились в местечке Воксхоу - в 160 милях северо-западнее Чарлстона, где заняли около 200 акров земли рядом со своими родственниками. Эндрю Джексон-отец в течение двух лет пытался создать ферму, но в январе 1767 г. неожиданно умер, а через два месяца, в марте, Элизабет родила сына, названного ею в честь мужа.

 

12 лет Эндрю-младший вместе с матерью прожил в семье родственников, предоставленный сам себе и ощущая неловкость своего положения. Он посещал несколько классов: его мать жаждала видеть сына священником, и Эндрю, казалось, давал повод для таких надежд, но в то же время родственников пугало рано проявившееся буйство его натуры. Эндрю быстро завоевал в общине репутацию "буйного, упрямого и неугомонного подростка"3. Местный учитель обучил его письму, чтению, счету и пытался даже увлечь Эндрю "мертвыми" языками - латинским и греческим. (Джексон потом иногда употреблял некоторые хрестоматийные латинские выражения.) С детства он был равнодушен к книгам. Всю жизнь писал с ошибками, но стиль его был однако очень ярким, выразительным и образным.

 

Существенную роль в воспитании Эндрю сыграла его мать, женщина с сильным характером. Именно она заложила в нем ненависть к англичанам своими рассказами о их жестоком обращении с ирландцами в Ольстере. Неудивительно, что старший из сыновей, когда началась война за независимость, записался добровольцем в полк; вскоре он погиб. В 1780 г. дом Джексонов был превращен в лазарет, а Эндрю со вторым братом участвовал в нескольких экспедициях как связной. Они испытали все ужасы войны, и это навсегда осталось в памяти Джексона. По доносу соседа-лоялиста он вместе с братом оказался в плену. У него остался шрам на голове от удара шпагой. От грозившей смерти их спасла мать, обменяв на нескольких английских солдат, находившихся в ее лазарете. Брат, не выдержав тягот пленения, умер, едва вернувшись домой, а жизнь Эндрю в течение нескольких меяцев находилась в опасности. Как только он встал на ноги, Элизабет отправилась в Чарлстон ухаживать в тюрьмах за пленниками-патриотами и вскоре умерла там от холеры. Так в 1781 г. 14-летний Эндрю стал сиротой.

 

Американская революция оставила мучительный след в жизни Джексона: в ней были моменты, когда он чувствовал себя патриотом и героем, но в основном Эндрю испытывал лишения и страдания, никогда не забывая, какую цену он заплатил за свободу. Условия формирования личности Джексона сказались на всей его деятельности и помогают понять его действия как генерала, дипломата, партийного лидера, наконец, президента страны. Они же - в известном смысле - ключ к пониманию эволюции страны, ее развития от революционных времен до середины XIX века. Район Южной Каролины был весьма типичным для страны в течение всего этого времени. В нем сталкивались различные потоки переселенцев, в том числе массы беспокойных ирландцев и шотландцев, там преобладали сила, а не право, подозрительность к чужакам и страх перед индейцами. В годы революции район стал местом острых столкновений. Рождавшиеся в такой среде воинствующий индивидуализм, экспансивность, недостаток культуры свойственны были и Джексону как человеку "границы" и во многом всему американскому обществу, находившемуся в переходном периоде.

 

После смерти матери Джексон некоторое время оставался в доме родственников, вызывая их недовольство своим образом жизни. Он быстро потратил сумму, полученную в наследство из Ирландии, пытался учительствовать. Надолго это не могло его увлечь, и в декабре 1784 г., собрав свои небольшие средства, Джексон отправился за 75 миль в Сэлисбери (Сев. Каролина) изучать право. Он был молод и предприимчив и, поступив в контору к адвокату С. Маккею, два года усердно переписывал бумаги, бегал по поручениям, убирал комнаты конторы, словом, не отказывался ни от какой работы ради допуска к адвокатуре. В вечернее время он предавался забавам и развлечениям, и жители городка впоследствии вспоминали его как "самого шумного, вечно куда-то несущегося, самого активного участника всех азартных игр, скачек, как самого беспокойного человека, который когда-либо жил в Сэлисбери"4. Очевидно, в местной школе танцев Джексон приобрел первые светские манеры, которые потом все подмечали у него. Он привлекал к себе внимание и внешне: прямой, высокий - 186 см, с длинным и худым лицом; густые рыжие волосы спадали на лоб, прикрывая шрам; глубокие голубые глаза в гневе зажигались огромной силой.

 

В сентябре 1787 г., успешно сдав экзамен, Джексон получил доступ к работе в судах низшей инстанции. Адвокатских дел у 20-летнего юноши было мало. Помог случай. Избранный членом Верховного суда Сев. Каролины сокурсник Джексона по школе С. Маккея Дж. Макнери предложил ему в начале 1788 г. место окружного прокурора в самых западных диких районах штата. Весной Дж. Макнери, Э. Джексон и три других молодых и энергичных адвоката отправились в Нэшвилл, полные надежд. Нэшвилл конца 80-х годов представлял собой отдаленный, изолированный бездорожьем анклав, в котором имелись суд, пара лавок и таверна, винокурня, несколько десятков простых домов. Джексон сразу окунулся в бессчетное количество дел - главным образом по должникам, по составлению контрактов и проверке прав на земельные участки.

 

В последующие десять лет он много разъезжал по огромному району, не забывая при этом закладывать основы своего материального благополучия. Из-за нехватки денег на Западе Джексон принимал гонорары земельными участками. Как писал один из хорошо знавших его по Нэшвиллу, "секрет его процветания был достаточно прост: Джексон приобретал большие участки земли, когда они могли быть куплены за лошадь или корову, и дожидался, пока поток иммигрантов не поднимал их значительно в цене"5. Он умел ладить с богатыми кредиторами и быстро сблизился с господствовавшей на этой территории политической кликой, поднявшись благодаря ей на несколько ступенек в судебной иерархии.

 

Расчетливым, хотя драматичным и скандальным оказалось его бракосочетание в 1792 г. с Рэчел Донелсон. Семья Донелсонов была одной из самых богатых в Нэшвилле. Злые языки потом в президентских кампаниях 1824 и 1828 гг. не упускали случая обвинить его в безнравственном поведении, напоминая о некоторых, казалось бы, сомнительных сторонах заключения брака с Рэчел. На самом деле это был спокойный и счастливый брак, в котором любовь с годами только углублялась. Рэчел оказалась отличной хозяйкой и именно она являлась настоящим "бизнесменом" в семье. В 1795 г. Джексоны купили большую плантацию в 12 милях от Нэшвилла, заложив основу своего известного имения "Эрмитаж"6.

 

Когда в 1796 г. штат Теннесси вступал в Союз, Джексон был уже крупным землевладельцем, безусловно, относился к верхушке нового штата и, естественно, участвовал наряду с другими 54 делегатами в конституционном конвенте штата в январе 1796 года. Хотя он не принимал активного участия в разработке первой конституции Теннесси, традиция считает, что он дал название штату (по имени чирокского вождя - Тиннас). С именем Джексона связано в американской истории так много легенд, что непросто поверить в эту версию. Политические взгляды молодого политика были в это время неопределенными, он интуитивно держался среднего пути, предпочитая голосовать, как большинство. В том же 1796 г. Джексон совершил настоящий скачок в политике: он стал депутатом от Теннесси на единственное место в палате представителей конгресса США. При этом сыграли роль не его взгляды, а то, что он был "человеком" всесильного тогда губернатора штата У. Блаунта. Через год Джексон стал сенатором.

 

Пребывание в конгрессе США для новичка Джексона было хорошей школой, но одновременно мучительным и тяжелым делом. Утонченный в манерах А. Галлатин позднее оставил описание Джексона при первой встрече с ним в конгрессе: "Это был высокий, худой и простовато выглядевший персонаж с длинными локонами волос, свисавшими на лицо, в странном наряде, с манерами и поведением, выдававшими в нем грубоватого дикаря из глубинки"7 . При всем явном преувеличении эта характеристика выдает ту атмосферу, в которой приходилось находиться столь легковозбудимой натуре, как Джексон. В прессе Теннесси он выглядел вполне прилично: Джексон, как и многие представители Запада, преклонялся перед правами штатов и их самостоятельностью, настороженно относился к сильному центральному правительству, рассчитывая на помощь федеральных властей только в одном вопросе - защите границы от индейцев.

 

Весной 1798 г. Джексон ушел в отставку. К этому его толкали и личные финансовые проблемы. Еще в 1795 г. он совершил крупную и крайне неудачную финансовую сделку, грозившую ему тюремным заключением. И чтобы расплатиться с долгами по обязательствам, он нуждался в более солидных доходах, чем оклад конгрессмена. Выплата долговых обязательств затянулась почти на десять лет, навсегда породив у него подозрительность к сомнительным и рискованным финансовым операциям. Положение активного предпринимателя и земельного спекулянта не раз ставило Джексона в двусмысленное положение: он страшился авантюрных банковских сделок и одновременно не мог не обращаться за помощью к банкам.

 

Вернувшись в Теннесси, Джексон занял место члена Верховного суда штата с доходом в 600 долл. в год. Как отмечал один из коллег Джексона, заседания, которые он проводил, были "короткими, процедурно не точными, иногда просто безграмотными, но в целом справедливыми по вердикту"8. Джексон за годы пребывания на этой должности (до 1804 г.) уладил личные финансовые дела и значительно расширил деловые связи со многими видными людьми штата. Он рано оценил преимущества политика в стремлении занять значительное место в обществе. Политика выступала в его представлении как ведущий инструмент стабилизации и упорядочения общества, пресечения анархии и прочих бедствий, столь памятных ему по трагическим дням его жизни.

 

В первом десятилетии XIX в. главным в жизни Джексона было умножение своего состояния, забота о разраставшемся имении и семейные дела. Но желание утвердить себя в более заметной должности не покидало его в это время. В 1802 г. он, почти не знакомый с военным делом, с третьей попытки при прямой поддержке своего товарища по первым дням в Нэшвилле, а теперь губернатора штата Э. Роуна получил должность генерал- майора милиции Теннесси. Полускандальное избрание Джексона привело его к дуэли с соперником по выборам - известным местным героем войны за независимость. Дуэль превратилась в фарс. (Джексон несколько раз в жизни дрался на дуэлях, пожалуй, всегда излишне легко бросая вызов. Наиболее знаменитая - дуэль в 1806 г. с лучшим стрелком Теннесси 27-летним денди Ч. Дикинсоном с расстояния в 7,5 метров, когда Джексона спас широкий плащ, скрывший его худую фигуру. Дикинсон был убит, причем Джексон проявил к памяти противника небывалую нетерпимость. Дикинсон выступал в его глазах как угроза миру ценностей Джексона, как символ стихии эгоистичной и агрессивной культуры нового поколения.)

 

В период президентства Т. Джефферсона Джексон предпринял еще одну попытку политического возвышения: в 1804 г. он предложил главе страны свою кандидатуру на пост губернатора территории Нового Орлеана, знакомой ему по судебно-адвокатской деятельности. Примечательны методы, которыми Джексон пользовался: он избрал путь закулисного лоббирования, подготовил рекомендательные письма от видных политиков и т. п. По характеристике Р. Ремини, "Джексон относился к числу политиков, которые были не настолько глупы, чтобы доверить судьбу своей карьеры в ненадежные руки масс избирателей"9. Сдержанное отношение Джексона к третьему президенту вызывалось не только безразличием последнего к его просьбе, но и приверженностью Джексона к более ортодоксальным и консервативным взглядам на права штатов. Находясь ближе к таким деятелям, как Дж. Рэндолф (Вирджиния) и Н. Мэкон (Сев. Каролина), критиковавшим Джефферсона за уступки федералистам, Джексон предпочитал традиционный партикуляризм штатов.

 

И все же большую часть времени тогда отнимали у Джексона его частные дела: огромное хозяйство, заботы по "Эрмитажу", прием гостей. "Его дом был открыт для всех, - писал молодой офицер милиции, - являлся прибежищем для друзей и знакомых, всех путешественников, посещавших штат"10. Джексоны жили в "Эрмитаже" относительно спокойно, владели 640 акрами земли, одной из немногих в Теннесси механической прядильней, держали большое число рабов, выращивали самые разнообразные культуры, но больше всего - хлопок и пшеницу, разводили породистых лошадей, что было давней страстью Джексона, одно время даже имели крупный магазин. Эта в целом безмятежная и благоустроенная жизнь прервалась летом 1812 г. неожиданными вестями о начале новой войны с Англией.

 

Хотя Англия захватывала американские корабли, вмешивалась в ход внешней торговли США и поощряла индейские набеги, не менее важной причиной войны был рано проявившийся американский экспансионизм. "Ястребы" в конгрессе и вне его стен - Дж. Кэлхун, Г. Клей, Р. Джонсон (Кентукки), П. Портер (Нью-Йорк), Ф. Гранди (Теннесси) и другие - принадлежали к поколению, лишенному славы участников войны за независимость, и жаждали утвердить себя, создав американскую империю, включив в нее Канаду на севере и испанскую Флориду на юге. Джексон относился к этому поколению. В 1812 г. ему было 45 лет. К началу англо-американской войны 1812 - 1814 гг. его военный опыт равнялся нулю, но именно Джексону суждено было одержать самую крупную победу над англичанами в истории США.

 

Джексон сразу предложил через губернатора Теннесси свои услуги военному министру, гарантировав набор 25 тыс. добровольцев. Его обращение просто игнорировали, и только после того, как в администрации осознали возможность нападения англичан с юга на Новый Орлеан, милиции Теннесси было приказано двигаться на помощь генералу Уилкинсону. Зимой и весной 1813 г. состоялся первый в жизни Джексона военный поход. Как и во всех кампаниях здесь проявились своенравие Джексона, его неукротимая воля, абсолютная решимость одержать победу. Порою он ставил сверхчеловеческие задачи перед своими людьми, но и самоотверженно заботился о них.

 

Поход первой половины 1813 г. был крайне тяжелым, и главное - напрасным. Пройдя огромное расстояние, Джексон получил приказ распустить людей. Он был взбешен: 500 миль от базы, без жалованья, транспорта, при постоянных неудачах на фронтах - и домой! И, отреагировав в своем стиле и достаточно эмоционально ("идиоты из Вашингтона!"), усмотрел козни лично против него и в нарушение приказа решил вести людей обратно в Нэшвилл, даже "если бы ему пришлось тащить каждого солдата на своей спине"11.

 

Репутация боевого генерала и истинного защитника интересов Запада Джексон приобрел в 1813 - 1814 гг. в походах против индейцев-криков. Крики, ведомые отважным Текумсе, собирались из северных и южных племен воссоздать на территории Миссисипи огромную конфедерацию и отбросить белых через горы к морю. Изгоняемые со своих земель и провоцируемые белыми, они осенью 1813 г. совершили несколько нападений в Алабаме на поселения и форты, а в одном из них устроили настоящую резню, убив более 400 человек. Весть о ней моментально пронеслась по всему Западу, рождая ненависть и жажду мщения. Легислатура Теннесси объявила о наборе добровольцев, а во главе их поставила Джексона. Не оправившись полностью после очередной дуэли, Джексон выступил в поход в октябре 1813 года. Он гнал людей в Алабаму, не жалея ни себя, ни солдат, а вступив в нее, безжалостно уничтожал индейские поселки и отряды криков.

 

В конце марта 1814 г. Джексон одержал победу над основными силами криков, уничтожив при этом свыше 750 человек12. В войне с криками он выступил еще в одном качестве - в роли дипломата на переговорах с индейцами, если можно вообще назвать это дипломатией. С благословения правительства он собрал в одном из фортов вождей криков на совет об условиях мира и навязал им унизительные требования. Договор открыл огромные, вчера еще индейские земли, для заселения. Джексон стал героем на Юге и Западе. Но восьмимесячная кампания против криков оказалась разрушительной для его здоровья. Малярийный климат, отсутствие хорошей еды и пренебрежительное отношение к себе вызвали дизентерию в тяжелой форме.

 

Военно-тактическое искусство Джексона развивалось быстро: он с самого начала полагался на решительные, энергичные действия, ценил подготовительную работу, быстрые передвижения и разведку, доверие солдат и офицеров. В основе этих приоритетов лежали не академические военные знания, которых у него просто не было, а природный здравый смысл, трезвый расчет, интуиция и хорошее знание жизни на Западе. Правда, одно дело - разгонять на границе племена индейцев, и другое - противостоять регулярным английским войскам. Сам Джексон, ни минуты не колеблясь и не обращая внимания на слабость и болезни, после подписания договора с криками двинулся навстречу англичанам к Новому Орлеану.

 

Оборона города была чрезвычайно сложной. Джексон провел большие инженерные работы, укрепил свои силы за счет привлечения свободных негров Нового Орлеана, нашел общий язык с пиратами-бизнесменами местной гавани, нейтрализовал испанских и французских жителей города. Не все, однако, было учтено и сделано правильно. Джексон не угадал основного направления наступления англичан, которыми командовал Эд. Пейкнхэм, имевший опыт сражений против Наполеона в Европе, дав ему возможность подойти слишком близко к городу. Победа при Новом Орлеане была достигнута частично за счет неудачных попыток англичан скоординировать в болотистой и островной местности свои атаки, умения Джексона направить мощнейший огонь на редуты Пейкнхэма, отличной стрельбы американцев и маскировки батарей, наконец, просто везения.

 

Сражения происходили с 23 декабря по 19 января 1815 года. В Генте 24 декабря США и Англия уже подписали мир, о нем до середины февраля в Америке не было известно. 4 февраля весть о победе под Новым Орлеаном достигла погруженного в мрачное уныние Вашингтона: город восторженно встретил ее, а 13 февраля пришла не менее удивительная весть - о мире в Генте. В общественном сознании успех в войне отныне навсегда ассоциировался с именем Джексона - он превратился в национального героя. В одном роль Джексона была действительно решающей: его успехи на юге определили направление последующей американской экспансии, и прежде всего в сторону испанской Флориды.

 

Личная переписка Джексона хорошо демонстрирует сильный душевный разлад и внутреннюю конфликтность его личности. Даже в победе он не мог быть спокоен за свою репутацию. Он чувствовал необходимость постоянно утверждать себя, не останавливаться в борьбе со своими реальными и надуманными врагами. Солдаты Джексона прозвали своего командира "старый орешник" за его твердость, мужество, силу и хладнокровие. Но за этими качествами Джексона скрывалась глубокая неуверенность, восходившая к воспитанию, полученному в провинции, к событиям, сделавшим его становление таким трудным и болезненным.

 

После возвращения в апреле 1815 г. в "Эрмитаж" Джексон, назначенный командующим всеми южными частями страны, получил возможность соединить военное управление с делами на плантации и приятной жизнью сельского джентльмена. 2400 долл. в год генеральского оклада и 1652 долл. на управленческие расходы вполне могли позволить это. Его штаб жил практически вместе с ним. После окончания войны с Англией единственно реальной заботой командующего являлась индейская проблема. В обязанности Джексона, в частности, входило выполнение ст. IX договора в Генте о возвращении индейцам имущества, отнятого у них до 1811 года. Генерал просто игнорировал ее. Сложнее обстояло дело с испанской Флоридой. Война с Англией продемонстрировала слабость южной границы США. Испания хотя и была тогда формально нейтральной, но некоторыми действиями во Флориде выражала сочувствие англичанам и враждебно настроенным индейцам. Если администрация Дж. Мэдисона осторожно вела себя по отношению к Испании, то Джексон, как и многие экспансионисты, весьма вольно трактовал права американцев.

 

Поток белых переселенцев во Флориду постоянно нарастал. Там появлялись компании земельных спекулянтов из США. Одну из них сформировали люди из Теннесси, близкие Джексону. Положение драматизировалось тем, что семинолы и остатки криков с территории Флориды совершали набеги на Джорджию. Президент Дж. Монро добивался покупки Флориды у Испании - давняя амбициозная мечта трех последних президентов виргинской династии. Зыбкая атмосфера на границе с Флоридой, флибустьерские экспедиции американцев и подозрительная деятельность там английских миссионеров - все это толкало Джексона к действиям. Поэтому, когда военный министр Кэлхун после очередного рейда семинолов из Флориды в Джорджию отдал в декабре 1817 г. приказ покончить с ними, Джексон оказался перед соблазном развязать этот индейско-флоридский узел раз и навсегда. В декабре он отправил Монро письмо с предложением захватить Флориду за 60 дней. Неизвестно, дал ли президент тайную санкцию на эту операцию, но все свершилось быстро и энергично. Джексон лихо промчался через границу, взял несколько фортов, спустил там испанский флаг, казнил двух англичан, обвиненных в провоцировании семинолов, и к весне 1818 г. покончил с индейцами. Испанские губернатор, чиновники и солдаты бежали в Гавану.

 

Джексон вернулся в Нэшвилл со славой. Иной была реакция в Вашингтоне. Администрация столкнулась с серьезной дипломатической проблемой. Действия Джексона во Флориде явились фактически необъявленной войной с Испанией. Кэлхун как военный министр был поставлен в двусмысленное положение, к тому же он был недоволен обращением Джексона через голову к президенту. Г. Клей возглавил в конгрессе силы, выступавшие за публичное осуждение действий Джексона. В целом Монро имел больше забот с Испанией, чем со своим народом, и ситуация была урегулирована государственным секретарем Дж. К. Адамсом: по договору 22 июня 1819 г. Флорида была куплена за 5 млн. долларов.

 

Захват Флориды по сути дела предопределил и решение судьбы индейских племен, живших восточнее Миссисипи. Основа действий была заложена Джексоном: через систему унизительных и кабальных договоров индейцы были выселены дальше на запад. Так было в 1813 г. с криками, в 1817 г. - с чироками и в 1820 г. - с семинолами. Джексон руководствовался практикой взаимоотношений индейцев и белых поселенцев и здравым смыслом, как ему казалось. Уже к 20-м годам XIX в. вполне сложились основы той индейской политики, которую он проводил, став президентом страны. Джексон полагал, что "постоянный рост и продвижение белого населения неизбежно подталкивают индейцев к одному из двух путей: либо они становятся трудолюбивыми гражданами, подчиняясь законам штатов и в результате ассимилируясь, либо удаляются туда, где они могли бы сохранить свои древние обычаи, не бросая их ради цивилизованного общества"13.

 

Сталкиваясь с индейцами многие годы и считая себя знатоком Запада, Джексон пришел к выводу, что "удаление" - единственное средство, выгодное и белым и индейцам. Он искренне заботился об объединении и безопасности американского народа, но во имя этого готов был пожертвовать жизнью и собственностью индейцев. Он не был ярым расистом в отношении их, но его расистские порою высказывания помогали камуфлировать социальный эгоизм и агрессивный экспансионизм немалой части белых американцев. Говоря словами Р. Ремини, "без Эндрю Джексона или кого-либо еще с его темпераментом, талантом и решимостью скачок американцев через континент тогда был бы мало возможен, если вообще осуществим"14.

 

В 1821 г. Джексон ушел в отставку с поста командующего и принял предложение Монро стать губернатором присоединенной Флориды: то ли ради оправдания всех своих предыдущих действий в отношении этой территории, то ли видя в новой должности путь наверх. "Флоридский эпизод" в жизни Джексона не был удачным, и он быстро осознал свою ошибку. Прежде всего, ему досталось тяжелое дело приема власти и имущества у испанцев, налаживания административного деления и организации выборов. Джексон действовал чрезвычайно авторитарно, вызывая массу протестов. Дж. К. Адамс потом писал, что он боялся прибытия очередной почты из Флориды. Губернатору были даны чрезвычайные полномочия, но реальная его власть строго ограничена. Джексон не мог смириться с тем, что его лишили права патронажа. Монро опасался самостоятельности Джексона, тем более, что он пытался наделить правом голоса всех, включая свободных негров и даже индейцев. В целом историки признают существенным вклад Джексона в "американизацию" Флориды.

 

Осенью 1821 г. раздраженный на Вашингтон Джексон запросил отставку, которая была принята. В возрасте 55 лет усталым и больным он вернулся в "Эрмитаж". С 1821 г. до конца жизни он почти ежедневно испытывал физическую боль: его мучили две пули в теле, одна из которых давала абсцесс, кашель, малярия, дизентерия и другие недуги. Весной 1822 г. его здоровье ухудшилось и Джексон был на пороге смерти. О политике не приходилось думать. Однако вскоре выяснилось, что он покинул болота Флориды всего лишь ради того, чтобы заменить их на "болота" Вашингтона.

 

Выздоровление шло медленно. Джексон находился под неустанным вниманием и заботой Рэчел, рядом с которой он всегда терял весь свой гнев и смягчался. В двухэтажном просторном доме кроме близких постоянно было много людей. В этой атмосфере покоя и радушия Джексон в 1822 - 1823 гг. внимательно наблюдал за обстановкой в стране: она рождала новые мысли, надежды и тревоги. Его беспокоило многое: бурное и неуправляемое развитие экономики, растущий беспорядок в обществе, усиление власти правительства, всеобщая коррупция в политике. В то же время, он не мог не замечать активности масс, жаждавших большего равенства и увеличения своего влияния в обществе. В результате постепенно оформлялась система его политических взглядов: в ней смешивались старые республиканские идеи об исконных правах штатов, нарождавшиеся идеи экономического либерализма, наконец, призывы к демократизации в сфере политики. Давняя подозрительность "грубоватого дикаря из глубинки" к Вашингтону представала теперь как неукротимое желание покончить с источником всех бед - вашингтонской кликой с ее главным орудием - продажным кокусом - закрытым партийным собранием конгрессменов.

 

В 1823 г. сначала легислатура Теннесси, а затем других штатов, особенно на Юге и Западе, выдвинули его кандидатуру в президенты. Страна сильно изменилась в 20-е годы XIX в.: выросло новое поколение, видевшее в Джексоне символ своих амбиций и надежд. Огромные массы буржуазных предпринимателей, мелких собственников видели в его жизни и достижениях свою судьбу. Но для избрания Джексона одной его популярности было мало: необходима была организация и рутинная работа на местах. Ее возглавила "хунта" в Нэшвилле - группа самых доверенных лиц Джексона - Дж. Итон, Дж. Овертон, Ф. Гранди, У. Льюис и некоторые другие. Все это были "верхи" местного общества: плантаторы, банкиры, ведущие журналисты. Понимая трудности выхода по сути дела новичка Джексона на такой уровень политической борьбы, "хунта" вела кампанию и на "малом" фронте - за кресло сенатора от Теннесси.

 

В 1823 г. "хунта" выпустила с последующим переизданием в 1824 г. известный памфлет "Письма из Вайоминга" (11 писем). Авторы сумели использовать главное в сознании людей - их страх, что "нация погрузилась в интриги и плохо управляется, добродетель и моральные устои революции поколеблены", и проводили простую мысль: только через избрание Джексона и возвращение к революционным принципам страна может восстановить свои силы15. Это оживление идеологии буржуазного республиканизма с его концепцией борьбы, свободы и власти очерчивало идеологические контуры набиравшего силу движения Джексона.

 

Избранный в сенат, Джексон появился там в декабре 1823 г., когда в кулуарах велись разговоры в основном о выборах президента. Он не играл существенной роли в законодательном процессе, но своим благородством, осанкой и терпимостью к мнению других удивил и убедил многих в конгрессе, что он мало похож на того дикаря, о котором в свое время говорил Галлатин. По мере приближения дня голосования его шансы росли.

 

Президентские выборы 1824 г. отличались обилием кандидатов, сохранившейся ролью кокусов и сложными интригами, закончившимися в результате "сделкой" Адамса с Клеем. Для массового избирателя причиной поражения Джексона была представлена эта "коррумпированная сделка" - крик о ней не прекращался в течение всех последующих четырех лет. Реально же оценив ситуацию, "хунта" вместе с Джексоном энергично взялась за формирование новой мощной коалиции. Президентская кампания Джексона 1828 года началась в 1824 году.

 

После того как легислатура Теннесси в октябре 1825 г. выдвинула его вновь, Джексон, проведя в сенате всего две сессии, покинул его и, вернувшись в родной штат, возглавил центральный комитет в Нэшвилле - расширенный вариант "хунты". Комитет установил связи с подобными организациями в других штатах, помог учредить несколько газет и наладил устойчивые связи с Вашингтоном. Но самое главное - комитет сразу стал ориентироваться на создание союза местных политических клик из различных регионов страны. С учетом демократизации избирательного права стратегия включала также формирование разветвленной организационной структуры коалиции. Складывание новой партии было длительным процессом, и к 1828 г. она была далека от идейного и организационного единства.

 

Идеологически движение Джексона представлялось не просто крестовым походом за восстановление народного правления и выкорчевывание коррупции, но и как возрождение борьбы между аграрно-демократическим, подлинно джефферсоновским путем развития США и узкогрупповым торгово-промышленным вариантом, исходившим в свое время от А. Гамильтона и федералистов. Открытое и смелое послание нового президента Адамса в декабре 1825 г. в духе "американской системы" способствовало этому идеологическому и политическому размежеванию. Особенно была встревожена политическая группировка из "имперского" штата Нью-Йорк во главе с М. Ван-Бюреном, близкая массам новых предпринимателей и не чуждая риторики эгалитаризма. На Юге к Джексону тяготели защитники традиционных прав штатов во главе с Кэлхуном.

 

Концепция союза политических фракций получила развитие на многих встречах и обсуждениях лидеров. Согласованы были идеи сплочения фракций вокруг Джексона как военного героя и жертвы "коррумпированной сделки" 1824 г., а также комбинированных действий на принципе партийной альтернативности, на чем особенно настаивал Ван-Бюрен. Сам Джексон определенно не высказывался по большинству вопросов дня: очень осторожно по тарифам и проблеме федерального финансирования "внутренних улучшений", по банкам и банкнотам звучали весьма глухие намеки на критику, и лишь в двух вопросах его позиция была ясна с самого начала. Широким слоям населения импонировали твердость Джексона в изгнании индейцев за Миссисипи и его решимость основательно перетрясти государственный аппарат, очистив его от коррумпированных элементов. При всей осторожности Джексона местным политическим кликам, заправлявшим делами в штатах, к выборам 1828 г. практически было ясно, к чему он клонит.

 

Сама кампания этого года представляла собой классическое предвыборное шоу со всеми его негативными чертами. Джексон понимал роль рядовых избирателей, поэтому акцент был сделан на широкомасштабную риторику и многочисленные массовые мероприятия. Стороны словно соревновались в изобличении пороков друг друга. Для Джексона выборы в личном плане завершились трагедией: опубликование в прессе слухов, порочивших честь Рэчел, перемывание обстоятельств их брака в 1792 г. послужили толчком к сердечному приступу и ее смерти в декабре 1828 года. Джексон был потрясен. Он и раньше рассматривал критику в свой адрес как личный выпад; с потерей жены эта склонность превратилась в манию.

 

Выборы 1828 г. принесли Джексону убедительную победу. Он стал первым президентом с Запада, и в глазах основных масс американцев, отдавших за него голоса, положил конец контролю за правительством со стороны плантаторской и торговой аристократии Вирджинии и Новой Англии: началась эра "народного" президента.

 

Инаугурация Джексона - одна из легенд американской истории. Люди со всех концов страны собрались у Капитолия, чтобы быть свидетелями "триумфа великого принципа самоуправления". "Они преодолевали 500 миль, - писал Д. Вебстер, - чтобы увидеть генерала Джексона, и, похоже, действительно думали, что страна спасена от какой-то ужасной опасности"16. Речь президента была короткой, неясной и не содержала ничего конкретного. Толпа от восторга едва не разрушила садик у Белого дома и, по отзывам очевидцев, грозила раздавить Джексона. Такая инаугурация в глазах одних - ужасное начало деятельности новой администрации, по мнению других - свидетельство подлинной демократии.

 

Кабинет Джексона оказался одним из самых слабых в XIX веке. Из крупных фигур в него вошли Ван-Бюрен как государственный секретарь и Кэлхун в качестве вице-президента. В основном члены кабинета подбирались по принципу личной близости к Джексону и представляли не искусных администраторов, а руководителей его кампании, друзей и преданных журналистов. С самого начала заметным являлось "западное ядро" в кабинете. Верный себе, Джексон энергично взялся с таким кабинетом проводить обещанные реформы. Весной 1829 г. в послании конгрессу, в указаниях главам департаментов они приобрели вполне четкие очертания: строжайшая экономия расходов правительства, выплата государственного долга, умеренные тарифы, распределение по штатам доходов от продажи общественных земель, изменение структуры Банка США, урегулирование отношений с Англией и Францией, конституционная поправка по выборам президента и вице-президента в сторону их демократизации, но главное - смена чиновников и "чистка" аппарата.

 

Но реформы пришлось отложить. Хрупкая и аморфная коалиция Джексона после выборов вошла в стадию реорганизации: вскоре обнаружились ее внутренние противоречия, несовпадение интересов местных политических клик, взаимная подозрительность их лидеров. Этот типично переходный период в политической борьбе - в данном случае от "элитной" политики к "массовой" во имя демократизации капитализма - был полон кризисов разного масштаба, захватывавших администрацию, конгресс, нарождавшиеся партии. В первый срок президентства Джексона наиболее крупным по своим последствиям являлся кабинетный кризис, продолжавшийся до лета 1831 года. Он завершился отставкой всей администрации и формированием ее нового состава, более способного к осуществлению реформистских начинаний президента.

 

Современники быстро уловили, что в основе кризиса - конфликт между Ван-Бюреном и Кэлхуном относительно контроля над администрацией. Реально столкновение носило еще более фундаментальный характер и касалось общей направленности преобразований в стране - либо на основе баланса интересов различных слоев и регионов при общей демократизации, что объективно отстаивала группировка Ван-Бюрена, либо во имя торжества аграрно-плантаторских целей развития общества и при обслуживающих функциях торговли, финансов и промышленности, о чем мечтали многие южане, и Кэлхун в частности. Отсюда вырастали разночтения в трактовках некоторых конституционных вопросов, и прежде всего о правах федерального правительства и властей штатов. Внешне кризис свелся к обструкции, устроенной большей частью кабинета и вашингтонского общества семье военного министра Итона, являвшегося ближайшим сподвижником Джексона. Итон женился незадолго до выборов на очаровательной, но с сомнительной репутацией женщине. Первой со светским демаршем выступила чета Кэлхунов. Из всех близких Джексону людей только Ван-Бюрен проявил лояльность по отношению к Итону. Его роль в этом конфликте, по-видимому, была ключевой. По инициативе Ван-Бюрена кабинет был распущен и Итон ушел в отставку.

 

Джексон в 1829 - 1831 гг. не часто созывал кабинет, предпочитая ограничиваться узкой группой неформальных советников и тем самым рождая миф об "узурпации власти". Летом 1831 г. он наконец решился на роспуск кабинета, шаг совершенно необычный и не встречавшийся прежде в истории страны и поэтому воспринятый современниками как полный крах правительства. В окружении Джексона появились иные люди, в основном из Теннесси - А. Кендалл, Ф. Блэр и Э. Донелсон, помогавшие ему в составлении речей. Блэра пригласили из Теннесси в Вашингтон редактировать с декабря 1830 г. газету "The Globe", ставшую официозом администрации вместо "Telegraph", издававшейся Д. Грином, близким по своим взглядам Кэлхуну. Эти и другие лица составили "кухонный кабинет" Джексона. Он не отличался стабильностью и в целом его ни в коем случае нельзя считать своеобразной "диктатурой за троном". В управлении правительством, распределении должностей и руководстве демократической партией ему принадлежала вспомогательная, совещательная роль.

 

Как в прежние годы военной карьеры, Джексон вникал во все детали: прислушиваясь к советам, он утверждал принятые решения как свои. После него в 1836 г. осталась сеть советников и консультантов, включавшая кабинетных чинов, издателей, членов конгресса, политических лидеров и просто друзей из различных частей страны. Джексон был создателем, центром и движущей силой этой системы. Он не только посвящал долгие часы выработке "принципов" деятельности глав департаментов, но и регулярно встречался с каждым из них, обсуждая дела их ведомств: особенно волновало Джексона состояние финансов.

 

Пока не были урегулированы проблемы кабинета и отношений с фракциями конгресса о проведении реформ не приходилось думать. На первый план выступили задачи обновления государственного аппарата и негативная, контролирующая функция исполнительной власти. Хотя Джексон настойчиво декларировал "чистку" аппарата, результаты в этом деле были весьма скромными. За первые 18 месяцев он сумел сместить только 919 человек из 10093, а за все 8 лет своего президентства - лишь 9% всего состава, то есть не больше, чем предыдущие администрации17. Это выглядит как естественное убытие по старости, в связи со смертью и увольнением за некомпетентность.

 

Его приверженность к "чистке", больше декларативная, чем по существу, порою приводила к конфузным ситуациям, как, например, когда он вопреки советам Ван-Бюрена назначил на должность главного контролера нью-йоркской таможни С. Свартваута, человека с криминальными наклонностями. Кампания "чистки" аппарата принесла недобрую славу президенту не столько из-за случаев вроде дела Свартваута, сколько из-за ее очевидного партийного характера, из-за того, что Джексон не сумел отмежеваться от людей вроде сенатора У. Марси (Нью-Йорк), исповедовавшего принцип "партии принадлежит все". В целом же обновление аппарата чиновников было шагом к демократизации правительства. Оно позволяло быстро реагировать на изменения требований масс избирателей.

 

Что касается контролирующих функций президента, то наиболее крупный эпизод в этом плане на первых порах - вето Джексона на билль по Мейсвилской дороге, ясно показавшее своеобразие трактовки им американского федерализма. Весной 1830 г. в конгрессе обсуждался законопроект о расходовании федеральных средств на строительство дороги между Мейсвилом и Лексингтоном в Кентукки. Начатая еще в 1811 г. в Мэриленде дорога продвигалась все дальше на запад, и участок, о котором шла речь в 1830 г., целиком находился на территории одного штата. Джексон, внимательно следивший за ходом дебатов в конгрессе, 27 мая 1830 г. наложил вето на принятый палатами законопроект. Его аргументы имели в основном конституционный характер.

 

В обоснование законности "сокращения расходов и экономии в правительстве" Джексон ссылался на отсутствие в конституции положения, разрешающего федеральной власти участвовать в субсидировании проектов местного масштаба и быть членом кампании, учрежденной штатной легислатурой. "Противное, - разъяснял Джексон, - приведет к системе подкупа и подрыву честности властей и более того, окажется вредоносным и опасным для свободы и нравственных устоев народа"18. Президент не отвергал использования федеральных средств в тех очевидных случаях, которые касались реализации общенациональных целей, например, укрепления обороны страны. Во всех же локальных проектах Джексон демонстрировал твердость.

 

Волна отказов президента на принятые конгрессом билли по "внутренним улучшениям" обрушилась на крупный бизнес весной 1830 года. Впервые в американской истории Джексон прибег к "карманному вето" - затягивал вынесение своего решения до закрытия сессии и тем самым "топил" билль вообще. Объективно подобное отношение исполнительной власти к "внутренним улучшениям" содействовало демократизации капитала, а в идеологическом смысле - укрепляло иллюзии масс в отношении равенства возможностей в предпринимательстве, хотя реально вовсе не лишало крупный бизнес выгод "свободной конкуренции". Эпоха Джексона - время интенсивного "внутреннего строительства" и накопления больших капиталов в результате многочисленных проектов самого различного масштаба.

 

Философия экономического либерализма, преклонение перед традиционными ценностями американского индивидуализма и правами штатов, борьба с личными врагами определили реакцию Джексона на деятельность Банка США, судьба которого так волновала различные политические силы в обществе. Многие "национальные республиканцы", и особенно Клей, видели в нем основной инструмент форсирования экономического прогресса на базе союза федеральной государственности с бизнесом. Демократизация в экономике и политике имела в их конструкциях подчиненный характер и рассматривалась ими как результат этого процесса, а не его исходная предпосылка. В начале 30-х годов среди лидеров "национальных республиканцев" в конгрессе постепенно вызревала идея уже на выборах 1832 г. поставить вопрос о Банке в качестве главного пункта кампании, хотя срок его хартии истекал только в 1836 году. В основе подобной тактики лежала уверенность в том, что Джексон не утвердит билль о ее продлении и тем самым в значительной степени растеряет шансы на переизбрание. 6 января 1832 г. соответствующий законопроект появился в конгрессе.

 

Начало 1832 г. принесло Джексону массу волнений. Сильные боли в руке от находившейся там уже 20 лет пули наконец вынудили его согласиться на операцию. Она была сделана без анестезии. Едва он оправился, последовал новый удар, воспринятый им как личный выпад: сенат 25 января не утвердил Ван-Бюрена на пост посла в Англии. Президент усмотрел в этом руку Кэлхуна и Клея. Задолго до конвента демократов 1832 г. Джексон выбрал Ван-Бюрена своим напарником в предстоящей кампании. Фактически майский конвент партии решал один вопрос - утверждение кандидатуры вице-президента. Строго говоря, он даже не избрал Джексона, а просто "согласился" с решениями многих конвентов штатов. Не была принята программа или какая-либо декларация принципов.

 

Но самым тревожным для Джексона был ход обсуждения в конгрессе и в прессе банковского вопроса. Как и во многих предыдущих своих битвах он персонифицировал силы зла. В данном случае коррумпирующее влияние Банка на общество олицетворял в его сознании глава этого финансового гиганта Н. Биддл. Последний представал достойным соперником Джексона. Даже Адамс с его суперкритическим подходом к людям очень высоко отзывался о способностях, многообразных талантах, рафинированной культуре Биддла. В июне-июле билль о продлении полномочий Банка после 1836 г. успешно преодолел обе палаты и был представлен президенту. 10 июля Джексон ответил своим знаменитым вето. Послание президента - один из самых сильных и вместе с тем противоречивых документов подобного рода в истории США. В нем не проводился анализ экономической ценности Банка, зато достаточно было эгалитаристской риторики в духе концепции равенства возможностей и борьбы с привилегиями в обществе. Одновременно послание являло собой серьезный конституционный документ19.

 

Джексон взял на себя смелость трактовать конституционное право США в пользу президентской власти. Это хорошо просматривалось по трем позициям. Во-первых, он отверг, ссылаясь на независимость президента от решений Верховного суда, версию сторонников Банка о его конституционности, утвержденной ранее высшей судебной инстанцией в одном из дел, и декларировал право исполнительной власти самой выносить вердикт о судьбе Банка. Во-вторых, Джексон расширенно толковал свои законодательные полномочия. Все девять вето до него выносились президентами в ситуациях, когда билль прямо нарушал конституцию. Джексон полагал возможным аннулировать законопроекты по любым другим причинам, которые глава исполнительной власти сочтет важными. В- третьих, поколения американцев выросли в неприязни к сильному правительству и свое представительство они традиционно ассоциировали с конгрессом как выборным органом. Джексон в послании исходил из того, что представительские функции в равной мере принадлежат и президенту, гаранту свобод граждан.

 

Критики из рядов набиравшей силу оппозиции, защищая корпоративные интересы конгресса, упрекали Джексона в узурпации власти в стране, говоря, что суть теперь не в том, что "конгресс собирается сделать, а в том, что позволит президент"20. Современники - представители обеих сторон - в острой полемике явно переоценивали значимость этой борьбы президента с Банком для экономического развития страны. Естественно, Джексон не помышлял об искоренении банков в обществе, как порою утверждали его горячие критики. Речь шла лишь об известной демократизации кредитной системы страны и приближении ее к нуждам предпринимателей.

 

Историки обычно в прошлом лишали Джексона достоинств мыслителя и политика-стратега и объясняли его поведение ссылками на личные качества этого человека: характер, темперамент, иллюзии и предубеждения. Только в немногих работах президент предстает как человек с собственным видением мира, способный в борьбе утвердить свои принципы. Для понимания политического мышления Джексона важным является его отношение к "коррумпированной сделке" 1824 года. Оно породило буржуазно-демократическую концепцию "правления большинства" как условия торжества прав граждан и экономического прогресса. Эта концепция прозвучала уже в первом послании Джексона как президента и повторялась при каждой возможности. Он исходил из того, что все должностные лица в государстве - выборные или назначенные - подведомственны контролю народа. Инструментами его, в представлении Джексона, являлись частая смена чиновников, прямые выборы президента раз в шесть лет на один срок, а также сенаторов.

 

Демократизм президента - в том, что, признавая неизбежность конфликтов в обществе и порою прямо говоря о классовой борьбе, он в этом конфликте интересов сделал выбор в пользу широких масс предпринимателей, мелких собственников. Однажды Джексон суммарно сам очертил эти линии размежевания в обществе и свою позицию. "Если достойные йоменри Теннесси, - писал он, - спросили бы кандидатов по некоторым основополагающим вопросам, они бы без труда поняли различия между демократами и вигами, нуллификаторами и скрытыми федералистами. Им следовало бы поинтересоваться, против ли национального банка эти кандидаты, поддерживают ли они узкое толкование федеральной и штатных конституций, смену чиновников, республиканский принцип, что народ - носитель суверенной власти, а чиновники - лишь его представители, а также то, что он имеет право отдавать распоряжения этим представителям, а те обязаны либо подчиниться либо уйти в отставку"21.

 

Поскольку вопрос о Банке благодаря усилиям "национальных республиканцев" являлся центральным на выборах 1832 г., его судьба решалась тогда действительно массами избирателей. Джексон держался в стороне от кампании. Победа ковалась его "лейтенантами" А. Кэндаллом, Ф. Блэром, Л. Льюисом, Э. Донелсоном и прочими из его маленькой "армии" политиков по всей стране. Реально всем руководил Кэндалл, заботившийся об организации, газетах, памфлетных материалах, мероприятиях-шоу и прочих атрибутах работы с массами. Новые методы были велением времени. Развертывание промышленности, быстрый экономический рост начала 30-х годов XIX в., революция на транспорте, повышенная миграционная активность и социальная мобильность, одержимость людей в бизнесе, в преуспевании - все это формировало новые контуры американского общества, подталкивавшие политиков к иному стилю деятельности. Джексон символизировал в глазах многих эту динамичную и переменчивую жизнь. К 1832 г. он был уже не просто "герой Нового Орлеана", а в большей степени выступал как "человек от народа".

 

С Банком ситуация прояснилась и все теперь зависело от мнения избирателей, сама кампания по переизбранию находилась в умелых руках "кухонного кабинета". Летом 1832 г. Джексона всерьез беспокоил лишь один вопрос - отношение к только что принятому высокому тарифу со стороны южан и прежде всего Южной Каролины. Президент с тревогой наблюдал за действиями нуллификаторов штата, объявивших не действующими на своей территории федеральные законы, напряженностью, складывавшейся в таких городах, как Чарлстон, где толпы вооруженных людей грозили любыми способами отстоять вольности Юга. Хотя Джексон не верил первоначально, что события приобретут ожесточенный характер и придется использовать силу, он все же предпринял некоторые превентивные полувоенные меры. Ситуация в штате к ноябрю заметно ухудшилась. В эти дни нового надвигавшегося кризиса стали известны результаты президентских выборов - Джексон одержал более чем убедительную победу над Клеем: за него проголосовало 55% избирателей (37% - за Клея) и 219 выборщиков (49 - за Клея).

 

Президент полагал, что решение проблемы нуллификации возможно при твердости со стороны центральных властей, благоразумии населения и официальных лиц Южной Каролины и снижении тарифных ставок как уступки южанам. Такова официальная схема, и Джексон не давал публично проявиться ярости и гневу, сквозившим в его частной переписке. 10 декабря с помощью государственного секретаря, тонкого знатока права, Эд. Ливингстона он представил стране "Прокламацию" - смелое и прямое заявление его взглядов на кризисную ситуацию. Это - один из самых значительных документов в американской истории, обычно сравниваемый с инаугурационной речью А. Линкольна. "Прокламация" содержала в себе точность и искусность юридических выражений, чтобы сделать конституционные аргументы впечатляющими и убедительными, и одновременно сохраняла страстность языка Джексона, что придавало ей особый дух и жизненную силу.

 

Начало "Прокламации" сразу выражало суть позиции президента: "Я считаю, - писал Джексон, - что право аннулировать закон Соединенных Штатов, заявленное каким-то одним штатом, несовместимо с существованием Союза, противоречит букве конституции, не вытекает из ее духа, не согласуется ни с одним принципом, на которых она основывается, и подрывает самое великую цель ее принятия"22. Джексон при написании "Прокламации" выступил как вполне самостоятельный мыслитель, не просто изложивший ту или иную распространенную в обществе систему взглядов на конституцию, но и развивший конституционное право в вопросе об истоках единства и целостности страны. Если большой знаток конституции Д. Вебстер не шел дальше эмоционального заявления, что единство - это благословение для народа, то Джексон категорически утверждал историческое единство колоний с самого начала - в борьбе за существование и против английской королевской власти. Широкое историческое толкование "Соединенных Штатов" проистекало у Джексона, конечно, не из отличного знания истории, а базировалось скорее на здравом смысле и понимании того, что если именно народ многими десятилетиями создавал единый союз, то ему и принадлежит право изменять или распускать союз штатов. Осмысление в демократическом духе истории становления американской государственности ставит Джексона в ряд самых крупных политиков США за все годы существования страны.

 

Джексон понимал необходимость наряду с декларациями и призывами конкретных действий. Он проявлял сдержанность, но не прекращал военных приготовлений и попыток через конгресс снизить таможенные пошлины. В целях обоснования программы военных мероприятий - весьма умеренных по характеру и масштабам - и получения у конгресса необходимых сумм Джексон передал 16 января в высший законодательный орган "военный билль", тут же названный в Каролине "кровавым". В нем кроме конкретики конфликта, предостережений президента и перечня необходимых мобилизационных мероприятий есть ряд принципиально новых конституционных положений23. Джексон решительно изъял право на выход из состава союза из числа традиционных ценностей американского бытия, - то, что длительное время рассматривалось поколениями американцев как составная часть прав штатов и как в конечном счете инструмент по защите их индивидуальных свобод. Президент нарушил святость прошлого и в другом вопросе - о характере и функциях федеральной исполнительной власти. Традиционный буржуазный республиканизм "отцов-основателей" гарантом свобод граждан полагал сильные штаты как противовес центральной администрации. Подобная идеология к середине 30-х годов XIX в. уже не вполне соответствовала новому состоянию общества с его рождающейся промышленной культурой и набиравшими силу демократическими процессами. В представлении президента защита свобод граждан требовала сильной центральной исполнительной власти, избираемой на широкой демократической основе. Джексон таким образом усилил в буржуазном республиканизме его демократические черты.

 

Что касается плана снижения тарифных ставок, то здесь президента формально ждал меньший успех: конгресс забаллотировал организованный им законопроект о сокращении в срочном порядке ставок в среднем на 25%. Произошло это в результате закулисных маневров Клея, Кэлхуна и многих лидеров "национальных республиканцев". В итоге был принят компромиссный тариф Клея, устроивший большую часть южан. Но по существу Джексон одержал победу в главном: "военный билль" и компромиссный тариф 1833 г. прошли в паре, к чему стремился президент. Подобная тактика, центристская по своей сути, больше соответствовала его статусу президента и гаранта целостности страны, чем та или иная крайность, - "военный билль" против полуфритредерского тарифа, - которых придерживались разные стороны в конституционно-политическом кризисе 1832 - 1833 годов. Джексону принадлежала главная заслуга в его разрешении и тем самым укреплении единства страны в тот период.

 

6 мая 1833 г. Джексон находился на Потомаке, на борту парохода. Рейс был обычным, и кроме Джексона и некоторых членов кабинета на пароходе находилось немало пассажиров. На стоянке в Александрии в каюту президента ворвался Р. Рэндолф, лейтенант флота, уволенный по специальному распоряжению президента в отставку за воровство, и набросился за него с кулаками. Прибежавшие на шум друзья лейтенанта вытащили его на берег, и он скрылся. Джексон отделался ушибами, но был сильно раздосадован, что не успел дать должного отпора. Правда, он же позднее высказался против осуждения Рэндолфа. Этот эпизод - первое в истории США нападение на главу государства. То, что это произошло по отношению к Джексону, вряд ли можно считать случайным: очень необычной была сама личность президента, но изменились и нравы, обычаи, поведение людей.

 

Джексон положил начало другой традиции. Летом 1833 г. он предпринял попытку обширного турне по Новой Англии с участием в многочисленных и массовых мероприятиях. До него только Дж. Вашингтон и Дж. Монро практиковали подобные поездки, но они имели более официальный характер, а сами президенты представали в общении с простыми людьми как живые монументы. Джексон преследовал цель сплотить американцев, сильно растревоженных нуллификацией, поднять их патриотический дух путем естественного общения с главой страны. Однако поездку, начавшуюся 6 июня, пришлось прервать уже 24-го: напряженный график путешествия, неимоверная усталость обострили старые болезни Джексона. Не добравшись до Мэна, Вермонта и верхних графств Нью-Йорка и едва держась на ногах, он вернулся в Вашингтон. Но политические цели поездки в известной степени были достигнуты.

 

Осенью 1834 г. среди прочих неотложных дел в Вашингтоне Джексона ожидала проблема судьбы федеральных средств в Банке, вставшая, естественно, после вето на продление его полномочий. Идея администрации заключалась в постепенном изъятии этих средств и их последующем размещении в нескольких частных банках различных штатов. По поручению президента Кэндалл летом совершил непростую поездку в Бостон, Балтимор, Филадельфию и Нью-Йорк в поисках банков, лояльных к демократам и не опасавшихся финансовых репрессий со стороны Биддла. Противники окрестили их "банками-любимчиками". По закону изъятие мог осуществить только секретарь финансов, в данном случае Р. Дьюэн, который отказался это сделать, уверенный в неизбежности финансового хаоса. Джексон столкнулся с очередной конституционной проблемой, незнакомой прежде никому из руководителей страны: вправе ли он уволить секретаря, утвержденного конгрессом, и без его желания? Президент без долгих раздумий просто уведомил последнего об отказе от его услуг, перевел Р. Тейни с должности генерального прокурора в секретари финансов и тот несколькими приказами передал к концу 1833 г. все федеральные средства в два десятка "банков-любимчиков".

 

Джексон действовал поспешно и не всегда продуманно. Недостаточно разбираясь в финансовых вопросах и не понимая всей глубины связей Банка с экономикой страны, он поступал скорее как политик, чем экономист. Поэтому он явно игнорировал возможность серьезных ответных действий Биддла. Банк зимой 1833 - 1834 гг. значительно сократил кредитование, ограничил все свои финансовые операции и вызвал тогда своеобразную мини-депрессию, породившую растерянность и недовольство среди крупного бизнеса. Но и как политик Джексон кое-что терял в результате этой поспешности. Даже демократы, поддерживавшие его прежде в критике Банка, беспокоились, как бы потрясение финансовой системы не сказалось на общем ходе преобразований в обществе.

 

Обычным было обвинение Джексона в тирании. Именно во время паники весной 1834 г. медленно набиравшая силу оппозиция идеологически оформилась как партия вигов. Но огромная политическая активность в стране в это время, настоящий культ политики открыли большие возможности и перед Джексоном. С помощью огромного пропагандистского аппарата во главе с "The Washington Globe" и опираясь на массовую поддержку электората, он путем борьбы с Банком укрепил к середине 30-х годов XIX в. свой авторитет как глава государства и лидер демократической партии. Во многом в результате этой борьбы в США произошло усиление президентской власти, возникла новая двухпартийная система и получили развитие демократические традиции времен войны за независимость.

 

Внешняя политика по ее целям и методам ведения также включалась Джексоном в сферу реформ. В ней склонность к экспансионизму и миссионерству переплеталась со стремлением укрепить национальный авторитет страны, расширить ее международные связи и утвердить ее международные права. На внешней политике правительства как и на всем другом лежала печать личности Джексона: это была его политика, хотя ею формально руководили другие люди - Ван-Бюрен, Ливингстон и Маклейн. Разрыв с прошлым администрации Адамса ознаменовался восстановлением торговых отношений США с британской Вест-Индией и общим улучшением связей с Англией. Это - основной внешнеполитический успех первого президентства Джексона. Уже тогда проявилась особенность его метода: он всегда начинал с миролюбивых жестов, с попыток примирения и сглаживания имеющихся противоречий, а в случае неудачи - обращался нередко к угрозе и весьма рискованным шагам.

 

К концу президентства Джексона США имели коммерческие договоры с Турцией, Россией, Марокко, Великобританией, Мексикой, Колумбией, Чили, Венесуэлой, Федерацией Перу - Боливия, Сиамом и Мускатом на Дальнем Востоке. В целом главным итогом внешней политики Джексона стало то, что аристократическая Европа, отбросив прежнее презрительное отношение к американскому опыту, признала права США как свободного и независимого государства.

 

Одним из немногочисленных поражений президента Джексона было то, что он не сумел добиться включения Техаса в состав США. Он считал крупнейшей ошибкой Адамса как государственного секретаря в администрации Монро, отказ в 1819 г. по договору с Испанией от Техаса как части Луизианы в обмен на другие территориальные приобретения и признание его мексиканским владением. После получения Мексикой независимости предпринималось несколько попыток "реаннексировать" Техас, но они всякий раз заканчивались неудачей из-за противодействия Мексики и прямолинейной тактики американцев. Сам Джексон сделал неудачный выбор, отправив на переговоры в Мексику сомнительно действовавшего там полковника Э. Батлера. Мексиканцы обвиняли правительство США в поощрении эмиграции, организации флибустьерских экспедиций, нарушениях границы и прочих грехах.

 

Из числа американцев-иммигрантов в Техасе возникла военная партия во главе с С. Хьюстоном. В октябре 1835 г. эта партия начала войну за независимость с Мексикой, а в марте 1836 г. провозгласила создание Техасской республики. Администрация Джексона старалась сохранить внешне нейтралитет, хотя это ей мало удавалось. К лету 1836 г. отношения с Мексикой дошли до опасной точки: техасцы настаивали на включении республики в состав США, а Джексон, которому оставалось совсем немного до истечения срока его полномочий, медлил и не решался что-то предпринять. Его смущало многое: и действия аболиционистов, представлявших вопрос о Техасе делом рук рабовладельцев и тем самым угрожавших единству страны и избранию в 1836 г. Ван-Бюрена, и тревога по поводу возможной войны с Мексикой, которая неизбежно в глазах других стран будет агрессивной со стороны США. Аннексия Техаса так и осталась нереализованной мечтой Джексона-президента.

 

В ноябре 1836 г. наступило резкое ухудшение его здоровья и до марта 1837 г. Джексон практически не покидал свои покои в Белом доме. После инаугурации Ван-Бюрена и двухнедельного путешествия домой, сопряженного с многочисленными встречами, Джексон вернулся в "Эрмитаж" разбитым. После новых осложнений в январе и марте 1838 г. он, казалось, потерял возможность широкого общения и участия в политической жизни. В июне этого года Джексон официально присоединился к пресвитерианской церкви и остаток жизни вел себя как истинно верующий: ежедневно читал Библию и регулярно посещал церковь. За 9 лет жизни после ухода в отставку Джексон старался не порывать связей с людьми в Вашингтоне, он давал рекомендации новому президенту, конгрессменам, Блэру как издателю "The Globe" и иногда подавал из своего угла рычащий голос.

 

Джексон был заметен в преддверии и во время выборов 1844 года. Сенатор-экспансионист Р. Уолкер написал бывшему президенту конфиденциальное письмо с призывом совершить "венчающий его акт" - помочь в пропаганде аннексии Техаса. Он не устоял и обрушил поток писем на Хьюстона, друзей, политиков и конгрессменов. Джексона разочаровала позиция Ван-Бюрена, высказывавшегося против аннексии, и он предугадал итоги конвента демократов летом 1844 г., выдвинувшего "темную лошадку" Дж. Полка. Джексон активно включился в кампанию за его поддержку. Усилия, которые он приложил ради аннексии Техаса и избрания Дж. Полка, были огромны, но и цена оказалась чрезмерной. После ноября 1844 г. Джексон уже не мог покидать свою комнату: его мучили лихорадка, простуды и сильные боли в боку. Весной 1845 г. состояние его здоровья катастрофически ухудшилось, хотя он сумел принять Дж. Полка и даже дал ему советы по составу кабинета. У него опухли руки и ноги, но он продолжал диктовать каждый день и живо интересовался делами на плантации. 8 июня 1845 г. он умер.

 

Итоги президентства Джексона для своего времени были впечатляющи: он укрепил исполнительную власть, содействовал образованию демократической партии, провел ряд демократических по характеру реформ, пресек крайности партикуляризма штатов и защитил единство страны, выплатил государственный долг США, покончил с Банком-гигантом, способствуя тем самым демократизации капитала, урегулировал на компромиссной основе тарифный вопрос, изгнав индейцев с их земель, освободил для заселения и освоения огромную территорию, наконец, утвердил международные права Соединенных Штатов. Образ Джексона практически одинаково привлекателен как для либералов, так и консерваторов всех последующих поколений. Это объясняется сложным переходным характером эпохи, противоречивостью личности самого Джексона, тем, что он и те люди, которые разрабатывали и осуществляли его и от его имени проводимые реформы, пытались совместить в своей практике прежние буржуазно-демократические ценности эпохи войны за независимость с потребностями нового, более зрелого капиталистического общества, с новой промышленной культурой. Джексон являлся символом изменений и воплощением традиций одновременно.

 

Примечания

 

1. В советской историографии о "джексоновской демократии" в последнее десятилетие писали Н. Н. Болховитинов и Н. Х. Романова (БОЛХОВИТИНОВ Н. Н. США: проблемы истории и современная историография. М. 1980; РОМАНОВА Н. Х. Реформы Э. Джексона. М. 1988).
2. REMINI R. Andrew Jackson. N. Y. 1966, p. 14; ejusd. Andrew Jackson and the Bank War. N. Y. 1967; ejusd. Andrew Jackson and the Course of American Democracy, 1833 - 1845. N. Y. 1984; ejusd. Andrew Jackson and the Course of American Empire, 1767 - 1821. N. Y. 1977; ejusd. Andrew Jackson and the Course of American Freedom, 1822 - 1832. N. Y. 1981; ejusd. The Election of Andrew Jackson. Philadelphia. 1963; ejusd. The Life of Andrew Jackon. N. Y. 1988.
3. PARTON J. Life of Andrew Jackson. Vol. 1 - 3. N. Y. 1867. Vol. 1, p. 65.
4. Ibid., pp. 104 - 105.
5. REMINI R. Andrew Jackson, p. 34.
6. В 1835 г. после пожара дом был перестроен и в этом виде сохранился до настоящего времени.
7. Цит. по: PARTON J. Op. cit., p. 196.
8. REMINI R. Andrew Jackson, p. 39.
9. Ibid., p. 44.
10. BENTON T. H. Thirty Year's View. Vol. 1 - 2. N. Y. 1854. Vol. 1, p. 736.
11. Correspondence of Andrew Jackson. Vol. 1 - 7. Washington. 1926 - 1935. Vol. 1, pp. 273 - 276, 299; PARTON J. Op. cit., pp. 368, 372.
12. Если в 1814 г. правительство наградило его званием генерала армии и должностью командующего огромным 7-м округом, включавшим в себя Теннесси, Луизиану и Миссисипи, то в 1828 г. во время выборов Джексона клеймили за те же деяния как убийцу и кровожадного тирана.
13. REMINI R. The Life of Andrew Jackson, p. 114.
14. Ibid., p. 128.
15. См. Letters of Wyomings to the People of the US on the Presidential Election and in Favour of Andrew Jackson. Philadelphia. 1824.
16. The Private Correspondence of Daniel Webster. Vol. 1 - 2. Boston. 1856. Vol. 1, p. 470.
17. REMINI R. Andrew Jackson, p. 110.
18. A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents, 1789 - 1897. Vol. 1 - 10. Washington. 1900. Vol. 2, pp. 1046 - 1056.
19. Ibid., pp. 1139 - 1154.
20. National Intelligencer, 1834, November 22.
21. Цит. по: REMINI R. The Life of Andrew Jackson, p. 305.
22. См. A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents, Vol. 2, p. 1203.
23. Ibid., pp. 1183 - 1195.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      Руджиери о русском войске. Итальянский текст. Польский перевод. Польский перевод скорее пересказ, чем точное переложение.  Про коней Руджиери пишет, что они "piccioli et non molto forti et disarmati"/"мелкие и не шибко сильные и небронированне/невооруженные". Как видим - в польском тексте честь про "disarmati" просто опущена. Далее, если правильно понимаю, оборот "Si come ancora sono li cavalieri" - "это также [справедливо/относится] к всадникам". Если правильно понял смысл и содержание - отсылка к "мало годны для войны", как в начале описания лошадей, также, возможно, к части про "disarmati".  benché molti usino coprirsi di cuoi assai forti - однако многие используют защиту/покровы из кожи весьма прочные. На польском ничего похожего нет, просто "воины плохо вооружены, многие одеты в кожи". d'archi, d'armi corte et d'alcune piccole haste - луки, короткое оружие и некоторое количество коротких гаст.  Hanno pochi archibugi et manco artigliarie, benche n `habbiano alcuni pezzi tolti al Rè di Polonia - имеют мало аркебуз и не имеют артиллерии, хотя имею несколько штук, захваченных у короля Польши.   Описание целиком "сказочное". При этом описание снаряжения коней прежде людей, а снаряжения людей через снаряжение их животных, вместе с описание прочных доспехов из кожи уже было - у Барбаро и Зено при описании войск Ак-Коюнлу. ИМХО, оттуда "уши" и торчат. Про "мало ружей" и "нет артиллерии" для конца 1560-х писать просто смешно. Особенно после Полоцкого взятия 1563 года. Описание целиком в рамках мифа о "варварах, которые не могут иметь совершенного оружия", типичного для Европы того периода. Как видим - такие анекдоты ходили не только в литературе, но и в "рабочих отчетах" того периода. Вообще отчет Руджиери хорош как раз своей датой. Описание польского войска можно легко сравнить с текстом Вижинера. Описание русского - с текстом Бельского и отчетом Коммендоне после Уллы, молдавского - с Грациани, Вранчичем и тем же Бельским. Они все примерно в одно время написаны.  И сразу становится видно, что описания не сходятся кардинально. У Руджиери главное оружие молдаван лук со стрелами. У Грациани и Бельского - копье и щит. У Бельского русское войско "имеет оружия достаток", Коммендоне описывает побитую у Уллы рать как "кованую" и буквально груды металлических доспехов в обозе. 
    • Тактика и вооружение самураев
      Ви хочете денег? Их надо много, а читать все - некогда. Результат "на лице". А для чего, если даже Волынца читают?  "Кому и кобыла невеста" (с) Я его перловку просто отмечаю, как факт засорения тем тайпинов, Бэйянской клики и т.п., которые заслуживают не его "талантов". А читать - после пары предложений начинает тошнить. Или свежепридуманные. Или мог пользоваться копией там, где музей пользовался оригиналом. Мы не знаем.
    • История военачальника Гао Сяньчжи, корейца по происхождению, служившего империи Тан
      Занятно, получается, что Ань Сышунь -- брат Ань Лушаня?! Чжан Гэда Пожалуйста, переведите окончание цз. 135 "Синь Тан шу" , там последние дни Гао Сяньчжи, но с прямой речью персонажей, сложно разобрать:    初,令誠數私於仙芝,仙芝不應,因言其逗撓狀以激帝,且云:「常清以賊搖眾,而仙芝棄陝地數百里,朘盜稟賜。」帝大怒,使令誠即軍中斬之。令誠已斬常清,陳屍於蘧祼。仙芝自外至,令誠以陌刀百人自從,曰:'大夫亦有命。」仙芝遽下,曰:「我退,罪也,死不敢辭。然以我為盜頡資糧,誣也。」謂令誠曰:「上天下地,三軍皆在,君豈不知?」又顧麾下曰:「我募若輩,本欲破賊取重賞,而賊勢方銳,故遷延至此,亦以固關也。我有罪,若輩可言;不爾,當呼枉。」軍中咸呼曰:「枉!」其聲殷地。仙芝視常清屍曰:「公,我所引拔,又代吾為節度,今與公同死,豈命歟!」遂就死。
    • Боевые слоны в истории древнего и средневекового Китая
      Однако, захватывал Дэн Цзылун боевых слонов, согласно Мин ши-лу:  "12 год Ваньли, месяц 3, день 12 (22 апреля 1584) Министерство Войны/Обороны/ снова представило на рассмотрение записку/доклад/ Лю Ши-цзэна: "Генг-ма разбойник Хань Цянь (альт: Хан Чу) много лет выказывал свою преданность Мин и набирал войска не взирая на ограничение. Тогда помощник регионального командующего Дэн Цзылун взял в плен 82 разбойника, обезглавил 396 и захватил свыше 300 зависимых/подчинённых, иждевенцев/ от разбойников и около 100 боевых слонов, лошадей и быков. Взятые в плен разбойники должны быть казнены и их головы выставлены как предупреждение". Это было утверждено." Чжан Гэда Спасибо! что подсказали. Вот здесь нашёл: http://epress.nus.edu.sg/msl/reign/wan-li/year-12-month-3-day-12  
    • Тактика и вооружение самураев
      Все-таки и англоязычных материалов несколько больше, чем упомянуто в книге. Тут можно привести пример А. Куршакова. Скорее всего так. Просто чтобы написать про Нобунагу в 1575-м году "мелкий дайме" - нужно просто не знать историю Сэнгоку. На указанный период он самый могущественный дайме Японии. Который кратно превосходил в ресурсах Кацуери. Не, даже вспоминать не хочу. У меня после вот этого  (с) А.Волынец никаких сил читать им написанное нет. Да и времени с желанием. При этом вполне приличные люди, когда указываешь на такое, отвечают, что это "мелкие огрехи и каких-то принципиальных различий с текстами Багрина/Нефедкина/Зуева у Волынца нет, хороший научпоп". Подписи по тем же доспехам Иэясу я брал из официальной презентации к музейной выставке. Откуда они у автора - не знаю. Но вполне допускаю, что он мог и более свежие данные приводить. К примеру, доспех с пулевыми отметинами подписан принадлежащим не самому Иэясу, а одному из его сыновей. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, прин­цессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных по­ходах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Влади­мир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не при­знать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.

      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, так­же не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяс- лава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Berry M.E. Hideyoshi
      Автор: hoplit
      Berry M.E. Hideyoshi. Harvard University Press, 1982. 
    • Berry M.E. Hideyoshi
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Berry M.E. Hideyoshi
      Berry M.E. Hideyoshi. Harvard University Press, 1982. 
      Автор hoplit Добавлен 28.04.2018 Категория Япония
    • Тонки́нский инцидент
      Автор: Рекуай
      Тонки́нский инцидент — общее название двух эпизодов, произошедших в водах Тонкинского заливав августе августе 1964 года с участием военно-морских флотов США и Северного Вьетнама.
       
      Что известно об этом инциденте из американских источников?
    • Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского
      Автор: Saygo
      Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского // Вопросы истории. - 2015. - № 9. - 95-118.
      20 сентября 1246 г. по приказу Батыя в Орде были убиты черниговский князь Михаил Всеволодович и его боярин Фёдор. Это событие, произведшее, безусловно, сильное впечатление на современников, отразилось как в русских, так и в иностранных источниках. Папский посол Джованни дель Плано Карпини, побывавший в ставке Батыя весной 1247 г., летописец Даниила Галицкого, летописи Северо-Восточной Руси и житийное Сказание об убиении Михаила единогласно свидетельствуют, что Михаил был казнен за демонстративный отказ выполнить языческие обряды, обязательные перед личным посещением хана: в частности, отказался поклониться идолу Чингисхана1. Историками уже давно замечено, что отказ от исполнения религиозных обрядов мог быть лишь поводом для убийства Михаила, а подлинные его причины носили иной характер2. Дело в том, что неисполнение требований посольского церемониала, хотя бы и связанных с религиозными обрядами монголов, не могло повлечь за собой смертной казни. Монгольские правители отличались веротерпимостью и не требовали от своих подданных перемены религии.
      Убийство Михаила, как совершенно нетипичный, с точки зрения монгольских обычаев, случай, отметил уже Плано Карпини: «И так как они (монголы. — А.М.) не соблюдают никакого закона о богопочитании, то никого еще, насколько мы знаем, не заставили отказаться от своей веры или закона, за исключением Михаила, о котором сказано выше»3.
      Весьма вероятно, что требование поклониться идолу Чингисхана предъявлялось и другим русским князьям, посещавшим ставку Батыя, в частности, Ярославу Всеволодовичу и Даниилу Романовичу. Об этом может свидетельствовать сообщение летописца Даниила Галицкого о встрече его князя в Орде с неким «человеком Ярослава» по имени Сонгур: «пришедшоу же Ярославлю человеку Сънъгоуроуви, рекшоу емоу: “ Брат твои Ярославъ кланялъся коустоу и тобе кланятися”»4. Можно согласиться с доводами А.А. Горского, что под «поклонением кусту» летописец подразумевает поклонение монгольским идолам, среди которых главным был идол Чингисхана, располагавшийся рядом с каким-то священным деревом5.
      Вероятно, через этот ритуал прошел и Даниил Романович; во всяком случае, описание выпавших ему испытаний летописец заключает словами: «и поклонися по обычаю ихъ, и вниде во вежю его (Батыя. - A.M.)». Впрочем, не исключено, что Даниилу каким-то образом удалось избежать исполнения наиболее унизительных обрядов («избавленъ бысть Богомъ и злого их бешения и кудешьства»)6. Последнее может означать, что требования монголов не всегда носили обязательный характер.

      При таких обстоятельствах неисполнение Михаилом Всеволодовичем условий придворного церемониала могло быть лишь внешним поводом к расправе с ним. Этот факт не ускользнул от внимательного взгляда Плано Карпини, отметившего, что монголы для «некоторых» подчиненных им правителей «находят случай, чтобы их убить, как было сделано с Михаилом и с другими», «выискивают случаи против знатных лиц, чтобы убить их»7. Современные исследователи также говорят об изначально предвзятом отношении Батыя к Михаилу, обусловленном, прежде всего, политическими причинами8.
      «Пролитие крови в Орде, — пишет А.Г. Юрченко, - событие из ряда вон выходящее (обычно монголы прибегали к отравлению). Не подлежащий сомнению факт — обезглавливание князя — указывает на то, что Михаил игнорировал какое-то весьма существенное монгольское предписание, но оно лежит вне сферы придворных церемоний»9. На этом основании историк отказывается доверять «агиографической легенде», представленной в русских источниках и в рассказе Карпини, записанном, по всей видимости, со слов русского информатора. «Скорее всего, - пишет Юрченко, - русская версия трагической истории князя Михаила является от начала до конца вымышленной; в противном случае она имела бы повторы»10.
      В качестве подлинной причины расправы Батыя с черниговским князем историками выдвигалось убийство по приказу последнего монгольских послов в Киеве осенью 1239 г.11 или опасные для татар контакты Михаила с Западом - венгерским королем и римским папой12 — или же, наконец, интриги против черниговского князя его главных соперников в борьбе за Киев - Даниила Романовича и Ярослава Всеволодовича. К числу возможных противников Михаила, повлиявших на его трагическую судьбу, иногда относят даже других черниговских князей, недовольных его слишком большими властными амбициями13.
      Однако любое из этих предположений на поверку оказывается либо недостаточно подкрепленным источниками, либо не может считаться достаточным основанием для вынесения смертного приговора в Орде.
      Как устанавливает Горский, известие об убийстве Михаилом татарских послов в Киеве появилось только в московском великокняжеском летописании 70-х гг. XV в., куда оно попало из сравнительно поздней редакции Жития Михаила Черниговского14. Следовательно, это известие нельзя считать аутентичным, а сообщаемые в нем сведения — достоверными.
      Родственные связи черниговского князя с венгерским королем Белой IV, на чьей дочери женился сын Михаила Ростислав, а также возможные контакты с Апостольским престолом через побывавшего в Лионе в 1245 г. архиепископа Петра, возможно, и не вызывали одобрения у монголов, но сами по себе эти связи не могли стать основанием для вынесения смертного приговора. Во всяком случае, связи с Западом, в частности, с венгерским королем и римским папой, поддерживали и другие русские правители, благополучно посещавшие ставку Батыя, прежде всего, Даниил Галицкий.
      Интриги, которые нередко пускали в ход друг против друга русские князья, добиваясь расположения хана и стремясь устранить политических конкурентов, разумеется, могли спровоцировать враждебный настрой ханского двора в отношении Михаила, посетившего Батыя после своих главных соперников в, борьбе за Киев. Однако ко времени визита в Орду Михаил уже не мог претендовать ни на Киев, ни на Галич, а лишь искал подтверждения своих прав на Чернигов. Но самое главное — для вынесения смертного приговора требовались более веские основания, чем личная неприязнь к Михаилу его соперников среди русских князей. И эти основания должны были лежать в совершенно иной сфере: прежде всего, Михаил должен был иметь вину перед монгольским ханом, а не перед другими русскими князьями.
      В канун монгольского нашествия на Южную Русь наиболее сильные ее князья Даниил Романович Галицкий и Михаил Всеволодович Черниговский, долгие годы боровшиеся друг с другом за власть над Киевом и Галичем, бежали из родной земли и через некоторое время оказались в Мазовии. Первым приют у мазовецкого князя Конрада, своего дяди по матери, получил Михаил. Перед самым нападением татар на Польшу к сыну Конрада Мазовецкого Болеславу прибыли Даниил и Василько Романовичи и также получили убежище. Более того, по словам Летописца Даниила Галицкого, «вдастъ емоу (Даниилу. — А.М.) князь Болеславъ град Вышгородъ»15 (ныне город Вышогруд (Wyszogryd) в Плоцком повяте Мазовецкого воеводства).
      Теплый прием, оказанный мазовецкими князьями Романовичам, очевидно, вызвал недовольство со стороны Михаила Всеволодовича, который покинул Мазовию и вместе со своей семьей и казной отправился в «землю Воротьславьскоу»16.
      Наше внимание привлекает одна подробность летописного рассказа. Достигнув Вроцлавской земли, Михаил «приде ко местоу Немецкомоу именемъ Середа». Здесь неожиданно на него напали местные жители из числа немцев, отняли имущество и перебили людей, в том числе убили неназванную по имени внучку князя: «оузревши же Немци, яко товара много есть, избиша емоу люди, и товара много отяша, и оуноукоу его оубиша»17.
      Упомянутый летописцем город Середа нередко отождествляют с польским городом Серадзем на реке Варте, притоке Одера (ныне повятовый центр в Лодзинском воеводстве). К такому мнению пришел еще Н.М. Карамзин18, его придерживаются и некоторые современные авторы19.
      Отождествление названий Середа и Серадз основано лишь на фонетическом сходстве и не учитывает указания летописи о том, что Михаил направлялся «в землю Вроцлавскую». Следовательно, город «именем Середа» должен был находиться где-то под Вроцлавом. Кроме того, Середа названа в летописи как «место немецкое», что, по-видимому, указывает на жившее здесь немецкое население.
      Таким немецким городом неподалеку от Вроцлава может быть только существующий доныне польский город Сьрода-Сленска в Нижнесилезском воеводстве (польск. Środa Śląska), имеющий также немецкое название Ноймаркт-в-Силезии (нем. Neumarkt in Schlesien). Этот город был одним из центров немецкой колонизации, усилившейся после женитьбы в 1187 г. силезского князя Генриха I Бородатого на Гедвиге Андехс-Меранской20. Приглашенные Генрихом немецкие колонисты поселились в Сьроде в первой четверти XIII в., получив значительные привилегии; уже в 1230-х гг. в городе было распространено магдебургское право, точнее одна из его разновидностей - ноймарктское право21.

      Генрих I Бородатый

      Ядвига Силезская

      Свадьба Генриха Бородатого и Ядвиги Силезской

      Генрих II Благочестивый

      Болеслав Рогатка
      Долгое время исследователи связывали рассмотренное нами известие Галицко-Волынской летописи с содержащимся в так называемой Краледворской рукописи (чеш. Rukopis krälovödvorsky; нем. Königinhofer Handschrift) поэтическим сказанием об убиении немцами татарской царевны Кублаевны, которое стало причиной нападения татар на Чехию. Юная красавица, дочь хана Кублая, отправилась в путешествие на Запад в сопровождении десяти юношей и двух девушек. На ее сокровища и драгоценный наряд польстились немцы, устроившие засаду на дороге, по которой ехала Кублаевна, напали на нее, убили и ограбили. Узнав об этом, хан Кублай собрал несметные рати и пошел войной на Запад22.
      В.Т. Пашуто, ссылаясь на исследование А.В. Флоровского, отметил, что нападение немцев на Михаила Всеволодовича, «между прочим, послужило поводом к созданию в Чехии повести об убиении татарской царевны»23. Это же замечание находим в работах Мартина Димника, автора единственной на сегодня научной биографии князя Михаила Всеволодовича24.
      Действительно, реальный исторический факт — описанное в летописи убийство немцами русской княжны — мог послужить толчком к созданию легенды, которая с течением времени утратила историческую основу: русская княжна в ней превратилась в татарскую царевну. Такой вывод, еще в 1842 г. сделанный Франтишеком Палацким25 прочно закрепился в последующей литературе26.
      В результате бурных дискуссий второй половины XIX — начала XX в. большинство исследователей пришло к выводу, что Краледворская рукопись, как и близкая к ней Зеленогорекая, является подделкой, изготовленной Вацлавом Ганкой и Йозефом Линдой ок. 1817 г. и выданной за отрывки более обширных манускриптов XIII века27. Но даже самые решительные скептики признавали, что сказание о Кублаевне и ряд других эпизодов созданы на основе древних исторических преданий, отразившихся в силезском фольклоре и памятниках средневековой письменности28.
      Одним из них была песня об убийстве в Сьроде татарской княжны, впервые опубликованная в 1801 г. в еженедельнике «Вроцлавский рассказчик» (Der Breslaulische Erzähler) филологом и фольклористом Георгом Густавом Фюллеборном (Fülleborn) (1769-1803). Собственно говоря, песня повествует о победе над татарами жителей Сьроды, сумевших завлечь захватчиков в западню. Сюжет об убийстве княжны завершает песню. Широкую известность это произведение приобрело после его публикации в 3-м выпуске знаменитого сборника старинных немецких песен «Волшебный рог мальчика» (Des Knaben Wunderhom. Alte deutsche Lieder), изданном в 1808 г. в Гейдельберге Ахимом фон Арнимом й Клеменсом Брентано29.
      В 1818 г. в издаваемом Йозефом фон Хормайром «Архиве географии, истории, государствоведения и военной науки» (Archiv für Geographie, Hystorie, Staats- und Kriegskunde) была опубликована еще одна легенда с подобным сюжетом. Хозяин замка Дивин близ Микулова (ныне — город Подивин в районе Бржецлав, Южноморавского края Чехии) принял у себя двух дочерей хана Кублая, путешествовавших по западным странам, и не смог удержаться от соблазна присвоить их небывалые сокровища. Убив обеих девушек, он сбросил их тела в пропасть. Однако девы воскресли и грозно поднялись из бездны, взывая о мести, застыв в виде двух огромных скал, упирающихся прямо в замок. По этим приметам хан Кублай легко нашел убийцу и жестоко отомстил всей Моравии30.
      И все же, разоблачение Краледворской рукописи как фальсификата ослабило интерес к европейским параллелям известия Галицко-Волынской летописи. Большинство новейших исследователей вообще не касаются этого популярного некогда сюжета, и многие результаты прежних изысканий ныне прочно забыты. Так, по мнению Н.Ф. Котляра, «приключение в Силезии» беглого черниговского князя, «когда жители какого-то города разграбили обоз Михаила и убили его внучку, не отражено ни в других русских, ни в известных нам иноземных источниках»31. В новейшем чешском издании Галицко-Волынской летописи известие об убийстве немцами внучки Михаила вообще оставлено без комментария32.
      Между тем, как мы уже отметили, вопрос о европейских параллелях интересующего нас летописного сообщения не исчерпывается сведениями из Краледворской рукописи и, следовательно, не может быть поставлен в зависимость от отношения к этому памятнику.
      Во второй половине XIII в. вскоре после канонизации Ядвиги Силезской (Гедвига Авдехс-Меранская, жена и мать силезских князей Генриха I Бородатого и Генриха II Благочестивого) было составлено ее жизнеописание, известное как Житие или Легенда о Святой Ядвиге (лат. Vita Sanctae Hedwigis или Legenda de vita beate Hedwigis quondam ducisse Slesie, нем. Das Leben der Hedwig von Schlesien) Существуют две латиноязычные редакции памятника — краткая minora) и пространная (Legenda majora), дошедшие до нас во множестве списков XIV—XVIII веков. В большинстве списков обе редакции следуют друг за другом, к ним добавлены общее введение; генеалогический трактат и таблица, а также канонизационная булла папы Климента IV от 26 марта 1267 года33.
      Существует также представленная несколькими списками иллюстрированная версия легенды. Ее древнейший список датирован 1353 годом. Рукопись изготовлена на пергамене по заказу легницкого и бжеского князя Людвига I Справедливого (ок. 1321—1398) мастером Николаем Прузиа из предместья Дубина (Nicolai pruzie foris civitatem Lubyn) для церкви Св. Ядвиги в Бжеско. В XVII—XIX вв. рукопись хранилась в городе Остров-над-Огржи (чеш. Ostrov, нем. Schlackenwerth), отсюда — принятое в литературе ее название — Островский или Шлакенвертский кодекс. После второй мировой войны манускрипт был вывезен в Северную Америку, в настоящее время он хранится в Исследовательском институте Гетти (Лос-Анджелес, США) (Getty Research Institute. Ms. Ludwig XI 7)34.
      Для наших дальнейших наблюдений важно отметить, что только девять миниатюр Островского кодекса 1353 г. находят прямое соответствие с текстом легенды, читающимся в этой рукописи. Остальные пятьдесят две миниатюры выполнены на отдельных листах и тексту легенды не соответствуют.
      Из несоответствующих тексту легенды миниатюр Островского кодекса три относятся к теме монгольского нашествия на Силезию. Две миниатюры представляют битву при Легнице и смерть Генриха Благочестивого в бою, третья изображает вражеское войско под стенами Легницкого замка с отсеченной головой князя Генриха, насаженной на монгольское копье35.
      Во второй четверти XV в. для Костела Святого Духа во Вроцлаве неизвестным мастером был изготовлен триптих со сценами из Жития Святой Ядвиги. Среди изображенных на нем сюжетов были три упомянутые сцены сражения под Легницей и осады города татарами, повторяющие (с незначительными изменениями) миниатюры Островского кодекса. Во время второй мировой войны центральная часть триптиха была утрачена, а уцелевшие его части ныне хранятся в Национальном музее в Варшаве36.
      В 1424 и 1451 гг. были сделаны два перевода Жития Святой Ядвиги на немецкий язык, сохранившиеся в списках того же времени. Особого внимания заслуживает перевод 1451 г., выполненный по латинской рукописи, переписанной в 1380 г. по повелению легницкого князя Руперта I (1347—1409) для одного из знатных жителей Вроцлава. Перевод 1451 г. сохранился в виде иллюстрированной рукописи (Хорниговский кодекс, по имени заказчика Аштона Хорнига - Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, rkp. sygn.: IV F 192), очень близкой по содержанию текста и миниатюрам к Островскому списку, однако миниатюры Хорниговского кодекса выполнены более искусно и тщательно37.
      Еще один немецкий перевод Жития Святой Ядвиги (близкий к переводу 1451 г., но не тождественный ему) был положен в основу первого печатного издания памятника, увидевшего свет во Вроцлаве в 1504 г. в типографии Конрада Баумгартена, незадолго перед тем переехавшего из Оломоуца. В этом издании читаются семь дополнительных сюжетов, отсутствующих во всех ныне известных списках легенды. Все дополнительные сюжеты тематически связаны с нашествием татар38.
      В оригинальных дополнениях печатного издания легенды раскрываются причины татарского вторжения в Польшу и описывается маршрут движения захватчиков через Силезию. Наряду с описаниями, основанными на народных преданиях, здесь содержится немало реальных деталей, находящих прямые или косвенные подтверждения в других источниках. Прежде всего, это касается описаний битвы под Легницей, смерти Генриха Благочестивого и последующей осады татарами Легницы, изложенных в издании 1504 г. на основе источников, более древних, чем основной текст немецкой версии легенды39.
      В первом печатном издании текст легенды сопровождают шестьдесят семь снабженных подписями гравюр, выполненных в технике ксилографии, иллюстрирующих, в том числе, оригинальные известия о татарах. Эти миниатюры в деталях отличаются от рисунков известных ныне лицевых списков легенды, хотя, несомненно, происходят из одного с ними источника, по-видимому, оригинальные известия немецкого издания читались в каком-то более раннем латиноязычном памятнике, генетически связанном с Легендой о Святой Ядвиге, поскольку некоторые из этих известий находят параллели в миниатюрах на вставных листах Островского кодекса 1353 г., в котором отсутствуют соответствующие изображениям тексты. Исследователями давно сделан вывод, что миниатюры, выполненные на отдельных листах Островского кодекса, древнее его текста или, во всяком случае, списаны с более древних оригиналов40.
      О существовании первоначальной латинской версии оригинальных известий о татарах, воспроизведенных в немецком издании 1504 г., может свидетельствовать недавнее открытие нового средневекового источника — Истории князя Генриха (лат. Historia ducis Hernici). Латинский текст этого произведения, писанный почерком конца XV в. (так называемый позднеготический курсив), обнаружен Станиславом Солицким на трех чистых страницах латинского издания Нюрнбергской хроники Хартмана Шеделя (fol. 259v-260v), хранящегося ныне в Библиотеке Вроцлавского университета (Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, inkunabui sygn.: XV F 142)41.
      Изданная Антоном Кобергером в Нюрнберге в 1493 г. Всемирная хроника Шеделя (лат. Liber Chronicarum, нем. Die Schedelsche Weltchronik) пользовалась исключительной популярностью, поскольку содержала ок. 1800 гравюр и карт, выполненных в технике ксилографии и раскрашенных (в некоторых сохранившихся экземплярах) от руки. В один год были изданы латинский текст книги, написанный Хартманом Шеделем и ее немецкий перевод, выполненный Георгом Альтом42.
      Сравнительно-текстологический анализ, проведенный Ст. Солицким, показывает, что История князя Генриха могла быть одним из источников оригинальных дополнений о татарах в немецком издании Жития Святой Ядвиги43.
      Для нас важно отметить, что, в новонайденной Истории князя Генриха читается тот же рассказ об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, ставшем причиной разорения Силезии татарами. По-видимому, этот рассказ можно считать первой известной ныне письменной фиксацией латиноязычного оригинала Повести об убиении татарской царевны. Немецкоязычная версия повести в составе печатного издания Жития Святой Ядвиги Силезской, представляет собой несколько более расширенную редакцию этого же памятника.
      Один из рассказов, дополняющих восьмую главу Жития Святой Ядвиги, в немецком издании 1504 г. озаглавлен «Как бюргеры и община города Ноймаркта убили татарскую императрицу вместе с ее господами, рыцарями и кнехтами, и не более как две девушки из ее служанок оттуда ушли живыми» (Alhy dy burger und dy gemeyne der stat zu dem Newmargk erschlagen dy Tatteriscbe keyszerinn mytsampt yren herren ritter unnd knechten und nicht mer dan czwo meyde vonn yren dynerinn dar vonn lebende quamenn).
      В отличие от варианта Краледворской рукописи в немецкой версии Жития Святой Ядвиги жители Ноймаркта убивают не дочь, а супругу татарского правителя, называемого «императором» (keyszer): «Они поддались этому злому и необдуманному совету и убили господ, рыцарей и кнехтов вместе с императрицей и ее девушками и служанками, и никого не оставили в живых, кроме двух из ее девушек, которые прятались в темном подвале и в ямах и таким образом с большой осторожностью и трудностями вернулись домой в свою страну. И когда они таким образом вернулись домой, они рассказали своему господину императору с большим плачем и жалобами о печальной смерти его супруги, как и где это произошло, и сказали: “О всемогущий император, мы с твоей супругой императрицей и ее князьями и господами следовали через некоторые города и страны христиан, которые оказывали нам большие почести и тому подобное, за исключением одного города по имени Ноймаркт, который расположен в Силезии. Там наша императрица вместе с ее князьями и господами была злейшим образом избита и убита бюргерами этого города, а мы двое оттуда бежали в великом страхе и нужде”. Как только этот император услышал о такой печальной участи своей супруги, и о своих господах и рыцарях, он чрезвычайно ужаснулся и, движимый гневом, сказал, что его голове не будет покоя до тех пор, пока это убийство, совершенное в отношении его супруги, не отплачено христианам большим кровопролитием и опустошением их страны. После и обратился к богатым людям, которые должны были ему помочь посчитаться с христианами за смерть своих господ и супруги императора. В некоторое время собралось до пятисот тысяч человек»44.
      Из дальнейшего повествования выясняется, что татарского императора, чью супругу убили жители Ноймаркта, звали Батус (Bathus), и это убийство спровоцировало нападение татар на Венгрию, Русь и Польшу: «Тогда этот татарский император, называемый Батус, собрал злых людей и разделил свое войско на две части, и с одним войском прибыл он лично в Венгрию. И это было во времена короля Беле, по Рождеству Христову в 1241 году, во время папы римского Гоннория Третьего и императора Римской империи Фридриха. И пролилась большая кровь в Венгрии, что невозможно описать, и были убиты великие господа, епископы и прелаты, и герцог Колманус, брат короля. После этого он послал другое войско через Русь и Польшу. Предводителем был один король по имени Пета, который со своим войском также причинил горе, разбои и пожары в этих странах, такие немыслимые, что невозможно описать. Жалобы об этом часто доходили до благородного герцога Польши и Силезии Генриха Второго Бородатого, сына святой женщины Блаженной Гедвиги. Он хотел об этом расспросить и услышал о великих зверствах татар, которые они совершили в отношении девушек, женщин и церквей...»45.
      Начало истории путешествия татарской императрицы в христианские страны и посещения ею Силезии изложено в предыдущем рассказе немецкой редакции Жития Святой Ядвиги по изданию 1504 г., озаглавленном «Что последовало за тем, как татарская императрица приготовилась с ее господами, графами и рыцарством [к путешествию], после того, как ей и ее господам император разрешил осмотреть земли и города христиан и познакомиться с их правителями и рыцарством» (Alhy volget hernach, wie dy Tatteriśche keyszerin sich zubereytthe mith vili yrer herren, grafFenn und ritterschafften, nach dem und yr der keyszer yr herre erlaw’bet het czu beschawenn dy lande unnd stette der cristenheyt unnd auch yre herlichkeyt und ritterschafft).
      Здесь мы читаем: «И когда император увидел, что его жена намеревается осмотреть землю христиан, то он позаботился о том, чтобы ее сопровождало сильное и достойное общество его князей, графов и рыцарства, снабженное золотом, серебром и драгоценными камнями в большом количестве и несказанной красоты, а также сопроводительными письмами, чтобы можно было безопасно въезжать и выезжать, избегать каких-либо препятствий, как и подобает императрице великого государства. Итак, она с теми господами, которым император вручил такие дары, с большой радостью обозревала земли христиан, где ее и ее рыцарство принимали с честью и чтили большими дарами от князей, господ, земель и городов, как и подобает при приеме такой могущественной императрицы. И наконец, она прибыла на границу Силезии, к месту, называемому Зобтенберг или Фюрстенберг, об этих горах старые хроники говорят, что это родина древних благородных князей Силезии и Польши, и два мощных замка были здесь заложены в то время, а именно Фюрстенберг и Леубес, которые сейчас преобразованы в упорядоченный монастырь Святого Бенедикта Ордена цистерцианцев, а в то время самым известным городом в Силезии был Ноймаркт, построенный князьями вышеназванных замков; к этому то городу Ноймаркту и прибыла вышеупомянутая императрица с ее господами и рыцарством, его»46.
      Немецкие оронимы Зобтенберг (Czottenberg) и Фюрстенберг (Furstenbergk) соответствуют польскому Слеза Ślęźa - гора, высшая точка польской части Судетского Предгорья, расположенная в 30 км к юго-западу от Вроцлава, на северном склоне которой находится город Собутка (польск, Sobótka, нем. Zobten am Beige). Слеза играла важную роль в истории Силезии, здесь находилось древнее языческое святилище, а впоследствии несколько замков, монастырей и храмов, с которыми связано множество древних легенд и преданий. Сведения о происхождении польского княжеского рода Пястов не из Гнезно, а из какого-то древнего замка на горе Слезе, по-видимому, были принесены монахами-аррозианцами, переселившимися отсюда во Вроцлав ок. 1170 г. и основавшими в силезской столице монастырь Блаженной Девы Марии на Арене47.
      Ойконим Леубес (Lewbes) соответствует польскому Любяж (Lubiąż). Монастырь у деревни Любяж (ныне в Волувском повяте Нижнесилезского воеводства) был основан ок. 1150 г. бенедиктинцами, но спустя несколько лет перешел к цистерцианцам, став со временем крупнейшим духовным и интеллектуальным центром, известным далеко за пределами Польши (польск. Opactwo Cysterskie w Lubiążu; нем. Das Kloster Leubus; лат. Cuba или Abbatia Lubensis). Выходцы из него основали несколько других цистерцианских монастырей, играли видную роль в церковной и культурной жизни Центральной Европы48.
      Далее находим объяснение причин, подтолкнувших жителей Ноймаркта к убийству татарской императрицы: «И как только граждане увидели и заметили такие большие и несказанные сокровища, которые императрица имела при себе, то они собрались вместе, держа совет, и сказали друг другу, что было бы нелепо отпустить эту женщину чужой веры с таким большим богатством, с серебром, золотом и драгоценными камнями; поэтому мы должны напасть на нее с ее господами и слугами, убить их, а ее сокровища разделить между нами и нашими гражданами»49.
      Во всех основных деталях рассказ об убийстве татарской императрицы немецкого издания Жития Ядвиги Силезской совпадает с рассказом, читающимся в новонайденной латиноязычной Истории князя Генриха. В этом произведении описывается, главным образом, история завоевания татарами Силезии и гибели Генриха Благочестивого в битве на Легницком Поле, для обозначения которого использовано позднейшее немецкое название Вольштад/Вальштат (нем. Wahlstat; польск. Legnickie Pole). Очевидно, автор имел дело с каким-то более ранним источником, сведения которого он сопровождает своими краткими комментариями и предположениями. Начинается рассказ с описания события, ставшего причиной вражеского нашествия, — убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта.
      «Начинается история [сражения] князя Генриха, сына святой Ядвиги, с императором турок или татар в местечке Вольштад. В землях язычников жил некий татарский император, который содержал при себе законную супругу, согласно с обычаями тех земель и языческими обрядами. Эта императрица [однажды] услышала рассказ неких знатных людей о нравах, местоположении и состоянии здешних (христианских. — А.М.) земель и о достойных похвалы установлениях христианских королей, князей, баронов, рыцарей и граждан; эти люди в ту пору неоднократно посещали отдаленные края ради обретения воинских навыков и упражнения в военной науке для защиты христианской веры. От их частых рассказов эта императрица распалилась усердием и любовью — не знаю, под воздействием какого духа. Она без устали донимала слух своего императора благочестивыми и настойчивыми просьбами и, хотя неоднократно оставалась в смущении, не будучи выслушанной, не отказывалась от своей просьбы и совершенно не желала успокоиться до тех пор, пока ее не выслушали»50.
      Наконец, уговоры достигли цели: «Император, тронутый и побежденный ее вкрадчивыми и непрерывными мольбами, даровал ей свое согласие и снабдил императрицу немалой, как и подобало ее высокому достоинству, свитой из баронов и рыцарей, богатым запасом золота, серебра и прочих ценностей, а также, как мне кажется, письмом с требованием обеспечить ей безопасный и надежный путь для следования через земли христиан и беспрепятственного возвращения в собственную языческую обитель. Получив от императора эти и другие царские отличия, она с радостью и ликованием начала путешествие в земли христиан и, куда бы ни приходила, всюду встречала величайший почет и дары»51.
      Далее следует рассказ о событиях в Ноймаркте: «Наконец она прибыла в Ноймаркт. Его жители, обратив внимание на столь великое богатство, окружавшее ее, стали совещаться и сказали друг другу: “Нельзя выпускать из наших земель такую язычницу, а потому давайте убьем ее вместе со свитой и разделим между собой добычу”, и, бросившись на нее и повергнув ее вместе со свитой, не пощадили никого, кроме двух девушек, которые спрятались в кладовых и тайниках, а затем при помощи переводчиков смогли добраться до своей земли»52.
      Убийство императрицы жителями Ноймаркта стало непосредственной причиной нашествия Татар на Польшу и Венгрию: «Император, оставив мытье головы, стал беспокойно и настойчиво допрашивать их (спасшихся девушек. — А.М.) о судьбе госпожи. Они ответили: “О непобедимейший император! Мы говорим и возвещаем Вам дурную весть. Ибо мы исходили всю землю христиан, и наша госпожа вместе со всей свитой была принята весьма любезно, да так, что и описать нельзя, и одарена драгоценностями, золотом и серебром — за исключением одного города, который называется Ноймаркт; там наша госпожа вместе со своими воинами была жестоко убита”. Император, услышав столь дурные вести, был возмущен и, распалившись гневом, объявил великий трехлетний поход, говоря: “Не упокоится голова моя, я с радостью взыщу с христиан плату за их жестокость и коварство”»53.
      Далее автор Истории князя Генриха переходит к описанию трагических событий татарского нашествия: «В год 1241 от Воплощения Господа, во времена папы Гонория и императора Фридриха II. Тот же татарский император, захватив и жестоко подчинив себе восточные земли, разделил войско на две части, вторгся в соседнюю Венгрию и Польшу и вступил с ними (христианами. — А.М.) в полевое сражение, в котором были убиты князь Коломан, брат короля Венгрии и [князя] Польши, вместе с прусским магистром и многими другими принцами и знатными людьми, а затем сами язычники, захватив часть Лужицы, были истреблены христианами близ города Лобенау. Тем временем прибыл сам император со своими соратниками и захватил часть Силезии»54.
      Ойконим Лобенау (Lobenaw), очевидно, соответствует нижнелужицкому Любнев — ныне город Люббенау или Шпреевальд (нем. Lubbenau/Spreewald; н.-луж. Lubnjow/Biota, в.-луж. Lubnjow) в земле Бранденбург в Германии. Упоминание о победе христиан над язычниками-татарами под Люббенау отсутствует в немецком издании Жития Святой Ядвиги и не подтверждается никакими другими источниками. Возможно, как полагает Ст. Солицкий, Lobenaw является искажением силезского Lubiąż; не исключено также, что на рассказ о татарском нашествии 1241 г. здесь могли наложиться события более позднего времени55.
      Как видим, в рассказах Ипатьевской летописи, немецкой версии Жития Святой Ядвиги и латиноязычной Истории князя Генриха совпадают время (канун вторжения монголо-татар в Силезию) и место (город Середа/Ноймаркт) описываемых событий, названы одни и те же виновники случившегося (немцы), указан один и тот же мотив совершенного ими убийства (грабеж), а в качестве жертвы во всех случаях выступает знатная и богатая женщина, родственница сильного правителя, сопровождаемая сравнительно небольшой свитой.
      Можно согласиться с Бенедиктом Зентарой и Станиславом Солицким, что русский и европейские источники, несомненно, отражают одно и то же событие. И этим реальным историческим событием могло быть только ограбление немецкими жителями Ноймаркта обоза русского князя Михаила Всеволодовича и убийство его внучки56.
      Судя по всему, убийство русской княжны было не единственным случаем такого рода. Немецкие жители Сьроды-Сленской вели себя весьма независимо даже в отношении польских князей. Под 1227 г. цистерцианский хронист Альбрик из аббатства Трех Источников в Шампани сообщает о гибели гнезненского князя Владислава, зарезанного ночью некой немецкой девушкой, которую тот будто бы пытался изнасиловать: «А сей Владислав, который был князем гнезненским после своего дяди, великого Владислава, умертвив упомянутого Лешека и пленив князя Генриха Вроцлавского, человека правоверного, в конце концов гибнет по Божьему указанию от собственной разнузданности следующим образом: ночью он возлег вместе с одной немецкой девушкой, а она, не терпя насилия над собой, храбро уколола его в живот кинжалом, который тайно держала при себе, и он умер»57.
      Запутанный характер этого сообщения долгое время не позволял правильно идентифицировать личность зарезанного немецкой девушкой князя. Освальд Бальцер считал, что здесь речь идет о великопольском князе Владиславе Одониче59. Казимир Ясиньский и новейшие авторы приходят к выводу, что французский хронист сообщает подробности гибели другого великопольского князя — Владислава Тонконогого, о смерти которого в Сьроде 3 ноября 1231 г. сообщают польские источники; Владислав был убит во время остановки на ночлег по пути во Вроцлав к своему союзнику, силезскому князю Генриху I Бородатому59.
      Столь агрессивное поведение немецких жителей Сьроды было обусловлено особенностями колонизационной политики, проводимой силезскими князьями в первой половине XIII века. «Переселенцы набирались из людей особого типа, — пишет Б. Зентара, — смелых, способных к решительным действиям, находчивых, легко приспосабливающихся к новым условиям. Среди них не было недостатка в разного рода искателях удачи, любыми средствами стремившихся к наживе, и, вероятно, также отъявленных преступников, бежавших из прежних мест от возмездия или приговора суда»60.
      И хотя убийство немцами русской княжны было не единственным происшествием такого рода в Сьроде/Ноймаркте, оно, несомненно, воспринималось как исторически значимое событие, и память о нем жители города хранили на протяжении многих столетий. Член городского совета Легницы и автор истории города Георг Тебесиус (Thebesius) (1636—1688), критически относившийся к легенде об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, изложенной в немецком издании Жития Святой Ядвиги 1504 г., тем не менее, видел приписываемую этой императрице рубашку, хранившуюся в приходской церкви в Сьроде Сленской, и вспоминал, что «много лет назад»(вероятно, еще до тридцатилетней войны) в подвале городской ратуши Сьроды показывали также ее платье и плащ61.
      Рубашка татарской княжны/императрицы существовала еще в середине XVIII века. В своей Хронике (1748 г.) ее как местную достопримечательность упоминает член, городского совета Сьроды некий Ассманн,(Assmann). Даже в XIX в. местные жители точно знали, в каком доме была убита злосчастная императрица: старый и новый адрес этого дома в Ноймаркте приводится в одном из немецких описаний Силезии, изданном в 1834 году62.
      Оба рассматриваемых нами источника - немецкая версия Жития Святой Ядвиги (в издании 1504 г.) и латиноязычная История князя Генриха - содержат еще один весьма примечательный эпизод, связанный с сопротивлением монголам жителей Ноймаркта.
      После рассказа о победе монголов над польскими войсками в битве на Легницком Поле и гибели князя Генриха Благочестивого в немецкой версии Жития Святой Ядвиги помещен раздел, озаглавленный «Как татары взяли голову благородного герцога Генриха, насадили ее на копье и представили перед замком Лигениц» (Alhu dy Tatternn namen das howpth des edelen hernn herczoge Heynrichs und steckten das an eyn spyesz und furtten das vor das haus Lygenitz).
      He испугавшись угроз, жители города заявили о своей решимости до конца сопротивляться захватчикам. Далее читаем: «И когда татары услышали такой твердый ответ и заметили их упорное мужество, они отошли от замка и бросили голову благородного князя в озеро у деревни Кошвитц и направились к Ноймаркту. Тогда его граждане, предвидя нашествие безбожных, быстро собрались на совет, решая, что предпринять, и, договорившись всей общиной, обратились к своим женам и дочерям, чтобы те пришли к ним, и сказали им “Дорогие жены и дочери, вы уже слышали, как дикие татары наносят несравнимый ни с чем ущерб, все рушат, жгут и убивают, также и женщин, и девушек бесчестят, и другие несказанные зверства вытворяют. Теперь же их сила так велика, что мы не решаемся им противостоять. Поэтому мы придумали одну хитрость, и, да поможет Бог в нашей борьбе, вы должны последовать нашему совету. Для того мы пригласили вас, чтобы вы восприняли сердцем это большое горе и ужасные надругательства, которые они ежедневно чинят, и, если вы последуете нашему совету и нашей просьбе, то вместе со всеми нами и нашими малыми детьми избежите этого страшного горя и бедствия. Вот наша просьба и совет, что вы должны исполнить. Мы хотим спрятаться в подвале с нашим оружием, и как только враги придут, вы выйдете им навстречу в своих лучших украшениях и лучших платьях, и примите их с доброй волей и с большой радостью, и скажете им, что мы все в ужасе бежали прочь. Ухаживайте за ними самым лучшим образом, угощайте блюдами с пряностями, предлагайте напитки и все, что вы сочтете нужным; и когда настанет вечер, и вы увидите, что они достаточно опьянели, постарайтесь завладеть их оружием. И когда они улягутся спать, дайте нам знак, ударив в колокол на ратуше, чтобы мы поднялись, напали на них и перебили”»63.
      Женщины Ноймаркта согласились с доводами своих мужчин и все исполнили по задуманному плану: «Этому совету и просьбе их жены и дочери обещали последовать и сделать все как можно лучше. И по этому совету все и произошло, как они своим женщинам приказали. Основательно угостив их (татар; — А.М.) кушаньями и напитками, они спрятали их оружие и луки, и, когда пришло время, ударили в колокол на ратуше. Тогда вышли их мужья и братья и перебили несчетное количество татар, так что небольшой ручей крови тек от церкви до ворот. И бюргеры радовались победе над безбожными»64.
      Примерно такую же картину находим в Истории князя Генриха. Встретив решительное сопротивление жителей Легницы, захватчики повернули к Ноймаркту: «Татары, услышав столь твердый ответ, отступили от замка, выбросили голову князя Генриха в озеро близ деревни Койшвитц и, двинувшись в сторону Ноймаркта, привели войско в боевой порядок. Услышав об этом, жители Ноймаркта созвали собрание и, устроив всеобщий совет, повелели женам и дочерям: “Мы укроемся в тайниках кладовых и в удаленных частях домов, а вы выйдите язычникам навстречу; поздравляя их с победой, оказывая им благонравное обхождение и готовя им чаши и блюда, хорошо приправленные дорогими пряностями. После этого, увидев, что они опьянели и крепко заснули, отнимите у них оружие и защитные латы и в знак того, что поручение выполнено, позвоните в колокол городской ратуши. Мы, услышав это, радостно выйдем из своих нор и убьем всех язычников поодиночке”»65.
      Дальнейшее повествование несколько отличается от версии Жития Святой Ядвиги, в нем появляется новый эпизод татар, пытавшихся укрыться в городской церкви: «Женщины, выполнив все это, дали знак в соответствии с поручением, и мужчины, выйдя из укрытий, прошли по всем домам, в которых обрели пристанище турки и татары; некоторые из них смогли пробраться к церкви и укрыться [в ней], но все они были сожжены вместе с церковью, так как христиане ее подожгли»66.
      Далее составитель Истории князя Генриха дает свой комментарий к описываемым событиям, как бы проверяя достоверность сообщаемых сведений: «Говорят, что там было столько человечьей крови, что она текла из города через его ворота, — это вполне возможно в силу того, что люди во время войны обычно несли свои припасы в церковь, чтобы их не лишиться; думаю, что подобное случилось и в Ноймаркте, так что жиры из мяса, масла и крови от огненного жара слились друг с другом и так вместе потекли из города, — а ворота его расположены ниже по склону, чем церковь. Другая толпа язычников, которые из-за многочисленности своего войска не могли разместиться в городе, расположилась поблизости, в деревне Костенблут и в других окрестных деревнях»67.
      Как видно, автор этого сообщения передал сведения более раннего источника, найдя их вполне правдоподобными и соответствующими реальной топографии Ноймаркта. Упоминание в рассказе наряду с татарами турок позволяет думать, что память о героической борьбе с монгольскими завоевателями стала вновь актуальной в связи с турецкой экспансией в Европе, усилившейся во второй половине XV века.
      Сообщение Истории князя Генриха о сожжении татар в городской церкви Ноймаркта находит, как будто, некоторое археологическое подтверждение. Проведенные в свое время специальные исследования сохранившихся древних фундаментов и стен приходской церкви Св. Андрея в Сьроде Сленской (первая половина XIII в., с позднейшими перестройками) выявили следы пожара середины XIII в., который мог быть причиной частичного разрушения храма, главным образом, межнефовых колонн68.
      Читающиеся в оригинальных дополнениях немецкой версии Жития Святой Ядвиги и в латиноязычной Истории князя Генриха известия о завоевании Силезии татарами, по-видимому, происходят из одного общего источника. Если учитывать, что ключевые эпизоды этой истории — битва на Легницком Поле, гибель князя Генриха, осада Легницкого замка — запечатлены на миниатюрах кодекса 1353 г., можно думать, что уже в первой половине XIV в. существовало какое-то произведение, ставшее для них литературной основой.
      Как полагает Б. Зентара, таким произведением могла быть История завоевания татарами Силезии, начало формирования которой, первоначально в виде устной легенды, было положено во второй половине XIII века69. Некоторые исследователи полагают, что основа легенды могла быть создана в бенедиктинском пробстве на Легницком Поле, учрежденном еще в XIII в. (точная дата не известна) в память о битве с татарами (главный алтарь бенедиктинского костела находился на месте, где было найдено тело князя Генриха)70. Однако само это пробство просуществовало недолго (до первой половины XV в.) и, будучи подчинено бенедиктинскому аббатству в Опатовице-над-Лабой (чеш. Opatovice nad Labem, ныне - в Пардубицком крае Чехии), ничем не проявило себя в культурной жизни Силезии. По мнению Ст. Солицкого, к созданию легенды могли быть причастны опатовицкие бенедиктинцы, жившие в самой Сьроде Сленской со времен Генриха Бородатого71. Не исключено также, что местом, где создавались и хранились предания о борьбе с татарами князя Генриха Благочестивого, был учрежденный его вдовой Анной 8 мая 1242 г. приход и монастырь в Кжешуве (польск. Krzeszów, нем. Grüssau, ныне — в Каменногурском повяте Нижнесилезского воеводства)72.
      Эпизод убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта, объясняющий причины вражеского нашествия, едва ли мог существовать отдельно от остальных эпизодов или быть соединенным с ними механически. Скорее всего, он принадлежит к числу основных повествовательных частей Истории завоевания татарами Силезии, давших начало всему произведению.
      По поводу другого рассмотренного нами эпизода - расправы жителей Ноймаркта с татарами — современные исследователи высказывают серьезные сомнения. «Значительно позже и искусственно к легенде присоединен рассказ о хитрости сьродлян и уничтожении ими татарского отряда, — пишет Б. Зентара. — Это дополнение изменяет моральную сущность легенды: преступление остается безнаказанным, месть оскорбленного татарского “императора” постигает многие христианские страны и их невинных жителей, в то время как преступные жители Сьроды торжествуют над монголами»73. Можно, однако, возразить, что рассказ о расправе с татарами как непосредственное продолжение истории убийства татарской императрицы, весьма вероятно, был создан в самом Ноймаркте. В таком случае целью автора было не осуждение вероломных и алчных ноймарктских немцев, а прославление подвигов храбрых жителей этого города, побеждавших татар, в то время как польские князья и жители Силезии были полностью разбиты захватчиками.
      Ст. Солицкий видит в рассказе о расправе жителей Ноймаркта с татарами отражение весьма загадочного события, произошедшего в Ноймаркте через несколько лет после монгольского нашествия: во время междоусобной войны вроцлавского князя Генриха III Белого (1247— 1266) с его братом, легницким князем Болеславом II Рогаткой (Лысым 1247-1278) в огне погибло несколько сотен жителей города, собравшихся в церкви и на кладбище, расположенном возле нее74.
      В Польско-Силезской хронике (конец XIII в.) сообщается: «Когда эта буря (нашествие татар. — A.M.) улеглась, и Силезская земля должна была передохнуть, старший сын (Генриха Благочестивого - A.M.) Болеслав Лысый, поднявшись против своих младших братьев, в трех походах осаждал Вроцлав, который, хотя немецкое право распространялось на него с совсем недавнего времени, и [поэтому] силы его были ничтожны, мужественно защищался, сжавшись в своей тесноте. Видя это, Болеслав, собрав множество пришлых немецких разбойников, несколько раз жестоко опустошил землю не только грабежами, но и поджогами, и во время этого бедствия в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара почти пятьсот человек, а во зло этой земле было сооружено множество разбойничьих и воинских замков»75.
      В приведенном известии речь идет о событиях 1248 или 1249 гг., когда жители Ноймаркта/Сьроды сами стали жертвой напавших на них немецких разбойников, нанятых князем Болеславом Рогаткой76.
      Кроме того, о гибели жителей Ноймаркта по вине князя Болеслава рассказывается в Житии Святой Ядвиги — как в латинской, так и в немецкой версиях. В восьмой главе пространной редакции, повествующей о пророчествах святой, есть раздел, озаглавленный «Каким образом она предсказала злодеяния князя Болеслава» (Quomodo predixit maleficia ducis Bolezlai). Здесь мы читаем: «Впрочем, она (Ядвига Силезская - А.М.) предвозвещала не только телесную смерть, но и опасности, угрожавшие душам и имуществу. Ибо как-то раз она в присутствии госпожи Анны (вдовы Генриха Благочестивого. — A.M.), своей невестки, горестно заговорила о своем внуке князе Болеславе, сыне упомянутой госпожи, тогда отсутствовавшем: “Увы, увы тебе, Болеслав! Как много бед ты еще принесешь своей земле!”. Во всяком случае, это исполнилось, как утверждают некоторые, когда тот же князь Болеслав уступил ключ страны, то есть замок Лебус (Любяж. — AM.) и относящуюся к нему землю, и когда через множество устроенных им в свое время сражений он стал для огромного количества людей причиной не только потери имущества, но и смерти. Посему, словно в виде зачина к его правлению, когда он получил власть над Силезской землей, народ застонал из-за немедленно начавшихся несчастий, ибо из-за его войска в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара около восьмисот человек обоих полов, и многие другие бедствия были учинены в Польше в разное время через его тираническое правление»77.
      Безусловно, упоминание о пожаре в городской церкви, унесшем жизни нескольких сотен жителей, сближает приведенные известия с рассказом о расправе с татарами жителей Ноймаркта. Вместе с тем, трудно допустить, чтобы в источниках, происходящих из одной земли и созданных примерно в одно время, одно и то же событие получило столь различное отражение: в одних источниках - как расправа немецких жителей Ноймаркта с татарами, а в других — как расправа пришлых немецких наемников с самими жителями Ноймаркта. Более вероятно, на наш взгляд, предположение, что рассказ о расправе с татарами генетически связан с рассказом об убийстве в Ноймаркте татарской императрицы. Оба они, вероятно, были созданы жившими в Ноймаркте бенедиктинцами, став повествовательными частями Истории завоевания татарами Силезии, созданной силезскими бенедиктинцами не позднее первой половины XIV века.
      Как нам представляется, главной причиной, по которой немецкие жители Ноймаркта приняли русскую княжну за жену самого татарского императора, явилось последовавшее сразу за убийством опустошительное вторжение в Силезию монголо-татарских войск, жестокое поражение и гибель князя Генриха Благочестивого. Эти события могли быть поставлены в причинно-следственную связь относительно друг друга самими жителями Ноймаркта или, возможно, теми, кто знал о совершенном в этом городе злодеянии и поставил постигшие Силезию и всю Польшу неисчислимые бедствия в вину коварным и алчным ноймарктским немцам.
      Эти наблюдения, в свою очередь, позволяют сделать следующий вывод: прибытие Михаила Черниговского в Силезию произошло в самый канун татарского нашествия. Войска татар шли почти по пятам Михаила. Предупрежденные о скором появлении захватчиков жители Ноймаркта приняли отряд русского князя за татарский авангард и напали на него.
      Как и европейские источники (латиноязычная История князя Генриха и немецкая версия Жития Святой Ядвиги), Галицко-Волынская летопись свидетельствует, что нападение немцев на Михаила произошло перед самой битвой татар с Генрихом Благочестивым под Легницей. Свой рассказ о злоключениях черниговского князя в Силезии летописец заканчивает словами о «великой печали» Михаила, когда он, не достигнув цели, должен был возвращаться назад, узнав о разгроме татарами войска Генриха 9 апреля 1241 г.: «Михаилоу, иже не дошедшю, и собравшюся, и бысть в печали величе, оуже бо бяхоуть Татари пришли на бои ко Иньдриховичю (Генриховичу. — A.M.)»78.
      Это сообщение, как нам кажется, не оставляет сомнений насчет конечной цели Михаила в Силезии: он спешил на соединение с войсками Генриха II Благочестивого (Генриховича, то есть сына Генриха I Бородатого, как его именует русская летопись), уже собравшимися на Добром Поле под Легницей для битвы с татарами. Сюда под знамена силезского и великопольского князя сходились отряды из разных польских земель, а также многие иностранцы — прежде всего, немецкие и моравские рыцари (тамплиеры, иоанниты и тевтонцы). Их общая численность могла достигать 8 тыс. воинов. По некоторым данным, на соединение с Генрихом шел чешский король Вацлав I, опоздавший к битве всего на один день79.
      О намерении Михаила соединиться с войском Генриха со всей определенностью свидетельствует появление русского князя именно в Сьроде-Сленской. Этот город расположен в 30 км к западу от Вроцлава, примерно на полпути между Вроцлавом и Легницей. Соединявшая эти города дорога шла как раз через Сьроду. Путь по ней обычно занимал два дня, и в Сьроде путники останавливались на ночлег80.
      Едва ли возможно найти другое объяснение появлению Михаила со своим отрядом в 30 км от Легницы (то есть на расстоянии одного дня пути) в самый канун судьбоносного сражения поляков с татарами. И только нелепая случайность — неожиданное нападение немцев в Ноймаркте — помешала русскому князю осуществить свой замысел. Его вынужденное возвращение назад в Мазовию после поражения и гибели силезского князя («Михаилъ же воротися назадъ опять Кондратови») со всей определенностью показывает, что никаких других целей, кроме соединения с войсками Генриха, у Михаила тогда не было.
      Попытка, хотя и неудавшаяся, соединиться с войсками Генриха Благочестивого, не осталась для Михаила Черниговского без последствий, трагически отразившись на его дальнейшей судьбе. Мы имеем в виду жестокую расправу над русским князем в Орде в сентябре 1246 года. Связь между указанными событиями тем более вероятна, если верны сведения о том, что в Сьроде/Ноймаркте попал в ловушку и был истреблен какой-то татарский отряд, и это произошло как раз в то время, когда здесь побывал со своими людьми Михаил.
      По-видимому, не случайно Михаил Всеволодович сколько мог откладывал свою поездку в Орду, отправившись туда последним из старших русских князей. Может быть, черниговский князь надеялся, что его попытка выступить против монголов на стороне польского князя останется неизвестной Батыю, ведь Михаил направлялся в Силезию инкогнито и, как мы видели, не был опознан жителями Ноймаркта. Зато о Намерениях Михаила был осведомлен его главный соперник в борьбе за Киев и Галич — Даниил Романович, поскольку о злоключениях Михаила в Силезии сообщает именно летописец Даниила. Галицкий князь побывал в Орде раньше черниговского, получил личную аудиенцию у Батыя и, разумеется, имел возможность уведомить его о провинностях своего конкурента.
      Мы далеки от мысли о том, что, отправляясь в Орду, Михаил Всеволодович имел намерение совершить религиозное самопожертвование. Как и в случае с другими русскими князьями его целью, несомненно, было засвидетельствовать вассальную покорность хану и тем самым добиться подтверждения своих прав на Чернигов. Думать так позволяет следующий факт, отмеченный в ранних редакциях житийного Сказания о Михаиле Черниговском. Князь прибыл в Орду вместе со своим юным внуком Борисом81, который, по всей видимости, должен был остаться здесь в качестве заложника, гарантировав, таким образом, лояльность своего деда. Точно так же великий князь Ярослав Всеволодович оставил в Орде одного из своих сыновей, который, по сообщению Карпини, пытался убедить Михаила подчиниться требованиям татар и исполнить предписанный ему ритуал82.
      Вместе с тем, не вызывает сомнения, что Михаил действительно демонстративно отказался совершить какой-то из важных обрядов монгольского придворного церемониала. Судя по описанию Плано Карпини, князь прошел очищение огнем, но не пожелал поклониться идолу Чингисхана, ссылаясь на свои христианские убеждения83. Трудно допустить, что эта история была полностью выдумана с целью прославления религиозного подвига святого мученика за веру. Иначе придется признать, что благочестивый миф о Михаиле сложился тотчас после его гибели, и уже весной 1247 г. в готовом виде был представлен Карпини, который не усомнился в его правдоподобности.
      По всей видимости, перемена в настроении Михаила произошла уже в Орде, после того, как состоялись его встречи с монгольскими придворными, а также жившими при ставке Батыя русскими людьми, не только разъяснившими князю суть предстоящих церемоний и ритуалов, но и, вероятно, сообщившими о имеющихся против него обвинениях.
      Когда тайна черниговского князя была раскрыта, он, по-видимому, не смог или не пожелал представить доказательства своей невиновности. Более того, князь не хотел доказывать и свою лояльность хану, отказавшись совершить предписываемый ему обряд, тем самым, провоцируя новый конфликт. Покупок Михаила не только демонстрировал фактическое неприятие монгольского владычества, но и сообщал ему характер религиозного противостояния, чего стремились избежать в отношениях со своими новыми подданными монгольские правители.
      Согласно русским источникам, измученному побоями Михаилу по повелению Батыя «отреза главу» некий Доман, родом путивлец84. Эту же сцену передает и Плано Карпини, особо оговаривая, что Михаилу «отрезали голову ножом», а затем и у сопровождавшего князя боярина Фёдора «голова была также отнята ножом»85.
      Нельзя не заметить, что такую же смерть принял и несостоявшийся союзник Михаила по борьбе с монголами — силезский князь Генрих Благочестивый. В Пятом продолжении Анналов монастыря Св. Пантелеймона в Кельне (Кельнская королевскоя хроника) (середина XIII в.) сообщается, «Герцог Генрих Фратисловский (Вроцлавский. — А.М.) мужественно оказал им (татарам. — А.М.) сопротивление вместе с другим герцогом (его двоюродным братом Болеславом, сыном маркграфа Дипольда III Моравского. — А.М.), но был побежден. При этом сами герцоги и многие храбрые рыцари лишились жизни, а голову герцога враги отрезали и увезли с собой»86. Подробности казни силезского князя сообщил один из спутников Карпини — Бенедикт Поляк: «Тогда, схватив князя Генриха, тартары раздели его полностью и заставили преклонить колена перед мертвым [татарским] князем, который был убит в Сандомире. Затем голову Генриха, словно овечью, послали через Моравию в Венгрию к Батыю и затем бросили ее среди других голов убитых»87. По другой версии, насадив голову Генриха на копье, монголы подступили к стенам Легницкого замка (сам город был сожжен его жителями, укрывшимися в замке) и потребовали открыть ворота. Эта сцена, как мы уже видели, описана в немецкой версии Жития Святой Ядвиги Силезской и изображена на одной из миниатюр Островского кодекса 1353 года.
      Очевидно, обезглавливание было обязательным элементом казни иностранных правителей, открыто и с оружием в руках выступивших против монголов. Такую смерть, носившую, вероятно, ритуальный характер, принял владимирский великий князь Юрий Всеволодович, разбитый монголами на реке Сити. Из сообщения Лаврентьевской летописи известно, что на месте битвы было найдено и затем погребено обезглавленное тело Юрия, а голову его нашли и положили в гроб позднее88. По свидетельству ан-Насави (первая половина XIII в.) сыновья хорезмшаха Джелал ад-Дина, оказавшие, как и их отец, упорное сопротивление захватчикам, взяты в плен и обезглавлены: «Татары вернулись с головами их обоих, насаженными на копья. Назло благородным и на досаду тем, кто это видел, они носили их по стране, и жители, увидев эти две головы, были в смятении»89.
      Итак, собранные нами сведения дают основания для переоценки деятельности Михаила Черниговского по отношению к татарам.
      Со времен Карамзина в литературе утвердилось мнение, что Михаил Всеволодович «долго от татар из земли в землю», пока не был ограблен немцами в далекой Силезии90. Этой же точки зрения придерживается и большинство новейших авторов: беглый черниговский князь, почувствовав уязвимость своего положения в Мазовии в виду приближения татар, бросился бежать далее на Запад91.
      Дальше всех в разоблачении малодушия Михаила Всеволодовича пошел, как кажется, П.П. Толочко: «Панический страх Михаила перед монголо-татарами не поддается разумному объяснению, - пишет историк, — ... остается фактом, что в столь трагическое для Руси время он меньше всего думал о ее судьбе. Единственное, что ему было дорого, это собственная жизнь»92.
      По-видимому, в формировании такого мнения свою роль сыграли нелицеприятные характеристики летописца в адрес черниговского князя, который «бежа по сыноу своемоу передъ Татары во Оугры», затем «за страхь Татарскы не сме ити Кыеву»93. Но ведь это были слова летописца Даниила Галицкого, давнего соперника Михаила.
      Между тем, еще Пашуто высказал более правильное, на наш взгляд, предположение: «Михаил Всеволодович поехал “в землю Воротьславскую”, вероятно, в надежде найти союзников по борьбе с татаро-монголами»94. Такое объяснение более соответствует историческим реалиям весны 1241 г., а также свидетельствам русских и иностранных источников о поведении князя в Орде осенью 1246 года.
      Даже если Михаил действительно испытывал панический страх перед татарами, то спасения от них он искал в рядах воинства Генриха Благочестивого. Иначе нам не объяснить, почему, спасаясь от врагов, Михаил оказался в эпицентре боевых действий. Отправляясь в Силезию, он подвергал себя неминуемому риску, оставляя относительно безопасную Мазовию, князья которой не поддержали Генриха и, видимо, поэтому их владения остались нетронутыми татарами.
      Тем более, не соответствует образу малодушного и безвольного князя, панически боявшегося татар, героическое поведение Михаила Черниговского в Орде, которое уже современниками было однозначно оценено как выдающийся подвиг.
      Как бы то ни было, в минуту решающих испытаний Михаил Всеволодович со своими людьми оказался на стороне главных противников татар в Польше и вместе с ними готов был дать отпор захватчикам, а затем, находясь в ставке Батыя, вновь открыто бросил вызов врагам.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      Работа выполнена при финансовой поддержке СПбГУ, проект 5.38.265.2015

      1. ЮРЧЕНКО А.Г. Князь Михаил Черниговский и Бату-хан (К вопросу о времени создания агиографической легенды). В кн.: Опыты по источниковедению; Древнерусская книжность. СПб. 1997, с. 123—125; ЕГО ЖЕ. Золотая статуя Чингисхана (русские и латинские известия). В кн.: Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М. 2002, с. 253; ГОРСКИЙ А.А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой. - Средневековая Русь. М. 2006, вып. 6, с. 138—154.
      2. НАСОНОВ А.Н. Монголы и Русь. М.-Л. 1940, с. 26—27.
      3. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История Монгалов. В кн.: Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М. 1957, с. 29.
      4. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 807.
      5. ГОРСКИЙ А. А.& Ук. соч., с. 141.
      6. ПСРЛ, т. 2, стб. 807.
      7. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 55-56.
      8. DIMNIK М. The Dynasty of Chernigov, 1146-1246. Cambridge. 2003, p. 372; ГОРСКИЙ A.A. Ук. соч., с. 144.
      9. ЮРЧЕНКО А.Г. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). СПб: 2012, с. 268-269.
      10. Там же, с. 266.
      11. Там же, с. 269.
      12. ГУМИЛЁВ Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М. 1989, с. 527-528.
      13. ГОРСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 148-153.
      14. Там же, с. 144—148.; см. также: ГОРСКИЙ А. А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй половины 70-х гг. XV в. — Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2003, № 4, с. 87—93.
      15. ПСРЛ, т. 2, стб. 788.
      16. Там же, стб. 784.
      17. Там же.
      18. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. T. IV, СПб. 1818, с. 21.
      19. КАРПОВ А.Ю. Батый. М. 2011, с. 188; ПЕРХАВКО В.Б., ПЧЕЛОВ Е.В., СУХАРЕВ Ю.В. Князья и княгини Русской земли IX—XVI вв. М. 2002, с. 228.
      20. SMOLKA S. Henryk Brodaty: Ustęp z dziejów epoki piastowskiej. Lwów. 1872, s. 12, 22, 85, 90; ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy. Warszawa. 2007, s. 223—238.
      21. Regesten zur schlesischen Geschichte. Breslau. 1866. Abt I (Codex diplomaticus Silediae, t. VII. vol. I),s. 80-81, Nr. 128; s. 119-120, Nr. 265; s. 127, Nr. 285; s. 144—145, Nr..329; s. 151-152, Nr. 343; s. 172, Nr. 425.
      22. VOJTECH V., FLAJbHANS V. Rukopisy královédvorský a Zelenohorský. Dokumentami fotografie. Praha. 1930, s. 13 (24—35); MARES F. Pravda o Rukopisech zelenohorském a královédvorském. Praha. 1931, s. XLVIII—XLIX. Русский перевод см.: Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора. М. 2002, с. 159, 217.
      23. ПАШУТО В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М. 1950, с. 221; ФЛОРОВСКИЙ A.B. Чехи и восточные славяне. Т. 1. Прага. 1935, с. 208.
      24. DIMNIK М. Mikhail, Рrinсе of Chernigov and, Grand Prince of Kiev, 1224—1246. Toronto. 1981, p. 113.
      25. PALACKY FR. Der Mungolen-Einfail iro Jahre 1241. In: Abhandlungender Königlichen Böhmischen Gesselschaft der Wissenschaften. 1842. Bd. V/2, S. 402—405.
      26. JIREĆEK J., JIREĆEK H. Die Echtheftdes Königinhofer Handschrift. Prag. 1862, S. 158— 160; ERBEN K.J. Příspěvky k dějepisu českému, sebrané ze starých letopisů ruských, od nejstarší doby až do vymření. Přemyslovců // Časppis Českého Musea. 1870. Roč. 44. S. 84–85; НЕКРАСОВ Н.П. Краледворская рукопись в двух транскрипциях. СПб. 1872, с. 343; GRÜN HAGEN С. Geschichte Schlesiens; Gotha. 1884, Bd. I, S. 67; CTEПОВИЧ А.И. Очерк истории чешской литературы. Киев. 1886, с. 12; STRAKOSCH-GRASSMANN G. Der Einfal der Mongolen in Mitteleuropa in den Jahren 1241 und 1242. Innsbruck. 1893, S. 65, Anm. 5; Jireček H. Báseň “Jaroslav” Rukopisu králodvorského. Studie historicko-literární. Praha; Brno. 1905, s. 14-15: NOVOTNY V. České dějiny. Praha. 1930, dil. 1, s. 721, Nr. 1.
      27. KOCI J. Spory o rukopisy v ceske spolecnosti // Rukopisy královédvorsky a zelenohorsky: Dnešní stav pozn ní / Ed. M. Otruba. Praha, 1969. T. I (Sborník Národního muzea v Praze. Řada C: Literární historie. Sv. 13). S. 25–48; ЛАПТЕВА Л.П. Краледворская и Зеленогорская рукописи и их оценка в России XIX и начала XX вв. Т. 21. Budapest. 1975, с. 67-94; IVANOV М. Tajemství rukopisu Královédvorského a Zelenohorskeho. Brno, 2000.
      28. GOLL J. Historický rozbor básní Rukopisu Královédvorského Oldřicha, Beneše Heřmanova a Jaroslava . Praha. 1886, s. 75; BOGUSŁAWSKI E. “Jaroslav”, poemat staroczeski, z Królodvorskiego rękopisu z punktu widzenia historycznego // Przegląd Historyczny. T. 3. 1906, s. 319; LETOSNIK J. Dějepisný rozbor rukopisu Královédvorského. Brno. 1910, s. 25.
      29. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art. Breslau. 1929 (Schlesisches Volkstum, Bd. 3), S. 473—474.
      30. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku — geneza i funkcjonowanie legendy. In: Kultura elitarna a kultura masowa w Polsce późnego średniowiecza. Wrocław. 1978, S. 178-179.
      31. КОТЛЯР Н.Ф. Комментарий. В кн.: Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб. 2005, с. 253.
      32. KOMENDOVA J. Haličsko-volyňský letopis. Praha. 2010, s. 72, 152—153.
      33. Vita Sanctae Hedwigis. In: Monumenta Poloniae Historica. T. IV. Lwow. 1884 (переизд. — Warszawa. 1961), p. 509—510; из новейших изданий и исследований памятника см.: Legenda świętej Jadwigi:; z oryginału łacińskiego przeł. A Jochelson przy współudziale M. Gogolewskiej. Wrocław. 1993; Księga Jadwiżańska: Międzynarodowe Sympozjum Naukowe Święta Jadwiga w Dziejach r Kulturze Śląska, Wrocław — Trzebnica, 21-23 września 1993 roku. Wrocław. 1995; LESCHHORN J. Das Leben der Hedwig von Schlesien. München. 2009.
      34. WOLFSKRON A. von. Die Bilder der Hedwigslegende: Nach einer Handschrift vom Jahre 1353 in der Bibliothek der P.P. Piaristen zu Schlackenwerth. Wien. 1846; STRONCZYŃSKI K. Legenda obrazowa o świętej Jadwidze księżnie szlęskiej według rękopisu z rokn 1353 przedstawione i z późniejszymi tejże treści obrazami porównana. Kraków. 1880; Der Hedwigs-Codex von 1353: Sammlung Ludwig. Berlin. 1972, Bd. 1— 2; EUW A von, PLOTZEK J.M. Die Handschriften der Sammlung Ludwig. Köln. 1982, Bd. 2, S. 74-81.
      35. GOTTSCHALK J. Die älteste Bilderhandschrift mit den Quellen zum Leben der hl. Hedwig im Aufträge des Herzogs Ludwig I. von Liegnitz und Brieg, im Jahre 1353 vollendet. Aachener Kunstblätter. 1967, Bd. 34, S. 61-161; KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Fundacje artystyczne Ludwika I brzeskiego. Opole-Wrocław. 1970, S. 14-18.
      36. KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Zagadnienie aktualizacji w ślęskich wyobrażeniach bitwy legnickiej 1353—1504. T. 17. Studia Źródłoznawcze. 1972, s. 101—105.
      37. LUCHS Н. Über die Bilder der Hedwigslegende im Schlackenwerther Codex von 1353, dem Breslauer Codex von 1451, auf der Hedwigstafel in der Breslauer Bemhardikirche und in dem Breslauer Drucke von 1504. Breslau. 1861.
      38. Die grosse Legende der heiligen Frau Sankt-Hedwig geborene Fürstin von Meranien und Herzogin in Polen und Schlesien. Faksimile nach Originalängabe von Konrad Baumgarten, Breslau 1504. Wiesbaden. 1963, Bd. I—II.
      39. KLAPPER J. Die Tatarensage der Schlesier. — Mitteilungen der schlesischen Gesellschaft für Volkskunde. 1931, Bd. 31/32, S. 178—181.
      40. LUCHS H. Op. cit.; STRONCZYŃSKI K. Op. cit,
      41. Sobótka. Śląski Kwartalnik Historyczny. T. 47. 1992, Nr. 3-4, S. 449—455.
      42. WILSON A. The Making of the Nuremberg Chronicle. Amsterdam, 1976.
      43. SOLIĆKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku. Irt: Bitwa Legnicka: historia i tradycja. Wroclaw-Warszawa. 1994 (Słaskie sympozja historyczne. T. 2), S. 125—150.
      44. Vita Sanctae Hedwigis, p. 562; KLAPPER J. Op. cit, S. 185.
      45. Ibid., p. 562-563; KLAPPER J. Op. cit., S. 185.
      46. Ibid., p. 561; KLAPPER J. Op. cit, S. 184.
      47. CETWIŃSKI M. Chronica abbatum Beatae Marie Virginis in Arena o początkach klasztoru. In: CETWINSKI M. Metamorfozy śląskie. Częstochowa: 2002, s. 93-94.
      48. JAŻDŻEWSKI K.K. Lubiąż — losy i kultura umysłowa śląskiego opactwa cystersów (1163-1642). Wrocław. 1993; KÖNIGHAUS W. P. Die Zistetóeńserabtei Leubus in Schlesien von ihrer Gründung bis zum Ende des 15. Jahrhunderts. Wiesbaden. 2004 (Quellen und Studien des Deutschen Historischen Instituts Warschau. Bd 15).
      49. Vita Sanctae Hedwigis, p. 561; KLAPPER J. Op. cit., S. 184.
      50. SOLICKI ST. «Historia ducis Hernici»..., p. 452.
      51. Ibidem.
      52. Ibidem.
      53. Ibidem.
      54. Ibidem.
      55. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-133,143-144.
      56. ZIENTARA B. Op. cit., S. 177; SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-135.
      57. Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 23. Leipzig. 1925, p. 921.
      58. BALZER O. Genealogia Piastów. Kraków. 2005, S. 386, 961.
      59. JASIŃSKI K. Uzupełnienia do genealogii Piastów. In: Studia Źródłoznawcze, 1960, t. 5, s. 97—100. См. также: ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy, s. 324; PELCZAR SŁ. Władysław Odonic. Książę Wielkopolski. Wygnaniec i protector Kościoła (ok. 1193-1239). Kraków. 2013, s. 257-258.
      60. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      61. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art, S. 472.
      62. Ibid., S. 472; ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 176.
      63. Vita Sanctae Hedwigis, p. 566—567.
      64. Ibid., p. 567.
      65. SOLICKI ST. «Historia ducis Henrici»..., S. 454.
      66. Ibidem.
      67. Ibidem.
      68. KOZACZEWSKI T. Z badań nad zabytkami architektury w Środzie Śląskiej. — Zeszyty Naukowe Politechniki Wrocławskiej. Architektura. Wrocław. 1963, t. 5, Nr. 67, s. 55.
      69. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      70. KLAPPER J. Op. cit., S. 174; ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., S. 177.
      71. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 138—140.
      72. ROSE A. Kloster Grüssau: OSB 1242-1289, S ORD CIST 1292-1810, OSB seit 1919. Stuttgart. 1974; Krzeszów uświęcony laską. Wrocław. 1997.
      73. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177—178.
      74. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 134.
      75. Chronica Polonorum. In: Monumenta Poloniae Historica. T. III. Lwów. 1878, s. 652.
      76. JURECZKO A. Henryk III Biały. Książę Wrocławski (1247-1266). Kraków 2007, s. 48-49.
      77. Vita Sanctae Hedwigis, p. 570—571.
      78. ПСРЛ, т. 2, стб. 784.
      79. KORTA W. Najazd Mongołów na Polskę i jego legnicki epilog. Katowice, 1983. s. 112-138.
      80. KOZACZEWSKI T. Środa Śląska. Wrocław, 1965. s. 6.
      81. СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М. 1915, тексты, с. 57, 61.
      82. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      83. Там же.
      84. ПСРЛ, т. 2, стб. 795; СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Ук. соч., тексты, с. 58, 62.
      85. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      86. Annales sancti Pantaleonis Coloniensis. In: Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 22. Hannoverae. 1872, p. 535.
      87. Цит. по: Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. СПб. 2002, с. 112.
      88. ПСРЛ, т. 1, М. 1997, стб. 467.
      89. ШИХАБ АД-ДИН МУХАММАД АН-НАСАВИ. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку. 1973, с. 107.
      90. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., т. IV, с. 21.
      91. DIMNIK М. Mikhail, prince of Chernigov..., p. 113; EJUSD. The Dynasty of Chernigov..., p. 358; ADAMEK FR. Tatar˘i na Moravĕ. Praha, 1999, s. 12; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Русь: от нашествия до «ига» (30—40-е годы XIII в.). СПб. 2008, с. 175.
      92. ТОЛОЧКО П.П. Дворцовые интриги на Руси. СПб. 2003, с. 219.
      93. ПСРЛ, т.: 2, стб. 782.
      94. ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 221.