Ируроски Викториано М. Хунты в Аудиенсии Чаркас (1808-1810)

   (0 отзывов)

Saygo

Боливийская историография1 в своем большинстве утверждает, что Чаркас, ныне Боливия, были “колыбелью испано-американской независимости”, начало которой было положено декларацией Ауди­енсии Чаркас 25 мая 1809 г. о взятии власти в свои руки в период от­сутствия короля и восстанием Ла-Паса 16 июля 1809 г., а заверши­лась она созданием Боливии в 1825 г.2 Данное утверждение обычно дополняется упоминанием “верхнеперуанского лицемерия”, которое прикрывало движение против испанского деспотизма и националь­ного освобождения монархическими лозунгами. Это течение в исто­риографии считает процесс обретения независимости неизбежным, что предполагает существование сообщества с национальной иден­тичностью противостоящее колониализму Испании. В противовес этой концепции мы предлагаем рассмотреть движение хунт в Чаркас в рамках перестройки испанской монархии, переживавшей револю­цию, которая усилила напряженность между Испанией и ее замор­скими территориями3. Верхнеперуанцы не увидели в отречении ко­ролевской семьи в Байоне повод для независимости, а посчитали подходящим момент для претензий на автономию, на самостоятель­ность по отношению к вице-королевству Рио-де-Ла-Платы, что нашло отражение в таких заявлениях, как-то: “до сих пор мы терпели нечто подобное ссылки на своей собственной родине”4. Хотя созда­ние хунт положило начало внутри-американскому гражданскому конфликту из-за проблем признания временных правительств в Ис­пании, этот акт не был попыткой отделения от монархии, а лишь проявлением испанского патриотизма перед лицом возможного под­чинения иностранной державе, а независимость понималась лишь по отношении к Франции и испанцам-коллаборационистам.

Domingos_Sequeira_-_D._Carlota_Joaquina.jpg
Инфанта Карлота Хоакина
Teniente_General_Jose_Manuel_de_Goyeneche.jpg
Хосе Мануэль Гойенече
Pedro_Murillo.jpg
Педро Доминго Мурильо

 

Хотя жители Верхнего Перу были единодушны в проявлениях верности плененному королю, братской солидарности с европейски­ми испанцами, враждебности Франции и приверженности единству монархии, они при этом пришли к осознанию необходимости созда­ния временных правительств, способных спасти “родину” от напа­стей в Испании. Также как и в Испании в 1808 г. они исходили из принципа, что в отсутствие короля суверенитет переходит к обще­ству, народам, то есть королевствам, провинциям и городам5. В Чаркас доминировало мнение о равенстве различных королевств перед лицом ареста короля, что Габриэль Рене Морено называл “верхнепе­руанский силлогизм”6 докторов Университета Сан-Франциско и Карловой академии права в Чаркас. Выражением возвращения суве­ренитета народу были хунты, собрания нотаблей, представлявших определённые территории и корпорации, чья легитимность происте­кала от древних исторических прав. Они возникали, чтобы заполнить пустоту королевской власти, но могли гарантировать управляемость лишь на своей территории, при этом нуждались в признании как уже существовавших властей, так и других городов данной зоны. Все это не проходило так просто.

 

Поскольку vacatio regis не было результатом добровольной пере­дачи короны другой династии, на местном уровне не могло произой­ти vacatio legis. К проблеме, кто должен временно управлять коро­левством, добавился вопрос о самой легитимности всей политиче­ской системы и ее представителей. Хунты в Чаркас отправили эмис­саров во все города региона, чтобы добиться признания хунт, а также предложили им прислать представителей. Создание хунт само по се­бе означало стремление сохранения порядка. Хунты выражали собой несогласие с иностранным господством в Испании и с наполеонов­ской узурпацией, но вместе с тем означали признание равенства прав на политическое представительство американцев и испанцев-европейцев, их готовность и способность к самоуправлению в период отсутствия монарха7.

 

В соответствии с точкой зрения Хосе Луиса Рока, считавшего не­правильным отрывать друг от друга события в Ла-Плате (Чукисаке) и в Ла-Пасе в 1809 г., рассмотрим их как составляющие единого про­цесса, чьим детонатором был кризис испанской монархии 1808 г.8 Восстания в этих городах были ответом на попытки превратить вице­королевство Рио-де-Ла-Плата в протекторат португальской короны. Мы рассмотрим этот процесс создания хунт с учетом региональной и местной динамики событий, самосознания деятелей Чаркас как са­модостаточной территории, конфликтов между разными уровнями властей, которые не выступали на первый план. Необходимо иссле­довать ход событий в Ла-Плате и Ла-Пасе, их значение и последствия для политической жизни Чаркас, с учетом их отношения не только к Испании, но и к соседям, а именно в виду существовавшей враждеб­ности властей вице-королевств Рио-де-Ла-Плата и Перу.

 

События в Ла-Плате (Чукисаке) 25 мая 1809 г.

 

Отречение Карла IV в пользу сына Фердинанда, затем пленение королевской семьи и отказ от трона всей династии в Байоне, вторже­ние французских войск в Испанию, восстание в Мадриде 2 мая 1808 г. и создание Хунты в Севилье стали известны в Чаркас в период с 21 августа по 18 сентября 1808 г. Помимо известий о событиях в метро­полии вице-король Сантьяго де Линье оповещал из Буэнос-Айреса о прибытии делегата от Хунты в Севилье, уроженца перуанской Аре­кипы Хосе Мануэля Гойенече, который собирался посетить города вице-королевства для принятия клятвы верности. Эти письма было отправлены Аудиенсии9, а именно ее президенту Рамону Гарсии де Леону-и-Писарро и архиепископу Бенито де Мария Франколи Мохо. Как они отреагировали на эти новости?

 

Аудиенсия подтвердила провозглашение и клятву верности коро­лю, как того требовал Королевский приказ от 10 апреля 1808 г., вы­пущенный Советом Индий, но, что касается всех остальных указа­ний, предпочла воздержаться от действий, так как они не вполне со­ответствовали установленному порядку, а соответствующие власти отсутствовали. В противоположность этой позиции президент и ар­хиепископ предпочли не публиковать получаемые из Испании изве­стия и были сторонниками признания Хунты в Севилье. Конфликт сторон стал очевидным во время праздника Королевского имени 14 октября. Эти расхождения усилились с приездом Гойенече в Чукисаку 11 ноября и передачей им писем Карлоты Хоакины, принцессы- регентши Португалии, которая в отсутствие ее брата Фердинанда, претендовала на управление испанскими владениями. Президент и архиепископ склонялись к принятию предложений Карлоты. Сам факт поддержания контакта и связи с иностранным монархом и пере-говоры о судьбе испанского трона были расценены оидорами как “неприемлемые и недостойные акты”10.

 

Хосе Мануэль Гойенече Позиция Аудиенсии приобрела большую силу после запрошенно­го президентом мнения церковного кабильдо и университетского со­вета11, к которым также обращалась в своих письмах принцесса. С этой целью Писарро разрешил чрезвычайную сессию университет­ского совета, результатом которого стал “Акт докторов”, принятый 12 января 1809 г. Этот документ был написал адвокатом бедняков Хайме Суданьесом и его братом Мануэлем Суданьесом, синдиком-прокурором Университета12. В нем категорически отвергались пор­тугальские претензии. Узнав об этом “Акте”, Линье приказал удалить запись о нем из книг университета, как будто его не было вовсе. Писарро в присутствии ректора и секретаря университета выполнил это приказ. Срочность исполнения Писарро доказывали причастность президента и архиепископа к переговорам с португальцами. Аудиенсия положила начало агитации и открытой враждебности в отноше­нии Писарро и Мохо. Аудиенсия хотя и признала Центральную хун­ту Испании и Индий, возникшую в результате объединения провин­циальных хунт и заменившеую Севильскую хунту, которую оидоры отвергали в виду ее местного значения и невозможности “принятия ею на себя представительства всей нации”, враждебность между ко­лониальными властями не уменьшилась, как то показывает “Акт докторов”. Развернулась целая кампания слухов и листовок, в кото­рых утвреждалась власть аудиенсии как важной части колониальных институтов, защищались права испанской короны перед лицом пор­тугальских претензий, а также обвинялись вице-король в действиях, нарушающих законы и обычаи королевства, а президент и архиепи­скоп в неверности и потворстве португальцам. Последнее показалось народу доказанным после проведения празднества в связи с осво­бождением Лиссабона от французов13. Обстановка накалилась после обращения президента Писарро к интенданту Потоси Франсиско Па­ула Сансу за военной помощью против Аудиенсии. Узнав об этом, оидоры и члены университетского совета срочно собрались в доме регента Хосе де ла Иглесия и низложили Писарро. В ответ Писарро принимает решение арестовать членов Аудиенсии и адвоката для бедняков за неподчинение. Об этом узнали и в городе начались вол­нения под возгласы “Да здравствует Фердинанд!” Народ освободил Хайме Суданьеса, когда его вели а тюрьму. 25 мая суд в соответ­ствии с законами Индий и, опираясь на прецедент с отстранением вице-королей Итурригарая и Собремонте в Мехико и Буэнос-Айресе, а также на восстание в Монтевидео против губернатора Элио, отпра­вил Писарро в отставку, приняв на себя всю полноту власти от имени короля Фердинанда. Аудиенсия заявила о своей ответственности пе­ред самим королем и вице-королем в Буэнос-Айресе. Таким образом, она стала подобием хунт, возникавших в Испании14.

 

Принятие всего суверенитета Аудиенсией через создание хунты требовало не только внешнего признания, но и контроля над своей территорией, чтобы в других городах Чаркас произошли подобные акции. Аудиенсия предприняла три типа действий в этом направле­нии: пропагандистские, оборонные и экономические. С одной сторо­ны, Аудиенсия как правительство четырех интендантств Чукисаки, Ла-Паса, Потоси и Санта-Круса должна была осуществлять там свою власть. С этой целью она проинформировала о происшедшем вице­короля Линье. Интендант Потоси Санс вышел с войсками к Ла-Плате с целью освобождения Писарро, но после переговоров с оидорами решил подчиниться Королевскому ордеру, который ему вручила Аудиенсия, и отвести войска. Замена Линье на Бальтасара Идальго де Сиснероса в июле 1809 г. изменила отношения между аудиенсией и Буэнос-Айресом, так как новый вице-король принял новые власти и не стал ничего менять, ни назначать новых оидоров.

 

С другой стороны, Аудиенсия послала делегатов в разные города с разъяснениями о происшедшем. Они стремились добиться подчи­нения в других городах, которые способны взять в свои руки сувере­нитет, а также избежать появления контрреволюции сторонников Писарро. Бернардо Монтеагудо был послан в Тупису и Потоси, Ма­нуэль Арсе в Оруро, Хоакин Лемоин в Санта-Крус, Томас Альсеррека и Мануэль Суданьес в Кочабамбу, Мариано Мичель в Кочабамбу и Ла-Пас. Страх перед возможной атакой со стороны Санса или войск из Буэнос-Айреса заставили предпринять серьезные военные приготовления. Во главе войск Чаркас был поставлен Альварес Ареналес, а роты возглавили подписанты “Акта докторов”. Кавалерия состояла из богатых горожан, а цеха столяров, кузнецов и парикма­херов сформировали артиллерийский батальон, остальные цеха со­здали восемь рот пехоты. Надо было наладить финансовые дела, над которыми следовало восстановить контроль после бегства в Потоси казначея Фелисиано де ла Корте. Мануэль де Энтреамбасагуас занял­ся выплатой зарплат всем участникам ополчения, расходам почты, производства снарядов и прочего15.

 

Хотя приезд нового вице-короля пробудил надежды, назначение новым президентом Аудиенсии в сентябре 1809 г. Висенте Ньето вы­звало внутренний кризис. По дороге в Ла-Плату в Жужуе Ньето по­лучил жалобы некоторых оидоров, например, Компобланко, Рамире­са де Ларедо, которые обвиняли своих коллег в “деспотизме” и неже­лании исполнять приказ освободить Писарро, ну а также в воровстве денег казначейства, в терроре в городе против несогласных, препят­ствованию торговле, работе почты. К этим жалобам к общему напряженному климату добавлялись листовки в защиту Писарро и Мохо “Спектакль правды”, написанные Висенте Каньете, агитация против Аудиенсии и бегство богатых горожан в Потоси. И Санс, и Сиснерос все больше склонялись к подавлению восстания. Большую роль сыграло радикальное восстание в Ла-Пасе, подтолкнувшее их в решительным действиям. Власти потребовали освободить всех аре­стованных во время восстания, договорились с оидорами, что Ареналес распустит свое ополчение, а Гойенече не поведет свою армию в Чукисаку. Ньето вошел в город 28 декабря. Писарро был освобож­ден, Ареналеса отправили в Лиму, оидоров отстранили от должно­стей, судили радикальных лидеров, как например, Монтеагудо и бра­тьев Суданьесов: Мануэль умер в тюрьме, а Хайме проехал множе­ство стран и участвовал во всех бурных событиях начала века, умер в Монтевидео в 1832 г.16 Такова была развязка, разбившая все надеж­ды Аудиенсии на благодарность Фердинанда за их решимость защи­щать его права.

 

Хунта Ла-Платы и “Акт Докторов”

 

Традиционно восстание Аудиенсии интерпретировалось как ма- киавеллистская хитрость “докторов Чаркас”, прикрывавших роя­листской преданностью свое стремление возглавить борьбу за неза­висимость Испанской Америки17. Не отрицая наличия радикальных позиций, а также общей идейной путаницы18, следует признать, что действия Хунты в Чукисаке проходили в рамках традиционного ад­министративного конфликта между Аудиенсией и ее президентом, что затрагивало кабильдо, казначейство и университет. Их предшествующие бесконечные споры о компетенции и об этикете19, сопро­вождаемые заявлениями Аудиенсии с угрозами, ультиматумами и отказом признания власти, которые, по мнению вице-короля Линье, “были действиями, от повторения которых в других странах Амери­ки нужно опасаться”, так как демонстрировали неподчинение Верх­него Перу вице-королевской власти Рио-де-Ла-Платы.

 

Чукисака была крупным культурным центром, там находились Университет Сан-Франсиско Хавьер и Карлова академия права, со­зданная в 1782 г. Креолы, обучавшиеся в этих институциях, приобре­тали самосознание своей социокультурной идентичности, которая не замыкалась в границах Чаркас, что объясняет их будущие революци­онные связи и действия на всем континенте20. Именно они разверну­ли интеллектуальное движение, которое “разрушало легитимизм и традиционные формы общественного устройства”, а затем изменило представления о суверенитет Чаркас и Буэнос-Айреса21.

 

Конфликты Аудиенсии означали как осознание Чаркас как важ­ного центра вице-королевства22, так и ее сопротивление процессу по­стоянного наступления на ее полномочия, власть и распоряжение финансами, нежелание согласиться с королевской волей ограничить ее функции судебной практикой. Португальская интрига дала повод для выхода недовольства, но вместе с тем позволила найти основу своей власти, пользуясь тезисом о реализации суверенитета от имени народа Чаркас, но не настаивая на полной самостоятельности. Хотя была признана Хунта в Севилье, внимание к претензиям Карлоты сделали из Писарро и Мохо предателей дела Испании, в отсутствие короля могли действительно означать для аудиенсии подчинение не­законным указаниям провинциальных властей или иностранной дер­жаве, традиционно враждебной престолу. Фактически отказ Аудиенсии признать Хунту в Севилье был связан с подозрениями в отноше­нии португальского вмешательства в дела колоний, особенно после заявлений 30 мая 1808 г., в которых Португалия призывала Испанию присоединиться к ее союзу с Англией против Франции. Ситуацию усугубляли действия португальцев наступавших на испанские терри­тории со стороны Мату Гроссу и Гуапоре несмотря на договор Сан-Идельфонсо 1777 г., который установил границы между королев­ствами, а свободное распространение их призывов к населению, ин­дифферентность властей к вопросу защиты границы провинции Ко­чабамбы и принадлежности территорий Мохос и Чикитос составляли часть обвинений президента23.

 

Сделанные оидорами обвинения президента, архиепископа и ви­це-короля, в “сговоре, неверности и предательстве” были вызваны не только беспечностью в защите границ Чаркас, но и прежде всего ставшими гласными предложениями Карлоты Хоакины. Суд (Аудиенсия) боялся, что под предлогом традиционной подчиненности Чаркас европейским властям в условиях чрезвычайной политической ситуации власти могли передать Чаркас Португалии. На кону стояли претензии Чаркас стать вице-королевством24. Оидоры осознавали не только тот факт, что создание провинциальных хунт в Испании леги­тимизировало их действия, но и то, что повторение этого на разных уровнях, означавшее осуществление суверенитета местными властя­ми, подрывало основы существовавшего режима. Тема удержания народа в рамках старой системы была поднята в 1808 г. во время спора между архиепископом Мохо и интендантом Сансом о необхо­димости информировать или нет индейцев о произошедшем в Испании. Дело в том, что акты верности монарху сопровождались новой ситуацией: индейцы стали говорить, что так так нет короля, они не будут платить трибуто, подушную подать. В этих обстоятельствах интендант просил епископа не проводить публичных молебнов во ниспослание помощи в борьбе с французами там, где присутствует много индейцев25. Система могла измениться, если принимать док­трину, по которой Индии были владением лично короля, а не Испа­нии, и тогда местные королевские власти теряли свою законность. Держать в тайне происходившие в Испании события означало форму защиты своих корпоративных и социальных интересов в условиях кризиса.

 

Все эти мотивы нашли отражение в “Акте докторов”, в котором его авторы “преисполненные неизменной и страстной любовью, пре­данностью и законопослушанием в отношении единственного и за­конного суверена Фердинанда VII” заявляли, что не позволят прямых или косвенных переговоров с иностранной державой. Кроме того, признание власти Центральной хунты, правивший “от имени Ферди­нанда VII” делало ненужным вообще реагировать на предложения Карлоты, что могло быть расценено как предательство монарха. Далее требовалось от Аудиенсии, от ее президента и вице-короля пре­секать появление листовок, подрывающих суверенитет и обществен­ный порядок26. “Акт докторов” утверждал, что защита прав короля Аудиенсией означала защиту местных интересов Чаркас, а точнее значения местных властей во всей системе. В результате патриотизм и местная идентичность Чаркас имела не антииспанскую, а антипор- тугальскую направленность, так как защита верхнеперуанской роди­ны означала охрану законных прав Испании.

 

Охранительная хунта в Ла-Пасе, июль 1809 г.

 

В Ла-Пасе во время праздника в честь Девы Марии дель Кармен 16 июля 1809 г. под крики “Да здравствует Фердинанд VII, смерть дурному правительству, смерть предателям!” вспыхнуло восстание, о котором Педро Доминго Мурильо писал интенданту Сансу, что его поддержали как “Правящая хунта Испании и Индий, так и Королев­ская аудиенсия”27. На всякий случай были арестованы интендант Тадео Давила, епископ Ремихио Ла Санта-и-Ортега и другие чиновни­ки, обвиненные так же как и Писарро и Мохо в интригах с регент­ством Карлоты. Собралось “открытое кабильдо”, в которое были избраны Грегорио Гарсия Ланса и Хуан Басилио Катакора.

 

Заявив о преданности Фердинанду и готовности защищать роди­ну, религию и корону, восставшие приняли конституционный устав или “План правительства”, подписанный Лансой, Катакорой и Бу­энавентурой Буэно. План состоял из 10 статьей, одна из которых устанавливала создание Охранительной хунты (Junta Tuitiva). Это был представительный орган власти28, который возглавлял Педро Доминго Мурильо и 12 членов, среди которых были уже упоминав­шиеся Ланса, Катакора, Буэно, а также М. де ла Барра, Х. А. Медина, Х. М. Меркадо, Ф. Х. Итурри Патиньо, Х. де ла Крус Монхе. План предусматривал отправку эмиссаров к вице-королям Перу и Рио-де-Ла-Платы, к кабильдо Пуно, Арекипы, Уаманги, Уанкавелики, Лимы, Сантьяго-де-Чили, к властям Оруро, Чаркас, Потоси, Жужуя, Саль­ты, Тукумана, Сантьяго-де-Эстеро, Риохи, Кордобы, Санта-Фе, Кор- рьентес, Парагвая и Монтевидео. Особенно отмечалась просьба к кабильдо Кочабамбы помочь с порохом и снарядами. Их целью было оповестить о происшедших событиях и добиться присоединения к восстанию. Хунта собиралась в будущем превратиться в “представи­тельный конгресс прав народа”, куда должны были быть проведены выборы. Ла-Пас также как и Аудиенсия столкнулся с проблемой за­конности своих действий и власти, и в поддержке народа искал ее решение. Тем не менее, другие города Чаркас не пошли за ними.

 

При отсутствии поддержки восстания Ла-Паса в других местах и ввиду создания новыми властями ополчения, а также таких ради­кальных мер как сожжение долговых бумаг по налогам, перуанский вице-король Абаскаль приказал интенданту Куско Гойенече приве­сти к покорности город военной силой. Угроза со стороны Перу и блокада дороги в Юнгас отрядами епископа Ла-Санта заставили Му­рильо искать договоренности с колониальными властями. Он послал в августе письмо вице-королю в Буэнос-Айрес и интенданту Сансу в Потоси. Он объяснял действия восставших “боязнью, что колонии могут перейти к другому суверену”. Он писал также Гойенече, но это не помогло для признания законности хунты. Внутри хунты росли разногласия как идейного, так и личного характера, сталкивалось народное давление и действия роялистов во главе со старым алькаль­дом Ф.Янгуасом Пересом. 6 октября была распущена хунта, началь­ник ополчения Индабуру захватил власть и арестовал Мурильо, об­винив его в предательстве. Позднее ополченцы Кастро и Мариано Гранерос уничтожили Индабуру. Перед приходом Гойенече в Ла-Пас Кастро ушел в Юнгас, захватив с собой арестованного Мурильо. Ланса и Кастро там погибли, а Мурильо захватили в Сонго. С 14 но­ября по 7 декабря все лидеры восстания Медина, Хуан Баутиста Сагарнага, Буэно, Аполинар Хаен и Катакора оказались в тюрьме. По­сле скорого суда она были осуждены на смерть и казнены 29 января 1810. В Ла-Пасе до новых указаний вице-короля и президента Аудиенсии временным губернатором стал Х. Рамирес29.

 

Охранительная хунта и «План правительства»

 

Хотя традиционная историография рассматривала события в Ла-Пасе как материализацию радикальных постулатов и стремлений к независимости “докторов Чаркас”, действия хунты и аргументы для восстания в целью противостояния португальской опасности застав­ляют думать, что это движение носило тот же характер, что и в Чукисаке. С одой стороны, рехидоры кабильдо хотели вернуть себе пол­номочия, утраченные после учреждения интендантств30, то есть пре­тендовали на часть функций интенданта и генерал-капитана, а глав­ное претендовали на защиту прав короля, что было прерогативой ви­це-короля. С другой стороны, “План правительства”, принятый ка- бильдо затрагивал политические и экономические вопросы. Требова­ния вице-короля Линье к городам и провинциям передать как дар Хунте в Севилье в качестве чрезвычайного обложения 1.042.000 пе­со, из которых Кочабамба и Ла-Плата должны были внести по 50.000, Оруро, Тариха и Туписа по 20.000, а Ла-Пас и Потоси по 100.000 каждый. Если Аудиенсия в мемориале Центральной хунте отвергла чрезвычайную сумму налогообложения, ибо речь шла о территории, страдавшей от засухи и эпидемий, прошедших в 1805 г., и переживавшей упадок горного дела, Ла-Пас должен был сделать еще больший взнос благодаря своему экономическому весу. Там скапливались налоги и пошлины, альмохарифасго, алькабала, дохо­ды от золота Чикани и Ларекахи, от коки Юнгас, а также от трибуто индейцев провинции31. Требования вице-короля только выставили на показ ограбление и ярмо испанского правления. Было уже недоста­точно, чтобы Сиснерос отменил “патриотический налог”, “План пра­вительства” 21 июля подчеркивал необходимость самоуправления, чтобы, наконец-то, перестать субсидировать вице-короля, взяв на се­бя управление и контроль над финансами.

 

Провозглашение самоуправления заврешилось установлением финансовой автономии. С целью “обеспечить текущие потребности родины” “План правительства”32 предусматривал конкретные меры, главной целью которых было обеспечение лояльности провинциаль­ных кабильдо и нежелание вызвать оппозицию к новым властям, чтобы сохранить обширную торговлю “с городом и провинцией Ла-Паса”. Стабильная торговля была приоритетной задачей. Чтобы пре­вентивно защититься от возможного вмешательства вице-королевских властей, были отправлены в отставку суб-делегаты (гу­бернаторы) Юнгас, Ларекахи, Омасуйос, Сикасика и Пакахес, кото­рые были ответственны за сбор там трибуто. Их места заняли новые чиновники, лояльные новым властям, которые не уставали подчер­кивать, что эта мера была принята “и испанцами, и индейцами” как “проявление патриотизма”, а не из желания свергнуть королевские власти. Это решение отнюдь не предусматривало ликвидации трибуто или миты, которые составляли главные статьи доходы властей, но речь шла не только о подчинении индейцев, но и о поддержке в их стороны новых властей.

 

Этой цели соответствовали два решения. Во первых, для индей­ских продуктов отменялась алькабала33, а во-вторых, к участию “в представительном конгрессе прав народа” приглашались индейцы из знати, по одному делегату от каждого района “всех шести суб­делегации, которые составляют эту провинцию”. Если первым реше­нием подчеркивалась общность экономических интересов индейцев и белых, то второе давало индейцам политическую субъектность, что в будущем могло привести к отмене трибуто и миты, так как было общепринятым отличать простых индейцеы и “испанцев-индейцев” как “граждан освобожденных от миты”34. Любопытно, что когда в 1814 г. Фердинанд VII попытался отменить все конституционные решения 1812 г., общины не собирались отказываться от тех завоева­ний, которые им были, по их мнению, законным образом предостав­лены патриотическим силами, отменивших “миты, янаконов, трибуто и прочие формы эксплуатации”35. Новые власти в Ла-Пасе также отменили монополии на уголь, соль, пряжу, также были сожжены долговые бумаги до 1807 г., сохранив таковые в отношении трибуто, хины и десятины. Эти меры были выгодны торговцам и помещикам. Именно к ним обращался Мурильо, именуя “храбрые жители Ла- Паса и всей империи Перу”36, когда надеялся, что революция распро­странится на все королевство, “на провинции Куско, Арекипа, Пуно и Кочабамба”37. Историк Васкес Мичикадо даже делал из этого вы­вод, что происшедшее в Ла-Пасе было попыткой “создать конфеде­рацию перуанских провинций со столицей в Ла-Пасе”38.

 

Местное финансовая автономия способствовала осознанию необ­ходимости “собственного правительства”, чтобы получить больший контроль над потоками налогов в Буэнос-Айрес, а главное, расши­рить сферу своего действия и ресурсы39. Меры “Плана правитель­ства”, проводимые Охранительной хунтой, не означали категориче­ского отказа платить налоги королю, но приказ “не посылать денег в Буэнос-Айрес” предполагал требование учета местных интересов в финансовой сфере. Кроме того, такая позиция оправдывалась подо­зрениями вице-королевской власти в предательстве прав Фердинанда VII, а вице-королями воспринималось как акт отделения. Желание Ла-Паса “установить прочные и устойчивые основы для собственно­сти, безопасности и свободы личности” становилось опасным не столько потому, что усугубляло “зло, которым страдала Европа”, а потому, что означало неподчинение установленной в вице­королевстве иерархии власти. В ходе испанского кризиса вице- королевские власти стали де факто вершиной власти и должны были принимать решения, направленные на сохранение старой системы. Неумение Охранительной хунты, несмотря на все усилия Мурильо, найти понимание с новым вице-королем Сиснеросом, а также с Гойенече и Сансом40, усугубилось столкновениями в кабильдо и внут­ренними беспорядками, что в сумме привело к тому, что Ла-Пас стал жертвой самых жестоких репрессий, которые имели целью показать первенство Перу в старом споре между двумя вице-королевствами за обладание провинциями.

 

Заключение

 

Растерянность королевских властей перед лицом предложений принцессы Карлоты присоединить Чаркас к португальской короне, последующее создание хунт и репрессии со стороны совместных си­лы вице-королевств Рио-де-Ла-Платы и Перу сделали очевидным: во-первых, верхнеперуанцы показали себя способными к осуществле­нию суверенитета своей страны, что подчеркивало состоявшуюся ав­тономию этой провинции по отношению к другим американским территориям; во-вторых, отрицание местной автономии исходило не от центральных испанских властей, а от того понимания функциони­рования монархии, каким обладали вице-королевские чиновники, от их корпоративных интересов, от страха местных испанцев утратить свое привилегированное положение в случае, если победит равенство американских и европейских испанцев. В русле интеллектуальной трансформации и внутренних конфликтов вокруг юрисдикции и компетенции между вице-королевствами позиция отказа от призна­ния законности хунт со стороны вице-королевских властей вела к превращению в мятежников тех движений, которые появились без всяких претензий на независимость, а скорее как сугубо монархиче­ские. После пленения монарха ни самоуправление, ни местный пат­риотизм не несли сепаратизма, ибо они мало чем отличались от по­добных движений в самой Испании, были направлены на поиск пу­тей трансформации монархии, не противостояли метрополии. Имен­но совпадение местных и общеимперских интересов объясняет, по­чему создание хунт в Чаркас не было конфликтом между испанцами и креолами. Вместе с тем, хотя хунты действовали в рамках тради­ции и законов, их появление вело к прогрессирующему развалу вла­сти. Хунты даже после признания верховной власти Центральной хунты стремились отстоять свои полномочия, что имело революци­онное содержание, ибо вело к реальной федерации. В результате раз­рушалось не только политическое единство монархии, но и единство различных народов Америки41. Целью королевских властей будь-то Перу, будь-то Рио-де-Ла-Платы было восстановление контроля над Чаркас, и распуск хунт в Ла-Плате и Ла-Пасе отвечает потребности сконцентрировать суверенитет в одном единственном органе. В про­тивном случае каждая хунта отдельно могла привести к политиче­скому хаосу и развалу.

 

Хунты в Чаркас в 1809 г., так похожие на испанские, представля­ли первое автономное правительство в Испанской Америке. Если хунта в Чукисаке положила начало процессу автономии в отношении к вице-королевству Рио-де-Ла-Плата, то Охранительная хунта Ла- Паса, выражая желание к самостоятельному правлению, утверждала центральную роль этого города во всем южно-андском регионе42. Различие одной от другой состояло в том, что первая не разорвала институционных связей, и весь процесс всегда оставался под контро­лем Аудиенсии и сохранял рамки формальной законности. Ни одна из хунт не претендовала на независимость от Испании, а лишь стре­милась к изменению системы власти в Испанской Америке. Конъ­юнктура, сложившаяся после французского вторжения, была использована в Чаркас для реструктуризации региональной власти при условии признания легитимной монархии. Устроив показательные казни, вице-король Абаскаль воспользовался восстанием в Горном Перу, чтобы перетащить эти провинции к Перу к удовлетворению тех, чья интерсы были связаны с тихоокеанским ареалом. События в Буэнос-Айресе в 1810 г. вновь возродили хунтистское движение в Кочабамбе и Оруро, а “революционные” войска вошли в Чаркас, воз­вращая их Рио-де-Ла-Плате. Превращение Чаркас в период с 1811 г. по 1817 г. в театр постоянных военных действий между роялистски­ми перуанскими силами и “освободительными” аргентинскими вой­сками с поддерживавшими их партизанскими отрядами помешало включить этот регион в развитие представительной системы, связан­ной с политическими решениями в Испании43.

 

Примечания

 

1. Автор статьи, Марта Ируроски Викториано - исследовательница Института истории Высшего совета по научным исследования Испании, Мадрид
2. Just E. Comienzo de la Independencia en el Alto Peru: los sucesos de Chuquisaca 1809, Sucre,1994. P. 21. Другие авторы, придерживающиеся этих же взглядов: Abecia V. Historia de Chuquisaca, Sucre, 1939; Abecia Baldivieso V. La revolucion de 1809. La Paz, 1954; Его же, El criollismo de la Plata, La Paz, 1977; Arnade C. La dramatica insurgencia de Bolivia, La Paz, 1972; Vazquez Machicado H. La Revolucion de La Paz de 1809. Para una biografia de Pedro Domingo Murillo. La Paz, 1991; Klein H. S. Historia general de Bolivia, La Paz, 1988; Siles Salinas J. La independencia de Bolivia. Madrid, 1992.
3. Данная точка зрения близка другим авторам: Guerra F-X. Modernidad e independencias. Ensayos sobre las revoluciones hispanicas. Mexico, 1992. P. 35, 126-27, 136, 189, 224-26, 340-41; Его же, Identidad y soberania: una relacion compleja; Logicas y ritmos de las revoluciones hispanicas.// Revoluciones hispanicas. Independencias americanas y liberalismo espanol,. Madrid, 1995. P. 207-239, P. 13-46; Rodriguez J. E. La independencia de la America espanola. Mexico, 1996. P. 14; Annino A. El paradigma y la disputa. La cuestion liberal en Mexico y la America hispana.// Colom Gonzalez F. (ed.), Relatos de nacion. La construction de las identidades nacionales en el mundo hispanico. Madrid-Frankfurt, 2005. P. 103-112.
4. Proclama de La Plata a los valerosos habitantes de la ciudad de La Paz. Авторство этого заявления приписывается священнику Медине - Roca J. L. 1809. La revolucion de la Audiencia de Charcas en Chuquisaca y La Paz. La Paz, 1998. Р. 95.
5. О неосхоластических доктринах и теории пакта во взглядах испанских мыслителей XVI - XVII вв. - Идеи Франсиско де Витория, Диего де Коваррубияс, Доминго де Сото, Луис де Молина, Хуан де Мариана, Франсиско Суарес и Фернандо Васкес де Менчака являются основой теорий “общественного договора” в XVII в., их идеи смешивались с английскими и французскими политическими концепциями через работы Иоханна Альтисиуса, Уго Гротиса. Их идеи отразились на конституционализме и республиканизма, в то время как идея пакта вела к теориям просветителей, которые освещали испанский абсолютизм: Varela Suanzes Carpegna, J. La teoria del Estado en los origenes del constitucionalismo hispanico. Madrid, 1983; Gallego J. A. El concepto popular de libertad politica en la Espana del siglo XVIII.// De la Ilustracion al Romanticismo. II Encuentro: Servidumbre y libertad. Cadiz, 1986; Halperin Donghi T. Tradicion polftica espanola e ideologia revolucionaria de mayo. Buenos Aires, 1961; Portillo J. M. Revolucion de nacion. Origenes de la cultura constitucional en Espana, 1780-1812. Madrid, 2000; Rodriguez J. E. De los pueblos al pueblo: la representation en la Nueva Espana y Mexico” (mimeo 2003), Rodriguez J. E. La cultura politica compartida: los origenes del constitucionalismo y liberalismo en Mexico.// Mmguez V., Chust M. (eds), El imperio sublevado. Monarquia y naciones en Espana e Hispanoamerica. Madrid, 2004. P. 195-224.; Quijada M. El imaginario y el lexico que lo revela. Un itinerario por los caminos de Franfois-Xavier Guerra, de ayer a manana.// Colloque Internationel Hommage a Franfois-Xavier Guerra. Paris, 2003; Quijada M. Las dos tradiciones. Soberama popular e imaginarios compartidos en el mundo hispanico en la epoca de las grandes revoluciones atlanticas.// Rodriguez J. E. (coord.), Revolucion, Independencia y las nuevas naciones de America. Madrid, 2005. P. 61-86.
6. Rene-Moreno G. Ultimos dias coloniales en el Alto Peru. II vols. Santiago, 1896; Rene-Moreno G. Ultimos dias coloniales en el Alto Peru. Documentos ineditos de 1808 y 1809. Santiago, 1901; Rene-Moreno G. Mariano Alvarez y el silogismo altoperuano de 1808. La Paz, 1973.
7. О движении Патриотических хунт см.: Lee Benson N. The Contested Mexican Elections of 1812.// HAHR, 1946, vol. 26, n. 3. Р. 336-350; Lee Benson N. (ed.) Mexico y the Spanish Cortes, 1810-1822. Eigth Essays. London, 1966; Rodriguez J. E. Fronteras y conflictos en la creacion de nuevas naciones.//Historia de Espana Menendez Pidal. La Espana de Fernando VII, tomo XXXII, vol. II. Madrid, 2001. Р. 570-615; Rodriguez J. E. Las primeras juntas autonomistas 1808-1812.//Carreras Damas G. Crisis del regimen colonial e independencia. Historia de America Andina vol. 4. Quito, 2003. Р. 129-168; Guerra F-X. La ruptura originaria: mutaciones, debates y mitos de Independencia.//Alvarez Cuartero I., Sanchez Gomez J. Visiones y revisiones de la Independencia americana. Salamanca, 2002. Р. 89-110; Gonzalez Adanes N. De la monarquia absoluta a la Espana revolucionaria: interpretaciones clasicas y nuevas preguntas” (mimeo 2003). Р. 44-45; Morelli F. Entre el antiguo y el nuevo regimen: el triunfo de los cuerpos intermedios. El caso de la Audiencia de Quito, 1765-183.// Historia y Politica. Ideas, procesos y movimientos sociales, 2003 n. 10. Р. 172-174; Perez Herrero P. Caracteres generales del proceso.//Historia de Espana Menendez Pida. La Espana de Fernando VIIl, tomo XXXII, vol. II. Madrid, 2001. Р.327-370; Chust M., Frasquet I. (eds.) La trascendencia del liberalismo doceanista en Espana y America, Valencia, Biblioteca Valenciana. 2004; Minguez y Chust (eds), El imperio sublevado cit.
8. Roca, 1809 cit., P. 20, 149.
9. Аудиенсия состояла из уроженцев Испании регента А.Боето, декана Х. Де Иглесия, который был вскоре заменен на Х. Ф. Кампобланко, прокурора М. Лопеса Андреу и судий Х. А. де Уссос-и-Моси, Х. Васкеса Бальестерос, p. Рамиреса де Ларедо.
10. Письмо президента Гарсия Писарро инфанте Карлоте Хоакине де Бурбон. Ла-Плата 25.12.1808 - Archivo Historico Nacional. Cons. Leg. 21391, 2 fs. 42; Just E. Op.cit., P. 588, 622; Roca J.L. 1809..., P.178-183.
11. Ovando-Sanz G. Un documento poco conocido. El Acta del Claustro de la Universidad de San Francisco Xavier de La Plata, sobre las pretensiones portuguesas y brasilenas de 1809.// en Historia y Cultura, 1988, n. 13. P. 93-110.
12. Он сам признает свое авторство 10 июля 1810 г. перед маршалом Ньето при расследовании восстания -Just Е. Op.cit., P. 407; Abecia Valdivieso V. El
criollismo, P. 38.
13. Moreno G.R. Ineditos..., XXXIV, C, CXVIII, CXXI, CXXII; Documentos sobre la reasuncion del mando de Chuquisaca, XXX-XXXII e Informes de la Audiencia de Charcas al virrey Liniers y del subdelegado de Yamparaez, Alvarez de Arenales, sobre los sucesos de La Plata del 25.V.1809, XL y XLIV - опубликовано в Just E. Op.cit., P. 666-670, 682-686, 698-707; Roca J. L. 1809 cit., P. 184-195.
14. Roca J.L. 1809 cit., P. 150.
15. Arnade, La dramatica cit., P. 40-43; Roca, 1809 cit., P. 202-204.
16. Just E. Comienzo cit., P. 772-790; Roca J. L. 1809 cit., P. 190, 204-208; Querejazu Calvo R. Chuquisaca 1538-1825. Sucre, 1990. P. 465-629.
17. Paz L. La Universidad de San Francisco Javier. Sucre, 1914; Mendoza J. La universidad de Charcas y la idea revolucionaria. Sucre, 1924; Francovich G. El pensamiento universitario de Charcas, Sucre, 1948; Fernandez Naranjo N. Las ideologias rivales en la revolucion libertaria. // Khana. Revista Municipal de Artes y Letras, 1953, vol. III. P. 214-229; Prudencio R. Las bases juridica y filosofica de la revolucion de 1809.// Kollasuyo. Revista de Historia, 1972, n. 81. P. 5-35. См. также сноску 1.
18. Just E. Comienzo cit., P. 23-219.
19. Тяжбы Писарро с Аудиенсией: по этикету шляпы; принятие президентом петиций губернаторов пограничных земель из-за атак индейцев чиригуанов и посылка воинских подразделений; расход государственных денег; борьба чиновников казначейства с церковным кабильдо, которое обвинялось в небрежении интересов короля; университетская реформа (выборы ректора и реорганизация академической жизни); реформа семинарии, столкнувшая архиепископа Мохо с церковным кабильдо; выборы членов муниципалитета, алькальдов и рехидоров; недовольство консультациями, которые давал президенту ультра-консерватор советник Педро Висенте Каньете, которого затем Аудиенсия выслала из города; повышения по службе без учета иерархической лестницы; попытки отстранить президента от власти во время его болезни и т. д.
20. Многие адвокаты, выпускники академии, были участниками революционного движения освобождения: Б. Монтеагудо, М. Морено, Х. Х. Кастельи, Х. Суданьес. Например, 35: членов Хунты Ла-Паса в 1809 г.; три члена Хунты в Буэнос Айресе в 1810 г., 15 из 31 депутата Конгресса 1816 г., провозгласившего независимость Аргентины, были выпускниками Чукисаки.
21. Thibaud C. La Academia Carolina de Charcas: una "escuela de dirigentes" para la independencia". // El siglo XIX. Bolivia y America Latina. La Paz, 1997. P. 39­60.
22. Чаркас включала в себя интендантство Потоси, которая фактически дотировала весь регион, и еще до образования вице-королевства бытовала фраза: “Мой сын, Буэнос-Айрес, ему я подарил вице-королевство” - Viana J. E. (ed.) Testamento de Potosi, romance anonimo. Potosi, 1954. versos 145-146.
23. Moreno, Ineditos, XXXIV y CXVIII // Roca J.L. 1809 cit., P. 178-179, 195-198.
24. Д.Рамос пишет о надежде оидоров, что Ла-Плата станет столицей вице­королевства, так как Буэнос-Айрес более подвержен внешней опасности, а Чаркас имели больший религиозный и политический вес. Еще в 1802 г. интендант Хуан дель Пино Манрике в своем меморандуме Хосе Г альвесу предлагал создать в Чаркас самостоятельное вице-королевство, а в Санта- Крусе учредить генерал-капитанство (Espana en la Independencia de America. Madrid, 1996. P. 201). Такое же предложение было сделано Мариано Олмедо, депутатом от Чаркас в Кадисских кортесах (Timothy E. A. Espana y la Independencia de America. Mexico, 1986. P.122).
25. AGI. Audiencia de Charcas 729. Expedientes eclesiasticos 1702-1825. Consulta del Senor Intendente de Potosi, Francisco de Paula Sanz, a Benito Maria de Moxo y FrancoH sobre si era o no conforme con la mejor politica suspender las rogativas publicas que el Arzobispo de la Plata habia mandado se hiciesen en aquella Villa. Potosi, 29 de octubre de 1808, ff. 1-4. Contestation de Benito Maria de Moxo y FrancoH a Francisco de Paula Sanz, Gobernador Intendente de Potosi, La Plata 28 de noviembre de 1808, ff. 5-7 (Irurozqui M. El sueno del ciudadano. Sermones y catecismos politicos en Charcas, 1808-1814.// Quijada M., Bustamante J. (eds.) Elites intelectuales y modelos colectivos. Mundo Iberico (siglos XVI-XIX). Madrid, 2002. Р. 215-245)
26. Just E. Comienzo cit. P. 591-594; Roca J. L. 1809 cit., P. 184-188
27. AGI. 4555. Oficio de P.D. Murillo al intendente Sanz. Cochabamba, 25 de agosto de 1809 en Luis Herreros de Tejada, El general Goyeneche en America (1808-1813), Madrid, Ed. Porta-Coeli, 1921, pp. 56; Informe de los Representantes del pueblo de La Paz a la Audiencia de Charcas dandole cuenta de los sucesos del 16 de julio de 1809, XLIV // Just Е. Comienzo cit., Р. 709.
28. Остается неясным, кто был автором заявления о создании хунты см. Mendoza Pizarro J. La mesa coja. Historia de la Proclama de la Junta Tuitiva del 16 de julio de 1809. La Paz, 1997; Roca J. L. 1809 cit.
29. Arguedas A. La fundacion de la Republica. La Paz, 1920; Abecia Baldivieso V. La "genial hipocresia" de don Pedro Domingo Murillo. La Paz, 1978; Rosendo Gutierrez J. Memoria historica sobre la revolution del 16 de julio de 1809. La Paz, 1877; Ochoa J. V. 16 de julio de 1809. La Paz, 1894; Palma J. Monografia de la revolution del 16 de julio de 1809. La Paz, 1911; Yanez de Montenegro P. J. La revolution del 16 de julio de 1809. La Paz, 1964; Ballivian de Romero F. Los primeros levantamientos en Charcas. // Crespo Rodas A., Crespo Fernandez J., Kent Solares M. L. (coords.) Los bolivianos en el tiempo. Cuardernos de Historia. La Paz, 1993. P. 176-182; Crespo Rodas A. La ciudad de La Paz. La Paz, 1989; Crespo Rodas A. La vida cotidiana en La Paz durante la Guerra de Independencia, 1800-1825. La Paz, 1975; Rivera Sotomayor A. Murillo. Oficios y Cartas. La Paz, 1972. P. 27-109; Abecia Valdivieso V. Adiciones documentales sobre Pedro Domingo Murillo. La Paz, 1978;. Pinto M. M La revolucion en la Intendencia de La Paz. // Ponce Sangines C., Garcia R. A. (recp.) Documentos para la historia de la revolution de 1809. vol. I. La Paz, 1953. P. 116-188 .
30. Ramos, Espana cit., P. 202-203.
31. Roca J. L. 1809 cit., P. 66-69.
32. Plan de Gobierno, 21 de julio de 1809.// Ibid., P.79-86.
33. Ibid., P. 88-89
34. O'Phelan S. Rebeliones andinas anticoloniales. Nueva Granada, Peru y Charcas entre el siglo XVIII y el XIX.// Revista de Estudios Hispano-americanos, 1993, Sevilla. vol. XLIX. P. 433-436.
35. Arze Aguirre R. Participation popular en la independencia de Bolivia. La Paz, 1987. P. 137.
36. Proclama de La Plata.// Roca J. L. 1809 cit., P. 95.
37. O'Phelan S. El mito de la "independencia concedida": los programas politicos del siglo XVIII y del temprano XIX en el Peru y el Alto Peru (1730-1814)"// Flores Galindo A. (comp.) Independencia y revolucion, 1780-1840, tomo II. Lima, 1987. P. 158-159.
38. “Relation imparcial de los acaecimientos de la ciudad de La Paz" 6 de octubre de 1809. // Vazquez Machicado H. J. Obras Completas cit., vol. III. P. 201-284.
39. Barragan R. Espanoles patricios y espanoles europeos: conflictos intraelites e identidades en la ciudad de La Paz en visperas de la Independencia, 1770-1809// Walker C.(comp.), Entre la retorica y la insurgencia: las ideas y los movimientos sociales en los Andes, siglo XVIII. Cusco,1996. Р. 113-171.
40. Rivera, Murillo cit., P. 113-147
41. Portillo, Revolucion cit., P. 176-207; Guerra, “La ruptura” cit., P. 109-110
42. О связи этого феномена с восстаниями в Куско и Ла-Пасе в 1805 г. см. Durand Florez L. El proceso de Independencia en el sur andino, Cuzco y La Paz, 1805. Lima, 1993; Roca, 1809 cit., Р. 51-55; Pinto, La revolucion cit., Р. 56-63; Flores Galindo A. Los suenos de Aguilar // Buscando un inca, Lima, 1989.
43. Irurozqui M., Peralta V. Los paises andinos. La conformation politica y social de las nuevas republicas (1810-1834).// Lopez-Cordon M. V. (coord.) La Espana de Fernando VII. La position europea y la emancipation americana; Jose M. Jover Zamora (dir.), Historia de Espana de Menendez Pidal, tomo XXXII-II. Madrid, 2001, Р. 463-520; Irurozqui M. De como el vecino hizo al ciudadano y de como el ciudadano conservo al vecino. Charcas, 1808-1830// Rodriguez J. E.. (coord.), Revolucion, Independencia y las nuevas naciones de America. Madrid, 2005. Р. 451-484.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Чернявский Б. Б. Хосе Марти
      Автор: Saygo
      Чернявский Б. Б. Хосе Марти // Вопросы истории. - 2003. - № 8. - С. 68-85.
      "Дорогая мама! Сегодня 25 марта, накануне долгого путешествия, я думаю о Вас. Я без конца думаю о Вас. Вы со всей болью любви переживаете мое самопожертвование; почему я, рожденный Вами, так люблю самопожертвование? Я не могу выразить это словами. Долг человека - быть там, где он больше всего нужен. Но Вы всегда со мной, в приближающейся и неотвратимой агонии я помню о своей матери.
      Обнимите моих сестер и друзей. Если бы в один прекрасный день я смог вновь увидеть вас всех рядом с собой, довольных мною! И тогда я буду заботиться о вас со всей лаской и гордостью. А теперь благословите меня и верьте, что никогда из моего сердца не выйдет ни одного творения, лишенного любви и чистоты. Благословение. Ваш Хосе Марти.
      У меня больше оснований оставаться довольным и уверенным, чем Вы можете себе представить. Истина и нежность не бесполезны. Не переживайте"1.
      Это последнее письмо матери Марти написал за 55 дней до своей гибели из Монтекристи (Доминиканская Республика), куда он прибыл для встречи с главнокомандующим Освободительной армии Кубы генералом Максиме Гомесом с тем, чтобы провозгласить составленный им Манифест - программу борьбы за независимость и суверенитет Кубы. "Накануне долгого путешествия" - так определяет он сам это мгновение собственной жизни через несколько минут после подписания документа, известного как "Манифест Монтекристи".
      28 января 1853 г. в Гаване неподалеку от площади, где и поныне возвышается кафедральный собор, в семье испанских эмигрантов, сержанта артиллерии из Валенсии Мариано Марти Наварро и Леонор Перес Кабрера из Санта-Крус-де-Тенерифе родился первенец - Хосе Хулиан Марти-и-Перес. Поздравляя отца с рождением сына и передавая ему новорожденного, повивальная бабка поспешила сообщить: "Когда я взяла его в руки, я увидела, что глаза у него открыты. О, это случается не часто! У малыша будет сильный характер!"
      "Сильный характер" национального героя Кубы, Апостола кубинской свободы проявил себя очень рано. В колледже "Сан-Пабло", куда в 1866 г. по окончании мужской муниципальной школы поступил Марти, на него обратил внимание Рафаэль Мариа де Мендиве, директор этого учебного заведения и последователь выдающегося просветителя Кубы Хосе де ла Луса-и-Кабальеро, девизом педагогической деятельности которого было: "В людях, а не в ученых званиях нуждается наша эпоха". Главным для себя, как педагога, Мендиве считал кропотливую и неустанную работу по воспитанию в питомцах колледжа осознания своего гражданского долга. Тонкий поэт, основатель журнала "Revista de la Habana" ("Гаванское обозрение"), несгибаемый патриот отдавал себе отчет в том, что воспитанникам его колледжа предстоит стать взрослыми в стране, которую испанская монархия обрекла на рабство и колониальную зависимость. Чутьем вдумчивого и опытного воспитателя он обратил внимание на хрупкого, большелобого, любознательного мальчика из многодетной (к тому времени у маленького Хосе появилось семь сестер) и бедной семьи.

      Мадрид, 1972


      Хосе Марти с сыном, 1880



      Хосе Марти и Мария Мантилья, 1980

      Хосе Марти и кубинские эмигранты в США


      Полковник Хименес де Сандоваль показывает тело Хосе Марти

      Эксгумация останков Хосе Марти
      Дон Мариано Марти хотел бы видеть своего первенца преуспевающим коммерсантом или на худой конец чиновником. Мендиве пришлось приложить немало усилий, убеждая его в необходимости дальнейшего развития исключительных способностей сына. В конце концов Марти старший дал свое согласие на то, чтобы Мендиве взял на себя все расходы по образованию мальчика. Спустя много лет сын признается, что он "совершил большое преступление перед отцом, не родившись с душой лавочника".
      Годы отрочества Марти прошли под сильным влиянием Мендиве, его "второго отца", которым он восхищался и перед которым преклонялся всю оставшуюся жизнь. В подражание учителю, под впечатлением переведенных им "Ирландских мелодий" Томаса Мура, тринадцатилетний Марти тайком берется за перевод на испанский "Гамлета". Душу его постоянно влекла к себе тема борьбы за свободу. Мысль о необходимости для человека быть свободным укрепилась в нем, как он признался позже, под влиянием "благородного учителя Мендиве". На всю жизнь он запомнил то мгновение, когда однажды в колледже в его руки попало анонимное, в рукописи стихотворение "Спящие" с призывом проснуться к тем, кто "сносит покорно удары бичей и тяжесть ножных кандалов". Сомнений не было ни у кого из учеников: автором призыва к независимости является их учитель, любимой темой бесед которого с воспитанниками колледжа была тема борьбы за свободу родины.
      Пятнадцатилетним встретил Марти Десятилетнюю войну (1868 - 1878). То была первая национально-освободительная, антиколониальная революция. Юноша, сын сержанта испанской армии и сам испанец, первому дню начала этой войны посвящает свой первый в жизни сонет "10 октября", появившийся в рукописном журнале "Эль Сибоней". "Сбылась моя мечта... -Воспрянул мой народ //Народ моей страны, народ любимой Кубы! // Три века он страдал, до боли стиснув зубы // Три века он терпел насилья черный гнет". Сонет заканчивается уверенностью его автора в том, что победа ждет народ, который "цепи разорвав... идет путем свободы и побед". 23 января 1869 г., в первом (и единственном! - газета сразу же была закрыта) номере газеты "La Patria Libre", основанной в Гаване кубинскими патриотами, Марти публикует драму в стихах "Абдала", в которой с присущим ему юношеским пылом излагает свое жизненное кредо борца, которому он остался верен до последнего вздоха. В уста Абдалы, нубийского вождя, он вкладывает свои самые сокровенные чаяния: "Кто дышит мужеством, тому не надо // Ни лавров, ни венцов...// К отечеству любовь - Не жалкая любовь к клочку земли // К траве, примятой нашими стопами // Она - бессмертье ненависти ярой // К тирану и захватчику страны". С этими словами герой драмы обращается к матери, предчувствующей грядущую гибель сына и пытающейся спасти его, призывая не покидать отчий дом. Абдала гибнет в бою с восклицаньем: "Победа!... Умираю я счастливым // И что мне смерть, - отечество я спас! // Прекрасна смерть, когда мы умираем // За родину и за ее свободу!"2
      Стремительное развитие революционных событий в корне изменило жизнь в семье Марти старшего. Колледж "Сан-Пабло" в спешном порядке был закрыт. Мендиве арестован, заключен в тюрьму и вскоре сослан в Испанию (на родину он смог вернуться только в 1878 г. после подписания между Кубой и Испанией Санхонского пакта о прекращении военных действий). Отец установил неусыпное наблюдение за сыном, засадил его в первую же подвернувшуюся контору за переписывание скучных бумаг. Марти корпел над ними по четырнадцать часов в сутки. Он сник. О его моральном состоянии можно догадаться по письму, которое он отправил находившемуся в ссылке Мендиве: "Мой отец с каждым днем причиняет мне все большие страдания. Он до того меня довел, что, признаюсь Вам со всей откровенностью, только надежда снова увидеть Вас удержала меня от самоубийства. Меня спасло Ваше письмо, пришедшее вчера. Когда-нибудь я покажу Вам свой дневник, и Вы увидите не детский порыв, а взвешенное и обдуманное решение"3.
      После ареста Мендиве испанские власти взялись за его учеников. Одним из первых был арестован Марти по доносу однокашника, в доме которого был произведен обыск и найдена записка такого содержания: "Товарищ! Неужели тебя привлекла слава предателя? Разве ты не знаешь, как карали предателей в древности? Мы надеемся, что ученик Рафаэля Мендиве не оставит это письмо без ответа". Записка принадлежала Марти. Поводом для ее написания явилось то, что этот соученик встал на сторону Испании и записался в волонтеры. Эта записка, авторство которой открылось при обыске, стала основанием для ареста Марти и предания его суду военного трибунала.
      Суд состоялся 21 октября 1869 года. Как ни странно, но Марти, оказавшийся на скамье подсудимых, испытывал душевный подъем. Он посчитал, что сама судьба предоставила ему редкую возможность публично изложить свои взгляды и в открытую бросить вызов властям. История не сохранила текста этой речи Марти на суде, но о ее содержании можно судить по тому резонансу, который она вызвала у судей. Приговор был суров: шесть лет каторги. Вскоре отправленный в ссылку друг Марти по колледжу Фермин Вальдес Домингес получил от него весточку всего в несколько строк: "Я отправляюсь в далекий поход, // говорят, что жизнь моя там оборвется, // но родина меня туда ведет, // а погибнуть за родину - счастьем зовется". Спустя месяц Марти оказался на каменоломнях Сан-Ласаро, неподалеку от Гаваны. В кандалах, в грубой куртке с каторжным номером 113, с "печатью смерти" на голове (так окрестили черную войлочную шляпу с низкой тульей и круглыми полями сами каторжники) семнадцатилетний Марти от зари до глубокой ночи вместе с другими узниками выламывал каменные глыбы, дробил их на куски, грузил в корзины и ящики и под ударами бичей надсмотрщиков, подгоняемый пинками спускал их вниз по крутым и узким тропинкам. Отцу удалось добиться свидания с сыном. Об этой встрече можно судить со слов самого Марти: "Я попытался было скрыть от глаз отца мои раны, но он захотел сам подложить мне под оковы подушечки, сшитые матерью, и своими глазами он увидел гноящиеся рубцы, увидел мои ноги, эту жуткую смесь крови и пыли, плоти и грязи. Пораженный видом этой бесформенной массы он с ужасом посмотрел на меня, сделал перевязку и снова посмотрел на меня и вдруг, судорожно обхватив мою изъязвленную ногу, зарыдал навзрыд. Его слезы лились на мои раны, я пытался унять раздирающие душу стенания, которые не давали ему выговорить ни слова, но в эту минуту прозвучал гонг, возвещавший начало работы, и меня погнали палками к груде ящиков, которую нам надлежало перетаскивать в течение еще шести часов, а он так и остался стоять на коленях, на земле, политой моей кровью"4.
      Владельцем каменоломен Сан-Ласаро был весьма влиятельный испанец. С большим трудом, но отцу удалось добиться его содействия в переводе сына в тюрьму на острове Пинос. В конце концов Марти был отправлен в ссылку в Испанию. Свое отношение к пережитому в каменоломнях Марти выразил в письме Мендиве, написанном за несколько часов до своего отплытия 15 января 1871 г.: "Я много выстрадал, но теперь знаю, что научился страдать. И, если у меня хватило на это сил, если я чувствую, что смогу стать настоящим человеком, я обязан этим лишь Вам, и Вам, только Вам принадлежит заслуга воспитания во мне всего хорошего и доброго, что есть во мне"5.
      Во время плаванья, длившегося почти месяц, Марти осмысливает все происшедшее с ним на родине и еще продолжающее происходить, дает этому политическую оценку, пишет первую в своей жизни публицистическую статью "Политическая тюрьма на Кубе". С этого времени именно публицистику он превращает в грозное оружие полемики и борьбы со своими противниками и пользуется им вплоть до своей гибели. После прибытия в Мадрид Марти издает статью в виде брошюры, рассылает ее депутатам кортесов, которые, правда, предпочли отмолчаться, бросает вызов испанскому правительству от имени заключенных в кандалы узников политической тюрьмы: двенадцатилетнего Лино Фигередо, в личности которого испанская фемида усмотрела политическую угрозу властям и осудила на десять лет каторги, только что привезенного на Кубу одиннадцатилетнего негра Томаса и престарелого крестьянина Николаса Кастильо. Слово в защиту этих узников в устах Марти звучит как приговор "избранникам нации". Полемика Марти с правителями полна сарказма. Он ставит под вопрос каждый из провозглашенных кортесами политических постулатов. Рефреном звучит тема унижения человеческого достоинства в политической тюрьме: "Испания возрождается? Она не может возродиться. Кастильо там. Испания хочет быть свободной? Она не может стать свободной. Кастильо там. Испания хочет веселиться? Она не сможет веселиться. Кастильо там". Мужественный вызов Марти властям вызывает тем большее уважение к нему, как личности, если учесть его возраст (восемнадцать лет!) и его социальный статус ссыльного. Как пишет Роберто Фернандес Ретамар, кубинский общественный деятель, писатель и поэт, Марти "покинул Кубу уже сложившимся человеком, несмотря на свой юный возраст. Причиной тому были ранняя зрелость и чудовищные испытания, которым он подвергался. В дальнейшем Марти обогатит свою политическую программу и основные идеи, но не изменит ни свою деятельность, ни свои цели"6.
      Когда до Марти дошло известие о том, что перед военным трибуналом Гаваны (того самого, который два года назад осудил его на каторгу), 21 ноября 1871 г. должны предстать несколько десятков студентов-медиков, арестованных по ложному доносу клеветников якобы за "осквернение" могилы реакционного испанского журналиста полковника Кастаньона, он добивается через газеты запроса в кортесах и организует кампанию в их защиту. Восьмерых спасти не удалось: они были расстреляны под нажимом распоясавшихся волонтеров, хотя их вина и не была доказана. Но жизнь тридцати шести юношей, среди которых был и верный друг Марти Фермин Вальдес Домингес, была спасена. Они были амнистированы и грозивший им расстрел был заменен ссылкой в Испанию. Это была не просто политическая победа юноши, но и увенчавшийся успехом поиск тактики борьбы.
      На правах вольнослушателя Марти изучает в Центральном университете Мадрида право, а в университете Сарагосы, куда он вынужден переехать из-за нависшей над ним угрозы и преследований мадридской полиции, - философию и филологию. Средства для жизни он зарабатывал частными уроками и газетной работой.
      Объявлению Испании республикой в феврале 1873 г. Марти посвящает публикацию брошюры "Испанская республика перед лицом Кубинской революции". Вся работа пронизана мыслью о невозможности торжества республики в Испании без немедленного провозглашения независимости Кубы. Решительное "Нет!" "Испанской Кубе"! - таков ответ Марти на возмутивший его до глубины души выкрик с трибуны кортесов ("Да здравствует Испанская Куба!") К. Мартинеса, министра иностранных дел республиканской Испании. Марти-политик предвидит неизбежность гибели республики. Он считает, что не может быть свободным народ, угнетающий другие народы7. Но и эта брошюра, отправленная им депутатам, так же, как и первая, осталась без их внимания.
      26 апреля 1873 г. журнал "Кубинский вопрос", основанный кубинскими эмигрантами в Севилье, публикует статью Марти "Решение", в которой автор встает на защиту "Сражающейся республики", которую провозгласил после начала Десятилетней войны на Кубе ее первый президент Карлос Мануэль де Сеспедес. Как гражданин этой республики и как ее представитель в Испании - а вовсе не как ссыльный - Марти говорит в ней от имени всего кубинского народа. Этот момент осознания им своего права представлять революционные силы Кубы имел чрезвычайное значение для его дальнейшего идейного и политического становления как вождя кубинского народа, защитника суверенитета страны. "Независимость - это высшая цель борьбы моей родины,... моего народа, объединившегося в страстном и неудержимом стремлении к свободе... И если кубинский народ потерпит поражение, его волю к борьбе ничто не сокрушит, ее можно только сдавить, как стальную пружину, но чем сильнее ее сдавят, тем с большей силой она распрямится"8. Эти слова Марти были своеобразной клятвой, которую он дал своему народу, за свободу которого он готов был сражаться.
      Менее чем через год, в январе 1874 г. республика в Испании пала: генералом Серрано был совершен военный переворот, который в свою очередь стал лишь прологом к восстановлению монархии. В конце того же года еще один генерал, М. Кампос, будущий палач кубинского народа во время своего генерал-губернаторства на острове, реставрировал монархию Бурбонов, возведя на трон Альфонсо XII.
      После сдачи экзаменов и получения диплома лиценциата гражданского и канонического права (30 июля 1874 г.), а также сдачи экзаменов на философско-филологическом факультете и получения диплома лиценциата философских и филологических наук (31 августа - 24 октября 1874 г.) Марти покидает Испанию и после недолгого пребывания в Париже едет в Мексику, где к тому времени обосновалась его семья - родители и сестры. Здесь он быстро нашел общий язык с другом семьи Мануэлем Меркадо, который всячески опекает эту обреченную на бедственное проживание в эмиграции семью. Марти фактически ее единственный кормилец.
      Удрученный скоропостижной смертью своей любимой сестры Анны за несколько дней до его прибытия и нищетой семьи на чужбине, Марти не щадит себя. Наступает время расцвета его журналистской деятельности. 7 марта 1875 г. в правительственном органе "Revista Universal" ("Всеобщее обозрение")появилась его первая статья. По протекции Меркадо он вскоре был принят на работу в этот журнал, где и возглавил отдел информации. Сотрудничавший в том же журнале мексиканский поэт Хуан де Дьос Песа в своих более поздних воспоминаниях воссоздал образ молодого журналиста: "Все редакторы восхищались его ясным талантом, обширными познаниями, легкостью и изяществом слога, силой воображения и в особенности трудолюбием. Он первым приходил в редакцию и последним покидал ее. Если недоставало передовицы, он тут же мог написать передовицу, и не только передовицу, но и фельетон и заметку. Мы шутили, что случись у нас недостача объявлений, Марти, не задумываясь восполнит ее"9.
      Тем не менее 30 ноября 1875 г. появился последний комментарий Марти как заведующего отделом. Со штатной работой он порывает, хотя почти все последующие годы на страницах журнала будут появляться его статьи на разные темы. И этот его шаг не только выбор свободы творчества, но и предчувствие грядущих в правительстве Мексики перемен, завершившихся установлением с 23 ноября 1876 г. более чем на тридцать лет диктатуры Порфирио Диаса, свергнутого лишь в 1911 г. в ходе Мексиканской революции 1910 - 1917 годов.
      Во второй половине 70-х гг. жизнь Марти заполнена событиями, которые меняются с калейдоскопической быстротой. Покинув Мехико, Марти едет в Веракрус, чтобы оттуда на борту парохода "Эбро" под своим вторым именем - Хулиан Перес отправиться на родину, куда он прибывает 6 января 1877 г. и куда ему въезд по-прежнему фактически запрещен, хотя официально и кончился срок его ссылки. Пробыв в Гаване всего полтора месяца, он под тем же именем возвращается в Веракрус, чтобы вскоре покинуть Мексику и выехать в Гватемалу. Там он получает должность преподавателя истории философии и западноевропейской литературы в Центральной школе столицы. В декабре того же года получив разрешение на въезд в Мексику, он отправляется в Мехико, где вскоре женится на своей соотечественнице Кармен Сайяс Басан-и-Идальго. Знакомство с ней состоялось за год до этого в ложе театра на спектакле по его пьесе "За любовь платят любовью". Крупному владельцу сахарной плантации в Камагуэе и его дочери Марти был представлен директором театра как автор пьесы, так понравившейся Кармен, которая выразила непреодолимое желание непременно поговорить с автором, чтобы лично выразить ему свое восхищение. Сам же Марти, написавший пьесу всего за два дня по просьбе друзей-актеров, был не очень высокого мнения о пьесе, считая ее компилятивной (в основу пьесы, где всего два действующих лица - Он и Она - были положены испанские пословицы и поговорки о любви, которыми по ходу действия обменивались герои).
      Сразу после свадьбы Марти с женой едут в Гватемалу, к месту работы Марти. Кармен, однако, настаивает на возвращении на Кубу. Лишь в ожидании ребенка, который вскоре должен появиться, он соглашается с просьбами жены и решает возвратиться на родину. Заехав к друзьям в Мехико и оставив там рукопись только что завершенной им новой книги, "Гватемала" (она вскоре будет там издана), 3 сентября 1878 г. Марти с женой прибывают в Гавану. 16 сентября он, как дипломированный юрист, просит официального разрешения на адвокатскую практику, но получает решительный отказ. Семья оказывается лишенной постоянных источников существования. Ситуация еще более усугубилась, когда 12 ноября 1878 г. родился сын Хосе Франсиско Марти-и-Басан. Молодой отец, конечно, счастлив, но он не имеет материальных средств для обеспечения достойной жизни своей семьи. Эпизодические уроки в частных колледжах - единственный источник доходов молодой семьи.
      12 января 1879 г. появилась, наконец, и постоянная работа: должность секретаря отделения литературы в лицее Гуанабакоа. Это всего в нескольких километрах от Гаваны. Но уже через три месяца, 27 апреля, после речи Марти в лицее на вечере в честь скрипача Д. Альбертини он оказался вновь под бдительным надзором властей. Дело в том, что за неделю до этого власти уже были оповещены: 21 апреля на банкете в честь журналиста А. Маркеса Стерлинга Марти в своем выступлении заявил, что он не видит путей мирного решения проблемы независимости Кубы и поэтому не может согласиться с позицией, которую занимают кубинские автономисты в лице Либеральной партии. На это заявление последовала мгновенная реакция либералов, тайно питавших надежды на то, чтобы поставить себе на службу его имя и растущий политический авторитет. "Невменяемость" Марти вызывала недовольство не только испанских властей, но и так называемой политической элиты Кубы, включая его тестя и, конечно, жены. Что же касается содержания последней речи на упомянутом выше вечере в лицее, то заранее специально приглашенный на этот вечер испанский наместник был краток: "Думаю, что Марти - безумец, но безумец опасный!" Таков был вердикт представителя власти.
      Незамедлительно последовало обвинение "безумца" в конспиративной революционной деятельности. Основания для этого у властей вроде бы и были: революционное крыло Освободительной армии в лице прежде всего генералов А. Масео и М. Гомеса, противников Санхонского пакта от 10 февраля 1878 г., (с ними на тот момент Марти еще не имел непосредственных связей) начали против Испании так называемую "Малую войну" (длилась с августа 1879 г. по осень 1880 г.). Тем не менее 25 сентября 1879 г. Марти был арестован и приговорен ко вторичной ссылке в Испанию, куда он отправился 22 октября. Решено было, что Кармен с сыном временно переедет в Камагуэй к своим родителям. Становилось все более очевидным, что надеждам Кармен "образумить" мужа не суждено сбыться.
      Но эту ссылку Марти прервал быстро. Уже через месяц после прибытия в Испанию он бежит из страны и через Париж выезжает в США, ближе к Кубе, где в разгаре "Малая война". В Нью-Йорк он прибывает 3 января 1880 г. и уже 24 января в Стик-Холле состоялось его выступление перед собравшимися соотечественниками с сепаратистской речью. После отъезда на Кубу президента Революционного кубинского комитета в Нью-Йорке генерала К. Гарсии на эту должность был избран Марти. Как президент комитета, являвшегося фактически штабом по руководству "Малой войной", 13 мая он выпускает прокламацию в поддержку борющейся Кубы. Изданная отдельной брошюрой его недавняя речь перед кубинской эмиграцией под названием "Дела на Кубе" также направлена на эти цели. Однако в октябре становится ясным, что "Малая война" проиграна. В стране произошел спад революционных настроений.
      Теперь Марти почти полностью посвятил себя журналистской работе, ибо, по его мнению, профессия журналиста "представляет наибольшие возможности для борьбы за достоинство человека". Своего выхода ищет и его поэтический дар. Он готовит к печати первый сборник стихов "Исмаэлильо", который посвящает маленькому сыну, обращаясь к нему со словами: "Я верю в лучшее будущее всего человечества, в грядущую жизнь, в пользу добродетели и в тебя...Поток этих стихов прошел через мое сердце. Пусть же он дойдет до твоего!"10 Сборник был опубликован в 1882 году.
      Марти много работает. И все же заработка не хватает на содержание семьи, переехавшей к нему. Не выдержав перипетий бедственной жизни в эмиграции, избалованная роскошью родительского дома Кармен требует возвращения на Кубу, настаивает на этом, использует самый сильный довод: "во имя интересов любимого сына". Но этот путь возвращения на родину, обрекающий на неизбежные унижения перед властями, для Марти-борца неприемлем. В дневнике появляется запись, которая смущала не одного биографа Марти: "Я люблю свой долг больше, чем сына". Произошло крушение семейной жизни. Кармен тайно от Марти обращается в испанское консульство с просьбой о помощи в отправке ее на Кубу и, забрав сына, уезжает к родителям. Как предательство воспринял Марти этот шаг своей жены. В его дневнике появляется новая запись: "Я вырву из сердца твою любовь, которая причиняет мне боль: так лисица, попавшая в капкан, сама отгрызает свою плененную лапу. И я пойду навстречу своей судьбе, истекающий кровью, но свободный"11. Тем не менее Марти предпримет еще несколько попыток к примирению ради сына. Однако все попытки окажутся безрезультатными и в 1890 г. произойдет окончательный разрыв. К тому времени в его жизнь войдет другая кубинка, Кармен Миарес, "Кармита", как с любовью называли ее все соотечественники, вдова, мать троих детей. В ее нью-йоркском пансионе для эмигрантов нашел приют и Марти. Ее сыновья Мануэль и Эрнесто станут единомышленниками Марти, будут помогать ему в политической деятельности. Их маленькую сестричку Кармен, всех детей он считает своими, а их общая дочь Мария до конца дней станет его любимицей, согревавшей душу в самые мрачные дни, которых во все периоды жизни Марти было предостаточно.
      В этот же, особенно тяжкий для Марти период его спасала работа. Он много пишет (в том числе на английском и французском языках). Его статьи и корреспонденции появляются и в аргентинской "La Nacion" ("Нация"), и в венесуэльской "La Opinion Nacional" ("Национальное мнение"). По приезде в Венесуэлу ему удается получить преподавательскую работу в двух столичных колледжах, он читает лекции перед широкой аудиторией, завязывает дружеские отношения с местной интеллигенцией, начинает издание собственной газеты "La Revista Venesolana" ("Венесуэлькое обозрение"). Правда, успел выпустить всего два номера. На его жизненном пути вновь появился очередной диктатор. Издание кубинского эмигранта не могло не вызвать сразу же недовольство президента Венесуэлы Г. Бланко, генерала, изображавшего из себя либерала, мецената и покровителя наук и искусства, но в жизни и политике бывшего заурядным диктатором с примитивными взглядами. Газета Марти стала для него тем более нетерпимой, что на ее страницах не только не было материалов, которые бы воспевали "правителя-либерала" и на публикации которых он беззастенчиво и неоднократно настаивал, но и появилась статья-некролог в честь известного в стране гуманиста С. Акоста, который не раз публично обвинял генерала в узурпации власти и открыто выражал нежелание признавать его режим. Марти во избежание ареста, как он признался, "в спешном порядке" покинул страну и возвратился в Нью-Йорк, хотя и продолжал свое сотрудничество с каракасской "La Opinion Nacional", на страницах которой он, как писал один из руководителей компартии Кубы X. Маринельо, "меньше чем за восемь месяцев дает портреты пятисот с лишним современников, почти всех увековечив в самых характерных чертах"12.
      В напряженной жизни Марти не было другого такого плодотворного периода, как время эмиграции в США, ни по насыщенности его разносторонней деятельности, ни по целеустремленности его действий, ни по стремительности и интенсивности эволюции его жизненных принципов и всего мировоззрения в целом. Все свидетельствует о выдающихся качествах Марти - человека, личности, мыслителя, творца, художника и борца за реализацию выношенных в ходе собственной эволюции идей. Несомненно, что Марти все больше и больше тревожил рост капитализма в Соединенных Штатах, которые в кратчайший срок превратились не только в олицетворение мощи монополий в экономике, но и страну с агрессивной внешней политикой. Марти тревожит, что ждет его маленькую родину, находящуюся вблизи могучего и опасного хищника. С этими мыслями и чувствами приступает он к созданию своей знаменитой "хроники" жизни США, серии публицистических статей под общим названием "Североамериканские сцены".
      В 1880 г. в нью-йоркской газете "Hour" ("Час") появилась восторженная статья Марти - "Впечатления об Америке". "Ни в одной стране мира, где мне довелось побывать, меня ничто по-настоящему не поражало. Здесь же я был поражен. Я приехал сюда в один из тех летних дней, когда лица людей, спешащих по своим делам, чем-то напоминают вулканы, бурлящие источники энергии... Они все время куда-то спешат, что-то покупают, что-то продают, обливаются потом, работают, чего-то добиваются. Никто из них не останавливается, чтобы спокойно постоять на углу, ни одна дверь не закрывается хоть на минуту, никто не пребывает в бездействии. И я склонился в поклоне и с уважением посмотрел на этот народ... Одним словом, я попал в страну, где все люди кажутся мне хозяевами своей судьбы". В своем же последнем письме мексиканскому другу Меркадо, датированном 18 мая 1895 г., за день до гибели, Марти дает иную оценку США: "Я жил в недрах чудовища, и знаю его нутро: в руках моих праща Давида"13.
      На свои "североамериканские сцены" Марти выводит политиков, банкиров, боксеров, священников, бандитов; дает портреты поэтов, героев Гражданской войны в США (1861 - 1865 гг.); пишет о скандалах со взятками и театральном сезоне; рассказывает о тайных пружинах иностранной политики дяди Сэма, праздновании столетия американской Конституции. Его по праву следует считать первым историографом трагических событий в Чикаго (такую их характеристику он вынесет в заголовок своей статьи) в мае 1886 г., одной из самых ярких страниц в американском рабочем движении XIX в., когда были приговорены к смертной казни семеро лидеров чикагских рабочих, вина которых не была доказана судом. Это в память о них II Интернационал объявил Первое мая международным пролетарским праздником - Днем солидарности.
      Наиболее верную оценку американской хронике Марти дал Маринельо: "По общему мнению, - пишет он, - не существует более точного и полного изображения Соединенных Штатов 1880 - 1895 годов, чем то, которое было дано в многочисленных статьях и исследованиях Хосе Марти, посвященных американской жизни. Его хроника, касающаяся всех аспектов американской действительности, представляет собой лучшую характеристику этого важного этапа в истории Соединенных Штатов. В своих работах, посвященных Соединенным Штатам, Хосе Марти восхищается способностями американского народа и в то же время разоблачает все махинации хищников американского капитализма, который тогда уже управлял всеми действиями вашингтонского правительства"14.
      Но публицистика с ее "североамериканскими сценами", конечно, по-прежнему главенствует в журналистской и общественной деятельности Марти, именно благодаря ей растет его авторитет не только в журналистских, но и в политических кругах Латинской Америки. В конце 80-х годов его назначают своим консулом Уругвай, Аргентина и Парагвай, он становится представителем аргентинской ассоциации "Ла Пренса" в США и Канаде, его избирают членом-корреспондентом Академии наук и изящных искусств Сан-Сальвадора. В это же время им заинтересовался влиятельный нью-йоркский журнал "El economista americano" ("Американский экономист") и пригласил к сотрудничеству. Марти много ездит по Соединенным Штатам, часто бывает в центральноамериканских странах, на Гаити навещает М. Гомеса, в Коста-Рике - А. Масео, а также кубинскую диаспору в Панаме, Гондурасе, Мексике - во всех местах, где она проживает. Ему хочется, по его собственному признанию, "оседлать молнию, чтобы повсюду поспеть".
      У Марти вызывала опасения склонность некоторых лидеров Десятилетней войны к авантюрным действиям "во имя свободы" Кубы. Так из письма Марти от 20 июля 1882 г., адресованного М. Гомесу, видно, что он, выражая согласие с мнением генерала о готовности кубинского народа "снова понять невозможность политики примирения и необходимость насильственной революции", настаивает на недопустимости форсирования начала военных действий и пишет: "надо направлять ее в нужное русло, организовать ее; нельзя вовлекать страну вопреки ее желанию в преждевременную войну, однако необходимо все подготовить к тому моменту, когда страна почувствует, что она уже набралась сил для ведения войны". Марти в письме дает резко отрицательную характеристику "довольно значительной группе чрезмерно осторожных и достаточно высокомерных лиц, ненавидящих испанское господство, но в то же время трусливых настолько, чтобы рисковать личным благополучием, выступая с оружием в руках. Эти люди, поддерживаемые теми, кто хотел бы воспользоваться благами свободы, не оплатив их кровью, - горячие сторонники аннексии Кубы Соединенными Штатами"15.
      9 августа 1884 г. к Марти в Нью-Йорк прибыли М. Гомес и А. Масео для обсуждения вопроса о начале новой войны за независимость. Замысел двух героев, покрывших себя славой как руководители первой антиколониальной войны, а на момент встречи, символизировавших, по мнению Ретамара, растущий радикализм, для Марти был неприемлем. Их позиция насторожила Марти. Как пишет Ретамар, "он понимает, что Гомес, объяснявший поражение в Десятилетней войне тем, что страной управляли нерешительные гражданские власти, ратует за военное правительство. Марти решает отказаться от своих планов, боясь, что это может привести к установлению в стране одного из вариантов военной диктатуры, подобно тем, которые он видел в других странах Латинской Америки"16.
      Однако нежелание Марти поддержать на том этапе Гомеса и Масео не означало ни принципиального отказа Марти от необходимости продолжения революционной войны за независимость, ни тем более его полного разрыва со своими прославленными "оппонентами". Для Марти, как политика и теоретика национально-освободительной революции, изгнание Испании с Кубы не было самоцелью. Он - сторонник глубоких социальных преобразований, которые, по его мнению можно осуществить лишь при участии широких народных масс и установлении в стране демократического строя. В склонности Гомеса и Масео к военной диктатуре Марти видел опасность для судеб политического строя на Кубе. В письме от 20 октября 1884 г., где он со словами "генерал и друг" обращается к Гомесу, он пишет: "Я не окажу ни малейшего содействия делу, начатому с целью установить на моей родине режим деспотической диктатуры личности, еще более позорной и пагубной для моей страны, чем политическое бесправие, от которого она страдает сейчас". Марти уточняет свои позиции: "Я стою за войну, начатую во исполнение воли страны, в согласии с теми, кому дороги ее интересы, в братском союзе со всеми основными силами народа. О такой войне я писал вам три года тому назад и получил от вас воодушевивший меня ответ. Поэтому я и пришел к вам, полагая, что именно такую войну вы намерены возглавить. Такой войне я отдам всю душу, ибо она спасет мой народ. Но из разговора с вами я понял, что имеется в виду совсем иное: авантюра, умело начатая в благоприятный момент, когда личные цели вождей могут быть отождествлены с великими идеями, прикрывающими эти цели; кампания, задуманная в личных интересах, где патриотизму, основной движущей силе, будет оказано лишь самое необходимое и порой весьма скудное уважение, подсказанное хитрым расчетом, желанием привлечь на свою сторону людей, которые могут быть полезны в том или ином отношении; карьера полководца, хотя бы он и одерживал победы, хотя бы он и был славным, великим и даже честным человеком; военные действия, где с самого начала, с первых подготовительных работ, не будет видно признаков, показывающих, что они задуманы как благородное служение народу, что это не попытка деспота силой оружия захватить власть, а общенародное, искреннее, открыто провозглашенное движение, преследующее единственную цель - обеспечить стране, заранее благодарной своим защитникам, демократические свободы. Какими бы силами я ни располагал - все равно я никогда не окажу поддержки авантюре, войне, начатой из низменных побуждений и чреватой опасными последствиями"17.
      Свое понимание идеала политического строя он впервые изложил в упомянутой выше книге о Гватемале, опыт которой он изучил в период своего пребывания в этой стране. Он сторонник демократической республики, процветание которой может быть обеспечено, по его мнению, только земледельцем, который сохранил свою связь с природой и олицетворяет нравственный идеал общества. Крестьянин для него "цвет нации", "самая здоровая и жизнедеятельная ее часть". Защитой его интересов должна определяться и степень эффективности правления политиков. Марти с одобрением воспринял "земельные реформы", которые проводились в Гватемале, считал высоконравственными меры правящих в стране либералов по конфискации пустующих земель латифундистов и передаче их крестьянам. Он видел возможность использования этого опыта на Кубе18. Эти идеи в книге Марти изложены не в виде трактата, а зафиксированы как наиболее значимые для автора "путевые заметки", но он примет их во внимание при составлении "Основ Кубинской революционной партии" (1891) как программного документа.
      16 декабря 1887 г. в письме генералам - М. Гомесу и Р. Родригесу - Марти делится своими мыслями о тактике идейной борьбы в защиту планов и условий начала войны за независимость, излагает "основы", на которых, как он считает, "должны зиждиться наши слова и дела". Среди пяти приводимых им основных принципов, следует выделить два наиболее актуальных на тот момент требования о необходимости: во-первых, "объединить на основе демократии и равенства всю эмиграцию"; во-вторых, "не допустить того, чтобы пропаганда идеи аннексионистов ослабила бы силы сторонников революции". Ретамар отмечает: "Вплоть до 1887 года Марти практически не участвует в подготовке войны за независимость, а без него дело не двигается". Но начиная с его выступления перед соотечественниками по случаю 19-й годовщины начала Десятилетней войны (10 октября 1887 г.) он вплотную приступает к подготовке нового этапа незавершенной революции. Этой речью Марти заложил традицию ежегодно отмечать день 10 октября как день памяти первой революционной войны, потенциал которой надлежало поставить на службу грядущим битвам за независимость и суверенитет, чтобы, как отметил оратор, "увидеть Кубу Республикой". Слова: "Пусть бодрствует родина наша без насильников над ее судьбой! Пусть восторжествует свобода, которой она достойна!" были восприняты как призыв к борьбе19.
      1889 год для Марти был годом его особой активности как публициста. Дело в том, что в связи с празднованием сотой годовщины американской конституции 1789 г. во внешней политике США возобладали экспансионистские амбиции. В прессе США неоднократно публиковались статьи с призывом аннексировать Кубу, причем в "обоснование" права США овладеть островом приводились оскорбительные характеристики кубинского народа как народа "ленивого", "не способного выполнять в большой и свободной стране свой гражданский долг"; клеветники утверждали, что "отсутствие мужества и самоуважения у кубинцев видны по той покорности, с какой они в течение долгого времени подчинялись гнету испанцев", что "их попытки к восстанию были настолько слабы, что больше походили на фарс".
      Марти дал резкую отповедь клеветникам в письме "В защиту Кубы". Напомнив, что "сейчас не время обсуждать вопрос об аннексии Кубы", Марти писал: "Ни один честный кубинец не унизится до того, чтобы согласиться вступить в семью народа, который, соблазняясь природными богатствами нашего острова, считает самих кубинцев - его хозяев - людьми неполноценными, отрицает их способности, оскорбляет их человеческое достоинство и презирает их национальный характер. Быть может, среди кубинцев попадутся и такие люди, которые по различным мотивам - будь то страстное преклонение перед прогрессом и свободой или надежда на более благоприятные политические условия для развития страны, а главное, в силу пагубного незнания истории и сущности аннексии, - пожелали бы видеть Кубу присоединенной к США. Но все кубинцы, участвовавшие в войне и многому научившиеся в изгнании, все те, кто силой своих рук и разума создал в самом сердце враждебно настроенной к ним страны очаг добродетели, люди науки и коммерсанты, промышленники и инженеры, учителя и адвокаты, юристы, артисты, журналисты и поэты - люди, обладающие и умом и предприимчивостью; везде, где они имели возможность применить свои способности, они встретили справедливое отношение к себе и пользуются заслуженным почетом и признанием. Труженики-кубинцы, своими руками создавшие город там, где у Соединенных Штатов было лишь несколько хижин на безлюдном скалистом острове, не желают присоединения Кубы к Соединенным Штатам". В заключение Марти писал: "Борьба еще не кончилась. Кубинцы-изгнанники не смирились. Новое поколение достойно своих отцов. Тысячи наших товарищей погибли после войны в тюремных застенках, но только смерть может заставить кубинцев прекратить войну за независимость. И хотя очень горько говорить об этом, но я должен сознаться: наша борьба возобновилась бы и была бы намного успешнее, если бы не существовало аннексионистских иллюзий среди некоторых кубинцев, воображающих, что свободы можно добиться дешевой ценой..."20.
      Вариант этого письма - теперь уже в виде статьи - был опубликован тогда же на английском языке в одной из газет. Характерно, что мысли Марти в защиту своих соотечественников, проживающих в США, в этой статье стали более наступательными, более резкой стала оценка всей внешней политики Белого дома. "Эти кубинцы, - говорится в статье, - не нуждаются в аннексии. Они восхищаются этой страной, самой величественной из тех, что были созданы свободой. Но они же не доверяют здесь темным силам, которые словно черви проникли в плоть и кровь этой необыкновенной республики и уже начали свою разрушительную работу. Эти темные силы объявили героев этой страны своими героями; они считают, что высшей доблестью истории человечества явится окончательная победа Североамериканского союза над всем миром.. Однако кто может поверить, что чрезмерный индивидуализм, преклонение перед богатством, бесконечное упоение ужасными победами могут превратить Соединенные Штаты в страну подлинной свободы, где свобода мнения не будет подчинена неограниченному стремлению к власти, где прогресс и успехи не будут противны понятиям доброты и справедливости?" Вопрос об "аннексии Кубы" он интерпретирует как составную часть идеологии панамериканизма, на реализацию которой нацелен Вашингтон21.
      С особой наглядностью эти черты публицистики Марти проявились в ходе созванного осенью 1889 г. Вашингтонского межамериканского конгресса, работу которого он освещал на страницах аргентинской газеты "La Nacion" и как советник аргентинской делегации, и как журналист, представлявший интересы региона в целом. Этот межамериканский конгресс, на который съехались по приглашению США представители всех стран Латинской Америки, кроме Сан-Доминго, был воспринят Марти с самого начала с тревогой за будущее как Кубы, так и всего латиноамериканского региона. Сам факт его созыва под эгидой США, с точки зрения Марти, чреват был опасностью включения вопроса об аннексии Кубы в повестку дня конгресса. Цель Вашингтона - создать прецедент, получив тем самым в той или иной форме согласие латиноамериканских стран на аннексию Кубы. Действия Марти на конгрессе с первых же шагов были направлены на то, чтобы не допустить реализации скрытых замыслов США. Именно тогда, в дни работы конгресса Марти сформулировал тезис о "Нашей Америке", в защите интересов которой Кубе самой историей отведена, как он считал, особая миссия: противостоять экспансионизму Соединенных Штатов, стать как бы северным "щитом" Южной Америки22.
      Итогам работы конгресса Марта посвятил статью "Вашингтонский межамериканский конгресс. Его история, основы и тенденции", опубликованную в двух номерах (19 и 20 декабря 1889 г.) в буэнос-айресской газете "La Nacion". В статье Марти пишет о наличии на континенте двух Америк, принципиально не совместимых ни по исторической судьбе, ни по историческим задачам и интересам, ни по природе и характеру населяющих их народов; о нацеленности Соединенных Штатов на экспансию в Южную Америку с момента их возникновения на этом континенте как государства. Едва успели тринадцать северных штатов объединиться, преодолев все трудности, стоявшие на их пути, как они поспешили воспрепятствовать возникновению союза южноамериканских народов, который мог быть и еще может быть создан, - союза, необходимого по своим целям и духу, но возможного только при условии независимости Антильских островов, самой природой поставленных на страже государств Центральной и Южной Америки; о стремлении Северной Америки к реализации идеи континентального господства, корыстным целям которой посвящен Вашингтонский конгресс; о недопустимости вступления представленных на Вашингтонском конгрессе государств Латинской Америки в союз с агрессивным государством; о необходимости дать отпор северному соседу уже на Вашингтонском конгрессе, чтобы не положить "начало эре господства Соединенных Штатов над народами Америки".
      Марти категоричен в оценке самого факта созыва Вашингтонского конгресса. Он считает, что цель США заключить договор со странами Южной Америки состоит в том, чтобы вытеснить оттуда Западную Европу, торговля с которой приносит этим странам определенные выгоды, и тем самым усилить свои собственные позиции в этом регионе. Вывод Марти: "И теперь, трезво рассмотрев предпосылки и причины приглашения наших стран на конгресс, нужно сказать правду - для испанской Америки пробил час вторично провозгласить свою независимость". Он убежден: "Только единодушный и мужественный отпор, который еще не поздно организовать, может раз и навсегда освободить испанские народы Америки"23.
      Чего же конкретно добивались Соединенные Штаты на конгрессе? США настаивали на учреждении так называемого межамериканского арбитража. Это предложение США не получило поддержки и при голосовании было провалено. Марти по этому поводу особо подчеркнул: "Союз прозорливых и достойных народов Испаноамерики без гнева, без какого-либо неблагоразумия разгромил североамериканский план принудительного континентального арбитража над республиками Америки через учрежденный в Вашингтоне постоянный трибунал, решения которого не подлежали бы апелляции". Не приняли латиноамериканские республики и предложения США о создании таможенного союза. Это предложение было подвергнуто резкой критике со стороны Марти. "Принятие предложения Соединенных Штатов, - писал он, - означало бы, если при этом не оговорить определенные условия для наших стран, выбросить в море основную часть наших доходов от таможенных пошлин в наших республиках, в то время как Соединенные Штаты будут продолжать их взимать..."24.
      В 1891 г. реализацию планов экономической экспансии США в Южную Америку Вашингтон связал с созывом межамериканской валютной конференции. Она работала с 7 января по 3 апреля 1891 года. На повестку дня был поставлен вопрос о введении биметаллизма в регионе, на деле же ее целью было вывести из конкурентной борьбы в торговле с южноамериканскими странами европейские государства и прежде всего Англию. Марти на этой конференции официально представлял Уругвай. 30 марта 1891 г. он выступил с докладом, в котором подверг критике проект США, обосновал пагубность биметаллизма для стран региона, не имевших своего серебра25. В итоге США не удалось реализовать свои замыслы. Участие Марти в межамериканских конференциях способствовало росту его политического авторитета и его популярности как борца с аннексионистскими планами США. Для самого же Марти опыт его работы на этих конференциях стал важной вехой в его публицистической деятельности.
      В это время Марти испытывает тревогу не только за судьбу Кубы и других американских республик. Наступили трудные времена и в его личной жизни. В 1890 г. произошел полный разрыв с женой, он теряет не только сына, которому исполнилось двенадцать лет, но и возможность общения с ним.
      По мере приближения нового этапа революционно-освободительной войны Марти со все большей настойчивостью стремится раскрыть пагубность надежд на завоевание независимости Кубы под лозунгом аннексионизма, всю вредность внушенного части кубинцев мнения о необходимости "опеки" со стороны США по той причине, что находясь в колониальной зависимости от Испании, Куба якобы не имела возможности пройти школу самоуправления и обрести соответствующий опыт. Противников независимости Кубы поддерживают испанские политики, все более склоняющиеся к сепаратным переговорам с Соединенными Штатами с целью сдачи им острова. Марти отдает себе отчет в том, что ситуация становится все более угрожающей. 2 июля 1892 г. в газете "Patria" появляется его статья "Лекарство от аннексии". От имени Кубинской революционной партии Марти обращается к соотечественникам: "После того как мы с оружием в руках поднимемся на борьбу и победим - даже если это будет стоить жизни большинству представителей нашего поколения - мы посмотрим, не поколеблет ли сама наша победа, которая явится свидетельством нашей силы как нации, убеждения некоторых кубинцев в необходимости аннексии. Ведь это убеждение, которого придерживаются даже многие честные люди, зиждется прежде всего на внушенных нам Соединенными Штатами чувстве собственной неполноценности и неверии в то, что Куба может сама добиться национального возрождения. ...Вот почему единственная возможность разубедить тех, кто не верит в наши способности к самоуправлению, состоит в том, чтобы организоваться и победить"26.
      В своей концепции завоевания его родиной национальной независимости Марти исходит из убеждения, что аннексия является олицетворением худших форм идеологии экспансионизма. Анализируя внешнюю политику США, Марти делает один важный для судеб его родины практический вывод о необходимости реализации идеи национально-освободительной революции с учетом экспансионистских и имперских притязаний Белого дома на континентальное господство в Западном полушарии. Марти обосновывает задачу освобождения страны от Испании как задачу завоевания "двойной" независимости: от химерической власти одряхлевшей метрополии и от потенциальной власти созревшего под боком Кубы нового хищника - Соединенных Штатов, склонявших Испанию на тайный сговор в ущерб интересам кубинского народа, охваченного идеей освобождения посредством революционной войны.
      К этому времени Марти уже вплотную приступил к подготовке национально- освободительной войны. Решение этой задачи было возложено на созданную им в 1892 г. Кубинскую Революционную партию (КРП) и ее орган, газету "Patria", первый номер которой увидел свет 14 марта 1892 года. Одной из ведущих тем на ее страницах становится тема борьбы с аннексионистскими настроениями на Кубе и империалистическими амбициями США. Он собирает силы, ищет потенциальных соратников из числа кубинцев, пользующихся на родине авторитетом. Его внимание привлекает революционно настроенный либерал, участник Десятилетней войны, полковник Освободительной армии М. Сангили. Он встречается с ним в Нью-Йорке в начале 1892 года. К сожалению, подробности этой встречи не известны, хотя некоторые косвенные свидетельства дают основания считать, что в ходе их беседы были затронуты наиболее актуальные проблемы предстоящей войны за независимость. Как личность Сангили, не согласный на провозглашение автономии Кубы и остающийся убежденным сторонником полной независимости своей страны, не мог не привлечь внимания Марти. К тому же Марти знал, что это младший брат генерала Освободительной армии X. Сангили, воинскому подвигу которого в свое время он посвятил восторженный очерк. Известно ему было также и то, что младший Сангили в звании полковника пользуется огромным авторитетом среди ветеранов войны и высшего командования Освободительной армии. Для Марти немаловажным было и то, что Сангили - кубинец, которому с большим основанием, чем гаитянцу М. Гомесу, лично он мог бы доверить главное командование Освободительной армией в предстоящей войне. Значение этого обстоятельства для Марти было тем более важным, что он все более убеждается в том, что Гомес и Масео, действующие сообща, не отказались от своих планов установления на Кубе военной диктатуры. Сангили, похоже, не принял ни одного из предложений Марти (Масео - друг обоих Сангили), отказался от вступления в КРП, но согласился создать печатный орган в целях последовательной пропаганды идеи независимости Кубы.
      Этой идее была посвящена и последняя публицистическая работа Марти, программный документ - "Манифест Монтекристи", под которым стоят две подписи: самого Марти и М. Гомеса как главнокомандующего Освободительной армии. Накануне подписания этого документа между Гомесом и Марти длительное время велась интенсивная переписка и тщательный обмен мнениями по широкому кругу вопросов, касающихся предстоящей войны. В манифесте говорилось: "Началась война, справедливая с самого своего возникновения. Опираясь на богатый опыт и питая полную уверенность в конечной победе, Куба возобновила свои благородные усилия, напоминающие нам о неувядаемой славе ее героев. Война эта не может рассматриваться лишь как великодушный порыв энтузиастов, стремящихся освободить народ, который под властью развращенного, промотавшегося и неспособного хозяина растрачивает свои духовные силы в угнетенной родной стране или в рядах разбросанной по всему свету эмиграции. Не является война и попыткой, отвоевав Кубу у Испании, передать ее другому хозяину; она не имела бы права рассчитывать на поддержку кубинцев, если бы вместе с ней не рождалась надежда создать еще одну независимую страну, родину свободного разума, справедливых обычаев и мирного труда"27.
      Главное для Марти - поднять на борьбу широкие слои народных масс: это должна быть революция, а не некая совокупность военных сражений с Испанией. В начале января 1895 г. Марти организует экспедицию из трех кораблей с оружием, на покупку которого истрачена большая часть денег, которые были собраны им и его соратниками, подвергавшими себя лишениям на протяжении трех лет во имя освобождения родины. Это - акция, известная как "План Фернандина". Но Марти постигла неудача: корабли были арестованы. Но его друг, американский адвокат, вызволил этот бесценный груз, и он в конце концов был доставлен на Кубу. Решив возникшую проблему, 30 января Марти покидает Нью-Йорк, чтобы встретившись с находящимся в Монтекристи Гомесом, отправиться на Кубу, где разгоралась национально-освободительная революция.
      24 февраля 1895 г. восстала провинция Ориенте. Во главе повстанческих отрядов встали: на юго-востоке испытанный патриот, ветеран Десятилетней войны генерал-майор Г. Монкада, на северо-западе - другой ветеран, генерал Б. Масо. 10 апреля Марти и Гомес из порта Кап-Аитьен (Гаити), куда они прибыли незадолго до этого, берут курс на Кубу в сопровождении еще четырех ветеранов (М. дель Росарио, А. Герры, Ф. Борреро, С. Саласа). На рассвете 11 апреля после рискованного путешествия, когда их суденышко едва не затонуло, они высадились на южном побережье Ориенте. Марти целует землю. Начинается последний этап его деятельности.
      С первых дней пребывания на Кубе Марти овладели тревога и недобрые предчувствия. В основе тревоги - беспокойство за политическое будущее Кубы и предчувствие роковых разногласий в понимании путей дальнейшего развития революции, плодами которой, как он считает, могут воспользоваться враждебные ей силы. Это видно уже из того, что с большей, чем раньше, силой сразу же встает вопрос о власти. Популярность Марти среди широких масс высока несмотря на то, что на революционное поприще по заслугам выдвинулись ветераны Десятилетней войны, участником которой Марти не являлся, хотя уже 15 апреля ему от имени Освободительной армии Гомес в силу своих полномочий Главнокомандующего присвоил звание генерал-майора. Среди покрывших себя славой опытных ветеранов первой освободительной войны он самый молодой в этом звании. Ему, конечно же, больше по душе его должность Делегата Кубинской Революционной партии, политического лидера, но он с благодарностью принимает этот знак отличия, как бы уравнивающий его голос в решении возникающих проблем с голосами соратников-ветеранов.
      То, что при встрече с ним рядовые повстанцы обращаются к нему не иначе, как со словом Президент, Марти воспринимает лишь как добрый знак, свидетельствующий о появлении - возможно и под влиянием "Манифеста Монтекристи" - демократического сознания в обществе, а отнюдь не как констатацию своего "государственного" статуса; он счастлив служить родине и как рядовой. Но такие встречи раздражают его генеральское окружение. В дневнике Марти приведен диалог Гомеса и рядового Белых Гомес: "Что вы там задумали с президентом? Пока я жив, Марти президентом не бывать". Бельо: "Это уже решит воля народа"; "Мы пошли за революцией, чтобы стать людьми, а не ради того, чтобы наше человеческое достоинство унижали"28.
      У Масео (его поддерживает Гомес), как отмечает Марти "свой взгляд на будущий образ нашего правления: генеральская хунта, осуществляющая власть через своих представителей, и генеральный секретариат, то есть родина и все ее гражданские учреждения, призванные формировать и воодушевлять армию, это - секретариат при армии". Масео зол на Марти ("Я люблю Вас теперь меньше, чем любил раньше", - признается он) за то, что в экспедиции, с которой Масео вернулся на Кубу, руководителем Марти назначил Ф. Кромбета, а не его, Масео, в подчинении которого в Десятилетнюю войну воевал генерал Кромбет. Горячий и самолюбивый Масео "проглотил" нанесенную ему обиду, но не забыл, как оказалось, о возмездии29.
      Сколь острые формы принял конфликт между Масео и Марти, могли бы дать представление дневниковые записи от 6 мая. Но при публикации в 1940 г. принадлежащего М. Гомесу "Полевого дневника", к которому был приложен и дневник Марти, хранившийся по не до конца выясненным причинам в личном архиве М. Гомеса, были изъяты четыре страницы (28, 29, 30, 31) записей, относящихся к 6 мая. О том, что в этих записях речь шла о совещании, которое состоялось в местечке "Мехорана" и касалось проблем стратегии и тактики борьбы, подтверждают другие источники. Так, в дневнике М. Гомеса за 6 мая говорится: "Едем молча, подавленные поведением генерала Антонио Масео, натолкнулись на передовой дозор его отряда, дозорные вынудили нас свернуть в лагерь. Генерал Масео извинялся за свое поведение как только мог. Мы не подавали виду, что замечаем его старания, как раньше стремились не замечать его грубости. Горькое разочарование, испытанное нами накануне, было снято ликованием и уважением, с которыми войска встретили и приветствовали нас"30. Однако, ликование и приветствие "войск" еще не означало, что таких же чувств придерживается лично их командующий, Масео.
      Есть свидетельства о том, что обсуждался и вопрос о "президентстве" и конкретно о кандидатуре на этот пост Б. Масо. Ее предложил Масео. Возражений против кандидатуры генерала Масо не было (он спустя два месяца станет президентом). Что же касается Марти, то, по мнению Масео, он должен вернуться в США и в его обязанности должны входить организация снабжения, пропаганда и налаживание связей с Вашингтоном с целью обеспечения признания Кубинской Республики. Ни одно из предложений Масео, естественно, не было приемлемым для Марти. Даже на этом совещании, где правил бал Масео, Марти был признан идейным вождем революции, Масео пришлось признать "Манифест Монтекристи" как программный документ.
      Свой категорический отказ "покинуть" Кубу для исполнения задач, которые на него возлагал Масео, Марти мотивировал тем, что не может уехать, не побывав в бою и не получив боевого крещения. Он все более отчетливо начинает осознавать тот факт, что его фигура в военно-политических кругах становится объектом нападок со стороны противников революции. В дневнике за 9 мая появляется запись беседы с одним из местных лидеров повстанческого отряда: "Он рассказывает мне о том, как Гальвес (один из сторонников автономии Кубы. - Б. Ч.) старается в Гаване приуменьшить значение революции, о бешеной ненависти, с какой Гальвес отзывается обо мне и о Хуане Гульберто (революционер, талантливый публицист, член КРП, соратник Марти. - Б. Ч. ): "Вас, вас - вот кого они боятся"; "они глотки сорвали в криках, что вы не посмеете высадиться, а вы им все карты смешали". Здесь, как и повсюду, меня поражает любовь, которую нам выказывает народ, и единодушное убеждение, что революционный энтузиазм этого первого года революции ничем, даже нерешительностью, не будет ослаблен, что мы не допустим охлаждения или разочарования. Идеи, посеянные мною, принесли плоды, это - дух самой Кубы; проникнутое им, ведомое им, наше дело восторжествует в короткий срок; победа будет более полной, а мир более надежным". 14 мая в дневнике Марти новая запись: "меня осаждают горькие мысли, на душе тоска и тревога. Если я сложу с себя полномочия принесет ли это пользу родине и в какой мере? И тем не менее я должен сложить их, это возвратит мне в нужное время возможность свободно подавать советы, моральную силу противодействовать опасности, которую я предвидел уже много лет и которая может одержать верх, ибо при нынешнем своем одиночестве, я хотя и свободен внешне, но одинок и не в силах совладать с дезорганизацией и изолированностью; тогда революция, благодаря своему единодушию, естественно обретет формы, которые гарантируют и ускорят победу"31.
      Но от этих забот его убережет судьба. 19 мая в устье Дос-Риос, попав в засаду, Марти примет первый в своей жизни бой, оказавшийся и последним. Смертельно раненный, он будет захвачен врагом, который не пожелает вернуть его останки. Позже они были преданы земле на кладбище "Сайта-Ифихения" в Сантьяго-де-Куба. О том, что Марти отправился на поле сражения, Гомес, запретивший ему покидать лагерь, узнал из его короткой записки, адресованной главнокомандующему.
      Кубинский народ одержал победу в национально-освободительной войне с Испанией. Освободительная армия покрыла себя неувядаемой славой. Но сбылось предвидение Марти: спровоцированная северным соседом испано-американская война 1898 г. за империалистический передел испанских колоний позволила Соединенным Штатам осуществить аннексию Кубы, борьбе с которой он посвятил самые яркие страницы своей публицистики и весь свой авторитет политического деятеля и мыслителя.
      Примечания
      1. Куба, 1967, N 1, с. 16.
      2. МАРТИ X. Избранное. М. 1956, с. 125, 50, 36.
      3. Цит. по: СТОЛБОВ В. Пути и жизни. (О творчестве популярных латиноамериканских писателей). М. 1985, с. 17.
      4. Там же, с. 18, 19.
      5. ФЕРНАНДЕС РЕТАМАР Р. Марти в своем (третьем) мире. - Куба, 1967, N 4, с. 4.
      6. MARTI J. El presidio politico en Cuba. - MARTI J. О. с. Т. 1, p. 62; ФЕРНАНДЕС РЕТАМАР P. ук. соч., с. 4.
      7. MARTI J. La Republica Espanola ante la Revolucion Cubana. - MARTI J. 0. с. Т. 1, p. 89 - 98.
      8. МАРТИ Х. ук. соч., с. 232, 235.
      9. Цит. по: СТОЛБОВ В. ук. соч., с. 34.
      10. МАРТИ X. Избранное, с. 39.
      11. Цит. по: СТОЛБОВ В. ук. соч., с. 69 - 70.
      12. МАРИНЕЛЬО X. Хосе Марти - латиноамериканский писатель. М. 1964, с. 243.
      13. Цит. по: РОИГ ДЕ ЛЕУЧСЕНРИНГ Э. Хосе Марти - антиимпериалист. М. 1962, с. 32; МАРТИ X. Избранное, с. 280.
      14. Правда, 28.1.1953.
      15. MARTI J. Al central Maximo Gomez. 20 de Julio de 1882. - MARTI J. О. с. Т. 1, p. 169.
      16. ФЕРНАНДЕС РЕТАМАР P. ук. соч., с. 4 - 5.
      17. МАРТИ X. Избранное, с. 237, 239 - 240.
      18. MARTI J. Guatemala. - MARTI J. О. с. Т. 7, р. 115 - 158.
      19. MARTI J. Al general Maximo Gomez. 16 de diciembre de 1887. - MARTI J. O.C. T. 1, p. 218 - 219; ejusd. Discurso en conmemoracion de 10 de Octubre de 1868, en Masonic Temple, Nueva York. 10 de Octubre de 1887. - MARTI J. O. c. T. 4, p. 215 - 216; ФЕРНАНДЕС PETAMAP P. ук. соч., с. 5.
      20. МАРТИ X. Избранное, с. 242 - 244, 248.
      21. Цит. по: РОИГ ДЕ ЛЕУЧСЕНРИНГ Э. ук. соч., с. 43 - 44.
      22. MARTI J. A Gonzalo de Quesada. - MARTI J. О. с. Т. 1, p. 249 - 251.
      23. МАРТИ Х. Избранное, с. 135 - 162.
      24. MARTI J. Congreso internacional de Washington. Su historia у sus tendencias. II. - MARTI J. O. c. T. 6, p. 55 - 56; РОИГ ДЕ ЛЕУЧСЕНРИНГ Э. ук. соч., с. 75 - 76.
      25. MARTI J. Nuestra America. Comision monetaria internacional americana. Informe. - MARTI J. O. c. T. 6, p. 149 - 154, 160.
      26. MARTI J. El remedio anexionista. - MARTI J. 0. c. T. 2, p. 47 - 48.
      27. МАРТИ X. Правда о Соединенных Штатах. - "Patria", 23.III.1894.
      28. МАРТИ X. От Кап-Аитьена до Дос-Риос. Последний дневник. - Латинская Америка. Литературный альманах. Вып. 1. М. 1983, с. 526.
      29. Там же, с. 513.
      30. Там же, с. 536.
      31. Там же, с. 523, 529.
    • Хосе Марти
      Автор: Saygo
      Чернявский Б. Б. Хосе Марти // Вопросы истории. - 2003. - № 8. - С. 68-85.
    • Августин де Бетанкур
      Автор: Saygo
      Егорова О. В. Августин де Бетанкур - выдающийся инженер, ученый, создатель Московского Манежа // Новая и новейшая история. - 2009. - № 6. - C. 176-192.
    • Визуализация по мере сил
      Автор: Чжан Гэда
      Для начала маленькая нарезка истории Латинской Америки в XVI-XVII вв. (гравюры не связаны между собой изначально, но я их решил выложить как серию).
      1. Сначала испанцев встретили хлебом-солью табаком и кокой:

      2. Испанцы приняли это за хороший знак - индейцы способны к цивилизации и надо распространить на них энкомьеду:

      3. Сопротивляющихся для начала будем наказывать ласково - минус одна рука или один нос:

      4. Почему-то они восстали:

      5. Но не таких видали наши испанские амигос - всех побили и наказали:

      6. И на будущее устрожили наказания - теперь и ноги рубить будем:

      7. Потому что всем надо работать - Потоси ждет:

    • Казаков В. П. Иполито Иригойен: президент-реформатор Аргентины (20-е годы XX века)
      Автор: Saygo
      Казаков В. П. Иполито Иригойен: президент-реформатор Аргентины (20-е годы XX века) // Новая и новейшая история. - 2009. - № 2. - С. 164 - 176.
      Иполито Иригойен - выдающийся государственный деятель Аргентины XX в. Как лидер радикальной партии - Гражданского радикального союза (ГРС) - он сыграл главную роль в демократизации политической жизни страны. Период его правления, Иригойен дважды занимал пост президента (1916 - 1922, 1928 - 1930), ознаменовался попытками перестройки модели экономического развития, проведения реформ, открывавших путь к самостоятельному капиталистическому развитию Аргентины. Будучи президентом, он боролся за обновление аргентинского общества на принципах социальной справедливости. Широко известным стало его заявление в послании конгрессу: "Демократия состоит не только в гарантии политической свободы, одновременно она содержит возможность для всех достигнуть хотя бы минимума счастья"1.
      В аргентинской истории первой половины XX в. не было политического деятеля столь любимого и в то же время столь ненавидимого, как Иригойен. О нем не было половинчатых мнений. Его принимали или отвергали целиком. Противники называли Иригойена "идолом толпы". Для них он был демагогом, невежественным, мстительным, смешным до нелепости и не способным на малейшее доброе чувство. Своим сторонникам лидер радикалов представлялся воплощением лучших человеческих качеств: великодушным, скромным, благородным, искренним и милосердным до святости.
      Оценки современников нашли отражение в исторической литературе. Историки-радикалы называют Иригойена "святым мирянином" из-за монашеской строгости его жизни, целиком посвященной обновлению аргентинского общества2. В трудах западных историков он предстает как популистский лидер, чья оппозиция олигархическому режиму объясняется личными мотивами и который использовал ГРС для прихода к власти3.






      Иполито Иригойен родился 12 июля 1852 г. в предместье Буэнос-Айреса Бальванера. Он был третьим ребенком в семье иммигранта, французского баска Мартина Иригойена и креолки Марселины Алем. Дед Иполито по материнской линии Антонио Алем являлся активным сторонником диктатора Х. М. Росаса. Едва Иригойен появился на свет, как в семье произошла трагедия, связанная с политической борьбой в стране. После свержения Росаса Алема вместе с другими сторонниками диктатора судили и расстреляли на центральной площади Буэнос-Айреса, его труп несколько часов провисел на виселице. Впоследствии была установлена невиновность деда Иригойена (его обвинили в причастности к смерти нескольких унитариев). Но для политических противников Иригойен остался внуком "повешенного", так же, как его дядя Леандро Алем - будущий основатель аргентинского радикализма - сыном.
      Трагическая смерть деда наложила печать на детство Иригойена. Он рос грустным и замкнутым ребенком. У него не было друзей. Первые годы он провел со своими братьями и сестрами: Роке и Мартином, Амалией и Марселиной. В 1861 г. Иполито отдали в колехио, где учились дети небогатых басков. Первое время он отставал в учебе, но вскоре вышел в первую десятку. Сын унаследовал от отца упорство и настойчивость, стойкость в преодолении трудностей. Через год его перевели в колехио "Америка дель Суд". К этому времени Мартин Иригойен нажил небольшое состояние на торговле скотом, что позволило ему дать всем пятерым детям образование.
      На формирование мальчика большое влияние оказывал Л. Алем. Будучи на десять лет старше своего племянника, он выступал в роли старшего брата, заступника и покровителя. Алем же был одним из его учителей. В колехио "Америка дель Суд" он преподавал философию. От него Иригойен впервые услышал о философии И. Канта, познакомился с его этикой. В то время Кант был мало известен в Аргентине. Его произведения стали новинкой в Буэнос-Айресе. Алем читал некоторые работы немецкого философа в переводе на французский и испанский.
      Старший Иригойен хотел, чтобы сын выучил французский, но очень скоро выяснилось, что у Иполито нет склонности к иностранным языкам. В свободное от учебы время Иригойен помогал отцу, с детства познав каждодневный труд. Это воспитало в нем дисциплинированность, организованность и методичность в работе. Он рано начал самостоятельную жизнь. Его тяготила зависимость от отца, с которым он не ладил. Поэтому, еще не закончив колехио, Иригойен начал работать. Алем помог ему устроиться в адвокатскую контору переписывать бумаги.
      По окончании колехио, в неполные 18 лет Иригойен вслед за Алемом занялся политической деятельностью. Вместе с Алемом в политику пришло новое поколение (А. дель Валье, И. Иригойен), которое заявило о себе как о продолжателях дела Майской революции 1810 г.: борьбы за свободу. Новое поколение политиков ставило главной целью утверждение в стране политической демократии. Идея суверенитета народа стала центральной темой всех программных документов будущих радикалов, начиная с клубов "Равенства", "25 Мая" и республиканской партии, написанных Алемом и под которыми также стоит подпись Иригойена. Зарождение демократического движения было ответом на усиление консервативных начал в политике правящих кругов, стремившихся положить конец и той ограниченной демократии, которая существовала прежде всего в Буэнос-Айресе, после свержения диктатуры Росаса и до федерализации Буэнос-Айреса в 1880 г.
      В 1872 г., когда Алема избрали депутатом законодательного собрания провинции Буэнос-Айреса, он выхлопотал для племянника место комиссара полиции Бальванеры. Иригойену только что исполнилось 20 лет. Несмотря на свою молодость, он вскоре заставил уважать себя как подчиненных, так и преступников, которые поначалу не принимали всерьез юного комиссара. Иригойен был высоким, крепкого телосложения и выглядел старше своих лет. Но не физической силой и отвагой, которыми он, несомненно, обладал, завоевал новый комиссар авторитет в своем участке, населенном погонщиками скота и рабочими скотобоен, многие из которых были не в ладах с законом.
      Здесь впервые проявилась способность Иригойена привлекать и убеждать людей. Среди преступников он развернул настоящую проповедническую работу: беседовал с ними, заставляя их задумываться о своих поступках, обещать, что они изменят свое поведение. И многие из них уходили от него раскаявшимися, полными почтения к этому юноше, более похожего на священника, чем на полицейского.
      Впоследствии Иригойен признавал, что годы работы комиссаром были чрезвычайно полезными для него. Он научился разбираться в людях, узнал методы работы полиции, с которыми позже, уже будучи во главе ГРС, ему пришлось бороться, готовя вооруженные восстания.
      Работа в полиции оказалась полезной и еще в одном отношении. Хорошо оплачиваемая, она позволила Иригойену продолжить учебу. В 1873 г. он был зачислен на юридический факультет университета Буэнос-Айреса. Его не прельщала карьера адвоката, однако юридическое образование открывало дорогу в большую политику.
      Иригойену не было и 21 года, когда он влюбился в дочь полицейского, но не женился на ней. Однако когда у него родилась дочь Елена, он не бросил ее. Со временем он дал дочери хорошее образование. Позднее Елена стала членом семьи Иригойена и оставалась с отцом до самой его смерти. В жизни Иригойена было много женщин, но он так и не женился ни на одной из них. Политические противники усматривали в этом свидетельство его глубокой аморальности. Сторонники объясняли одиночество Иригойена тем, что он посвятил всего себя политической борьбе и у него не оставалось времени на семью.
      В 1877 г. в результате неудачных для республиканцев губернаторских выборов Иригойен лишился места комиссара полиции. Однако республиканская партия включила его в списки кандидатов на выборах в провинциальную легислатуру и в 1878 г., пока он сдавал последние экзамены на факультете, его избрали депутатом.
      Два года продолжалось депутатство Иригойена. Он не принимал активного участия в дебатах, выступив лишь однажды при обсуждении бюджета. В 1880 г. при поддержке А. дель Валье он стал депутатом национального конгресса. Его деятельность в конгрессе была столь же незначительной, как и в легислатуре. Он часто отсутствовал и редко выступал. Запомнилось его выступление против повышения зарплаты депутатам. Он был единственным, кто выступил против, обосновав свою позицию доводами общественной морали.
      Пассивность Иригойена объяснялась политическими причинами. Он быстро понял, что установившийся после федерализации Буэнос-Айреса олигархический режим свел роль представительных органов к нулю. Быть декоративной фигурой Иригойен не желал, и он ушел из политики, как незадолго до этого сделал Алем, несогласный с федерализацией Буэнос-Айреса. Прекратила свое существование и республиканская партия.
      Иригойен не мог принять установившиеся в стране порядки: повсеместную коррупцию в правящих кругах, когда в стремлении к обогащению любой ценой исчезла всякая совестливость и щепетильность. Многие его знакомые пошли по этому пути и разбогатели или увеличили свои состояния. Иригойен не собирался незаконно обогащаться. Не стал он заниматься и юридической практикой, понимая, что заработать этим большие деньги можно, лишь защищая неправые дела. Иригойен решил посвятить себя делу просвещения.
      В 1881 г. Иригойен стал преподавать историю и философию в женском педагогическом училище. Его педагогическая деятельность продолжалась 25 лет и все эти годы он жертвовал свою зарплату учителя в пользу детской больницы и приюта. Письмо Иригойена с соответствующей просьбой директриса училища без его ведома опубликовала в газетах. У многих читателей это вызвало удивление, другим такой поступок представлялся как образец поведения в эпоху всеобщей коррупции. Однако никто не последовал его примеру.
      Поведение Иригойена вытекало из его морально-этических воззрений. В эти годы завершилось становление его идейно-политических взглядов, на которые большое влияние оказал К. Ф. Ф. Краузе, сделавший моральные принципы лейтмотивом своей философии. Иригойен не читал самого Краузе и усвоил морально-политическую сторону учения немецкого философа через работы его испанских последователей: Хулиана Саенса дель Рио, Эмилио Кастельяра, Николаса Сальмерона и Франциско Пи и Моргаля. Краусизм имел широкое распространение в Испании и Латинской Америке во второй половине XIX в. Краусисты были последовательными демократами, они верили во всеобщее избирательное право как панацею от всех общественных зол. Краусизм Иригойена отличался от классического, который ратовал за отделение церкви от государства, за развод. Напротив, Иригойен стремился придать ему католический оттенок. Он выступал против развода и отделения церкви.
      В это же время изменилось социально-экономическое положение Иригойена. 1880-е годы были периодом экономического бума и депутату национального конгресса не составляло труда получить кредит в банке и купить две эстансии. Он стал специализироваться на инвернаде - покупке скота и его откорме в течение зимы с последующей прибыльной продажей. Дела пошли успешно, сказался, видимо, опыт, приобретенный в годы, когда он помогал отцу в торговле скотом. Ему нравилась сельская жизнь. Однажды он напишет: "Работа была законом моей жизни и труд на природе - способом моего существования"4. Иригойен быстро погасил долг банку, а на полученную прибыль купил еще одну эстансию. Его состояние оценивалось в несколько миллионов песо. Иригойена никогда не прельщало богатство как таковое. Оно было нужно ему для осуществления его идеалов. Впоследствии он тратил свое состояние на нужды радикальной партии в борьбе с олигархическим режимом. Так, для финансирования восстаний 1893 и 1905 гг. он продал две эстансии. Отношения в эстансиях строились на патриархальной основе, когда пеоны были не просто работниками, а частью семьи. Они получали значительно большую зарплату, чем это обычно было принято. Помимо зарплаты рабочие участвовали в прибылях в соответствии с трудовым вкладом каждого.
      Начавшийся в 1889 г. экономический и последовавший за ним политический кризис побудили Алема и Иригойена вернуться к политической деятельности. С возникновением демократического движения Иригойен присоединяется к нему, участвует в антиолигархическом восстании в Буэнос-Айресе в июле 1890 г. Несмотря на его поражение продолжает вместе с Алемом борьбу за установление демократического режима. После образования в 1891 г. ГРС во главе с Алемом Иригойен руководит его организацией в провинции Буэнос-Айрес. В серии вооруженных восстаний радикалов 1893 г. наибольшей организованностью отличалось выступление в провинции Буэнос-Айрес под руководством Иригойена.
      В это время проявились характерные черты Иригойена как политика. Он не был публичным политиком, предпочитая действовать из-за кулис. Иригойен не участвовал в уличных манифестациях, не выступал перед массами, а вел рутинную организационную работу. В практической деятельности он вел самостоятельную политику, не считаясь с центральным руководством. Он отдавал должное Алему как народному трибуну и организатору легальной борьбы партии, но, наблюдая его в дни июльского восстания 1890 г., пришел к выводу, что его дядя не обладал качествами, необходимыми для руководителя вооруженной борьбой. Несмотря на расхождения с Алемом, он никогда не критиковал его, всегда отзывался о нем с уважением.
      Отсутствие единства в руководстве ГРС имело роковые последствия для исхода вооруженных восстаний, которые не вылились в общенациональную борьбу против олигархического режима и были быстро подавлены армией.
      После поражения восстаний ГРС вступил в полосу кризиса. Какую политическую линию должны выработать радикалы в изменившихся условиях, когда начавшееся хозяйственное оживление способствовало стабилизации политического положения в стране и сохранению олигархического режима? Ясного и определенного ответа у Алема не было. Видимо, в эту пору начался его душевный кризис, который привел лидера ГРС к самоубийству в 1896 г.
      Смерть Алема обострила наметившиеся ранее противоречия внутри радикальной партии. ГРС оказался перед выбором: превратиться в оппозиционную партию в рамках существующей политической системы или продолжить борьбу с олигархическим режимом. Большинство в руководстве ГРС выбрало первый путь, несмотря на решительную оппозицию Иригойена, который не надеялся переубедить своих оппонентов. Для борьбы с ними он избрал другой путь: роспуск ГРС Буэнос-Айреса. Его действия не привели к расколу. С прекращением деятельности крупнейшей организации и в условиях слабости ГРС в других провинциях радикальная партия просто исчезла с политической сцены, а ее верхушка интегрировалась в режим. Тем самым был расчищен путь для воссоздания ГРС на принципах непримиримости к олигархическому режиму.
      В течение пяти лет Иригойен готовил возрождение ГРС. Любой другой на его месте уже давно бы отказался от этого из-за массы трудностей. Но его оптимизм, упорство и настойчивость не уменьшались с годами. В Буэнос-Айресе в доме на улице Бразиль он принимал сотни посетителей. Через своих бесчисленных эмиссаров он связывался со всей страной. Посетители отмечали силу его убеждения, идеализм. Он неустанно проводил главную мысль: необходима свобода выборов, это панацея от всего плохого.
      Реорганизация ГРС завершилась в 1904 г., когда было образовано руководство - Национальный комитет во главе со старейшим деятелем радикализма П. Молиной. Иригойен стал почетным президентом. Однако для всех было ясно, что именно он является истинным лидером партии. Власть Иригойена происходила не от занимаемого поста, а из авторитета его личности, цельности, силы и постоянства его убеждений.
      Обновленный ГРС взял курс на вооруженное свержение режима. Иригойен считал восстание морально оправданным, когда оно происходит быстро и без пролития крови. Он привлек к выступлению многих молодых офицеров. Организованное им восстание произошло 4 февраля 1905 г. Планам Иригойена на бескровный переворот не суждено было сбыться. Власти, заранее уведомленные о дне восстания, приняли энергичные меры. Верные правительству войска заняли столичный арсенал и под угрозой немедленного расстрела на месте вынудили восставших офицеров сдаться. После поражения в столице радикалы, несмотря на победу в ряде провинций, сложили оружие. Иригойен не желал, чтобы борьба с режимом переросла в гражданскую войну.
      Несмотря на поражение восстание имело широкий общественный резонанс. Страна узнала, что тысячи людей как гражданских, так и военных готовы жертвовать жизнью во имя своих убеждений. Везде говорили об Иригойене, о скромности, в которой живет этот "аскет демократии", о его жизни, посвященной борьбе за идеалы свободы. В народе его стали считать "Апостолом свободы", пророком, который возвещает приход счастья. Военное поражение обернулось моральной победой радикалов.
      После 1905 г. стали быстро расти ряды ГРС. Радикалы стремились объединить в своих рядах представителей практически всех общественных классов и социальных групп, людей с различным мировоззрением: от крупных землевладельцев до пеонов, от предпринимателей и лиц свободных профессий до рабочих, от католиков до атеистов, но только аргентинских граждан. Радикалы не вели работу среди иммигрантов.
      Установка Иригойена на радикализм как общенациональное движение, отказ от выработки конкретной программы, помимо требования соблюдения конституции, вызвала острые разногласия в ГРС, которые приняли доктринальный характер. Группа руководящих деятелей во главе с Молиной выразила несогласие с проводимой Иригойеном политикой и покинула ГРС.
      Разногласия не привели к кризису ГРС и остались бы эпизодом внутрипартийной борьбы, если бы не реакция Иригойена: он единственный раз в своей жизни вступил в публичную полемику. Авторитет Молины, видимая сила его аргументов вынудили лидера радикалов сделать это, чтобы избежать дезориентации своих единомышленников. Полемика Иригойен - Молина длилась всю вторую половину 1909 г. и содержит шесть писем: по три с каждой стороны, которые сразу же публиковались в периодической печати. Эти письма, а также написанная впоследствии Иригойеном книга "Моя жизнь и моя доктрина" стали важнейшим развитием радикализма как концепции жизни и предназначения нации, которая получила по имени своего создателя название иригойенизма.
      Иригойенизм, ставший доктриной ГРС, способствовал его консолидации как общедемократического движения вокруг фигуры Иригойена, который, не занимая официального поста партийного руководителя, был его вождем и идеологом.
      Краеугольным камнем иригойенизма была идея "морально-этического исправления" аргентинского общества. Иригойен видел корень зла в повреждении общественной морали5. В этом крылась причина как недопущения властями свободных выборов, так и апатия народа. Зло не могло быть вылечено в рамках режима. Нужна была революция. Иригойен рассматривал ее как состояние духовного восстания6. В такой трактовке насилие носило, прежде всего, моральный характер и являлось частью триады: революция, непримиримость и абсентеизм.
      Вся триада, по мысли Иригойена, имела революционный характер. Непримиримость воспитывала сознание недопустимости соглашения с режимом. Абсентеизм означал отказ радикалов от участия в мошеннических выборах. Эти способы политического действия комбинировались в рамках радикальной революции, которая совершалась как мирным, так и вооруженным путем и преследовала цель морального возрождения нации, восстановления ее институтов и суверенитета7.
      Задача установления демократии могла быть решена только общенациональным движением8. Необходимость революции радикализма вытекала из предшествующего развития страны. В истории Аргентины Иригойен выделял три важнейших события: независимость, национальную организацию и появление радикализма. Этим событиям соответствовали три революции: против Испании - за независимость, против диктатуры Росаса - за свободу, против олигархического режима - за суверенитет народа. Радикализм призван был не только завоевать власть и освободить народ от господства олигархии, но и внести в него гражданское сознание9.
      Таким образом, конституционные установления, которые существовали сами по себе, вне сознания человека, стали бы существовать в нем самом. Формирование политического сознания через этику вело к формированию гражданина вне зависимости от его классовой принадлежности, прививало чувство надклассовой общности - нации. Национализм Иригойена носил демократический характер, служил средством распространения прав и обязанностей "общей гражданской жизни" на все общественные классы и преследовал цель "положить конец антагонизму между народом и правительством"10.
      Взгляд Иригойена на ГРС как общенациональное движение - "мы сама родина" - имел характер гражданской религии. Иригойен видел себя не политическим руководителем, а проповедником, представлял свою деятельность как "апостольскую миссию", а "радикализм как освободительную религию", который дал "новую политическую мораль и внушил чувство моральной ответственности за судьбу человека"11.
      Из морально-этической концепции Иригойена органично вырастали патриотизм и интернационализм, неприятие войн. "Народы священны для народов, - утверждал Иригойен, - а люди священны для людей"12. Эти взгляды Иригойена впоследствии в немалой степени обусловили его политику нейтралитета во время Первой мировой войны и стали отправной точкой в развитии радикализма как антиимпериалистического движения.
      В доктрине Иригойена нация реализовалась в государстве, которое носило надклассовый характер, регулировало взаимоотношения различных классов и слоев аргентинского общества. Оно было обязано соблюдать интересы всего общества, а не только его состоятельной части, быть защитником и покровителем трудящихся, проводить политику социальной справедливости13. Отсюда - один шаг до превращения его в двигатель национального развития, что нашло отражение в действиях Иригойена позднее на посту президента страны.
      Борьба ГРС во главе с Иригойеном за демократизацию политической системы увенчалась успехом в 1912 г., когда аргентинский конгресс принял закон о всеобщем избирательном праве при обязательном и тайном голосовании. В 1916 г. на первых демократических выборах Иригойен был избран президентом Аргентины.
      В атмосфере народного энтузиазма и ликования 12 октября 1916 г. Иполито Иригойен занял президентский пост. Первого демократически выбранного президента приветствовала стотысячная толпа, собравшаяся на площади Конгресса, балконах и крышах близлежащих зданий. Когда Иригойен поднялся в парадную карету, чтобы следовать в Розовый дом, толпа распрягла лошадей и сама повезла карету по улицам, заполненным народом, который приветствовал "апостола свободы". Иностранные дипломаты отмечали необычный характер церемонии, далеко вышедший за рамки протокола и не сравнимой с аналогичными представителями, которые им приходилось наблюдать в других странах при вступлении в должность президентов или коронации монархов.
      С победой Иригойена в политическую жизнь пришел народ. Суть перемен выразил секретарь сената, который, как и все консерваторы с осуждением смотрел на вторжение "плебса" в политику: "Мы перешли с легких туфель на альпаргату (Альпаргата - полотняная обувь на подошве из пеньки, которую носили бедняки. - В. К.)"14. Консервативная оппозиция развернула кампанию по дискредитации Иригойена. Высшие классы считали себя обделенными, лишенными того, что как они полагали, им принадлежит по праву - управление страной. Для них Иригойен со своими сторонниками были "сбродом". Иригойен оскорбил общество, правя со "сбродом", а не с "приличными людьми". Его скромность, аскетизм стали поводом для насмешек, зубоскальства. Иригойена считали гаучо и называли касиком. Все его действия объяснялись предвыборными соображениями.
      Иригойен на посту президента остался верен своим моральным принципам. Он не использовал власть для личного обогащения. Свое президентское жалованье он жертвовал в пользу неимущих. Будучи президентом, Иригойен продолжал жить в скромном доме, по всеобщему мнению никак не соответствовавшему его высокому положению, который получил у его политических противников название "пещеры на улице Бразиль". Он не изменил своего образа жизни. Как и прежде, Иригойен избегал публичности, не позволял себя рисовать и показывался перед публикой только на официальных церемониях.
      В личной жизни Иригойен продолжал быть отшельником, не посещал театров, кино. Он был, по-видимому, одним из немногих, кто не видел фильмов с участием Чарли Чаплина. Он был мягким в обращении, никто не слышал от него грубого слова. Он никогда прямо не отказывал. Одному депутату, который хотел стать интендантом (главой городской власти) Буэнос-Айреса, он ответил: "Подождите, что я буду делать без вас в палате?" А интенданту, переизбрания которого на новый срок он не хотел, он сказал: "Ваше счастье, что заканчивается ваш срок и вы можете отдохнуть". Он был верным и хорошим другом, если не ставились под вопрос политические интересы. Одного близкого он упрекнул: "Вы хотите быть политиком и говорите, что можете рисковать для друга. У меня нет друзей"15.
      Внешность и манеры Иригойена внушали доверие, располагали к себе. Это впечатление усиливалось, когда он начинал говорить. Кто-то заметил, что его голос "производит театральный эффект, не будучи напыщенным". Знавшие Иригойена считали, что он обладал "дьявольским искусством очаровывать и привлекать". В его присутствии самый последний из простонародья чувствовал себя удобно. Это искусство приблизить к себе собеседника делало Иригойена чрезвычайно симпатичным. Но это не значит, что он не поддерживал дисциплину и иерархию среди своих сторонников. Никто не обращался к нему на "ты". Для всех он был "доктором Иригойеном".
      С первого дня президентства Иригойен сосредоточил все нити управления в своих руках, стараясь вникать во все вопросы. Он быстро схватывал суть дела. Специалисты отмечали легкость, с которой он все понимал. Людей удивляла его универсальность: "Он знает все". Он обладал наполеоновской памятью. Никогда не забывал ни людей, ни имен. Политические противники называли его правление персоналистским. Он же был убежден, что выполняет провиденциальную миссию.
      Когда Иригойен стал президентом, в мире третий год шла война. С вступлением США в войну большинство латиноамериканских стран последовало их примеру. Иригойен, несмотря на сильное давление как внутри страны, так и вне ее, не позволил втянуть Аргентину в войну. По его глубокому убеждению мировая война противоречила национальным интересам Аргентины. В самом факте нейтралитета не было ничего необычного. Из всех государств тогдашнего мира далеко не одна Аргентина оставалась нейтральной.
      В отличие от других стран нейтралитет Аргентины не был пассивным. Иригойен постарался превратить его в орудие перестройки международных отношений. Имелись в виду межамериканские отношения. Перед лицом давления великих держав Иригойен попытался объединить вокруг аргентинской позиции оставшиеся нейтральными латиноамериканские страны. С этой целью планировался созыв Конгресса нейтралов в Буэнос-Айресе в январе 1918 г. На конгрессе предполагалось выработать совместную позицию латинской части американского континента в отношении войны и послевоенного устройства. Иригойен был убежден, что в противном случае победители не посчитаются с законными устремлениями и национальными интересами латиноамериканских стран16.
      Паниспаноамериканизм Иригойена, как стали называть позицию аргентинского президента, вступал в явное противоречие с панамериканизмом США. Под давлением последних конгресс не состоялся17.
      По окончании войны Иригойен занял самостоятельную позицию в отношении послевоенного устройства. Первоначально он поддержал предложение президента США В. Вильсона о создании Лиги Наций. Но Лиги Наций, независимой от Версальской системы. Иригойен мыслил ее как инструмент международного мира, а не орудия в руках победителей для его нового передела. Отсюда идея Лиги Наций как универсальной международной организации, без деления их на победителей и побежденных18. Соответствующие предложения аргентинская делегация внесла на Женевской конференции по созданию Лиги Наций19. После того как они были отклонены, делегация по настоянию Иригойена покинула конференцию. По существу этим шагом аргентинский президент дал понять, что не принимает новый мировой порядок, установленный победителями.
      Требование "исправления" касалось практически всех сторон жизни. Предложенная Иригойеном программа реформ затрагивала экономическую структуру, общественные отношения, систему образования. Ее проведение он мыслил в рамках солидарности, согласования интересов различных социальных групп и классов, в активном участии государства в экономической жизни.
      Уже первые инициативы Иригойена ясно показали его стремление поставить экономику страны на службу национальным интересам. Он констатировал ее слабое развитие в условиях частной инициативы. По существу речь шла о пересмотре основополагающего принципа экономического либерализма - "государство наихудший администратор", которому следовали все предыдущие правительства.
      Пересмотру подвергся и другой краеугольный камень прежней экономической политики: "благотворная" роль иностранного капитала. Иригойен критически оценивал результаты его деятельности, которая, по его словам, "не решила наших жизненных проблем в той степени, в какой это требует нация". Президента беспокоило отсутствие в обществе "понятия национального интереса". Задачу своего правительства он видел в "его поддержании и распространении"20.
      Иригойен понимал всю важность аграрного вопроса и прямо связывал дальнейший прогресс страны с его успешным решением. Правительственная политика ограничивалась пресечением дальнейшей концентрации земельной собственности, освоением новых земель и кредитной помощью фермерским хозяйствам, насаждение которых стало ее главной целью. В 1916 - 1922 гг. был разработан целый ряд законопроектов о колонизации государственных земель, создании кооперативов, сельскохозяйственного банка. Принятый конгрессом закон о сельскохозяйственной аренде увеличивал срок действия арендных договоров с 1 - 2 до 3 - 5 лет21. Закон впервые ставил границы принципу абсолютной свободы контракта и частной собственности.
      Президент наметил политику, нацеленную на национализацию железных дорог, считая, что государство должно постепенно получить преобладающие позиции в предприятиях общественного пользования. Он утверждал право нации на транспорт как общественную службу22.
      Иригойен считал, что "богатство земли, так же как и минеральные недра республики не могут, не должны быть объектом ничьей собственности, как только самой нации"23. В годы первого президентства Иригойен еще не выдвигал требование национализации нефти. Вместе с тем правительство добилось расширения государственного участия в нефтедобыче и создания в 1922 г. ЯПФ - первой за пределами Советской России нефтяной государственной компании.
      Иригойен видел во всеобщем просвещении народа залог существования в Аргентине демократической республики. Она не могла возникнуть вне национальных традиций. Идеалы демократии, гражданственности должны органично слиться с любовью к родине, патриотизмом. Главная роль возлагалась на школы, количество которых в стране значительно возросло. Президент стремился поднять общественный статус учителя, окружить престижем, который соответствовал "возложенной на него высокой миссии", создать достойные условия существования, обеспечив ему материальное благополучие24. Иригойен активно поддержал начавшееся в 1918 г. движение за университетскую реформу, вмешавшись в забастовку на стороне студентов. Реформа преследовала цель демократизировать обучение путем участия студентов в управлении университетом. Университеты получили новые уставы, где гарантировалась их автономия25.
      Политика Иригойена вызвала ожесточенное сопротивление консерваторов. Завоевав исполнительную власть, радикалы оставались в меньшинстве в конгрессе. До 1920 г. они не имели твердого большинства в палате депутатов, а сенат так и остался под контролем консерваторов, что позволило им блокировать многие начинания правительства. Власть в большинстве провинций также находилась в руках консервативных политических группировок. Для смещения консерваторов Иригойен широко пользовался конституционным правом "интервенции", что позволило радикалам оттеснить консерваторов от власти в ряде провинций.
      По убеждению Иригойена, политическая демократия должна быть дополнена социальной справедливостью. В основе его рабочей политики лежал принцип "всеобщего блага", и она преследовала цель, чтобы "под аргентинским небом не было ни одного обездоленного"26. Иригойен видел смысл своей политики в установлении равновесия "между двумя великими силами, всегда находящимися в борьбе: капиталом и трудом"27. Взаимоотношения между ними призвано регулировать законодательство, которое не должно ущемлять интересов ни одной из сторон. В задачу государственной власти входило наблюдение за правильным и взаимным выполнением обязанностей и прав тех и других. Свой идеал социального устройства Иригойен выразил в следующих словах: "И таким образом, капиталист смог бы подсчитать свои доходы с большей уверенностью, и рабочий, в свою очередь, имел бы гарантию, что будут использованы его труд и продукт его труда, и обе сущности - капитал и труд - в гармоничном сотрудничестве своих сил способствовали бы созданию всеобщего благосостояния"28.
      Президентство Иригойена пришлось на время подъема забастовочной борьбы пролетариата в 1917 - 1921 гг., совпавший с Октябрьской революцией в России, которая оказала большое идейное влияние и на передовых аргентинских рабочих. В основе стачечной борьбы лежали экономические причины.
      Иригойен с пониманием отнесся ко многим забастовкам, поддержал требования рабочих о повышении заработной платы и улучшения условий труда. Забастовщики перестали быть "преступниками" и получили возможность свободной деятельности. Президент стал принимать рабочие делегации и активно участвовать в разрешении трудовых споров.
      Угроза забастовок вынудила крупнейшие предпринимательские организации, а также иностранные компании объединиться и создать в 1918 г. Национальную ассоциацию труда, которая потребовала от президента подавления забастовок. В ответ на это Иригойен заявил олигархам: "Поймите, сеньоры, что привилегиям в стране пришел конец. Отныне вооруженные силы нации не двинутся, как только в защиту ее чести и целостности"29.
      Дальнейшее развитие забастовочной борьбы, кульминацией которой стала всеобщая забастовка пролетариата Буэнос-Айреса в январе 1919 г., сопровождавшаяся вооруженными столкновениями рабочих с полицией, и вошедшая в историю страны под названием "трагическая неделя", заставило Иригойена занять определенную классовую позицию. В Буэнос-Айрес вошли войска. На всеобщую забастовку господствующие классы ответили созданием полувоенной террористической организации - "Патриотической лиги", объединившей в борьбе с рабочим движением все имущие слои от латифундистов до мелкой буржуазии, в том числе радикалов. Создание "Патриотической лиги" отражало широко распространенный среди имущих классов взгляд, что Иригойен не может контролировать забастовки и своими действиями, точнее бездействием, открывает дорогу революционному движению. Среди части генералитета обсуждались планы военного переворота. От попытки военного переворота Иригойена спасло то, что командующий гарнизоном Буэнос-Айрес являлся его сторонником.
      В последующие несколько лет, вплоть до спада забастовочной борьбы в конце 1921 г., "Патриотическая лига" оставалась наиболее могущественной политической силой в стране, препятствуя Иригойену добиваться мирного решения трудовых конфликтов и заставляя его прибегать к репрессиям, как, например, во время забастовки батраков в Патагонии.
      Вынужденное изменение поведения Иригойена объяснялось также противодействием его рабочей политике внутри самой радикальной партии. Уступкой правому крылу ГРС стало выдвижение Иригойеном на президентских выборах 1922 г. кандидатуры М. Т. де Альвеара. Приход к власти Альвеара создал благоприятную для правых радикалов возможность бросить открытый вызов реформизму Иригойена, его политике "исправления". В 1924 г. единый прежде ГРС раскололся на ГРС персоналистов - сторонников Иригойена и ГРС антиперсоналистов - его противников.
      Истинная причина раскола ГРС лежала не в персонализме Иригойена, а имела социальные корни, касалась путей дальнейшего развития страны. Антиперсоналисты выступали против превращения радикализма в широкое социальное движение. Это были те самые радикалы, которые в 1917 г. ратовали за вступление Аргентины в мировую войну на стороне союзников и выступали против провозглашенной Иригойеном политики национального обновления.
      Консервативные силы могли быть довольны правительством Альвеара. Его министры принадлежали к высшему столичному обществу. Из Розового дома исчезли толпы просителей и вернулись спокойствие и тишина времен консервативного режима. Не случайно новому президенту при появлении его на бегах, где обычно собирался "высший свет", устроили овацию.
      Деятельность правительства Альвеара (1922 - 1928), чей демократизм ограничивался формальным соблюдением прав и свобод, записанных в конституции, пришлась на период экономической стабилизации. В стране в основном соблюдались демократические свободы и легально действовали общественно-политические организации самой различной ориентации.
      Поначалу Альвеар, казалось, следовал курсу Иригойена, но вскоре стал отходить от него. Новое правительство свернуло начатое Иригойеном строительство государственных железных дорог во внутренних провинциях, призванных сыграть важную роль в развитии внутреннего рынка и в переориентации аргентинской внешней торговли на латиноамериканские страны. Прекратилось возвращение государству незаконно отчужденной земли. Принятие закона о сельскохозяйственных кооперативах не сопровождалось созданием широкого дешевого кредита для фермерских хозяйств. Расширялась деятельность иностранных нефтяных компаний, особенно после открытия новых месторождений нефти в провинции Сальта.
      Правительство Альвеара отказалось от дальнейшей разработки и принятия социального законодательства, а уже принятые законы подверглись изменениям в сторону ущемления прав рабочих. Столь же консервативный курс был взят в отношении университетской реформы. Формальное признание университетской автономии сопровождалось правительственными интервенциями в университеты, носившими откровенно антиреформистский характер. Альвеара и Иригойена отличало разное понимание места Аргентины в мире. В отличие от своего предшественника Альвеар стремился следовать в фарватере великих держав. Отсюда его настойчивое, но безуспешное стремление вернуть Аргентину в Лигу Наций.
      Президент Альвеар первоначально солидаризировался с антиперсоналистами, но затем занял компромиссную позицию, желая воссоздать единый ГРС. Поэтому он не оказал поддержки антиперсоналистам на выборах 1928 г.
      Большинство радикалов осталось с Иригойеном. На президентских выборах 1928 г. единый фронт антиперсоналистов и консерваторов потерпел поражение. Победа досталась Иригойену, который, выражая общенациональные требования, выступил с призывом национализировать нефть. По существу выборы превратились в плебисцит: за или против Иригойена. 12 октября 1928 г. Иригойен в возрасте 76 лет во второй раз вступил в должность президента.
      Второе президентство Иригойена продолжило ранее намеченную лидером радикалов политику реформ, а борьба за национализацию нефти и государственную монополию на ее разработку и сбыт означала выход за рамки обычной реформы. По существу речь шла о серьезном структурном преобразовании, которое могло иметь многообразное влияние как на экономику, так и политику страны. Нефтяные предложения Иригойена давали всей его программе тот стержень, которого не хватало ей в годы первого президентства, когда многочисленные проекты реформ так и остались на бумаге. Успешное проведение в жизнь нефтяной политики Иригойена открыло бы перед Аргентиной перспективу самостоятельного экономического развития и выхода за рамки агроэкспортной экономики, которая к концу 20-х годов XX в. вступила в полосу кризиса.
      Иригойен постарался извлечь уроки из собственного печального опыта 1917 - 1921 гг., когда единый фронт олигархии и иностранного капитала сорвал многие его прогрессивные начинания. Избежать повторения такого развития событий в отношении нефти стало его важнейшей целью. Для успеха имелись серьезные основания. Нефть не занимала важного места в системе интересов могущественного в стране британского капитала и тесно связанной с ним олигархии, чьи интересы преимущественно сосредоточивались в Пампе. Кроме того, лидирующее положение в нефтедобыче среди частных компаний занимал американский капитал, что только усиливало традиционное англо-американское соперничество. К тому же сложилась любопытная ситуация: национализация нефти затрагивала интересы прежде всего американского капитала, но у аграрных магнатов возникли серьезные торговые противоречия с американцами, поскольку США закрыли доступ аргентинскому мясу на американский рынок.
      Используя эту ситуацию, Иригойен постарался выказать себя не только защитником национального суверенитета, но и поборником интересов господствующих классов. Правительство активно поддержало выдвинутый аргентинским сельскохозяйственным обществом лозунг "Покупай у тех, кто покупает у нас". Предупреждая возможный нефтяной бойкот со стороны международных монополий, ЯПФ начала переговоры с советским акционерным обществом "Южамторг" о закупке по твердым ценам советской нефти в обмен на аргентинскую сельскохозяйственную продукцию30.
      В 1929 г. представлялось, что Иригойену удалось разъединить своих потенциальных противников и обеспечить благоприятные условия для национализации нефти. Все изменилось с первыми потрясениями, вызванными мировым экономическим кризисом. Кризис привел к ухудшению жизненного уровня широких слоев населения, что сразу сказалось на популярности ГРС среди избирателей. Мартовские выборы 1930 г. в конгресс явились серьезным предупреждением для радикалов, которые впервые утратили большинство в столице.
      Антикризисные меры правительства Иригойена - отмена конвертируемости песо, инфляционная политика - серьезно затронули интересы господствующих классов. 25 августа в совместном меморандуме сельскохозяйственное общество, промышленный союз и торговая биржа потребовали от правительства значительно сократить государственные расходы, восстановить конвертируемость песо и положить конец его обесценению31. Несколько ранее консерваторы, антиперсоналисты и независимые социалисты в совместном манифесте обвинили правительство в бездеятельности перед лицом "серьезного экономического кризиса, в результате обесценения нашей валюты"32.
      К этому времени в армии созрел заговор во главе с генералом Х. Ф. Урибуру с целью свержения Иригойена.
      Кризис охватил и саму радикальную партию. Далеко не все радикалы следовали моральным принципам своего лидера. Коррупция, злоупотребление властью затронули и многих руководителей ГРС. Но Иригойен не верил этому. В малейшей критике своих соратников он усматривал интриги людей "режима". Сам президент дряхлел на глазах, годы брали свое. Он уже не мог работать как прежде и контролировать деятельность министров, оказался изолированным своим окружением от внешнего мира.
      Иригойен был убежден, что его популярность в народе достаточна, чтобы преодолеть все трудности. Тем же, кто настойчиво высказывал озабоченность создавшимся положением, он неизменно отвечал: "Ничего не произойдет. Это временное политическое возбуждение, последствие последних выборов, которое пройдет"33.
      Результаты мартовских выборов не были серьезно проанализированы радикалами. Вместо этого различные фракции внутри ГРС и правительства стали плести интриги, которые сводились к следующему: чтобы преодолеть кризис и удержаться у власти, необходимо пожертвовать президентом. Началась борьба за место наследника Иригойена. 5 сентября Иригойен в связи с болезнью передал свои полномочия вице-президенту Э. Мартинесу.
      Пользуясь разбродом в ГРС, военные во главе с Урибуру 6 сентября совершили государственный переворот. В этот день на улицах Буэнос-Айреса неистовствовала толпа. Был подожжен и разграблен дом Иригойена. Сам он был арестован и помещен на остров Мартин Гарсия в устье Ла-Платы.
      Больной, покинутый своими сторонниками Иригойен стойко переносил испытания. Окружающие не слышали от него жалоб. Своим близким он сказал, что "нужно начинать все сначала". Возражая тем, кто утверждал, что переворот направлен против него, он говорил: "Нет, переворот был не против меня, а против достигнутых завоеваний"34.
      Иригойен умер 3 июля 1933 г. Его похороны превратились в огромную народную манифестацию. Сотни тысяч людей шли за его гробом. Рабочие многих предприятий прекратили работу. Среди провожавших Иригойена в последний путь раздавались возгласы: "Он был отцом бедных! Он был создателем нашей демократии!"
      После смерти Иригойена и прихода к руководству радикальной партии Альвеара ГРС остался в орбите либеральной политики, не смог ответить на вызов времени и утратил ведущие позиции в политической жизни страны, открыв тем самым путь для появления перонистского движения. Перон стал наследником и продолжателем дела Иригойена. По существу оба лидера преследовали одну и ту же цель: построение социально справедливой, политически суверенной и экономически независимой Аргентины. В исторической ретроспективе иригойенизм предстает как первая, по времени возникновения, форма национал-реформизма, который в последующие десятилетия получил широкое распространение в странах Латинской Америки, встав во многих из них у руля государственного управления.
      Примечания
      1. Yrigoyen H. Pueblo y gobierno, t. I - XII. Buenos Aires, 1956, t. IV, р. 260.
      2. Luna F. Yrigoyen. Buenos Aires, 1954, р. 13, 12.
      3. Rock D. Politics in Argentina. 1890 - 1930. The Rise and Fall of Radicalism. Cambridge, 1975, р. 52.
      4. Galvez M. Vida de Hipóito Yrigoyen. Buenos Aires, 1973, р. 70.
      5. Yrigoyen H. Pueblo y gobierno, t. II, р. 120 - 121.
      6. Yrigoyen H. Mi vida y mi doctrina. Buenos Aires, 1984, р. 79.
      7. Ibid., р. 108.
      8. Yrigoyen H. Pueblo у gobiemo, t. II, р. 123 - 125.
      9. Yrigoyen H. Mi vida у mi doctrina, р. 84, 131, 124.
      10. Ibid., р. 125.
      11. Ibid., р. 49, 91, 121.
      12. Ibid., р. 60.
      13. Ibid., р. 50.
      14. Roque A. Poder militar y sociedad politica en la Argentina. Buenos Aires, 1978, р. 138.
      15. Galvez M. Op. cit., р. 211, 220.
      16. Yrigoyen H. Pueblo y gobierno, t. VII, р. 33 - 34.
      17. Foreign Relations of the United States. 1917. Supplement I. Washington, 1931, н. 289; Peterson H. F. Argentina and the United States. 1810 - 1964. New York, 1964, р. 333.
      18. Yrigoyen H. Pueblo у gobierno, t. X, р. 38, 106 - 108, 208 - 211.
      19. League of Nations. The Records of the First Assembly. Plenary Meetings. Geneva, 1920, р. 90 - 91.
      20. Argentina. Congreso nacional. Camara de diputados. Diario de sesiones. 1917, t. II. Buenos Aires, 1917, р. 371 [Diputados].
      21. Diputados 1916, t. IV. Buenos Aires, 1917, р. 2789 - 2790; Diputados. 1919, t. II. Buenos Aires, 1919, р. 615; Diputados. 1921, t. IV. Buenos Aires, 1922, р. 451 - 452.
      22. Argentina. Congreso nacional. Camara de senadores. 1920, t. II. Buenos Aires, 1922, р. 4 - 5 [senadores].
      23. Historia argentina contemporanea, 1862 - 1930, v. 1, sec. II. Buenos Aires, 1963, р. 256.
      24. Yrigoyen H. Pueblo y gobierno, t. IV, р. 292.
      25. Walter R. T. Student Politics in Argentina. New York, 1964, р. 40 - 53.
      26. Kamia D. Entre Yrigoyen e Ingenieros. Buenos Aires, 1957, р. 19.
      27. Yrigoyen H. Mi vida y mi doctrina, р. 50.
      28. Yrigoyen H. Pueblo y gobierno, t. IV, р. 133.
      29. Senadores. 1925, t. II. Buenos Aires, 1926, р. 328.
      30. Российский государственный архив социально-политической истории, ф. 17, оп. 162, д. 9, л. 11.
      31. Там же, ф. 495, оп. 134, д. 176, л. 12.
      32. Sarobe J. M. Memorias sobre la revolucidn de septiembre de 1930. Buenos Aires, 1957, р. 272.
      33. Del Mazo G., Etchepareborda R. La segunda presidencia de Yrigoyen. Buenos Aires, 1983, р. 133.
      34. Galvez M. Op. cit., р. 437 - 438.