Полководцы США Бурин С. Н. Марш Шермана к морю

   (0 отзывов)

Saygo

Бурин С. Н. Марш Шермана к морю // Вопросы истории. - 1987. - № 5. - С. 100-113.

В начале Гражданской войны в США между буржуазным Севером и рабовладельческим Югом (1861 - 1865 гг.) многое говорило за то, что северяне одержат быструю победу: у них было значительное преимущество в численности населения и размерах территории; на Севере были сконцентрированы основные промышленные предприятия, тогда как сельскохозяйственный Юг существовал почти исключительно за счет вывоза хлопка. Но случилось иначе: почти два года южане одерживали одну победу за другой, порой угрожая даже столице США Вашингтону. Мятежникам оказывали экономическую и дипломатическую поддержку Англия, Испания и Франция; вставал вопрос об их прямом военном вмешательстве в конфликт. Только в 1863 г. северяне, осуществив ряд решительных политических мер (главные из них - отмена рабства негров в 11 мятежных штатах с 1 января 1863 г. и буржуазно-демократическое решение земельного вопроса) и нанеся мятежникам несколько чувствительных ударов, сумели добиться перелома в ходе войны в свою пользу. Но южане были еще полны сил: они по-прежнему получали помощь из Европы, их армии возглавляли опытные командиры, географические условия театра военных действий, расположившегося как бы по периметру южных штатов, затрудняли наступательные действия обеих сторон, но зато способствовали оборонительной тактике, избранной мятежниками. Война затягивалась.

Еще в марте 1862 г. в английском "The Volunteer Journal, for Lancashire and Cheshire" и в венской газете "Die Presse", корреспондентами которых были в те годы К. Маркс и Ф. Энгельс, была опубликована их статья "Гражданская война в Америке". В ней указывалось, что для перелома в ходе войны северяне должны от позиционной борьбы перейти к активным действиям и нанести удар в самый центр Конфедерации (так мятежники называли свое "государство"), а именно - по Джорджии, которая "служит ключом к сецессионистской территории. С потерей Джорджии Конфедерация оказалась бы разрезанной на две части, лишенные всякой взаимной связи"1. В октябре 1862 г. в той же газете Маркс отмечал, что "обладание Джорджией обеспечивает господство над Югом"2.

И вот, спустя два года, на совещании президента А. Линкольна с высшим военным руководством Севера главнокомандующий У. Грант предложил нанести мятежникам четыре одновременных удара, главными из которых станут наступательные операции Потомакской армии северян в Виргинии (фактически с весны 1864 г. ею руководил Грант, хотя формальным главой оставался генерал Дж. Мид), а также удар по Джорджии. И осуществить его предстояло войскам генерала У. Шермана. Когда Грант углубился в тактические детали, Линкольн сказал, что в этих тонкостях он все равно не разбирается, но, если он верно понял, Грант намеревается "держать ногу зверя, пока Шерман будет сдирать кожу". - "Да, примерно так"3, - ответил Грант.

Согласно плану Гранта, войскам Шермана предстояло пройти от г. Чаттануги (штат Теннесси) до столицы Джорджии Атланты, взять ее и выйти к Атлантическому океану, разрезав территорию Конфедерации надвое. Но поход Шермана преследовал не только эту цель: в инструктивных письмах от 4 и 19 апреля 1864 г. Грант предписывал Шерману "прорваться во внутренние области территории противника как можно дальше, нанося максимально возможный ущерб его военным ресурсам"4. Впрочем, идея "марша к морю" (так позднее стали называть поход армий Шермана через Джорджию) чаще приписывается историками самому Шерману, за Грантом же признают лишь санкционирование этой операции. Шерман писал в мемуарах, что в своих директивах Грант давал ему лишь общую идею наступления, а во всем остальном предоставлял широкую свободу действий5. Этих людей связывали дружба и взаимное уважение. Шерман вспоминал: "Мы были, как братья: я был старше, а он - выше по званию. Оба мы всем сердцем верили, что успех дела Союза необходим не только тогдашнему поколению американцев, по и всем грядущим поколениям"6.

По плану Гранта все операции должны были начаться 4 мая 1864 года. Рано утром в этот день части Шермана перешли границу Джорджии. В наступление двинулись три армии: Камберлендская (60773 человека), Теннессийская (24465 человек) и Огайская (13559 человек) - всего 98,8 тыс. человек при 254 орудиях7. Во главе армий стояли соответственно генералы Дж. Томас, Дж. Макферсон и Дж. Скофилд. Перед войсками северян была сложная задача: территория Джорджии изобиловала холмами, оврагами, горными ущельями, множеством рек и ручьев; местность была слабо заселена, а следовательно, трудно было добывать продовольствие и лошадей (северяне, находясь на территории противника, конфисковывали имущество в первую очередь у тех гражданских лиц, которые активно помогали мятежникам; у лояльного же населения продовольствие и лошади, как правило, покупались).

William-Tecumseh-Sherman.thumb.jpg.4e781

Savannah_Campaign.thumb.png.4d223eb7eeb1

Sherman_railroad_destroy_noborder.thumb.

Шерману противостояла армия генерала Дж. Джонстона, располагавшаяся западнее г. Долтопа, примерно в 25 милях к юго-востоку от Чаттануги. Основу ее составляли разбитые 23 - 25 ноября 1863 г. у Чаттануги войска генерала Б. Брэгга, который после поражения был смещен и заменен Джонстоном. После переформирования и пополнения этих частей в них оказалось около 45 тыс. человек, сведенных в два корпуса во главе с Дж. Худом и У. Харди. Шерман, понимая, что мятежники будут стремиться к реваншу за поражение под Чаттанугой, тщательно готовился к походу. Он изучил даже налоговое данные по округам Джорджии, выбрав для продвижения самые богатые из них, чтобы эффективнее снабжать армию.

Флегматичный и застенчивый в быту, Шерман преображался, когда речь шла о судьбах армии. За несколько дней до начала похода он распорядился выставить посты на вокзалах городов Нашвилла и Луисвилла с тем, чтобы очищать от пассажиров или товаров все поезда, куда бы они ни следовали. Освободившиеся составы загружали продовольствием и боеприпасами, поскольку задержка с их доставкой могла бы сорвать назначенный Грантом срок выступления армий Шермана. Эта мера нанесла серьезный удар по интересам контрабандистов, незаконно доставлявших на Север хлопок и иной ходовой товар. Не желая расставаться с прибылями, эти лица, связанные с влиятельными кругами северной буржуазии, обратились к Линкольну с жалобой на Шермана, и президент запросил генерала, не может ли тот отменить свой приказ. Шерман ответил: "Железная дорога не может снабжать и армию, и население, поэтому кто-то должен уступить"8. Линкольн не стал возражать. Впрочем, Шерман не оказывал снисхождения и своим солдатам: в частности, он запретил им брать в поход личные вещи, кроме самого необходимого; офицеры же лишились своих палаток и вынуждены были довольствоваться брезентовыми плащами.

В этой связи следует заметить, что генералы-южане в куда большей степени зависели от гражданских властей Конфедерации. Когда вскоре после начала марша Шермана Джонстон попытался было использовать железную дорогу для военных целей, губернатор Джорджии Дж. Браун пригрозил своей властью арестовать генерала. И Джонстон вынужден был отступить, используя с тех пор только специально выделенные для его армии составы.

Подходы к Долтону, где Шермана, ощетинясь орудиями и винтовками, ждала армия южан, прикрывал горный хребет Роки Фейс, который, по приказу Джонстона, был превращен мятежниками в неприступную крепость. Но в хребте было два прохода, причем южный оставался почти беззащитным, так как самоуверенные рабовладельцы все еще не ожидали от "бестолковых янки" особой прыткости. А Шерман, приказав армиям Томаса и Скофилда имитировать атаку на сильно укрепленный северный проход через хребет, поручил Макферсону стремительным броском выйти к южному проходу, миновать его и занять г. Ресаку, чтобы перерезать коммуникации Джонстона с Атлантой - основной базой снабжения его армии.

7 мая части Томаса и Скофилда начали отвлекающую атаку, а армия Макферсона, быстро дойдя до южного прохода через хребет, 9 мая прорвалась сквозь него, оттеснив кавалерийский эскадрон южан. До Ресаки оставалось менее двух миль, по солдаты Макферсона так их и не прошли. Что им помешало, непонятно до сих пор. Макферсон утверждал, что как раз в это время в район Ресаки прибыла срочно вызванная Джонстоном из штата Миссисипи 20-тысячная армия во главе с протестантским епископом из Луизианы Л. Полком, получившим от властей Конфедерации звание генерала. Есть, однако, свидетельства, что войско Полка подошло позднее, а Ресаку тогда защищала всего одна бригада мятежников, с которой почти 25-тысячная армия Макферсона легко могла бы разделаться. Джонстон, узнав о выходе северян в его тыл, в ночь на 13 мая эвакуировал Долтон и двинулся к Ресаке. Теперь, с подходом частей Полка, силы южан возросли до почти 65 тыс. человек.

14 и 15 мая у Ресаки с переменным успехом шли бои, в которых обе стороны потеряли примерно по 2,8 тыс. человек9. Мятежники отошли на юг, к городку Аллатуна. Там, на рубеже р. Этова, Джонстон намеревался ударить по авангарду северян. Но Шерман, еще в 1844 г. побывавший в Аллатуне по службе (он был тогда лейтенантом артиллерии), знал, что рельеф окрестностей городка малопригоден не только для боя, но и для элементарного движения войск. Поэтому он решил вновь попытаться зайти южанам в тыл и повернул свои части на юго-запад, в направлении г. Далласа (не путать с одноименной столицей штата Техас!). К этому времени соотношение сил изменилось: у Шермана, оставлявшего в занятых пунктах гарнизоны, было уже менее 90 тыс. человек. К Джонстону же, помимо армии Полка, подошли и другие подкрепления со стороны Атланты, и воинство мятежников к концу мая насчитывало уже до 70 тыс. человек. Сумев с помощью кавалерийской разведки узнать о новом маневре Шермана, Джонстон двинулся ему навстречу, к 24 мая заняв оборону на пути продвижения северян.

С 25 по 28 мая у дер. Нью-Хоуп, в четырех милях северо-восточнее Далласа, произошел ожесточенный бой двух армий. Сначала Шерман, встретившись с авангардом усилившейся армии южан, принял его за часть прикрытия и поэтому не сразу ввел в бой основные силы. Но и после того, как в него втянулись почти все части северян, им не удалось добиться решающего перевеса. За четыре дня постоянных боев у южан выбыло из строя 3 тыс. человек, у северян - примерно 2,4 тысячи10. Шерман вновь двинул свои части в обход, но и на этот раз Джонстон сорвал его замысел, молниеносно оттянув свои части еще дальше на юг. Все эти передвижения историки сравнивают то с искусной шахматной игрой, то с поединком опытных фехтовальщиков, чередующих разящие удары с ловким уходом от них. Джонстон и Шерман постоянно перебрасывали войска с фланга на фланг, пытаясь создать преимущество на направлении главного удара.

В этих условиях особое значение приобретал сбор информации о противнике, его перемещениях. По указанию Шермана почти при каждом подразделении были созданы разведывательные отряды. Основу их составляли беглые негры, массами стекавшиеся с плантаций в расположение армий северян. По ночам такие отряды выдвигались вперед на максимальное расстояние. Отлично знакомые с местностью, негры незаметно ускользали от авангардов мятежников, когда наталкивались на них, и вовремя предупреждали своих офицеров об опасности.

Шерман выступал против набора негров для строевой службы и держал их при армии только на правах вольнонаемных - "ночными разведчиками", поварами и возницами. Он был убежден, что негры не смогут воевать без страха и с выдумкой, поэтому и считал, что они лишь ослабят боеспособность войск. Кормили вольнонаемных негров в его армии наравне с белыми солдатами, но платили меньше - 10 долл. в месяц. Узнав, что некоторые вербовщики вопреки его приказу платят неграм по 14 долл. в месяц, Шерман распорядился для острастки взять под стражу этих вербовщиков. Ему, как и многим другим северянам, воевавшим против рабовладельцев, было нелегко избавиться от психологического наследства, создававшегося в течение двух столетий. Когда 4 июля 1864 г. конгресс США принял закон об отправке на освобожденные от мятежников территории Юга агентов для вербовки негров в армию Севера, Шерман в шифротелеграмме начальнику генерального штаба северян Г. Хэллеку от 13 июля заявил: "Я не могу разрешить этого здесь"11, назвав закон "верхом глупости". После этого к Шерману обратился с письмом сам Линкольн, настоятельно рекомендовавший генералу помочь в деле набора негров в армию, и только тогда Шерман телеграфировал президенту, что будет "с уважением" относиться к деятельности вербовщиков, "хотя это и противоречит моему мнению о его (т. е. закона. - С. Б.) уместности"12.

Между тем наступление продолжалось. Когда 16 мая северяне вошли в Ресаку, вконец измотанный беспрерывным маршем и бессонными ночами Шерман буквально рухнул и заснул, привалившись спиной к стволу дерева. Проходивший мимо солдат вполголоса сказал приятелю: "Что же это за генерал? Похоже, он пьян". Шерман мгновенно открыл глаза и спокойно ответил солдату: "Я не пьян, молодой человек, я задремал. Пока вы, сэр, спали прошлой ночью, я готовил для вас план операции. А теперь я устал"13. После этого забавного эпизода солдаты рассказывали друг другу, что "старина Билли" спит только одним глазом, а другим все видит. А порой и время для сна у командующего было, но заснуть не удавалось: Шермана мучили астма и жестокие головные боли, из-за которых газета "Cincinnati Commercial" объявила его "совершенно сумасшедшим"14. Эту нелепость подхватили и другие газеты. С тех нор Шерман зарекся иметь дело с репортерами и безжалостно выдворял их.

Это приводило к новым конфликтам с прессой. 18 января 1863 г. репортер Т. Нокс обвинил Шермана в неудачах войск северян под Виксбергом (этот ключевой порт на р. Миссисипи мятежники защищали с особым упорством, и он был взят войсками Гранта и Шермака только 4 июля 1863 г.), "посоветовав" ему и его солдатам действовать против мятежников с той же энергией, с какой они обрушиваются на репортеров. Шерман и без этих обвинений не находил себе места из-за неудачи. Решив раз и навсегда поставить газетчиков на место, он потребовал предать Нокса военно-полевому суду по обвинению в "клевете и шпионаже". При этом Шерман пригрозил, что, если за Нокса кто-то заступится, будь то сам президент, он подаст в отставку и уедет за границу. Состоявшийся в феврале 1863 г. военно-полевой суд после двухнедельного разбирательства признал Нокса невиновным. Все попытки Шермана добиться пересмотра приговора успеха не имели. Тем не менее "суд над Ноксом стал поворотной точкой в отношениях между Шерманом и корреспондентами. До этого момента он боялся репортеров; теперь они боялись его"15.

Однако и Шермап после этих передряг вздрагивал при виде репортеров. Именно поэтому еще до начала похода на Атланту он решил избавиться от них, ибо не раз убеждался в том, что не в меру осведомленные газетчики могут, сами того не желая, стать источником информации для противника. И все же для одного репортера было сделано исключение: корреспондент "New York Herald Tribune" Кейм, завоевав доверие Макферсона, с его помощью добился встречи с Шерманом, который разрешил ему остаться при армии. В первые недели похода на Атланту Кейм беседовал с офицерами и даже генералами, которые, зная, что его почему-то выделил сам Шерман, порой бывали излишне откровенны с ним. В результате 23 июня в "New York Herald Tribune" появилась заметка Кейма (правда, он не поставил подписи) о том, как офицеры-связисты северян дешифровали сигнальный код мятежников. Разумеется, после этой публикации южане заменили разгаданный код другим. Взбешенный Шерман приказал генералу Томасу отыскать виновного, а Томас, разобравшись в деле, без обиняков предложил казнить Кейма "за шпионаж". Репортера спасло от смерти только заступничество Макферсона. Кейм был выслан из расположения армии.

В начале июня после очередных перемещений войск армия южан заняла оборону у г. Мариетта, зажатого между горами Браш, Лост и полукилометровой Кинсоу, господствовавшей над всей местностью. Прочная позиция мятежников, сложный рельеф и превратившиеся в грязное месиво из-за бесконечных дождей дороги затрудняли наступление северян. В затянувшихся почти до конца июня позиционных боях обе стороны активно использовали артиллерию, хотя выгодные позиции южан позволяли им делать это более успешно. Шерман был раздражен задержкой; отчасти его состоянием и был вызван эпизод, происшедший 14 июня. Объезжая позиции, Шерман увидел, что на склоне горы Лост стоит группа офицеров-южан и спокойно разглядывает в бинокли расположение его траншей и орудий. Командующий приказал находившемуся рядом с ним генералу О. Ховарду дать по "наглецам" пару залпов. При первых двух залпах "наблюдатели", среди которых был и Джонстон, попрятались в траншеи, но один из них невозмутимо стоял на месте. Третий залп сразил его наповал. Это был "генерал-епископ" Полк, но северяне узнали об этом чуть позже, когда связисты мятежников с пункта семафорной связи, устроенного на вершине Кинсоу, срочно затребовали санитаров. А командование корпусом Полка Джонстон вверил генералу У. Лорингу.

Бесконечные попытки северян прорвать оборону противника у Мариетты успеха не приносили. Ничего не дал обходный маневр Шермана с целью растянуть оборонительные порядки мятежников. В ответ Джонстон ликвидировал свои фланги и сконцентрировал все части на трех горах и у их подножий, заблокировав путь на юг. И все же Шерман 23 июня телеграфировал генералу Хэллеку в Вашингтон: "Как только мы отвоевываем одну позицию, у противника тут же наготове другая, но я думаю, что ему вскоре придется очистить Кинсоу, а она - ключ ко всей этой территории"16. Проведя тщательную разведку позиций южан, Шерман 27 июня отдал приказ об общем наступлении. Но оборона южан оказалась сильной. Участник боя разведчик Т. Апсон записал: "Мы выбили джонни (так северяне называли солдат противника; те же, в свою очередь, именовали их "янки". - С. Б.) из первой линии их укреплений, но не смогли продвинуться дальше". Северяне сумели подойти вплотную к подножиям всех трех гор, но наступление уже выдохлось, и они превратились в живые мишени для стрелков и артиллеристов мятежников. "Мы не могли идти вперед и не могли выбраться назад"17, - продолжал Апсон. Шерман с сожалением вспоминал, что в сражении у горы Кинсоу оборонявшиеся потеряли всего 630 человек, а северяне - до 3 тысяч18.

Обрадованный Джонстон вдвое завысил эту цифру в сообщении в Ричмонд, столицу Конфедерации. Впрочем, он был слишком опытен, чтобы не понимать: даже утрата нескольких тысяч человек не могла серьезно поколебать перевеса северян в силах. Они по-прежнему наступали, пройдя более 70 из 155 миль, разделяющих Чаттанугу и Атланту, а южанам пришлось снова откатываться назад. 2 июля в результате обходного маневра армия Макферсона вышла в тыл Джонстону, и тот поспешно отвел свои части к г. Смирне. А в результате следующего отхода южан армии Шермана вышли уже к р. Чаттахучи и 8 июля стали переправляться на ее южный берег, где на их пути был мощный оборонительный вал, защищавший непосредственно Атланту. Шерман писал об этой глубоко эшелонированной обороне: "Лучший участок полевых укреплений из всех, когда-либо мною виданных"19. Но за многочисленными рядами траншей уже были видны дома Атланты, и это воодушевляло северян.

Шерман стал готовиться к штурму города, возникшего всего за неполных 30 лет до описываемых событий, но успевшего стать одним из крупнейших в стране и индустриальным центром аграрного Юга; к 1864 г. в Атланте жило около 20 тыс. человек. Ее стратегическое значение для Конфедерации было огромным: с потерей Атланты северянам открылся бы путь к Атлантическому океану, и тогда неизбежно рухнул бы весь западный фронт мятежников. Джонстон продолжал укреплять оборону города, не подозревая, что защищать его ему уже не придется.

Постоянные отходы армии Джонстона, даже когда они сдабривались сообщениями об "огромных потерях" северян, вызывали растущее раздражение у военного и политического руководства Конфедерации. В газетах Джонстона называли не иначе, как "отступающий Джо". Особенно был возмущен "позорным бегством" генерала президент Конфедерации Дж. Дэвис; злые языки видели причину в том, что, еще обучаясь вместе в Вест-Пойнтской военной академии, Джонстон и Дэвис влюбились в одну девушку, но будущий президент оказался менее удачлив и не мог простить этого счастливому сопернику. Летом 1864 г. Дэвис был завален письмами генералов, офицеров, частных лиц, требовавших сместить "отступающего Джо" с поста командующего армией. Обменявшись с Джонстоном несколькими телеграммами и решив для себя, что командующий не в силах остановить Шермана и психологически готов сдать Атланту, Дэвис 17 июля поручил своему военному министру Дж. Седдону исправить Джонстону следующее послание: "Поскольку Вы не сумели задержать продвижение противника в окрестностях Атланты и не выражаете уверенности в том, что сможете разбить или отбросить его, настоящим Вы освобождаетесь от командования Теннессийской армией и округом, которые Вам надлежит немедленно сдать генералу Худу"20. Шерман, не раз высоко отзывавшийся о воинском таланте Джонстона, иронически заметил: "В этот критический момент правительство Конфедерации оказало нам ценнейшую услугу"21. В результате хитроумных уловок Джонстона Шерман, отличавшийся стремительностью своих маршей, сумел к середине июля (т. е. за 70 с лишним дней наступления) пройти всего около 100 миль.

Замена же Джонстона внешне энергичным, на деле же невыдержанным Дж. Худом в известной мере упростила решение задач, стоявших перед Шерманом. 33-летний Худ уже пострадал от своей опрометчивости: он не раз бросался в гущу схватки без всякой на то надобности и в итоге в сражении при Геттисберге (1 - 3 июля 1863 г.) был ранен в руку, а спустя два месяца в бою у Чикамоги лишился ноги. Впрочем, это только способствовало росту его популярности у армии и населения Юга. (Худ и командующие армиями северян Макферсон и Скофилд окончили Вест-Пойнтскую академию в одном и том же, 1853 году. Выпускников Вест-Пойнта и по сей день традиционно располагают по номерам, присваиваемым на основе профессиональных способностей. В списке выпуска 1853 г. Макферсон и Скофилд значатся под первым и седьмым номерами, а Худ - лишь под 44-м!)22. Худ, и ранее сетовавший на "нерешительность" Джонстона, старался показать всем, что при нем дела пойдут по-иному. Правда, он сделал "рыцарский" жест и попросил Джонстона порекомендовать ему план действий на первые дни, пока он не освоится с должностью. Джонстон планировал нанести удар по северянам либо у ручья Пичтри (Персикового), либо у поселка Декейтер, северовосточного пригорода Атланты, в зависимости от того, где именно Шерман начнет продвижение к городу.

19 июля армия Макферсона двинулась на Декейтер и к вечеру заняла его, тут же начав уничтожать железнодорожное полотно, перерезая тем самым связь Атланты с Виргинией, где тогда находились основные силы мятежников. В тот же вечер части Скофилда преодолели ручей Пичтри, а с севера, растянувшись широким фронтом, начала переходить ручей Камберлендская армия. Худ, не ожидавший одновременного наступления всех трех армий Шермана, все же обнаружил, что Скофилд и Томас наступают на некотором удалении друг от друга (эта брешь возникла из-за неточных карт, обозначавших ручей Пичтри гораздо короче, чем он был в действительности; в итоге северянам пришлось на ходу перестраиваться), и нанес сильнейший удар именно на этом трехмильном разрыве. Южане атаковали с ожесточением. Казалось, вот-вот они сомнут части Томаса, по которым пришелся основной удар. Но в критический момент Томас приказал подтянуть из резерва к довольно узкому участку наступления Худа несколько батарей, прямой наводкой открывших огонь по мятежникам. Спустя короткое время южане бросились бежать, и только контратака корпуса А. Стюарта дала им время в относительном порядке отвести свои части к окраинам Атланты. В бою у ручья Пичтри, длившемся чуть более двух часов, сошлись примерно по 20 тыс. человек с каждой из сторон; в ходе боя южане потеряли около 4,8 тыс. человек, северяне - 1,7 тысячи23. А на следующий день передовые отряды Макферсона ворвались в Болд-Хилл, поселок у юго-восточной окраины Атланты.

Убедившись, что в "нерешительности" Джонстона, возможно, был резон, Худ все же сделал новую попытку отбросить Шермана от Атланты. 21 июля он приказал корпусу Харди ночным 15-мильным броском на юго-восток от Атланты с дальнейшим поворотом на север ударить в тыл армии Макферсона, а кавалерийскому корпусу Дж. Уилера - продвинуться в район Декейтера и нанести северянам удар. Одновременно Худ демонстративно отвел все части с северного направления в пределы Атланты, создавая впечатление, что эвакуирует город. Этот маневр обманул северян. Кавалерийская дивизия Дж. Стоунмэна (она в качестве прикрытия стояла на левом фланге армии Макферсона) была срочно брошена к Декейтеру для охраны разрушенных железнодорожных путей, чтобы южане не смогли восстановить их и отойти. В результате фланг армии Макферсона лишился защиты.

22 июля у юго-восточных окраин Атланты, куда уже готовилась вступить армия Макферсона, неожиданно появился корпус Харди, обрушивший удар именно в незащищенное место. Сила натиска была такой, что почти весь корпус Ф. Блэйра бросился бежать. Северян спасло лишь то, что по счастливому совпадению Макферсон накануне вечером тоже заметил брешь и приказал подтянуть туда из резерва две дивизии из корпуса Г. Доджа. К моменту атаки Худа эти части были уже на подходе. Задуманный южанами "сокрушительный удар" срывался еще и потому, что не все их части к назначенному часу вышли на исходную позицию; в частности, дивизия П. Клебурна где-то заблудилась. А северяне, сомкнув разорванные было ряды, уже заняли жесткую оборону. В критический момент, когда Худ бросил в бой подкрепления, Шерман с двумя артиллерийскими батареями поспешил на самый опасный участок и приказал открыть огонь по флангу мятежников. Капитан армии Макферсона Дж. Пеппер вспоминал: "Вся наша артиллерия обрушилась на них; 17 тыс. винтовок и несколько батарей палили одновременно. Весь строй мятежников был сметен, подобно пшеничному нолю, над которым пронесся смерч"24.

Корпус Блэйра, однако, все еще отступал, и Макферсон, пытавшийся прекратить панику, в азарте выехал прямо на пикет мятежников. Генерал повернул назад, но вслед ему затрещали выстрелы, и Макферсон рухнул на землю. Высоко ценивший его Шерман сказал: "Армия и страна понесли огромную утрату. Я надеялся, что он завершит эту войну. Гранту и мне, наверное, суждено погибнуть или нас снимут после какой-нибудь неудачи... А Макферсон в нужный час стал бы главнокомандующим и завершил бы эту войну"25. Но в тот день именно мужество солдат и офицеров северян спасло судьбу сражения, получившего название "битвы за Атланту". Бой затих только с наступлением темноты. Северяне потеряли в нем более 3 тыс. человек, южане - более 8 тысяч26.

Попытки южан перехватить инициативу показали Шерману, что силы их на исходе. Но разветвленная сеть укреплений мятежников вокруг Атланты не позволяла осадить город, да и у Шермана не хватило бы на это сил. Тогда он задумал скрытым маневром выйти в глубокий тыл противника с юга и отрезать его от Саванны, крупного атлантического порта. Отсюда к Худу поступали большая часть продовольствия, снарядов, подкрепления. Этот маневр осуществляла армия генерала О. Ховарда, заменившего Макферсона. Ховард 27 июля двинулся в поход, скрытно обходя Атланту.

28 июля его авангард наткнулся у церквушки Эзра на укрепления мятежников. Началась перестрелка, причем южане вводили в бой все новые части. Тогда солдаты Ховарда стали наспех возводить баррикады и рыть траншеи, встречая атаки мятежников метким огнем. Ховард умело руководил боем, перебрасывая войска и орудия туда, где они в тот или иной момент были нужнее. Новый командующий бесстрашно прохаживался по переднему краю, чем завоевал уважение солдат. В ходе упорного боя, завершившегося с наступлением сумерек, южане потеряли около 5 тыс. человек, северяне - менее 70027. Грант писал: "Потери противника в этих безуспешных атаках были страшными"28. Но выражались эти потери не только в цифрах: в боях 20, 22 и 28 июля у Атланты была подорвана вера солдат и офицеров армии мятежников в возможность остановить Шермана.

Войска северян также понесли немалые потери. Задержка, происшедшая уже у самых ворот города, отчасти объясняется и тем, что после постоянного напряжения долгих недель марша дала себя знать усталость. Поэтому не только рейд Ховарда в тыл мятежников, но и несколько последующих подобных попыток были отбиты противником. Шерман видел, что дальнейшая задержка у стен Атланты может пагубно сказаться на боевом духе войск. Прекратив артиллерийский обстрел города, он в ночь на 26 августа двинул войска в обход Атланты с запада. Но на этот раз в поход выступили почти все три армии, а в траншеях к северу от города остались лишь части корпуса генерала Г. Слокама, охранявшие также и мост через р. Чаттахучи. К 28 августа передовые отряды Томаса и Ховарда вышли к железнодорожной линии Атланта - Монтгомери и в течение суток разрушили ее значительный участок. Вот как описывал такие "операции" Апсон: солдаты выстраивались вдоль одной из сторон колеи, по два человека у каждой шпалы. Множество таких пар по команде одновременно поднимало внушительный участок полотна. А затем кувалдами, ломами и всем тяжелым, что попадалось под руку, шпалы отбивали от рельсов. В разведенные костры бросали сначала шпалы, а затем и рельсы, раскаляли их добела и изгибали вокруг ближайших деревьев или телеграфных столбов29. Получавшиеся при этом различные конфигурации солдаты прозвали "галстуками" (или "шпильками") Шермана.

Худ не сразу понял всю меру создавшейся для его армии угрозы. Вначале он решил, что "истощенные" северяне сняли осаду и отходят от города. В церквах Атланты зазвонили в колокола, начались балы. Между тем части Шермана перерезали железную дорогу и в районе Ист-Пойнта. Это случилось в ночь на 30 августа, и Худ немедленно бросил в район Джонсборо корпус Харди, усилив его до 24 тыс. человек. С потерей этого пристанционного поселка Атланта оказалась бы отрезанной от своих тылов окончательно. 31 августа корпус Харди ворвался па станцию и завязал встречный бой с авангардом Ховарда, еще накануне вошедшим в Джонсборо. Отбив атаки мятежников, северяне начали громить их. "Нам был да и приказ не открывать огня, - свидетельствовал современник, - пока они не подойдут близко. И вот, когда мы открыли огонь, показалось, что их шеренги растаяли на глазах"30. К исходу дня мятежники потеряли около 2 тыс. человек, северяне - только 170 человек31. Но Харди намеревался утром возобновить сражение, надеясь отбить северян от железной дороги.

Впрочем, уже тогда эти надежды были напрасными: как раз во время боя "у Джонсборо части Скофилда, а затем и Томаса вышли к железной дороге севернее, у станции Раф-энд-Рэди, и надежно захватили колею, заодно перерезав и проволочный телеграф. Потеряв связь с Харди, Худ впал в панику и послал к Джонсборо курьера с приказом Харди - вернуть в Атланту один корпус, т. к. на город (так предполагал Худ) ожидается нападение. Харди был вынужден подчиниться. В утреннем бою 1 сентября он даже нанес северянам чувствительные потери (до 1 тыс. человек), продержался до темноты, а под ее прикрытием с остатками войск ускользнул из Джонсборо.

Исход кампании, длившейся почти четыре месяца, решался теперь в считанные часы. Утром 1 сентября Худ, еще не знавший о разгроме Харди, понял, что надеяться больше не на кого и не на что. Он приказал начать эвакуацию Атланты, по стремительные сборы были приняты многими солдатами и жителями за подготовку к преследованию "разбитых" северян. И только после полудня, когда в Атланте появились группы дезертиров, бежавших из-под Джонсборо, все иллюзии рассеялись. Генерал инженерных войск армии Худа С. Фрэнч рассказывал об обстановке в Атланте: "В городе царит неразбериха, и некоторые из солдат пьяны. Здравый смысл отсутствует"32. Погрузка войск затянулась, а после получения известий о поражении Харди у Джонсборо она и вовсе стала бессмысленной. Тогда Худ распорядился сжечь и уничтожить все, что нельзя было взять с собой. Было уничтожено 10 паровозов и более 100 вагонов с военным снаряжением. Из-за взрывов и многочисленных костров в городе начался пожар. Части Худа покидали горящую Атланту, уходя на юго-восток и стараясь избежать столкновения с основными силами Шермана. 4 сентября Худ телеграфировал в Ричмонд, что его армия прошла восточнее Джонсборо и остановилась у железнодорожной станции Лавджой, милях в 30 к югу от Атланты.

Шерман 1 сентября еще ничего не знал об эвакуации южанами Атланты, со стороны которой доносился грохот взрывов и звуки, похожие на беспорядочную перестрелку (это взрывались патроны и снаряды). Только на рассвете 2 сентября пришла победная реляция от Слокама, корпус которого в эти утренние часы входил в оставленную противником Атланту.

Беспокойные дни были тогда у Линкольна. Приближались президентские выборы, перед которыми "мирное" крыло демократической партии открыто заявило о своем намерении в случае победы заключить мир с Конфедерацией, назвав войну "ошибкой". Популярности программы "мирных" демократов способствовало отсутствие очевидных успехов, а также большие жертвы, которые несла Потомакская армия северян в Виргинии. 23 августа президент явился на очередную встречу со своим кабинетом министров и положил на стол текстом вниз какой-то листок бумаги. Затем он попросил всех расписаться на чистой стороне листа, пообещав "как-нибудь позднее" показать сам текст, в котором, в частности, говорилось: "Сегодня утром, как и в течение нескольких последних дней, кажется все более вероятным, что нынешняя администрация не будет переизбрана"33. Опасаясь, что за традиционный четырехмесячный срок (ныне он сокращен до двух с половиной месяцев) между выборами и вступлением в должность новоизбранного президента может возникнуть неразбериха, Линкольн считал своим долгом во имя "спасения Союза" начать сотрудничество со своим преемником сразу же после выборов. Нельзя не отметить в этой связи скромность Линкольна, его негативное отношение ко всякого рода интригам, полное отсутствие амбициозности. Даже в эти трудные дни он думал не о том, как сохранить за собой кресло в Белом доме, а о восстановлении единства страны.

Вечером 2 сентября президент получил от Шермана телеграмму: "Атланта наша и завоевана безусловно"34. Понимая, что испытывало тогда политическое и военное руководство в Вашингтоне, Шерман хотел последним словом выразить свою решимость ни при каких условиях не отдавать Атланту противнику. Ее важность для Конфедерации была слишком очевидна. Энгельс писал Марксу 4 сентября 1864 г., еще, естественно, не зная тогда об успехе Шермана: "Справится ли Шерман с Атлантой, неизвестно, однако полагаю, что у него большие шансы... Падение Атланты явилось бы тяжелым ударом для Юга"35. Шерман справился!

Север ликовал. В честь Шермана и его армии слагались поэмы, сочинялись марши. На съезде демократической партии даже предлагалось выдвинуть Шермана кандидатом в президенты взамен только что выдвинутого генерала Дж. Макклеллана. Но Шерман заявил, узнав о таком предложении: "Если меня заставят выбирать между четырьмя годами в каторжной тюрьме или в Белом доме, я предпочту каторжную тюрьму"36. Линкольн распорядился отслужить по всему Северу благодарственные молебны, а в поздравительном послании Шерману и его войскам писал: "Марши, битвы, осады и другие военные операции, прославившие эту кампанию, должны снискать ей выдающееся место в анналах войны, а ее участникам они дали право на аплодисменты и благодарность нации"37. Грант, осаждавший тогда виргинский г. Питерсберг, телеграфировал другу: "В честь твоей великой победы я приказал произвести салют боевыми снарядами из орудий всех батарей, направленных на противника"38. Итак, в ходе кампании за овладение Атлантой у северян выбыло из строя более 31 тыс. человек, потери мятежников составили около 35 тысяч39.

Пробыв несколько дней в Джонсборо в надежде задержать отступавшую армию Худа, Шерман 7 сентября прибыл в Атланту. В тот же день командующий довел до сведения жителей города, чтобы они, забрав необходимое им имущество, выехали из Атланты в направлении, которое они сами выберут. С точки зрения военной стратегии необходимость такой меры была очевидна: Атланта стала ареной войны, присутствие же в городе мирного населения лишь обрекало его на новые жертвы. Но именно этот шаг Шермана вызвал бурю протестов и патетических обвинений в его адрес, причем не только на Юге. Мэр Атланты Дж. Кэлхаун и его совет наотрез отказались участвовать в эвакуации жителей, считая это "бесчеловечным актом". Тогда Шерман 12 сентября направил мэру и членам городского совета письмо, являвшееся своего рода декларацией отношения генерала к войне, к вопросам морали, к трагедии, переживавшейся в те годы его страной. В то же время Шерман высказывал непреклонную решимость Севера и свою добиться победы и восстановления единства страны. "Нам не нужны, - писал он, - ни ваши негры, ни ваши лошади, ни ваши дома, ни ваша земля - ничего из того, чем вы владеете; но мы хотим и мы добьемся неукоснительного повиновения законам США. Вот этого мы добьемся, а если уж попутно придется уничтожить созданное вами, мы не сможем этого избежать". Как и большинство северян, Шерман не считал вражду с мятежниками необратимым явлением. Он заканчивал письмо словами: "Дорогие господа, когда мир, наконец, наступит, вы можете обратиться ко мне по любому вопросу. И вот тогда я разделю с вами последний сухарь и буду стоять на страже, чтобы защитить ваши дома и семьи от опасности, откуда бы она ни пришла"40.

В течение сентября - октября Грант и Шерман, систематически обмениваясь телеграммами и письмами, разработали дальнейший план наступления. Ситуация осложнялась тем, что Худ, почти месяц простояв в окрестностях станции Лавджой, в конце сентября двинул свою армию на северо-запад и оказался в тылу у Шермана, намереваясь перерезать его связь с основной базой снабжения - Чаттанугой. Худу удалось вторгнуться в штат Теннесси, где к нему вскоре присоединились кавалерийские части Дж. Уилера, а затем - Н. Форреста. Худ преследовал несколько целей: нарушив коммуникации Шермана, вынудить его эвакуировать Атланту и уйти из Джорджии; с помощью мобильных кавалеристов истощать и не давать покоя частям Шермана; овладев штатом Теннесси, затем двинуться в Кентукки, чтобы подчинить и этот штат.

Шерман 29 сентября направил Камберлендскую армию Томаса в столицу Теннесси Нашвилл, чтобы защитить этот штат от возможных атак Худа. На некоторое время Шерман и сам во главе остальных частей покинул Атланту (в ней был оставлен лишь корпус Слокама) и пытался разбить Худа на марше. Но южанам удавалось уходить от удара, и Шерман, прекратив игру в кошки-мышки, 22 октября остановился в г. Гэйнсвилле, на границе Алабамы и Джорджии, а спустя несколько дней решил возвратиться в Атланту. Еще 9 октября он телеграфировал Гранту о "физической невозможности" гоняться по пустынной местности за Худом, Форрестом и Уилером и сообщал, что вместо этого намерен двинуться через Джорджию к Саванне. А Теннесси, указывал он, защитит от мятежников армия Томаса; основная же часть населения Джорджии в любом случае сохранит прорабовладельческие настроения, а потому, продолжал Шерман, "коль скоро мы не можем заново заселить Джорджию, ее оккупация для нас бесполезна; с другой стороны, полное разорение ее дорог, домов и населения подорвет их (мятежников. - С. В.) военные ресурсы. А попытка удержать эти дороги приведет лишь к ежемесячной потере тысячи человек и не даст никакого результата. Я могу проделать этот марш и заставлю Джорджию застонать"41.

Линкольн и Грант считали намерение Шермана наступать без коммуникаций по враждебной местности слишком дерзким. Опасались они и за судьбу Теннесси, не слишком рассчитывая на армию Томаса. Но Шерман сумел убедить Гранта в обоснованности своего плана. "Вместо ведения обороны, - телеграфировал он Гранту 11 октября, - я буду наступать. Вместо раздумывания над тем, что он (Худ. - С. В.) намеревается сделать, он сам будет вынужден ломать голову над моими планами". В результате Грант вскоре сообщил Шерману о своем согласии на операцию, а в телеграмме от 2 ноября извещал: "Я в самом деле не представляю, чтобы ты мог отступить оттуда, где сейчас находишься, и последовать за Худом, не уступив всей территории, отвоеванной нами. И поэтому я говорю: действуй так, как ты предлагаешь"42. Спустя 20 лет, вернувшись в мемуарах к истории создания плана "марша к морю", Грант писал: "На вопрос о том, кому принадлежит замысел марша от Атланты к Саванне, легко ответить: это, безусловно, был Шерман; ему же принадлежит и честь великолепного осуществления этого плана"43.

Перед началом марша Шерман приказал отправить в Чаттанугу всех раненых и больных. А обратные поезда из Чаттануги везли в Атланту продовольствие, обмундирование, боеприпасы. После завершения этих перевозок патрули, охранявшие железнодорожную линию Чаттануга - Атланта, по приказу Шермана повредили колею, чтобы ограничить подвижность армии Худа, если бы тот вздумал ударить в тыл Шерману. Были уничтожены и проволочные линии телеграфной связи. С этого момента не было никакой информации о маршруте Шермана, для внешнего мира вся его армия (68 тыс. солдат и офицеров и 65 орудий) как бы исчезла. 14 ноября первое из подразделений Шермана, кавалерийская группа Килпатрика, выступило на юг, взяв направление на Джонсборо, а оттуда - на Макдоно.

В ночь на 16 ноября по приказу Шермана в Атланте были подожжены станционные строения, железнодорожные мастерские, пакгаузы, здания - все то, что могло попасть в руки мятежников. Шерман приказал своим подчиненным не поджигать церквей и молельных домов, жилых зданий, если они не могли быть превращены в укрепленные точки. Утром того же дня основные силы северян выступили на юг. Командующий разделил свою армию на четыре колонны, попарно сведя их в два крыла; левым руководил Слокам, правым - Ховард. Эти колонны двигались параллельным курсом, но на удалении друг от друга; на разных этапах движения их разделяло от 5 до 15 миль, а общий фронт их наступления составлял при этом 40 - 60 миль. С армией следовало до 600 санитарных повозок и 2,5 тыс. фургонов с продовольствием и снарядами. Перед колоннами на случай неожиданного нападения противника двигались отряды кавалерии, а по ночам предстоявший назавтра путь исследовали отряды негров-разведчиков. Время от времени на авангарды и фланги Шермана пытались напасть кавалеристы Уилера и отряды милиции Джорджии, но северяне легко их отбрасывали.

Таинственное (для всех, кроме узкого круга военных и политических руководителей Севера) исчезновение армии Шермана повергло страну в изумление. Газеты Севера и Юга в те дни выдвигали самые фантастические версии по поводу ее местонахождения. Даже Линкольн, в общих чертах знавший о проводившейся операции, был озадачен, не зная, как отвечать осаждавшим его газетчикам. Как-то раз, увидев, что к нему приближается очередной из них, президент, не дав раскрыть тому рта, любезно спросил: "Вы, должно быть, хотите узнать, где находится Шерман?". - "Конечно!" - воскликнул обрадованный репортер. Улыбнувшись, Линкольн сказал: "Да пусть меня повесят, если я сам не желал бы этого знать!"44. Но на деле Линкольну, разумеется, было не до шуток, тем более что газеты Конфедерации назойливо уверяли читателей, что армия Шермана "умирает от голода", деморализованные солдаты и офицеры слоняются по Джорджии, мечтая лишь добраться до побережья и укрыться под защиту флота северян. В начале декабря Линкольн попросил Гранта снабдить его хоть какой-нибудь информацией о Шермане. Не вдаваясь в детали, Грант ответил президенту, что 60-тысячную армию Шермана победить невозможно. Линкольна это успокоило, и с тех пор на вопросы о ее судьбе президент отвечал: "Грант говорит, что с таким генералом они в безопасности, а если они не сумеют пробиться туда, куда хотят, то смогут уползти назад через нору, в которую влезли"45.

Но Шерман и не думал "уползать назад". Его колонны стремительно шли вперед. Для снабжения армии Шерман реквизировал у населения продовольствие, лошадей и мулов. Одновременно разрушались расположенные в стратегически выгодных пунктах укрепленные здания, предприятия, железнодорожные сооружения и сама колея, чтобы ничто не могло служить мятежникам. В том, что это были последние месяцы войны, уже мало кто сомневался. "Шерман прорубился сквозь Джорджию, подобно гигантской косе, оставив за собой полосу разрушенных городов, плантаций, железных дорог и мостов шириной в 60 миль"46, - писал прогрессивный американский историк Г. Коммаджер.

Развязка приближалась. В конце ноября у Сандерсвилла все четыре колонны северян наступали уже единым фронтом, нацеливаясь на полуостров, окаймленный устьями рек Саванна и Огичи. Юго-восток Джорджии был населен меньше, чем остальные части штата, изобиловал брошенными бежавшими плантаторами, рисовыми полями с несобранным урожаем, который пришелся наступавшим кстати. Зная, что в районе г. Миллен находится лагерь для пленных северян, солдаты Шермана ускорили движение и утром 2 декабря ворвались в город. И, хотя южане успели в последний момент вывезти из города пленных, ужасный вид брошенного лагеря возмутил северян. Поэтому железнодорожные строения, промышленные предприятия, торговые лавки, каменные здания Миллена они разрушали с ожесточением. Успех марша был обусловлен специальным подбором войск: из 218 подразделений, участвовавших в марше к Саванне, все, кроме 33, имели богатый опыт войны, были неприхотливы в привычной им походной жизни.

Отчаявшись добиться успеха путем беспорядочных вылазок, южане стали использовать против армии Шермана примитивные мины, неглубоко зарытые в землю на пути наступления северян. Это не принесло особого успеха, т. к. наспех изготовляемых мин у мятежников было слишком мало. Но когда несколько солдат все же подорвались на минах, Шерман распорядился вести впереди колонн группы пленных, которым было приказано кирками и лопатами обезвреживать мины. А когда пресса Юга в очередной раз обвинила Шермана в жестокости, он ответил, что этими минами мятежники хотели убить его солдат, он же лишь спасает их от гибели, отчасти рискуя при этом жизнями солдат противника, которых вовсе не обязан жалеть.

В первых числах декабря колонны северян стали в различных местах выходить к Атлантическому побережью. 6 декабря была сделана попытка перерезать железную дорогу Саванна - Чарлстон, но мятежникам удалось отбросить отряд северян. 9 декабря передовые отряды Шермана уже были у южных окраин Саванны. Посланные к городу разведчики донесли, что его укрепления сильны и защищает их примерно 5 - 6 тыс. солдат и 8 - 10 тыс. милиционеров штата. К этому времени давали себя знать последствия утомительного марша; к тому же подходили к концу и запасы продовольствия, а пополнять их в малонаселенной местности становилось все труднее.

Мысль о затяжной осаде была не в характере Шермана, и он решил захватить укрепленный форт Макаллистер - ключ к Саванне с юга, милях в 15 от нее. 11 декабря дивизия генерала У. Хейзена начала атаку. Шерман с офицерами штаба заранее взобрался на крышу рисовой мельницы, чтобы лучше видеть картину боя и управлять им. Орудия форта обрушили на наступавших яростный огонь. На мгновение Шерману и находившимся рядом офицерам показалось, что этот огонь целиком смел дивизию Хейзена. Командующий в отчаянии опустил подзорную трубу и отвернулся. Но оказалось, что на пути наступавших была большая впадина и, минуя ее, они на несколько минут скрылись из вида. Кстати, эта впадина спасла жизнь многим северянам, укрыв их от огня форта. В следующее мгновение дивизия возникла на дальнем гребне впадины и устремилась на штурм. Выдвинутые вперед снайперы на бегу выбивали артиллеристов и стрелков, стоявших на стенах Макаллистера. У самых стен форта наступавшие попали на минную полосу, многие из них подорвались, но остальные продолжали бежать к форту. Еще несколько минут - и солдаты дивизии Хейзена уже карабкались на брустверы.

И в это время со стороны пролива Оссабо показался корабль с флагом США! Это была канонерка "Dandelion" ("Одуванчик"), и ее сигнальщик, адресуясь к людям, стоявшим на крыше мельницы, просигналил: "Кто вы?". Сигнальщик Шермана ответил: "Генерал Шерман". - "Взят ли форт Макаллистер?" - последовал новый вопрос. Шерман немедленно ответил: "Еще нет, но будет взят через минуту"47. Он ошибся: форт продержался еще минут пять. Примерно четверть его гарнизона погибла при штурме, остальные попали в плен. А Шерман на шлюпке добрался до канонерки, которая доставила его на флагманский корабль северян. Оттуда командующий телеграфировал в Вашингтон Гранту и Хэллеку, что форт Макаллистер взят и судьба Саванны предрешена!

Север снова ликовал: Шерман и его армия не только "нашлись", но и вышли к океану, разрубив мятежные штаты надвое. Были довольны и солдаты Шермана: уже к вечеру 15 декабря корабли флота доставили им 600 тыс. рационов питания и - главное! - письма от родных и друзей, придавшие им сил. Шерман в те дни сообщил Гранту, что в ходе марша через Джорджию его войска нанесли ущерб этому мятежному штату в размере 80 - 100 млн. долл., разрушив более 200 миль железнодорожного полотна, реквизировав 1,5 тыс. мулов и до 60 тыс. лошадей.

17 декабря Шерман направил стоявшему во главе обороны Саванны У. Харди предложение о сдаче города, добавив, что если тот откажется, "я в таком случае получу право применить жесточайшие меры и не приложу особых усилий, чтобы сдержать мою армию, сжигаемую желанием отомстить тому большому национальному злу, которое они видят в Саванне и других крупных городах, столь преуспевших во втягивании нашей страны в гражданскую войну"48. На следующий день Харди прислал отказ, и Шерман хотел было попробовать перейти р. Саванну немного выше города, но, как выяснилось, мятежники держали там канонерку и мощное судно-таран, да и сильно затопленные рисовые поля затрудняли движение.

Но такого рода отсрочки могли лишь оттянуть падение Саванны, и Харди хорошо это понимал. Не спас положения и спешно прибывший в осажденный город из Чарлстона командующий всеми войсками: Конфедерации на юго-востоке генерал, П. Борегар. Ознакомившись с ситуацией, он рекомендовал Харди немедленно оставить город, пока еще сохранялась возможность отойти к Чарлстону. После недолгих колебаний Харди согласился. Его солдаты скрытно навели три понтонных моста через р. Саванну, и в ночь на 21 декабря армия Харди отошла к Чарлстону. А уже в 5 час. утра в Саванну вошли части Шермана, которым досталось 800 пленных, более 100 орудий, 12 тыс. кип хлопка, 13 паровозов и 190 вагонов с различным имуществом, три парохода, множество снарядов и т. д. Отступавшие успели захватить с собой лишь стрелковое оружие и личные вещи, а также сумели взорвать броненосец "Саванна", судно-таран и три небольших парохода.

Шерман в эти часы находился в проливе Порт-Ройал, где базировался флот северян. Возвращаясь вечером 21 декабря к своей армии, он встретил буксир, идущий со стороны Саванны. Матросы прокричали, что город с утра находится в руках северян. Добравшись до Саванны еще до рассвета следующего дня, Шерман ознакомился с ситуацией и передал на борт доставившего его судна телеграмму для Линкольна: "Прошу Вас принять в качестве рождественского подарка город Саванну со 150 тяжелыми орудиями, множеством снаряжения, а также примерно 25 тыс. кип хлопка"49 (цифры были завышены, т. к. Шерман торопился отправить телеграмму и прикинул все "на глазок"). В ходе месячного марша от Атланты и боя за форт Макаллистер войско Шермана потеряло чуть больше 800 человек: 103 было убито, 428 - ранено и 278 пропало без вести50.

Получил подарок и сам Шерман. После того, как он в конце октября отказался от малоэффективной погони за армией Худа, вся тяжесть борьбы с ней легла на генерала Томаса, а также на Скофилда, войска которого были направлены Шерманом для поддержки Камберлендской армии. Томас, оставшись для защиты Нашвилла, послал Скофилда, чтобы сдержать наступление мятежников до подхода к Нашвиллу новых подкреплений. Скофилд успешно справился с задачей: в боях у Спринг-Хилла и Франклина не только задержал воинство Худа, но и нанес ему серьезные потери. В ожесточенном бою у Франклина было убито шесть генералов-южан, а один попал в плен. Затем Скофилд вернулся в Нашвилл, а когда Худ осадил город, северяне атаковали его и в двухдневном сражении 15 - 16 декабря (оно считается одним из основных сражений Гражданской войны в США) наголову разбили Теннессийскую армию южан. Это был единственный случай в Гражданской войне, когда одна из армий практически была уничтожена на поле боя.

Марш армии Шермана к Атланте, а затем к Саванне по праву считается одним из центральных событий в истории Гражданской войны в США. Он предрешил гибель рабовладельческой Конфедерации, фактически ограничив ее территорию тремя штатами - Виргинией, Северной и Южной Каролинами. После этого сопротивление мятежников продолжалось всего три с небольшим месяца.

Примечания

1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 15, с. 506.

2. Там же, с. 569.

3. Pratt F. Ordeal by Fire. Lnd. 1950, p. 305.

4. Report of Major General W. T. Sherman. Millwood. 1977, p. 27.

5. Sherman W. T. Memoirs. Vol. II. N. Y. 1890, p. 25.

6. The Blue and the Gray. Vol. II. N. Y. 1950, p. 929.

7. Sherman W. T. Op. cit., pp. 23 - 24.

8. Pratt F. Op. cit., p. 292.

9. The Blue and the Gray. Vol. II, p. 930.

10. Ibid.

11. Report of Major General W. T. Sherman, p. 123.

12. Ibid., p. 131.

13. Carter S. The Siege of Atlanta, 1864. N. Y. 1973, p. 120.

14. Wheeler R. We Knew W. T. Sherman. N. Y. 1977, p. 24.

15. Marszalek J. E. Sherman`s Other War. Memphis. 1981, p. 148.

16. Report of Major General W.T. Sherman, pp. 92 - 93.

17. Upson Th. With Sherman to the Sea. Baton Rouge. 1943, pp. 115 - 116.

18. The Blue and the Gray. Vol. II, p. 932.

19. Sherman W. T. Op. cit. Vol. II, p. 66.

20. Dupuy R. E. and T. N. The Compact History of the Civil War. N. Y. 1962, p. 335.

21. The Blue and the Gray. Vol. II, p. 932.

22. Ibid.

23. Long E. with B. The Civil War Day by Day. Garden City. 1961, p. 542.

24. Carter S. Op. cit, p. 221.

25. Ibid., p. 224. Высказывались, впрочем, и более сдержанные мнения. Так, майор Дж. Коннолли вспоминал: "Это была тяжелая, но не невосполнимая утрата. А вот, лишись мы старого папаши Томаса, такой удар был бы равен потере целой дивизии" (Tragic Years 1860 - 1865. Vol. II. N. Y. 1960, p. 196).

26. The Blue and the Gray. Vol. II, p. 933.

27. Ibid.

28. Grant U. S. Personal Memoirs. Vol. II. N. Y. 1894, p. 437.

29. Upson Th. Op. cit, pp. 123 - 124.

30. Ibid., p. 124.

31. Long E. with B. Op. cit., p. 563.

32. Carter S. Op. cit., p. 314.

33. Lincoln A. The Collected Works. Vol. VII. New Brunswick. 1953, p. 514.

34. Carter S. Op. cit., p 318.

35. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 30, с. 350.

36. Wheeler R. Op. cit., p. 91.

37. Lincoln A. Op. cit. Vol. VII, p. 533.

38. Report of Major General W. T. Sherman, p. 191.

39. Tragic Years. Vol. II, p. 889.

40. Sherman W. T. Op. cit. Vol. II, pp. 126, 127.

41. Report of Major General W. T. Sherman, p. 222.

42. Ibid., pp. 226, 253.

43. Grant U. S. Op. cit., Vol. II, p. 562.

44. Marszalek J. E. Op. cit., p. 174.

45. Grant U. S. Op. cit. Vol. II, p. 557.

46. The Blue ant the Gray. Vol. II, p. 924.

47. Miers E. The General Who Marched to Hell. N. Y. 1951, p. 266.

48. Report of Major General W. T. Sherman, pp. 281, 282.

49. Ibid., p. 285.

50. Porter H. Campaigning with Grant. N. Y. 1906, p. 359.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      Чуть позже добавлю. Просто времени на дословный перевод "анонимного купца" сегодня нет.
    • Визуализация объектов и событий
      Вот тут - простор для зубоскальства: http://chroniquesintemporelles.blogspot.ru/2017/02/supplices-chinois.html Если искать исходники - то зачастую они относятся к истреблению французских миссионеров во Вьетнаме в 1838 г. А еще - вот император Даогуан (1820-1850) в европейском изображении: Он же - но в китайском изображении:
    • Пыль-пыль-пыль-пыль от шагающих сапог (Судан 1898)
      https://www.youtube.com/watch?v=6zA06imjl1Q   И ее слова: News that came that morning told that the main force had been slain,
      Chance for peace and justice gone, and all talks had been in vain
      A prince had been offended and he had gone the path of war
      Now that 1500 men are dead, and the Zulus at the door Zulus attack,
      Fight back to back 
      Show them no mercy and
      Fire at will,
      Kill or be killed 
      Facing, awaiting A hostile spear, a new frontier, the end is near 
      There's no surrender 
      The lines must hold, their story told, Rorke's Drift controlled Later on that fateful day as they head towards the drift,
      Stacking boxes, fortifying, preparations must be swift
      Spears and shields of oxen hide facing uniforms and guns,
      As the rifles fire echoes higher, beating like the sound of drums Zulus attack,
      Fight back to back 
      Show…
    • Троецарствие (комплекс вооружения)
      Кстати, сравните нао с дотаку: Поздние дотаку не имели язычка и по ним били колотушкой снаружи.  
    • Троецарствие (комплекс вооружения)
      Повсюду бунчуки и знамена, и ясно видны один всадник в доспехах с защитой шеи, двое всадников с "нао" (что значит "нао" - непонятно), двое всадников с хвостами барсов [на шлемах] - всего 5 всадников. 鐃 нао - это колокольчик без язычка, по которому бьют, как по гонгу, чтобы остановить атаку и заставить войска отступить. \ 頸鎧 цзинкай - это панцирь с латным воротником, которых много на фресках из Когурё и еще больше - в реконструкциях из корейских музеев: Кстати, известные затруднения вызывает фраза: 珥豹尾者 эр баовэй чжэ Тот, который (чжэ) воткнул в головной убор (эр) хвост барса (баовэй).  Эр - это или "затыкать за ухо, продевать в ухо", или же "крепить на головной убор" (в данном случае, думаю, на шлем). Но сам по себе хвост барса - очень длинный. Как его крепили и носили - пока не совсем ясно. Данные иконографии не сильно помогают (надеюсь, что это только пока).
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • "Примитивная война".
      Автор: hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia &the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.

    • Манухин А.А. Русская революция 1917 года в "прогрессистской" общественно-политической мысли США // Новая и новейшая история. №5. 2016. С. 160-170.
      Автор: Военкомуезд
      А.А. МАНУХИН
      РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1917 года В "ПРОГРЕССИСТСКОЙ" ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ США

      Манухин Алексей Анатольевич - кандидат исторических наук, доцент кафедры истории факультета социальных и гуманитарных наук Московского государственного технического университета им. Н.Э. Баумана (Москва, Россия).

      Роль США в событиях Русской революции 1917 г. и Гражданской войны - не новая тема в исторических исследованиях. Историков интересуют вопросы дипломатии, военной и экономической политики, идеологии, которые привели к тому, что Д.Э. Дэвис и Ю.П. Трани назвали "наследием Вудро Вильсона" [1]. Уже на рубеже 20-30-х годов XX в. вышли исследования, надолго определившие дружественное отношение значительной части англо-американских историков к взаимодействию нового Советского государства с внешним миром, в частности, по своему осуждению интервенции [2].

      После Второй мировой войны в американской историографии были созданы ставшие классическими работы Дж.Ф. Кеннана и А.С. Линка [3]. Последующие историки вступали в полемику с ними, особенно с Линком, встроившим русскую политику Вильсона в его "моральную дипломатию". "Ревизионисты" 60-70-х годов XX в. часто придавали новое звучание аргументам, выдвигавшимися противниками изоляции Советов в межвоенный период [4]. Были созданы исследования, детально рассматривающие роль представителей различных группировок в рамках американского либерализма в курсе Вашингтона по отношению к Советской России и СССР [5].

      Советская историография в послевоенное время также изучала взаимодействие революции с внешним миром. Находило отражение и влияние русской революции на американскую внутриполитическую обстановку, общественные движения6. Со временем исследователи начали рассматривать действие американского /160/

      1. Дэвис Д.Э., Трани Ю.П. Первая холодная война. Наследие Вудро Вильсона в советсго-американских отношениях. М., 2002.
      2. Schuman F.L. American Policy toward Russia since 1917. New York, 1928; Fischer L. The Soviets in World Affairs: A History of Relations between the Soviet Union and the Rest of the World London, 1930.
      3. Kennan G.F. Russia Leaves the War. Princeton, 1956; idem. The Decision to Intervene. London, 1958; idem. Russia and the West under Lenin and Stalin. Toronto, 1961; Link A.S* Wilson the Diplomatist. New York, 1974; idem. Woodrow Wilson. Revolution, War and Peace. Arlington Heights,
      1979.
      4. Gordon Levin N. Woodrow Wilson and World Politics. New York, 1968; Gardner L.C. Wilson and Revolutions, 1913-1921. Philadelphia, 1976; Unterberger B.M. Woodrow Wilson and the Russian Revolution. - Woodrow Wilson and a Revolutionary World, 1913-1921. Chapel Hill, 1982.
      5. Lasch Ch. The American Liberals and the Russian Revolution. New York - London, 1962; Filene P.G. Americans and the Soviet Experiment, 1917-1933. Cambridge Hissi)? 1967.
      6. Фураев В.К, Октябрьская революция и общественное мнение США (1917-1920 гг.). М., 1967; Ганелин Р.Ш. Россия и США, 1914-1917 гг. Л., 1969; его же. Советско-американские отношения, 1917-1918. М., 1975.

      внешнеполитического механизма в "русском вопросе" в рамках общемировых процессов революционной модернизации [7]. В постсоветской отечественной американистике также стало уделяться внимание "цивилизационному" взаимодействию России и США [8]. В большинстве работ авторы обращаются к позиции представителей американских общественных движений, неформальной дипломатии и "мягкой силы" в эпоху русской революции как к одной из составляющей "либерального интернационализма" президента В.Вильсона (1913-1921). Справедливо отмечается, что без влияния многочисленных советников его внешняя политика никогда бы не стала столь противоречивой [9]. Достаточно хорошо изучена подготовка принятия решения об интервенции в Россию в 1918 г., ее развитие и результаты. Но при этом остается без ответа один существенный вопрос: что именно представляли собой участники русской революции в глазах творцов внешней политики США и их советников, а также широкой общественности.

      Настоящая работа посвящена установлению того, как понималась в США русская революция, ее движущие силы и участники, и насколько большое значение это имело для выработки конкретных шагов. В центре внимания будут находиться в основном носители "прогрессистского", в широком смысле этого термина, мировоззрения. К их числу относились буржуазные "реформисты" и правые социалисты, поддерживавшие внутриполитический курс Вильсона, левые либералы, всегда настроенные более критично. При всех различиях, их объединяли неприятие идеологии господства безудержной экспансии американского капитала и готовность в принципе признать необходимость революций. Вместе они выступали проводниками того, что сейчас принято называть "мягкой силой": комплексом дипломатических, экономических, пропагандистских мер, используемых в проведении внешнеполитического курса.

      Общественная мысль накануне и во время Первой мировой войны лишь отчасти могла подготовить американцев к восприятию событий в России. С одной стороны, на протяжении уже примерно четверти века в США развивалось прогрессивное движение, стремившееся к "оздоровлению" общества без отхода от базовых демократических ценностей. Так, Г. Кроули, один из основателей журнала "The New Republic", писал: "Если человеческую натуру и нельзя улучшить с помощью институтов, то демократия представляет наиболее безопасную форму политической организации" [10]. Расширение участия граждан в политике и государственном управлении было целью таких организаций, как Социалистическая партия Америки Ю. Дебса и Прогрессивная партия экс-президента Т. Рузвельта, вступивших в борьбу за Белый дом на выборах 1912 г. С другой стороны, в отношении к внешнему миру носители прогрессистской идеологии часто рассматривали проблемы колоний и развивающихся стран в духе постулатов о "бремени белого человека". По выражению К. Лэша, они /161/

      7. Gardner L.C. Safe for Democracy: the Anglo-American Response to Revolution, 1913-1921. blew York, 1984; Foglesong D.S. America's Secret War against Bolshevism: U.S. Intervention into the Russian Civil War, 1917-1920. Chapel Hill - London, 1995; The Global Ramifications of the French Revolution. Cambridge, 2002; Дэвис Д.Э., Трани Ю.П. Кривые зеркала: США в их отношениях jc Россией и Китаем в XX веке. М., 2008.
      8. Печатное В.О. Уолтер Липпман и пути Америки. М., 1994; Романов В.В. В поисках нового миропорядка: внешнеполитическая мысль США (1913-1921 гг.). М. - Тамбов, 2005; Листиков С.В. США и революционная Россия в 1917 году. М., 2006; Мальков В.Л. Россия и США в XX веке. М., 2008; Журавлева В.И. Понимание России в США: образы и мифы, 1881-1914. N.,2012,
      9. Neu Ch.E. Woodrow Wilson and His Foreign Policy Advisers. I Artists of Power: Theodore poosevelt, Woodrow Wilson and Their Enduring Impact on U.S. Foreign Policy. Westport (Conn.), 2006, p. 77-78.
      10. Croly H. The Promise of the American Life. Cambridge (Mass.), 1909, p. 400.

      полагали, что "людям предначертано судьбой носить ботинки и быть прихожанами Методистской Епископальной Церкви" [11].

      Американское общественное сознание сопереживало усилиям по свержению тирании. Порой официальные одобрения этому исходили из уст первых лиц государства. Например, В. Вильсон, выступая в Индианаполисе 8 января 1915 г., затронул вопрос о судьбе революционной Мексики: "Билль о правах штата Виргиния, которого я придерживаюсь, предусматривает, что каждый народ может устанавливать правительство по собственному усмотрению. Так вот, 80% мексиканцев до сих пор не имели возможность влиять на то, кто и как ими управляет... Страна принадлежит им, свобода, если они смогут ее добиться, и да поможет им в этом Бог, также будет принадлежать им. Это не мое и не ваше дело, когда и каким путем они придут к ней" [12]. Впрочем, позиция Вильсона для большинства американцев выглядела слишком смелой, им была ближе собственная освободительная революция, как самая бескровная и "конструктивная" [13].

      В историографии неоднократно отмечалось, что образ России рисовался в США чаще в черно-белых тонах. Одна крайность - империя без элементарных гарантий неприкосновенности личности и собственности, деспотия царя и чиновников, вынуждающих народ отвечать бомбами, револьверами и бунтами [14]. Этому активно способствовали русские политические активисты, как либералы, так и социалисты, эмигранты, число которых в Америке неуклонно росло. Другой портрет, нарисованный интеллектуалами-русофилами вроде филантропа Ч. Крейна, публициста и путешественника Дж. Кеннана и одного из первых американских ученых-славистов С. Харпера, идеализировал русский крестьянский "мир", указывал на глубокую духовность православия, его особую роль в становлении и развитии русской цивилизации, подчеркивал такие черты русских, как нравственность, открытость и добродушие [15].

      Вступление авторитарной России в Первую мировую войну в союзе с демократическими Великобританией и Францией стало "моральной проблемой" для американских интеллектуалов. Они были убеждены в ослаблении царской власти в результате войны и возможном государственном переустройстве. В 1915 г. умеренный социалист У.И. Уоллинг писал, возлагая надежды на неизбежность реформ в России; "Мы в Америке склонны смотреть на 180-миллионную русскую нацию глазами 5 млн инородцев" [16]. Все это оказалось плохой подготовкой к развитию событий после Февраля. Представители американского академического сообщества поздравляли лидера партии кадетов и первого министра иностранных дел Временного правительства П.И. Милюкова со свержением самодержавия, призывая работать над тем, чтобы "эволюция завершила работу революции". Деятельное участие в строительстве новой жизни должны были принять возвращающиеся на родину эмигранты [17].

      Первое время у американцев не было серьезного беспокойства о скорой радикализации революции. Харпер 16 марта 1917 г. писал сыну Крейна Ричарду, личному секретарю госсекретаря США Р. Лансинга: "Цель революции - та же, что была у Думы и общественных организаций на протяжении последних полутора лет: создать условия, которые позволят России проявить всю свою силу" [18]. 27 марта президент Гарвардского университета Ч.У. Эллиот в письме президенту Вильсону утверждал: /162/

      11. Lasch Ch. Op. cit., р. 2.
      12. The Papers of Woodrow Wilson (далее - PWW), in 69 v., v. 32. Princeton (N.J.), 1980, p. 37-38.
      13. Журавлева В.И. Указ. соч., с. 626.
      14. Harper S.N. The Russia I Believe in. Chicago, 1945, p. 10.
      15. Дэвис Д.Э., Трани Ю.Л. Кривые зеркала.Щ с. 66.
      16. Журавлева В.И., Фоглесонг Д.С. Русский "Другой": формирование образа России в США (1881-1917). - Американский ежегодник-2004. М., 2006, с. 274.
      17. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГА РФ), ф. 579. П.Н. Милюков, оп. 1, д. 4969, л. 2.
      I8. PWW, v. 41, Princeton (N.J.), 1983, р. 417.

      "На данный момент революция в России представляется мне наилучшим результатом войны, в том, что касается будущего благополучия человечества" [19]. Ожидалось, что демократическая Россия превратится в силу, способную нести бремя военных усилий. Подготовка администрации Вильсона к вступлению США в войну на стороне Антанты подстегивала нетерпеливость американцев.

      6 апреля 1917 г. США и Россия стали союзниками в войне. Американская дипломатия долгое время не осознавала шаткости положения Временного правительства. Посол в Петрограде Д. Френсис сообщал, что кабинет князя Г.Е. Львова отражает все нападки Совета рабочих и солдатских депутатов. Он докладывал Лансингу 21 апреля 1917 г.: "Крайний социалист или анархист по имени Ленин выступает с неистовыми речами, укрепляя тем самым правительство; ему умышленно дают продолжать и в подходящее время вышлют" [20]. Однако Лансинг сделал вывод о том» что перспективы России далеко не безоблачны. Уже 11 апреля он писал президенту: "Нужно помешать социалистическим элементам в России провести в жизнь программу, которая уничтожит эффективность союзных держав" и предложил направить в Россию комиссию для исследования положения, помощи советами Временному правительству и проведения переговоров о займах и кредитах. В нее предполагалось включить лидера Американской Федерации труда (АФТ) С. Гомперса, для влияния на рабочий элемент [21].

      Так начиналась история миссии в Россию во главе с сенатором Э. Рутом. В итоге "рабочий элемент" Америки в ее составе представлял не консервативный Гомперс, а его заместитель Дж. Данкэн и правый социалист Ч.Э. Рассел, активный сторонник объединения усилий рабочих союзных стран для войны. Обладатель миллионного состояния, Рассел был удобной мишенью для поворота агитации русских интернационалистов против тех рабочих лидеров, которые поддерживали войну. Не добившись успеха у московских и петроградских рабочих, Рассел, тем не менее, осознал силу Советов и антивоенных настроений [22]. В августе он писал, что Восточный фронт является главным, и положение на нем "полностью зависит от состояния умов в массе русского народа". Надо ему объяснить, "за какие цели воюет Америка", поскольку "большинство русских считает, что мы воюем ради наживы" [23].

      Позиция Рассела отражала взгляды американских "военных социалистов". Дилемму об участии в войне они решили за счет идеи "социалистического интернационализма", под которым понималась широкая реформистская политика. Участие США в войне поддерживали такие публицисты, как Рассел, Уоллинг, Э. Пул, Д. Спарго [24]. Так, Спарго, старый член Социалистической партии Америки, писал Вильсону сразу после его речи к Конгрессу о вступлении в войну; "Душой я уже надел хаки". Он утверждал на Чрезвычайном конвенте социалистов: "Теперь, когда война стала свершившимся фактом, мы считаем, что наш долг состоит в том, чтобы помочь нашей стране и ее союзникам выиграть войну как можно скорее" [25]. Став основателем альянса "Американские рабочие за свободу и демократию", а затем Социал-демократической лиги, Спарго превратился в важного агента администрации Вильсона по мобилизации рабочего общественного мнения. /163/

      19. Ibid., p. 481.
      20. Papers relating to the Foreign Relations of the United Slates (FRUS). 1918. Russia, v. I: Wash.
      (D.C.), 1931, p. 27.
      21. PWW, v. 42. Princeton (N.J.), 1983,p. 36-37,
      22. Ганелин Р.Ш. Россия и США, 1914-1917, с. 183.
      23. The New York Times, 13.VIII.1917.
      24 Thompson J.A. Reformers and War: American Progressive Publicists and the First World War. Cambridge (Mass.), 1917, p, 185-193.
      25 Radosh R. John Spargo and Wilson's Russian Policy, 1920. - Journal of American History, 1965,v.52, №3, p. 550.

      Важно понимать, что для них подлинными социалистами были лишь те, кто поддерживал участие в войне с Германией. Именно "тевтонский милитаризм" представлялся им главным препятствием для построения социальной справедливости во всем мире. Интернационалистские силы, подобные большевикам в России, они вообще выводили за рамки "социализма", некорректно применяя к ним термины "анархисты" или рассматривая их как агентов Германии. Проявлением последнего стала декларация против Стокгольмской социалистической конференции, подписанная Расселом, Уоллингом и Пулом. Представитель левого крыла Социалистической партии Америки, антивоенный социалист М. Хилквит, в письме Лансингу указывал на необоснованные обвинения в том, что вся конференция - "немецкий трюк" [26]. По сути, их линия сводилась к поддержке русского "оборончества", при явном непонимании узости его базы.

      На другом фланге прогрессизма были иные настроения. Левые либералы ожидали увидеть в России деятельность "пробудившихся масс". К. Лэш объединял этих людей в категорию "антиимпериалистов" [27]. При этом они отличались друг от друга пределами, до которых считали возможным развитие революции. Среди них следует назвать таких видных публицистов, как У. Вейл, Л. Колкорд, Н. Хэпгуд, Л. Стеффенс. Последний в 1917 г. также лично ознакомился с положением в России. Знаменитый "разгребатель грязи" начала XX в., он в 1916 г. совершил путешествие по Мексике, сделав ряд далеко идущих выводов о развитии революции в этой латиноамериканской стране. Стеффенс пытался выступать в роли посредника между Вильсоном и мексиканским президентом В. Каррансой, когда посланный в Мексику экспедиционный корпус бригадного генерала Дж. Першинга едва не вступил с мексиканской армией в полномасштабные боевые действия, приписав себе решающую роль в разрешении этого конфликта [28]. По его мнению, либерально-реформистское правительство Каррансы строило "экономическую демократию" - передовую форму общественных отношений. Неотъемлемой ее частью должно быть нарушение прав и свобод индивида в интересах всего общества [29].

      С такими воззрениями он отправился в апреле 1917 г. в Россию вместе с Ч. Крейном и военным корреспондентом У. Шепардом. Вопреки "радикальной теории", предсказывавшей революции в развитых индустриальных странах, в Европе революция вспыхнула в "отсталой" России, где, "как и в Мексике, крестьяне были неграмотные, а рабочие неорганизованные" [30]. Практически сразу же по прибытии в Петроград Стеффенс, по его словам, осознал, что Временное правительство - "не настоящее", а настоящим правительством являлась "вонючая толпа, которую представлял собой Всероссийский Съезд Советов". Посол Френсис, когда ему было указано на это, не проявил должного внимания. Как и вся западная дипломатия, русские "реформаторы американского типа", вроде Милюкова, "не изучали революции", а потому упустили ее начальный этап. Люди в России смешивали "демократию, анархизм, социализм и прочие учения, о которых они услышали". "Я впервые в жизни увидел прямую демократию своими глазами", - резюмировал Стеффенс [31]. Рабочие и солдаты, с которыми он попытался вступить в полемику на митинге во время первого кризиса Временного правительства, поразили его своим "глупым, но честным" понимания свободы как "вседозволенности" [32]. Стеффенсу предстояло сыграть роль в формиро-/164/-

      26. PWW, v. 42, р. 268-269.
      27. Lasch Ch. Op. cit., p. 35. v , ,qm . 746-740
      28. SteffensL. The Autobiography of Lincoln Steffens. New York, 1931, p. 736-740.
      29. Steffens L. Into Mexico - and Out! - Everybody's Magazine, 1916, v. 34, № 5, p. 545
      30. Steffens L. The Autobiography of Lincoln Steffens, p. 743.
      31. Ibid., p. 748, 753.
      32. Ibid., p. 755-756.

      вании политики США в "русском вопросе" позднее, однако уже в 1917 г. он уже был готов оправдать большевиков.
      Большую роль в выработке практических рекомендаций по русскому вопросу стали играть лица, вошедшие в созданный Белым домом осенью 1917 г. первый в истории американской внешней политики "мозговой центр" - рабочую группу "Исследование", во главе с президентом Нью-Йоркского колледжа С. Мезесом. Ученые, журналисты, издатели объединили усилия в работе по достижению США желаемого исхода войны и послевоенного мироустройства. Неформальным "куратором" его стал советник Вильсона по внешней политике полковник Э.М. Хауз. Очень заметной фигурой в нем стал коллега Кроули по "New Republic" У. Липпман [33].

      После второго кризиса Временного правительства и образования кабинета А.Ф. Керенского выкристаллизовалась идея пропаганды как основного оружия для удержания России в войне. 6 августа 1917 г. Липпман представил Хаузу "Меморандум стратегии союзников". Ключевая идея заключалась в том, что Россия без помощи союзников будет просто вынуждена пойти на сделку с Германией, так как правительство кайзера имеет широкий выбор путей ее подчинения, в том числе такого, когда русская армия будет восстановлена при помощи немцев и поставлена под руководство диктатора. "Мы должны избежать минусов как слабого, так и сильного русского правительства". Липпман предлагал провести конференцию вместе с представителями России, на которой будет создана Лига демократических наций, что найдет поддержку всех патриотических и антигерманских сил, позволив нейтрализовать действия "экстремистов", стремящихся к выходу из войны [34]. Спустя неделю Вильсон представил на рассмотрение Лансинга письма секретаря миссии Рута, издателя Стенли Уошборна. Автор, привлекая внимание к таким чертам русских, как "мягкость, добродушие и покорность с самыми благими намерениями, но в сочетании с медлительным умом", также указывал на пропаганду как на единственное действенное средство. Государство в полном смысле этого слова отсутствует в России, поэтому надо иметь дело "с народом". При этом американцам следовало проявить терпение, относиться к русским, "как к детям". В качестве весомого аргумента он сообщал о поддержке американских предложений о пропаганде командующим Юго-Западным фронтом А.А. Брусиловым, который полностью обещал свое содействие в ее распространении [35].

      В условиях восходящей звезды нового Верховного главнокомандующего, генерала Л.Г. Корнилова, опасения либералов, что немцы используют русских "реакционных монархистов" усилились. В их сознании русский консерватизм был почти неизменно прогерманским, следовательно, враждебным. Мятеж против правительства Керенского был встречен в США крайне негативно: подозревали, что им руководят немцы, поэтому Корнилову от всей души желали поражения, которое не заставило себя долго ждать [36].

      "Патриарх" среди советников администрации в русском вопросе, Дж. Кеннан, неоднократно критиковал Временное правительство за его "робкую политику" [37]. Один из столпов американской прогрессистской периодики, журнал "Outlook", в редакции которого Кеннан работал и издавна публиковался, в редакционной статье 1 августа '917 г. с тревогой отмечал: "Поражения России - это наши поражения. Все, что Германия выиграет у России, мы обязаны помочь компенсировать". Кеннан считал, что Равная ошибка таких людей, как Милюков, заключалась в "уступках идеалистам, теоретикам, социалистам и крайним радикалам", Среди виновников распространения /165/

      33. Печатное В. О. Указ. соч., с. 74.
      34. PWW, v. 43. Princeton (N.J.), 1983, p. 407-408.
      35. Ibid., p. 460-461,
      36. Листиков С.В. Указ. соч., с. 179-180, 185-186.
      37. Foglesong D.S. America's Secret War against Bolshevism, p. 54.

      в России утопических идей журнал упомянул М.А. Бакунина, П.А, Кропоткина и Л.Н. Толстого [38].

      Штатный корреспондент "Outlook", Г. Мейсен, взял интервью у министра иностранных дел Временного правительства М.И. Терещенко, высказавшегося, что немецкие агенты зачастую орудуют в России под личиной анархистов и социалистов. Министр предупреждал, что сторонник дела союзников должен проявлять осторожность, передвигаясь по улицам Петрограда, так как на каждом углу он может столкнуться с митингом, которым управляет "подкупленный агент, изображающий из себя интернационалиста" [39]. При всей легковесности вышеприведенных аргументов можно увидеть мотив, который еще долго преобладал в американских оценках: неспособность и несамостоятельность русских масс и политиков. Любые решительные шаги Россия могла предпринять лишь под эгидой внешних сил - союзников или немцев.

      Осенью 1917 г. на авансцену вышли организации, располагавшие значительными финансовыми средствами для идеологической работы в России: Американский Красный Крест (АКК), Комитет общественной информации (КОИ), мощный пропагандистский орган под председательством Дж. Крила, созданный для координации действий администрации и прессы в войне, и Ассоциация молодых христиан (АМХ), неправительственная организация с большим количеством отделений по всему миру, распространявшая "современное" христианство вкупе с идеями прогресса. Между ними существовала конкуренция, и часто они видели противоположные пути решения "русского вопроса" [40]. Наиболее заметными их активистами стали такие лица, как "ветеран" муниципального движения в Чикаго, полковник АКК Р. Робинс, журналист "Harper's Weekly" А. Буллард, возглавивший русское отделение КОИ, Э. Сиссон, ставший секретарем его Петроградской секции, и секретарь АМХ Д. Мотт, прибывший в Россию вместе с миссией Рута.

      Буллард был единственным, кто не только посещал Россию накануне и во время революции 1905-1907 гг., но также был известен в ее социалистических кругах. В мае 1917 г. его рекомендовали Вильсону как американца, "лучше всех разбирающегося в русских социалистах, которого знают и ценят в России" [41]. Сам Буллард отказался сопровождать миссию Рута, поскольку желал "в полной мере проявить свои знания журналиста" [42]. Дж.Ф. Кеннан аттестовал его как обладателя "лучшего американского ума" из всех, кто побывал в революционной России [43]. Прибыв в Петроград в июле 1917 г., Буллард и Сиссон издавали речи президента Вильсона, его обращения к Временному правительству, плакаты и листовки. Буллард написал несколько брошюр о дружественном отношении США к России и причинах ее вступления в войну [44]. Крил, защищая Сиссона от обвинений в некомпетентности, в послании Вильсону обнаруживал, что к действиям в России он относился так же, как и к любой кампании "паблисити" в Америке: "Мне нужен человек... который проникнет в Россию, найдет нужных людей, организует связь, издательскую работу, показ фильмов, создание плакатов, точно определит, что мы хотим и чего мы не хотим" [45].

      КОИ и АМХ развернули кипучую деятельность по изданию листовок для армии и тыла, устроили на фронтах демонстрацию фильмов о промышленной мощи Америки, ее идеалистических мотивах при вступлении в войну. Планировалось даже /166/

      38. The Outlook, v. 116,1.V1II.1917, p. 499.
      39. Ibid., 29.VIII.1917, p. 545.
      40. Fike C.E. The Influence of the Creel Committee and the American Red Cross on Russian-American Relations, 1917-1919. - The Journal of Modern History, 1959, v. 31, № 2, p. 94.
      41. PWW, v. 42, p. 254-255.
      42. Ibid., p. 378.
      43. Kennan G.F. Russia Leaves the War, p. 49. '
      44. Bullard A. Utters of an American Friend. New York, 1917; BullardA., Poole E. How the War Came to America. New York, 1917.
      45. PWW, v. 44. Princeton (N.J.), 1984, p. 434-436.

      издание солдатской газеты. Мотт был поражен темпами духовного "обновления" Русской православной церкви ("за последний год она в своем развитии претерпела больше изменений, чем за последние двести лет"). Некоторые русские архипастыри обращались к нему с просьбами "использовать американских лекторов для работы среди тыловых войск" [46]. АМХ преследовала в России далеко идущие цели: ее руководство и представители на местах справедливо считали ее страной, переживавшей глубокий духовный кризис, чем следовало воспользоваться для победы над "реакционным" православием и распространения англосаксонского протестантизма [47]. Незадолго до свержения Временного правительства АМХ сумела добиться от него права беспошлинного провоза всех грузов по железным дорогам России [48].

      Широкую работу вела миссия АКК, которой руководил миллионер-горнозаводчик У.Б. Томпсон, потративший 1 млн долл. из своего кармана, его правой рукой был Робинс. Наряду с предоставлением больших объемов гуманитарной помощи, миссия занималась пропагандой, в том числе с участием старых революционеров-народников Е.К. Брешко-Брешковской ("бабушка русской революции") и Н.В. Чайковского, эсера Г.Г. Лазарева, генерал-майора С.К. Неслуховского и секретаря Керенского Д.В. Соскиса, составивших руководство Комитета по гражданскому воспитанию Свободной России [49].

      В самый день свержения Временного правительства Рассел передавал Вильсону свои соображения о наилучшем способе повлиять на ситуацию в России: "Если русская армия бежит и не хочет больше сражаться, так это потому, что русский народ не считает войну своей... Войну начал царь, один этот факт вызывает у рядового русского предубеждение против нее... Рядовой русский... признает лишь долг демократа сражаться за демократию... разъяснительная кампания в России должна проводиться строго в этом русле... Самым полезным будет показ фильмов и распространение листовок о борьбе за демократию во всем мире, с изображением героев-демократов и принесенных ими жертв" [50]. О том, насколько эффективными были в России исторические примеры "героев-демократов", рассказал в своих мемуарах Харпер. Еще летом 1917 г. он остановил на вокзале в Петрограде двух солдат и показал им портрет Дж. Вашингтона, сказав, что это борец за те же идеалы, за которые сейчас борются союзники. Единственной реакцией была глубокомысленная ремарка одного из солдат: "На вид богатый господин" [51]. Вильсон ответил Расселу, что "инстинктивно" он и сам так думает [52].

      Русские войска продолжали терпеть жестокие поражения: 3 сентября 1917 г. (н. с.) была сдана Рига. Однако американская пресса в большинстве своем не теряла оптимизма. Вспоминали, как в 1812 г. была оставлена Москва для достижения стратегической победы. Высказывались надежды на восстановление боеспособной армии правительством, которое возглавит страну по итогам выборов в Учредительное собрание [53]. Скептические высказывания были немногочисленны. Так, в "New Republic" вышла статья Г. Брейлсфорда "Ключ к России". Он указывал: "Главное - это малопроизводительная промышленность России, ее протяженные и не отлаженные железные дороги... Скоро возникнет угроза голода... Ни речи Керенского, ни прокламации /167/

      46. Ibid., v. 43, p. 13-14; v. 44, p. 66-69.
      47. Foglesong D.S. The American Mission and the "Evil Empire": the Crusade for a "Free Russia" Be 1881. New York, 2007, p. 40, 43.
      48. ГА РФ, ф. Р-200. Министерство иностранных дел Российского правительства, оп. 1, д. 130, л. 11.
      49. Salzman N. V. Reform and Revolution. The Life and Times of Raymond Robins. Kent (OH) - London, 1991, p. 188.
      50. PWW, v. 44, p. 557-558.
      51. Harper S.N. Op. cit., p. 100.
      52. PWW, v. 44, p. 558.
      53. The Literary Digest, 8.IX.1917, p. 16, 18.

      оветов, ни даже смертная казнь не сможет заставить отсталую, заброшенную, примитивную, аграрную страну вести войну на современном индустриальном уровне" [54].

      Переворот в ночь на 7 ноября не сразу восприняли всерьез даже в самом Петрограде. Разноголосица во мнениях и предсказаниях была и в Америке. Стереотипы сформировавшиеся на протяжении 1917 г., а подчас и раньше, играли ключевую роль в оценках ближайшей перспективы России. После того, как Совет народных комиссаров обратился к правительствам Четверного блока с предложением о мирных переговорах, отношение становилось все более негативным. Образы обманутого русского народа чередовались в американской прессе с карикатурами на "иуд" В.И. Ленина и Л.Д. Троцкого. Постепенно возобладало мнение о предательстве Россией дела союзников, которое не должно остаться безнаказанным [55].

      21 ноября журнал "Outlook" опубликовал панегирическую статью о Брешко-Брешковской, а также ее "Послание к американскому народу", в котором она возлагала вину за переворот на немецких агентов, щедро снабдивших деньгами "черносотенцев" и обманувших "некультурный народ". При этом "крестьяне, рабочие и особенно лучшая часть армии, казаки, это все республиканцы и больше не допустят никаких изменений" [56]. Редакция получила письмо читателя к Кеннану, в котором тот утверждал: "Всем нам известно, что с начала и до конца революция в России была вызвана социалистическо-анархической группой, а респектабельные элементы никогда не имели к ней отношения". Кеннан поспешил ответить, что Февральская революция была венцом "полувековой борьбы за свободы" настоящих революционеров - дворян и примкнувших к ним представителей буржуазии и "людей ручного труда". Настоящие революционеры "бегут от большевизма, как от чумы". Своими сепаратными переговорами с врагом, публикацией секретных договоров и действиями против частной собственности лидеры большевиков скомпрометировали слово "социализм", отождествив его с "анархизмом" [57].

      Никакие указания консулов и военного атташе в Петрограде, бригадного генерала У. Джадсона, на то, что большевики "пришли надолго", потому что русское население и в особенности разложившаяся армия, не доверяют союзникам и не хотят сражаться, не могли переубедить сторонников пропагандистских методов [58]. Крил требовал от Сиссона: "Продолжайте трудиться, не считаясь с расходами... Опровергайте слухи о том, что поставки прекратятся. Пусть Брешковская и другие издают заявления и переводят памфлеты. Используйте АКК и АМХ, насколько это возможно". В то же время у сторонников администрации из числа прогрессистских интеллектуалов постепенно формировалось иное отношение к большевистскому перевороту. 3 декабря 1917 г. корреспондент газеты "Philadelphia Public Ledger" и постоянный автор статей в журнале "Nation", Л. Колкорд, писал президенту о необходимости отправки в Россию новой миссии, которой надлежало исправить ошибки миссии Рута. Она должна была по-настоящему разделять идеалы вильсонизма, объяснить их России, но при этом не состоять из социалистов.

      Послание Колкорда можно назвать "манифестом" американского левого либерализма в русском вопросе. "Я с самого начала говорил и писал, что большевики не такие черные, какими их малюют... мы отказывались признать, что 150 германских дивизий все еще удерживались на Восточном фронте... Мы увидим, что большевики принесли в Россию не хаос, а порядок... Разумеется, нас не интересует внутренняя политика большевиков. Она содержит в себе радикальную программу, но Россия готова к радиальной программе... Сейчас большевики создадут коалиционное правительство. /168/

      54. The New Republic, v. 12, 20.X.1917, p. 321, 324
      55. The Literary Digest, 8.IX.1917, p. 15,17.
      56. The Outlook, v. 117, 21.XI.1917, p. 461.
      57. Ibid., 19.XI1.1917, p. 638-639.
      58. PWW, v. 45. Princeton (N.J.), 1984, p. 104-105.

      представляющее всю России... это коалиционное правительство должно быть признано. Россия не хочет сепаратного мира, она будет требовать от Германии настоящего демократического мира", - писал он [59].

      Вильсон, который всегда чутко улавливал сигналы, исходившие от его сторонников, оформил эти предложения в собственную оболочку. В ежегодном послании Конгрессу он заявил: "Голоса человечества... призывают к тому, чтобы итоги этой войны не стали ни для кого приговором... Именно эта мысль была выражена в формуле "без аннексий и контрибуций". Лишь потому, что эта простая формула отвечала здравому суждению рядовых людей, она была использована хозяевами Германии для того, чтобы сбить с пути истинного русский народ, и любой другой, куда бы ни проникли их агенты, чтобы успеть добиться мира, прежде чем автократии будет преподан окончательный по своей убедительности урок" [60]. Колкорд горячо приветствовал слова Вильсона о России. В статье "Послание может вернуть русских в строй" он писал: "Большевики - не анархисты... это единственное правительство в демократическом лагере, которое осмелилось раскрыть цели союзников в войне. Речь президента - непосредственный результат действий Троцкого. ...ничего, кроме твердого и бескомпромиссного идеализма, выраженного в речи президента, не сможет удержать в строю народы Англии, Франции и России" [61].

      Развитие событий заставило Вильсона приступить к сбору информации из различных источников, что вскоре дало знаменитые "14 пунктов". В меморандуме группы "Исследование", подготовленном 4 января 1918 г. Мезесом и Липпманом, отмечалось, что русская революция может оказать на Германию разрушительное влияние, что США и их союзники должны использовать. Она проникнута антикапиталистическим духом; русский народ не примет протестантскую Германию как "хозяина" по религиозным соображениям, а среди "умеренных", которые обязательно скоро восстановят свое влияние, сильно развито "национальное чувство" [62].

      8 января 1918 г. Вильсон обратился к обеим палатам Конгресса, изложив свои "14 пунктов". В той части, которая была посвящена России, фигурировали именно те посылы, которые исходили от его советников в течение последнего месяца. Не оправдывая большевистский переворот, президент подчеркнул объективные условия, предложив России гарантии "самого широкого и свободного содействия со стороны других наций" [63]. Современные исследователи полагают, что неправомерно считать его позицию "смежной" или расширяющей идеи Ленина [64]. Тем не менее, в который раз обратившись к "народу" другой страны через голову его правительства, Вильсон создал условия для маневрирования в "русском вопросе".

      Понимание большевиков как "радикальной", но все же демократической, а не "реакционной" силы, от контактов с которой не следует отказываться, отделение их внешней политики от внутренней, наложило большой отпечаток на русскую политику Вашингтона с декабря 1917 по май 1918 г. Во многом такими соображениями руководствовался Робинс, когда стал выступать в качестве полуофициального канала связи между Советским правительством и Белым домом [65]. Благодаря его миссии США долгое время не делали окончательного выбора в пользу борьбы с большевизмом. Говоря о себе как о принципиальном противнике социальных экспериментов большевиков, Робинс считал /169/

      59. Ibid., p. 191-194.
      60. Woodrow Wilson: "Fifth Annual Message", December 4, 1917. - http://www.presidency.ucsb.
      edu/ws/?pid-29558
      61. The Philadelphia Public Ledger, 5.XII.1917.
      62. Ibid., p. 464.
      63. Wilson W. War and Peace. Presidential Messages, Addresses and Public Papers (1917-1924),
      v. 1-2. New York-London. v. 1, p. 160-161.
      64. Листиков С.В. "14 пунктов" и формирование "русской политики" Вудро Вильсона. - Российская история, 2015, №6, с. 133-135.
      65. Мальков В.Л. Раймонд Робинс открывает новый мир. - Новая и новейшая история, 1970, №2, с. 133-148.

      необходимым работать с фактами, которые указывали ему на возможность склонить их на сторону Америки" [65]. Не случайно впоследствии он обвинял администрацию в промедлении, из-за чего Совнарком-де и пошел на заключение "похабного" мира с немцами (дружественное послание Вильсона IV Всероссийскому Съезду Советов выглядело как одобрение этого шага). Иллюзию готовности пойти на сближение с США Ленину удавалось поддерживать до самого отбытия Робинса из России [66].

      "Прогрессистская" мысль США имела больше значение для восприятия американским обществом и политической элитой революции в России. Будучи сам по себе сложным явлением, прогрессизм порождал как отторжение в основном чуждого для Америки русского радикализма, так и попытки рационализировать его неизбежность и даже полезность. Это предопределило два подхода к проблеме выстраивания отношений США с участниками политической борьбы в России. Один из них был ориентирован на активное вмешательство в нее, главным образом, с целью дискредитации и ослабления большевиков. Наиболее ярким его выражением стала подготовка КОИ знаменитых "документов Сиссона". Другой предполагал поддержание диалога с большевиками в ограниченных масштабах (миссия У. Буллита в Советскую Россию в 1919 г.), при этом позволяя антибольшевистским силам получать финансовую поддержку из США. Когда в России разгорелась Гражданская война, а США стали участниками союзнической интервенции, обе линии продолжали развиваться, не только внося путаницу в политику администрации Вильсона на русском направлении, но и создавая новые "мифы" в сознании американцев.

      Новая и новейшая история. №5. 2016. С. 160-170.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Автор: hoplit
      В китайских и японских текстах часто мелькает оборот "имярек ворвался в строй врага, кого-то зарубил и вернулся". Варианты - "прорывался и возвращался", "неоднократно врывался и возвращался". 
      С одной стороны - можно предположить, что боевые порядки противников были довольно разреженными. Но вот сколько это - "довольно". 
      Жмодиков А. писал, что в конце 18 и начале 19 века регулярная кавалерия РИ строилась так, что по фронту на всадника полагался аршин. Реально - чуть менее метра. При этом, если два строя действительно сходились (редкий случай), то, чаще всего, они "проходили насквозь" с непродолжительным обменом ударами. Так как - две шеренги глубины, да интервалы между эскадронами и полками, да растягивание строя при движении, да неизбежное его нарушение - даже после считанных десятков метров на галопе/карьере. То есть - даже у регулярной кавалерии, с ее групповой подготовкой и ранжированием лошадей, к моменту контакта построение было схоже уже не на сплошную стену из людей и коней, а на ломаную прерывистую линию из групп всадников, так что два строя действительно могли "пройти насквозь".
      С учетом того, что про тех же казаков конца 18 и начала 19 века пишут, что плотность строя, аналогичную регулярной кавалерии, они поддерживать не могут... 
      Иррегулярная конница даже в "плотном строю" строились, скорее всего, свободнее, чем европейская на наполеонику. "Сколько метров" - вопрос, но даже полтора метра на всадника на фронте - уже много. Ранжирования лошадей не было. Коллективной подготовки не было, зато часто был героический этос. Строй в виде "клина" или "колонны" применялся не везде и не всегда. Но тогда можно сделать вывод, что, если доходило до контакта, построение должно было в гораздо большей степени напоминать "цепочку разрозненных групп с большими интервалами", чем у регулярной кавалерии 18-19 века. И всадник или группа всадников точно не имели проблем с выбором места, куда "можно ворваться". Отмечу - даже в тех условиях, когда изначальное построение противников являло собой "стену коней и людей", "колено к колену", "чтобы и ветер не мог проникнуть между нашими копьями", насколько это вообще возможно для иррегулярной конницы Средних веков.
       
      Бродящий по рунету фрагмент из Де ла Ну.
       
      Регулярная кавалерия 18-19 века карьером обычно скакала буквально несколько десятков метров в финале атаки, да и то - не всегда. Галоп - около 20 километров в час, обычно от менее минуты до пары минут, после чего эскадрону требовалась передышка. На этом фоне страдания и вздохи большей части авторов про "мелких и слабосильных" японских лошадей, которые под всадником в доспехах обычно скакали рысью со скоростью до 10 км/ч, развивая большую скорость только на короткое время - откровенно смешат. Размеры лошадей любят при этом сравнивать с современными породами, как будто в Средние века и ранее рыцари на тракенах разъезжали. Отсылки к степным лучникам, без каких-либо чисел, подразумевают, что уж они-то точно часами на карьере носились, пуская тучу стрел. Понятно, что были еще нюансы, тот же рыцарь мог иметь коня пусть и не столь внушительного, как кирасирский, зато - "только под бой", а не "две недели делал по 25 км, таща всадника и всю его поклажу". Но постоянно повторяющиеся в англоязычной литературе по Японии сравнения со "сферическим идеалом в вакууме", добросовестно переписываемые друг у друга еще века так с 19, утомляют.
    • Вильям Хейвуд. Среди углекопов // Борьба классов. 1931. №1. С. 89-99.
      Автор: Военкомуезд
      ВИЛЬЯМ ХЕЙВУД
      СРЕДИ УГЛЕКОПОВ
      Воспоминания

      Вильям Xейвуд, «Большой Билль» — один из наиболее видных и популярных вождей революционного крыла американского рабочего движения. Хейвуд был одним из руководителей синдикалистской организации «Индустриальные рабочие мира», созданной в 1906 г. в противовес насквозь реформистской Американской федерации труда, руководившейся С. Гомлерсом (резкую характеристику последнего читатель найдет в воспоминаниях Хейвуда). Хейвуд неоднократно подвергался судебным преследованиям и тюремному заключению. После Октябрьской революции Хейвуд примкнул к Коминтерну и вступил в американскую компартию. Последние годы своей жизни Хейвуд провел в Москве, где он внимательно следил за общественной и партийной жизнью. На опыте СССР он учился делать социальную революцию и строить социализм.

      Хейвуд умер в 1928 году 18 мая. Урна с частью его праха погребена у Кремлевской стены, другая, согласно его завещанию — на кладбище Хеймаркет, где похоронены жертвы чикагской драмы 1886 г.

      Публикуемые воспоминания Хейвуда дают чрезвычайно яркое описание революционных боев американского пролетариата. Хейвуд вырос на Западе. Его детство относится к тому периоду, когда волны переселенцев из юга Африки, востока Европы, гонимые Золотой лихорадкой, преодолевали тысячи километров для того, чтобы осесть в Калифорнии, Неваде, на золотом Западе. Окруженный переселенцами, неграми, остатками безжалостно истреблявшихся индейцев, между рудокопами к ковбоями, в обстановке бурного расцвета капитализма, неслыханной, жестокой эксплоатации — рос Хейвуд, как непримиримый враг капитализма.

      В такой обстановке Западной Америки сложился совершенно особый тип рабочего движения, резко отличавшийся от остальной Америка и державшийся революционной тактики. Стачки горняков на Западе, особенно в Колорадо — примеры подлинных классовых битв, превращались в настоящие сражения: горняки Занимали укрепленные позиции, правительство и предприниматели прибегали к провокации, взрывам, Арестовывали по тысячам участников стачек.

      Яркие мемуары Хейвуда совершенно разрушают неправильное представление об Америке как стране, где почти нет революционного пролетариата. Одновременно они дают представление и о слабостях движения, идеологии и тактике его руководителей, не поднявшихся до сознания необходимости организации революционной партии, не постигших тактики революционного марксизма. Достаточно указать, что сам Хейвуд предлагал в качестве программы Западной федерации постепенную скупку рудников рабочими организациями. При всем том «Книга Билля Хейвуда» превосходное доказательство того, что в эпоху империализма рабочий класс Америки революционизируется, стихийно, настойчиво ищет новых путей, новых форм классовой борьбы, создает новый тип революционных вожаков, которые, как Хейвуд, сумели найти пути ох Западной федерации к Москве, к единственной верной тактике — ленинского Коминтерна.

      На Запад!

      Моя мать, происходившая из шотландско-ирландской семьи, родилась в Южной Африке. Вместе с семьей она проделала путь от мыса Доброй Надежды к берегам Америки. Распродав все свое имущество, они покинули родину, чтобы переселиться в Калифорнию. Золотая лихорадка проникла в отдаленнейшие уголки земного шара. Люди устремлялись на Запад без малейшего представления о том, что их там ждет. В те времена не знали роскошных пароходов: многомесячное, томительное и опасное путешествие совершали на парусном судне. Опасность не оставляла путешественников и после высадки в порту: проехав 1800 миль поездом, они пускались в долгое путешествие по равнинам и горам в крытых фургонах, запряженных волами. Им угрожали несчастные случаи, болезни и нападения краснокожих враждебных индейцев, защищавшихся от нашествия белых.

      В пути, где-то в прерии, потерялся мой дядя, тогда еще маленький мальчик. Семья не знала, что с ним сталось. Его долго, но тшетно искали в длинном обозе и не нашли; /89/ не было его и среди погонщиков скота, гнавших стада волов, коров и мулов. Задерживаться обоз не мог, а семья отца не рискнула остаться для поисков пропавшего в беспредельной степи. Мальчика сочли погибшим, и, оплакивая его, переселенцы продолжали путь. Миновав Каньон эмигрантов, они увидали перед собой прекрасную долину. Перед ними расстилались мертвые воды Большого Соленого озера. Справа лежал город Новый Сион, основанный мормонами в 1847 году. Здесь семья по болезни отстала от обоза и решила ждать следующей партии переселенцев, надеясь, что пропавшего мальчика подберут и доставят сюда. Однако, вскоре по приезде в Сион моя бабушка, идя по улица, увидала своего сына с корзинкой яблок на руке. Она забрала его вместе с яблоками и привела домой к сестрам. Оказалось, что он пристал к переднему обозу и прибыл в город на неделю или две раньше.

      В Городе Соленого озера бабушка открыла гостиницу. Здесь мой отец вырос, и здесь же он встретил мою будущую мать. Оба были еще очень молоды: когда они поженились, отцу было около двадцати двух лет, а матери — пятнадцать. Я родился 4 февраля 1869 года, т. е. еще до того, как железная дорога пересекла материк.

      Первой моей учительницей была миссис Уайтхед. Школа в Офире находилась в верхнем конце города и была немногим лучше деревянного сарая. Поздней зимой из окон ее было видно, как снежные лавины скатывались с обнаженного от леса склона горы. В первую же зиму лавина засыпала снегом каньон за городом: пришлось прорывать туннель для почтового дилижанса и спуска.

      Я впервые стал работать на руднике, когда мне было немногим больше девяти лет. Я спустился в шахту с отчимом» школа была в это время закрыта.

      По возобновлении занятий я снова стал посещать школу. Учителем моим был Фостер, старый, суровый мормон из Тулят, но прекрасный преподаватель. Он научил меня разбираться в истории, вникать в суть и задумываться над прочитанным. Это был старик с тяжелой челюстью, с седыми усами, с черными глазами; я ни разу не заметил, чтобы он бил детей.

      Двенадцати лет я торговал в фруктовой палатке старика Риз на углу Слоновой улицы. Однажды в полдень я услышал стрельбу и увидел толпу перед рестораном Григса. Я побежал узнать, что случилось. Два полисмена выводили из ресторана негра. В толпе говорили, что негр убил одного полисмена и ранил другого.

      Полисмены в сопровождении толпы направились в сторону Второй южной улицы. Меня удивило, что они не идут в тюрьму кратчайшим путем; дорога, по которой они вели негра, была на целый квартал длиннее. Они проходили по Второй южной улице, когда какой-то лавочник вышел из магазина и присоединился к толпе, снимая на ходу фартук и затыкая его за пояс. Этот человек, имени которого я не знал, кричал: «Принесите веревку». Я подумал «3ачем им веревку? Ведь негру и так не уйти от полисменов».

      Толпа увеличивалась, и возбуждение ее росло по мере продвижения. Когда мы подошли к тюрьме, я увидел арестованного и полисменов на ступеньках у входа. Мне показалось, что полисмены вместо того, чтобы повести негра в здание тюрьмы, толкнули его в руки толпы. Я потерял его из виду и стал пробиваться в гущу толпы, застывшей в оцепенении. Тут я увидел, что негр повешен под крышей каретного сарая. Лицо его было искажено, успело уже посинеть, глаза вылезли из орбит, язык вывалился. Глядя на качающееся тело негра, я, не переставая, повторял: «Что они наделали, что они наделали!» Смерть негра не насытила вожаков толпы. Кое-кто закричал: «Стащить и четвертовать его! Повесьте его на телеграфном столбе!» Они протащили безжизненное тело до угла улицы, где их остановил городской голова Уэльс; он напомнил толпе о законе против мятежа и, огласив его, потребовал немедленно вернуть тело в тюрьму...

      Я присутствовал на лекции южно-каролинского сенатора Бэна Тильмана и от него получил впервые представление о положении негров. На лекциях он выказал свирепую ненависть к негру как к человеку и как к представителю определенной расы. Сидевший рядом со мной негр задал ему какой-то вопрос. В ответ полилась яростная брань, причем сенатор не преминул упомянуть о матери негра. Он назвал моего соседа бурым сыном сатаны и спрашивал, чем же должна быть мать, у которой мог родиться сын такого цвета. Негр был, по-видимому, смешанной крови. Я взглянул на негра, и боль, отразившаяся на его лице, заставила меня почувствовать, что он и ему подобные такие же люди, как я. Я видел, что он испытывает то же возмущение и негодование, которое я испытал бы на его месте; я видел также, что он не смеет выразить свое негодование. Лекции Бэна Тильмана, вероятно, заставили многих других испытать то, что почувствовал я. Мне казалось, что я вижу старика Тильмана насквозь, вижу его сердце, сочащееся ненавистью...

      Работая боем в гостинице «Континенталь», я заболел воспалением легких. В гостиницу я больше не вернулся; после выздоровления мы с матерью решили, что мне пора взяться за ремесло. В то время мой отчим состоял надсмотрщиком на руднике, принадлежавшем рудничной компании Огайо в графстве Гумбольта, в штате Невада. Он решил, что я ему пригожусь. Я купил в Городе Соленого озера снаряжение, состоявшее из штанов, фуфайки, синей рубахи, высоких сапог, двух одеял, ящика с шахматами и пары перчаток для бокса. Моя мать устроила замечательный прощальный обед, состоявший главным образов из плум-пудинга. Она сказала: «Ты вернешься через несколько недель». Попрощавшись с родными, я уехал в Неваду. Мне было тогда пятнадцать лет. /90/

      Углекопы, индейцы, ковбои

      Это было мое первое длительное путешествие. Мы миновали Огден, объехав Большое Соленое озеро. Я с нетерпением ждал приезда в Коринну и Промонтори, где когда-то работали мой отец и дядя. На станции Промонтори была зарыта золотая кирка, на месте смычки Центральной Тихоокеанской и Союзной Тихоокеанской железных дорог. «Железная лошадь», как индейцы называли паровоз, сменила крытые фургоны и воловьи запряжки.

      На много миль за озером расстилалась равнина, покрытая соляной корой. Затем мы проникли в лесные заросли Невады, казавшиеся нам бесконечными. На сколько видел глаз, тянулись пространства, покрытые серо-зеленым кустарником. Станций было немного, города были невелики. Мы проехали Элько, Бетль-Маунтейн; справа показалась река Гумбольта. На второй день утром я прибыл в Виннемуку, остановился в гостинице и тотчас же. после обеда, на дилижансе, запряженном четверкой лошадей, отправился в Ребель-Крик.

      В Ребель-Крик мы прибыли поздней ночью. Я было хотел завернуться в одеяло и лечь спать, но, выйдя из дилижанса, иззябнув на морозе, я увидел, что приготовлен ужин и меня ждет свежая, белоснежная постель.

      На утре меня ждал рессорный экипаж; я бросил в него одеяло и чемодан, и мы отправились в Орлиный каньон. Двумя милями выше находился рудник Огайо. Здесь не росло ни единого дерева, — ничего, кроме ивового кустарника вдоль небольшого ручья, струившегося вниз по каньону. Здесь был только один деревянный дом.

      Мой отчим пришел с рудника за несколько минут до прихода других рабочих. Увидев меня, он обрадовался. Познакомившись с рабочими и пообедав, я разостлал свои одеяла на сене, брошенном на нары под конторкой. Я надел горняцкую одежду, фуфайку и сапоги и отправился в тот же день на работу на рудник. Первая моя работа состояла в откатке породы из штольни. Я скоро убедился, что нагруженная камнем тачка мне не под силу, поэтому я решил уменьшить нагрузку и чаще возвращаться за камнем. Я был очень рад окончанию рабочего дня.

      Было уже темно, когда мы пришли домой. Обычно ужин рудокопов бывал уже готов, и каждый из нас воздавал ему должное. Затем, убрав посуду, рудокопы снова собрались вокруг стола, читали, играли в карты или шахматы при мерцающем свете свеч. Некоторые растянулись или сидели на нарах. Так мы проводили зимние вечера. Ходить было некуда. Ближайшим городом был Виннемука в шестидесяти милях от рудника. В Уилло-Крике имелся один кабак и почтовая контора, но туда мы ходили редко. Время от времени некоторые из нас ходили на станцию и приносили с собою несколько бутылок виски. Несмотря на то, что в нашем положении рудокопы не могли быть в курсе текущих событий, мы все очень много читали.

      Книг у меня было не много, но у каждого из рудокопов было кое-что для чтения. У одного был том Дарвина, у других нашлись Вольтер, Шекспир, Байрон, Берне и Мильтон. Это были любимые поэты моего отчима. Мы обменивались книгами и могли бы собрать довольно ценную библиотеку. Некоторые из нас получали журналы и выписывали четыре-пять газет. То обстоятельство, что газеты запаздывали на неделю, нас не особенно волновало.

      Историю об истреблении индейцев племени «пьют» у перевала Теккера мне рассказал Джим Секкет, один из волонтеров, принимавших участие в избиении. Ту же историю я узнал от пьюта Окса Сэма, одного из трех индейцев, спасшихся от истребления.

      Впервые услышал я эту ужасающую повесть, когда старик Секкет случайно посетил рудник Огайо. Рассказ начинался перечислением многочисленных грабежей, совершенных индейцами по всему Южному Орегону и Северной Неваде; это побудило белых организовать отряд добровольцев, как он выразился, «для самозащиты». Отряду сопутствовала слава лучшего в районе по борьбе с индейцами. Они расположились в форте Мак-Дермит и отсюда объезжали местность, разыскивая индейцев. Мак-Дермит находился на западном склоне хребта Санта-Роза в устье одного из притоков Квин-Ривера.

      Секкет теперь был старым пенсионером, он шлялся повсюду и почти не работал, по старости лет. Людей его сорта уже оставалось не много. Он чувствовал себя, как дома, в хижинах старателей и в фермах речной долины. У него были длинные седые волосы и такая же борода. Разговаривая, он сплевывал струю табачной слюны на предмет, избранный им мишенью, и с поразительной точностью попадал в цель. Вот его рассказ:

      «В тот день мы расположились у устья Уилло-Крика, как раз повыше того места, где сейчас стоит дом Энди Киннегера. Мы собрались было заночевать, когда раздалась команда: «По коням!» В чем дело? Мы приготовились в два счета: мулы были нагружены, и лошади оседланы. Начальник указал пальцем поперек долины в направлении перевала, именуемого сейчас перевалом Теккера, и сказал: «Если вы хорошенько приглядитесь, вы увидите там огонь. Пока было светло мне казалось, что это дым. Но теперь я вижу огонь. Это индейский лагерь. Нам надо добраться туда к рассвету, и мы тронемся в путь, как только станет темнее». После поездки по заросшей кустарником равнине и по лугам мы добрались до реки, которую нам пришлось переплыть. За рекой пошли опять луга, а там снова кустарник. Далее отряд разделился: часть была послана вперед, к лагерю, небольшой отряд остался с вьючными животными и запасными верховыми лошадьми, а остальные отправились вверх к перевалу.

      Занимался день, когда мы увидели индейский лагерь. Там все спали. Мы сняли с плеч карабины, приготовили револьверы и пустились галопом к лагерю дикарей, стреляя в их вигвамы. Через секунду выбежали и заметались сонные женщины, мужчины и дети, оглушенные /91/ неожиданным нападением; но мы расстреливали их, не давая им придти в себя. Прискакал другой отряд и без выстрела подъехал вплотную к нам. Мы переезжали от одного вигвама к другому, осыпая их пулями. Затем мы спешились, чтобы произвести более обстоятельный осмотр. В одном вигваме мы нашли двух ребят еще живыми. Один из солдат сказал: «Кончать, так кончать! Не побьешь гнид — будут вши!» Но прежде чем вопрос был решен, кто-то крикнул: «Держи, держи!» В самом деле, один из индейцев ускакал; его большой серый конь летел, как ветер. Некоторые из нас начали стрелять, несколько человек вскочили в седло и пустились в погоню. Но было слишком поздно, индеец спасся, и погоня вскоре вернулась. Индейцев, которые были только ранены, мы из милости прикончили, а затем сели на лошадей и уехали».

      Рассказ старика основательно развенчал в моих глазах «отважных» бойцов с индейцами, о которых я читал в книгах. Ничего «захватывающего» в избиении спящих женщин и детей я не мог найти. Акции старых волонтеров низко пали в моих глазах. Они упали еще ниже, когда несколько месяцев спустя Окс Сэм рассказал мне на своем «пиджин инглиш» [1] о том. что произошло у перевала Теккера. Ничего нового он мне не сообщил. Но в его пересказе проглядывало чувство, которого нельзя было найти у Секкета...

      1. Исковерканный английский язык, дополненный словами испанского и туземного языков.

      В нашем положении люди порою становятся большими друзьями. Так было со мной и Патом Рейнольдсом. Пат был старше нас всех. Это был рослый, грубо скроенный мужчина с рыжей бородой, густыми бровями и родинкой под левым глазом. Этот старый ирландец дал мне первые уроки профсоюзной борьбы. Пат был членом организации «Рыцарей Труда»; кое-что из его рассказов об этой организации мне было в то время непонятно. Я еще ни разу не слыхал, чтобы трудящиеся нуждались в организации для взаимной защиты. В той части страны, где я жил, разделение между предпринимателями и рабочими как будто не ощущалось особенно остро. Старик-хозяин спал в том же помещении и ел за тем же столом, что и остальные, и, казалось, не отличался от рабочих. Но Пат разъяснил мне, что это не настоящий хозяин, что владельца рудника никто из нас не знает. Упоминая о больших поместьях, расположенных в окрестности, он сказал: «Владельцы их живут в Калифорнии, а рабочие выполняют всю работу в Неваде, и только благодаря им усадьбы и рудники приобретают свою ценность». Он рассказал мне о профсоюзах, в которых он состоял, о профсоюзе горнорабочих в Боди, в Калифорнии, о профсоюзе горняков в Вирджиния-Сити — в Неваде, организованном в 1867 году, — первом профсоюзе горнорабочих в Америке. Эти два профсоюза одни из первых образовали Западную федерацию горнорабочих. Прошло некоторое время, прежде чем я понял все значение его слов о том, что освобождение рабочего класса есть дело самих рабочих. В начале мая 1886 года эта мысль глубже внедрилась в мое сознание, когда я прочел в газетах подробности о столкновении на Хеймаркет-сквере, а позднее — речи, произнесенные обвиняемыми на суде. Об этих фактах я беседовал каждый день с Патом Рейнольдсом. Я пытался уяснить себе причины, вызвавшие взрыв бомбы. Были ли в нем повинны сами забастовщики? Или те, которые выступали от их имени? Почему полицейские оказались в Хеймарке-сквере? Кто бросил бомбу? Ее не бросал ни Альберт Парсонс, ни кто-либо другой из известных ему лиц; иначе Альберт Парсонс не явился бы в суд и не сдался бы властям. Кто же те, которые хотели во что бы то ни стало повесить этих людей, этих анархистов, как они их называли? Не принадлежали ли они к тому же классу капиталистов, о котором мне рассказывал Пат Рейнольдс? Из головы не выходили последние слова Августа Шписа: «Пробьет час, и наше молчание будет силой более могучей, чем голоса, которые вы сегодня душите». В моей жизни произошел решающий перелом.

      Я сказал Пату, что хотел бы вступить в организацию «Рыцарей Труда».

      Вскоре после того я впервые за время работы на руднике поехал домой. Несколько недель спустя я вернулся в Неваду. Следующий год был годом финансового кризиса, который отразился как на горнорабочих, так и на рабочих других отраслей промышленности. Рудник Огайо был закрыт, и мне было поручено его охранять. Я жил один со своими собаками и сам варил себе пищу.

      Несколько времени спустя я вернулся в Юту и поступил на работу на Бруклинский рудник. На первых порах я топил котлы и управлял клетью, подымая наверх пустую породу и руду. Бруклинский рудник представлял собой шахту глубиной в 1400 футов; в ней находилась клеть, приводившаяся в движение машиной, котлы которой я и топил. Некоторое время я работал в так называемой Мормонской шахте. На этом руднике добывалась свинцовая руда. Рабочие постоянно болели свинцовым отравлением (одна из серьезных профессиональных болезней), но охраны труда на руднике не было. Горнорабочих отправляли в Город Соленого озера в больницу, которую они содержали на собственные средства. У каждого горнорабочего кампания вычитывала по доллару в месяц на содержание больницы. За доставку в больницу и обратно на рудник рабочие платили сами. Пепельно-серые липа рабочих свинцового рудника выглядели ужасно.
      Горнорабочий подвергается многим опасностям и помимо ревматизма, чахотки, свинцового отравления и других болезней. За отсутствием на руднике прочных деревянных креплений рабочим постоянно грозит обвал каменных глыб. Я работал недалеко от Луи Фойнтейна, когда с потолка галереи на него свалилась глыба камня: его голова оказалась размозженной о сверло, которое он держал /92/ в руках. Тело убитого уложили в клеть и прозвонили сигнал к подъему.

      По окончании работ люди поднимались наверх, верхом на бадье. С каждой стороны усаживалось по четыре человека, двое садились на перекладину, а один на крюк, к которому был прикреплен стальной трос. Однажды я ухватился за трос, усевшись за спиной рабочего, сидевшего на крюке, и в таком положении поднялся наверх. Это было одним из самых рискованных поступков в моей жизни. Трос задевал за деревянную обшивку шахты. Мои руки, казалось, вот-вот будут отхвачены, так как я держался за трос, заложив руки за голову и уцепившись обеими ногами за сидевшего впереди, чтобы не вращаться вокруг троса.

      Жизнь ковбоя имеет мало общего с той веселой, полной приключений жизнью, которую показывают в кино, о которой читают в дешевых романах и которую демонстрируют на всемирных выставках. Работа ковбоя начинается на рассвете. Утром он вскакивает с постели, натягивает штаны и сапоги, надевает шляпу и отправляется в конюшню кормить верховых лошадей. Больше всего он гордится тем, что ему не приходится работать пешим. Вернувшись, он умывается у колодца и занимает свое место у длинного стола. Повар-китаец приносит груды жареного мяса, картофеля, горячих лепешек и «отдаленное масло», как шутя называют масляную подливку, потому что на больших скотоводческих ранчо, где коровы насчитываются тысячами, зачастую не бывает ни одной молочной коровы, а следовательно, не бывает масла, кроме привозимого на ранчо из отдаленного города.

      Работа ковбоя меняется в соответствии с временами года. Скот не пасут и не стерегут: он свободно бродит по горам и по заросшим кустарником равнинам. Весной и осенью его сгоняют в загоны; это называется «родэо». Это и другие подобные слова, обычно употребляемые на юго-западе, перешли к нам от тех времен, когда здесь была испанская колония и разговорным языком был испанский. Заведующий крупнейшей фермой, так называемый «махордомо», давал сигнал к родэо. Ковбои в окружности 100 миль собирались со всех ранчо, съезжались со своими верховыми лошадьми, причем каждый приводил с собой не менее трех или четырех коней. Постель состояла из нескольких одеял и простыни. В поездках во время родэо ковбои свертывали свою постель и укладывали ее в фургон, везя в нем же кухонную посуду и продовольствие. Они располагались лагерем на берегу реки или поблизости от ручья; иной раз они были вынуждены устраивать «сухой лагерь», и на этот случай они захватывали бочки с водой. После ужина мы раскладывали на земле свои постели, играли в карты и развлекались рассказами о прошлом и веселыми песнями. Один-два конюха сторожили табун верховых лошадей, так называемую «парату». С наступлением вечера мы все ложились спать. На рассвете повар вставал изготовил завтрак.

      Конюхи приводили лошадей. Ковбои отправлялись в загон. Каждый находил свою лошадь, седлал и взнуздывал ее, после чего мы собирались вокруг фургона на завтрак. После еды мы закуривали, садились на лошадей и отправлялись в горы, по каньонам. Мы взбирались на высочайшие вершины. Возвращаясь назад, мы гнали перед собой скот, пасшийся по склону хребта. Скот собирался в долине. Здесь его окружали ковбои, собираясь по 50—100 человек и располагаясь вокруг нескольких сот голов скота. Двое или четверо ковбоев из крупнейшего ранчо заезжали в гущу стада и выгоняли из него коров и молодых телят. Они узнавали свой скот по тавру и меткам на ушах у коров. Ковбои каждого ранчо затем должны были накладывать тавро и метить уши телят, принадлежавших данному ранчо. Выделение коров и молодых телят продолжалось до тех пор, пока все они не были отделены от стада. Остальной скот угоняли обратно в горы. В коррале раскладывали два-три небольших костра и загоняли первую партию коров. Другие оставались снаружи, пока до них не доходила очередь. Мы заарканивали телят за задние ноги и тащили их к костру, привязав аркан к луке седла. Здесь мы метили уши телят, каждый своей меткой — «ласточкиным хвостом», отрезанным концом уха и т. д. На крупе или лопатке выжигалось тавро ранчо. Покончив с этим, принимались за бычков; их холостили, оставляя по одному из каждых 25—50, в качестве производителей. Для этой цели отбирались такие, которые, по мнению ковбоев, должны были стать крупными крепкими животными. Работа проходила в полной тишине, если не считать рева и мычания телят и коров. Задыхаясь от пыли, мы мало разговаривали за работой.

      Тем временем фургон отправлялся к месту следующей стоянки, и, если лошади не были слишком утомлены дневной работой, мы отправлялись длинной, извивающейся вереницей ужинать, распевая во все горло непристойные песни. Расседлав лошадей на месте ночлега, мы умывались и с волчьим аппетитом принимались за еду. Дневной урок был выполнен. Родэо длилось несколько недель; мы начинали с одного конца долины и кончали другим...

      В период крайне серьезного финансового кризиса, по существу перешедшего в панику, работу найти было трудно. Мы с шурином, Джимом Майнором, отправились в Деламар.

      Я примкнул к отряду армии безработных «генерала» Кокси, направлявшегося на восток, и расстался с ним в Рено, в Неваде. Вместе с другими товарищами мы поехали в товарном вагоне через Треки. Было холодно, и стены и потолок вагона были покрыты узорами инея. Чтобы не замерзнуть, нам приходилось непрерывно шагать по вагону.

      Из Рено я с отрядом армии отправился в Уэдсворт. Говорили, что отряд направляется в Вашингтон требовать работы и что туда же с юга и востока движутся другие армии безработных. Уверяли, что «генерал» Кокси собирается просить Конгресс об издании /93/ закона о дорожном строительстве; сообщили что-то о выпуске «беспроцентных облигаций»; мне казалось, что все эти люди, направляющиеся в Вашингтон, своего рода живая петиция, требующая либо работы, либо организации правительством каких-нибудь общественных работ для безработных. Это была одна из величайших демонстраций безработных, когда-либо происходивших в Соединенных Штатах, хотя в конечном счете в Вашингтон прибыли лишь немногие из ее участников. Несколько таких армий пересекли страну в товарных поездах, порой заставляя железнодорожные кампании предоставлять им перевозочные средства и вынуждая мэров городов, лежащих по пути, снабжать безработных пищей, чтобы сплавить их дальше.

      Я не разбирался в проблеме безработицы и не мог понять, почему тысячи людей пересекают материк, направляясь в Вашингтон. Мои мысли все чаще и чаще возвращались к беседам с Патом Рейнольдсом. Кризисы, при которых горше всего приходится рабочим, неизбежны при капиталистическом строе. Но тогда я не видел выхода из положения, не знал, как его предотвратить. Я мучился и блуждал в потемках. Внезапно меня озарил луч света. Это была железнодорожная забастовка 1894 года. Товарные поезда, груженные скоропортящимися фруктами для восточных штатов, и целые поезда с углем и другими грузами, шедшие на запад, отводились в тупики. Стачка американского профсоюза железнодорожников ширилась, губернаторы ряда штатов мобилизовали милицию. В Сакраменто, в штате Калифорнии, мобилизованные в ответ на приказ открыть огонь воткнули штыки в землю и отказались стрелять в бастующих.

      Милиция города Виннемуки не подчинилась приказу о мобилизации. Большинство мобилизованных состояло из железнодорожников. Они отнюдь не были склонны пускать в ход оружие для защиты имущества железнодорожных кампаний. Город был завален апельсинами и другими продуктами с поездов, заведенных в тупики; но лучше было их съесть, чем дать им сгнить. А уголь мог пригодиться зимой, и ребята не собирались убивать друг друга ради его охраны. Члены Американского союза железнодорожников были резко настроены против железнодорожных кампаний! Президент Кливленд послал в Чикаго солдат федеральной армии против бастовавших пульмановских железнодорожных мастерских. Евгений Дэбс был арестован вместе с другими и обвинен в заговоре с целью убийства, когда же это обвинение было снято, арестованных посадили в тюрьму за неявку в суд. Членская масса организации была возмущена этой вопиющей несправедливостью. Я внимал горячим спорам и участвовал в них сам. Вот где, чувствовал я, кроется большая сила! Важно было не то, что забастовщики сняли грузы с поездов. Важно было то, что забастовщики могли остановить поезда. То был урок «Рыцарей Труда», отголосок пророчества чикагских мучеников.

      В Виннемуке я некоторое время работал кучером. Мы разобрали мой домик на месте, откуда я был выселен, и пристроили его к дому, выстроенному тестем на новой ферме.

      Несколько человек отправлялось в Сильверль-Сити на конские скачки. Я решил тоже съездить в этот город и просил их захватить с собой мою постель. Я рассчитывал прибыть туда раньше их, ибо они двигались медленно, щадя лошадей.
      Я покидал Неваду, оглядываясь на долину, на чудесные покрытые кустарником равнины и горы, где я провел столько лет своей жизни, и где я рассчитывал обосноваться. Но вернулся я лишь много лет спустя.

      III. Сильвер-Сити

      Дорога в Сильвер-Сити пролегала по суровой, обнаженной, безотрадной местности. Селений почти не было, только кое-где маячили большей частью покинутые поселки да случайные фермы. Ни единого дерева до самого горизонта, ничего, кроме скрюченного сучковатого кустарника и полос молодых побегов. Таков был ландшафт до самой реки. Здесь начинались холмы, а за ними высились горы.

      Подъезжая к первой вершине, я вспомнил рассказ, слышанный мною много лет назад от Билля Кольтера. По этой самой дороге индейцы гнались за дилижансом, которым правил Билль. Я живо представил себе бешено мчавшийся дилижанс Билля, хлеставшего лошадей, что было силы, и шайку индейцев, с визгом и гиканьем преследовавшую его, не будучи, однако, в состоянии приблизиться к дилижансу так, чтобы снять пущенной стрелой возницу. Не добравшись еще до Джека Бодуэна, я уже испытывал и голод, и жажду. У меня нашлось несколько долларов. Но на кой черт они были нужны здесь, где даже вагон золотых «двадцаток» не обеспечил бы приличного обеда.

      У Джека в долине Иордана я пустил пастись лошадь, оставил седло и уздечку в конюшне и отправился на дилижансе в Сильвер-Сити.

      По приезде я зашел в китайскую харчевню, затем около часа бродил по городу в поисках ночлега. Один из местных жителей предложил мне переночевать с ним в старом копре на шахте Потоси.

      Поднявшись рано утром, я направился на рудник Блейн, чтобы раздобыть работу. Я повторял это несколько дней подряд по утрам... а иной раз и в полдень, но безуспешно. Заведующий рудником Гетчинзон когда-то жил в Неваде. Я истратил все бывшие при мне деньги, явился к старику-заведующему и сказал, что мне нужна какая-нибудь работа.
      «Что вы умеете делать?» — спросил он. Я ответил, что справлюсь почти с любым делом на руднике.

      «Можете работать откатчиком?»

      «Я — рудокоп, но могу быть и откатчиком»,

      «Олл-райт, приходите утром».

      Я отправился в старый копер, забрал свои пожитки и отнес их в барак, на рудник Блейн. У самой двери нашлась свободная /94/ койка, и я ее занял. Барак представлял собой длинное расшатанное строение с койками в два яруса вдоль стен; в нем помещалось, помнится, около шестидесяти человек. Воздух в бараке был не ахти какой, ибо единственным вентилятором служила дверь.

      В бараке, усевшись вокруг печки или развалившись на койках, горняки рассказывали старую быль о горняцких поселках, вспоминая пережитое или услышанное от очевидцев.

      Некто Матт Мак-Лейн, бригадир смены, стал однажды вспоминать о старых временах в Пенсильвании. Он спросил: «Слышал ты что-нибудь об организации «Молли Мэгирс?»

      Я сказал, что слышал. О «Молли Мзгирс» слышали все.

      «Но, — продолжал он, — ты никогда не слыхал, как их поймали?

      Был некто Франклин Б. Голуэн, управляющий одним или несколькими рудниками в долине Шемокин. Он решил уничтожить «Молли Мэгирс» — своеобразную рабочую организацию, боровшуюся против снижения зарплаты. Голуэн обратился к сыскному агентству Пинкертона, и оно послало своего шпика, настоящая фамилия которого была Мак-Парленд.

      Тот явился в Потсвилль и назвался Джемсом Мак-Кенна. Он нес на плече небольшой узелок, надетый на палку, вошел в город, стал искать квартиру и в конце концов нашел подходящую гостиницу. Однажды вечером он будто случайно заглянул в трактир Барни Хогля и пригласил всех присутствующих выпить за его счет. Расплачиваясь, он вынул пачку кредиток и как бы вскользь заметил, что только что получил расчет с корабля в Филадельфии: ему-де надоела морская служба, пока что он пристроится на суше. Он спросил Хогля, нет ли поблизости работы.

      Хогль был одним из лидеров организации, заимствованной у ирландцев и в Пенсильвании, состоявшей, главным образом, из углекопов. Но Хогль был также содержателем трактира, и он заметил толстую пачку долларов у Мак-Кенна. Молодой ирландец был щедр, и Хогль хотел заполучить в его лице постоянного посетителя. Однако, не желая выдавать себя, он ответил Мак-Кенна, что здесь может добиться работы только «настоящий парень».

      Мак-Кенна вспыхнул: «Я парень хоть куда, — сказал он, заказывая еще стакан. — Я спою песню, спляшу джигу и вызову на бокс любого из присутствующих в трактире; проигравший ставит виски на всех». Он спел ирландскую песню, протанцевал ирландскую джигу.

      Мак-Кенна стал завсегдатаем этого трактира и, по протекции Хогля, получил работу. Все его товарищи были члены «Молли Мэгирс». Этого-то он и добивался. Немного погодя ему предложили вступить в организацию. Он, конечно, охотно согласился, но сказал, что для того, чтобы быть хорошим членом «Молли Мэгирс», надо, пожалуй, иметь больший опыт, чем тот, которым он располагает. Вскоре после вступления в организацию ему была доверена какая-то официальная должность.

      Только это ему и было нужно. Провокацией он добился того, что несколько молодых горнорабочих оказались замешанными в убийстве, по крайней мере он так их запутал в это дело, что им предъявили обвинение в убийстве.

      Когда молодые горняки предстали пред судом, Мак-Кенна выступил против них свидетелем и назвался Джемсом Мак-Парлендом, сыщиком пинкертоновского агентства. За то, что «Молли Мэгирс» доверилась содержателю кабака, они поплатились жизнью десяти членов, которые были казнены. Четырнадцать других обвиняемых были приговорены к заключению в каторжной тюрьме на срок от двух до семи лет».

      Так я впервые узнал, что такое провокатор. В дальнейшем оказалось, что речь шла о первом случае провокации как методе борьбы с рабочим классом Америки. Рассказ Мак-Лейна произвел на меня глубокое впечатление.

      В начале августа 1896 г. в Сильвер-Сити приехал председатель Западной федерации горнорабочих Эдуард Бойс, чтобы организовать горняков. В помещении окружного суда состоялись два митинга. Я присутствовал на обоих, меня очень интересовало, что скажет Бойс. Он был из тех, кто участвовал в Кэр-д'Аленской забастовке 1892 г. Высокий, стройный, с изящной головой и поредевшими волосами, он обладал приятными чертами лица, но у него неестественно выдавались зубы. Последнее было вызвано профессиональной болезнью — ртутным отравлением, полученным при работе с амальгамой на приисках.

      В числе тысячи слишком рабочих он был арестован солдатами федеральной армии, вызванными в Кэр-д'Ален губернатором. Заключенных содержали более шести месяцев в специально выстроенном остроге, грубо сколоченной деревянной двухэтажной постройке. В этой тюрьме отсутствовали элементарнейшие удобства, и нечистоты просачивались сквозь щели пола с верхнего этажа на заключенных, содержавшихся внизу. Люди обовшивели, среди них распространились болезни и некоторые умерли.

      Бойс рассказывал, как была создана Западная федерация горнорабочих, в то время как он с тринадцатью другими сидел в окружной тюрьме. Их поверенный, бывший горнорабочий Джим Холли, предложил объединить всех горняков Запада в одну организацию. Эта мысль была одобрена заключенными, так как существовавшие в то время профсоюзы горнорабочих представляли собой распыленные собрания «Рыцарей Труда». Бойс рассказывал, как после их освобождения был созван съезд в Бутте в штате Монтана 13 мая 1893 г. и была учреждена Западная федерация горнорабочих.

      Он описал первую стачку, происшедшую после создания ЗФГ. Она происходила в Крипль-Крике в штате Колорадо в 1894 году. Все горняки района забастовали, выступив против снижения заработной платы и за установление восьмичасового рабочего дня. Некоторые шахтовладельцы района, известные миллионеры, объединились в организацию под названием /95/ «Ассоциация шахтовладельцев». Они не доверяли губернатору Уэйту, который сам в прошлом был горнорабочим, но знали, что могут положиться на комиссаров и шерифа округа Эль-Пазо. По инициативе Ассоциации шахтовладельцев эти чиновники наняли и снарядили небольшую армию полицейских, примерно в 1300 человек, снабдив ее двумястами верховых лошадей и оружием.

      Губернатор послал было в район милицию, но, расследовав дело, счел пребывание солдат в районе излишним и отозвал их. Шериф мобилизовал своих полицейских и двинул их в Крипль-Крик. Горняки, узнав об их приходе, выставили против них свой отряд. Произошла перестрелка, и с обеих сторон было убито по несколько человек.

      Горняки возвели хорошие укрепления на вершине холма Булль и решили биться до конца, защищая своих жен и детей и свои права трудящихся.

      По мере развития Западной федерации горнорабочих она сосредоточила все свое внимание на защите интересов низко оплачиваемых рабочих, так как мы убедились, что если уровень зарплаты чернорабочего обеспечивает ему сносное существование, то зарплата квалифицированного рабочего не падает ниже этого уровня.

      На рудниках все работали непрерывно, включая воскресенье, а на заводах даже и в праздники.

      В 1896 году в годовом отчете Западной федерации горнорабочих Эд Войс выразил надежду, что еще до следующего съезда весь Запад услышит мерную поступь двадцати пяти тысяч вооруженных горняков; по его мнению настало время, когда горняки должны защищаться от наемных убийц, к услугам которых уже прибегали при Кэр-д'Алене, Крипль-Крике и Ледвиле, и он уверен, что каждый горняк побудет хорошую винтовку и запас патронов.

      IV. Западная федерация горнорабочих» Гомперс

      Я был выбран делегатом от профсоюза горнорабочих Сильвер-Сити на съезд Западной федерации горнорабочих, состоявшийся в 1898 г. в Городе Соленого озера.

      На съезд собрались делегаты из большинства горняцких поселков Запада: с медных рудников Бьюта в штате Монтана, со свинцовых рудников в Кэр-д'Алене в Айдего, с золотых приисков в Черных горах в Южной Декоте и из Крипль-Крика в Колорадо. Были здесь также рабочие серебряных рудников из Вирджиния-Сити в штате Невада, которая называлась матерью рудников. Профсоюзные организации в большинстве этих местностей были по существу старыми объединениями «Рыцарей Труда». Здесь все они собрались вместе, кроме них сюда прибыли делегаты горнорабочих из многих других местностей; тут были представители и Британской Колумбии и Аризоны. Явились также рабочие рудодробилок, плавильщики и один-два углекопа. Мы были теми людьми, которые вместе с Объединенным профсоюзом шахтеров — организацией углекопов — добывали минеральные богатства Америки. Профсоюзы, которые мы представляли, входили в Западную федерацию горнорабочих. Наш союз был одним из трех существовавших тогда индустриальных профсоюзов и единственным, уже осознавшим, что настанет день, когда вместе с профсоюзами других отраслей промышленности мы выдвинем лозунг «все за одного — один за всех».

      Здесь были люди, участвовавшие в знаменательных стачках в Кэр-д'Алене, Крипль-Крике и Ледвиле. Мы говорили о том, как укрепить наши позиции, как использовать винтовки, имевшиеся уже у многих из нас. Мы хотели втянуть в общую организацию всех рабочих в горняцких поселках.

      Эдуард Бойс, выступивший с отчетом президиума, рекомендовал создать организацию, на которую горнорабочие могли бы опереться с пользой для себя, Он обратил внимание съезда на важную задачу создания Дома горняков для увечных, больных и престарелых горнорабочих, которые обычно кончали свои дни, оставленные на милость частной благотворительности; между тем небольшого взноса каждого из нас было бы достаточно, чтобы обеспечить им уход и приют.

      Во время этого съезда в город прибыл Сэм Гомперс в сопровождении своей «свиты», в том числе Генри Уайта, впоследствии замешанного в скандале в связи с продажей официальных бланков своего союза, Объединенного профсоюза швейников; по словам Гомперса, он приехал, чтобы повидаться с Эдом Бойсом и настоять на возвращении Западной федерации горнорабочих в Американскую федерацию труда. В действительности он хотел выступить на съезде, что, впрочем, оказалось бы бесполезным. На съезде этот невзрачный субъект, именовавший себя вождем трудящихся, представлял забавный вид рядом с рослыми, широкоплечими делегатами Запада.

      Этот низкорослый экземпляр человеческой породы безусловно не мог олицетворять собой членскую массу Американской федерации труда. Маленький, с большой в плешинках головой, Гомперс был похож на ребенка, больного стригучим лишаем. У него были маленькие колючие глаза, жесткий рот с тонкими отвислыми губами, крепкие челюсти и скулы. Это была самовлюбленная, наглая, самонадеянная и мстительная личность. Глядя на него, я понял, с какой страстной жестокостью этот человек осуществлял бы власть, если бы она у него была. Можно было легко себе представить, как Гомперс защищал людей, которым грозила петля палача: с камнем за пазухой и сердцем, переполненным лицемерием. Он мог издеваться над всем, даже над разгромом мощной забастовки, если ее проводила организация, не разделявшая его позиции. Достаточно было взглянуть на этого человека, чтобы знать, что он способен выступить против оказания помощи детям и женщинам.

      Когда Гомперс в 1887 году под давлением рабочих явился к губернатору Огльсби, якобы для защиты чикагских мучеников, первые его слова были: /96/ «На протяжении всей своей жизни я расходился с принципами и методами осужденных».

      «Рыцари Труда» были в то время мощной, развивающейся организацией, насчитывавшей около восьмисот тысяч членов. Ее быстрый рост убедил Гомперса в том, что создаваемое им объединение цеховых союзов — Американская федерация труда — не сможет рассчитывать на успех в случае удовлетворения революционных требований рабочих. Взывая к милосердию губернатора Огльсби, Гомперс сказал:

      «Если этих людей казнят, это только даст толчок так называемому революционному движению и при том такой толчок, какого ничто другое в мире не могло бы породить. Не говоря уже о необходимости человеческого отношения к ним, надо иметь в виду, что их будут считать мучениками. Многие тысячи трудящихся во всем мире сочтут, что эти люди казнены потому, что боролись за свободу слова и свободу печати.

      Мы просим вас, сэр, использовать вашу большую власть и предотвратить такое ужасное несчастье».

      Предостережение, сделанное Гомперсом губернатору, выражало то, к чему он стремился всю жизнь, а именно: воспрепятствовать росту революционного рабочего движения.

      «Помню, я говорил хладнокровно и спокойно. Со всей настойчивостью, на какую я способен, я просил губернатора о милосердии или, по крайней мере, о предоставлении осужденным отсрочки, чтобы можно было установить их невиновность, если они невиновны».

      Оговорка «если» полностью характеризует отношение Сэма Гомперса к революционному рабочему движению Америки. Так писал Гомперс через тридцать лет после того, как губернатор Джон П. Альтгельд, вновь просматривая дело, отметил:
      «Ни один из обвиняемых не мог иметь никакого отношения к делу. Состав присяжных был специально подобран. В ход были пущены массовый подкуп и запугивание свидетелей. Виновность обвиняемых в инкриминируемом им преступлении не была доказана».

      Причины, побудившие Гомперса ходатайствовать за смертников, и характер его ходатайства показали делегатам съезда всю огромную разницу между обыкновенными профсоюзами и Западной федерацией горнорабочих, объявившей: «Трудящиеся производят все блага. Блага принадлежат тем, кто их производит».

      Сознание того, что Гомперс совершил предательство — иначе это нельзя назвать — усилило растущую ненависть к этому человеку, и эта ненависть распространилась на весь совет Американской федерации труда, когда мы узнали о его поведении во время забастовки Американского профсоюза железнодорожников в 1894 году. Известно, что Гомперс, садясь на чикагский поезд в Индианополисе, сказал:

      «Я отправляюсь на похороны Американского союза железнодорожников».

      Но живых не хоронят, и Гомперс хотел сказать, что цель его заключалась в уничтожении Американского союза железнодорожников. Союз и должен был стать тем покойником, на похороны которого собирался Гомперс. Так это и случилось. В Чикаго была созвана конференция Исполнительного совета АФТ. Помимо совета в конференции участвовали четырнадцать делегатов от примыкавших к АФТ союзов, первый гроссмейстер союза кондукторов и генеральный секретарь и казначей союза кочегаров. Евгений Дэбс явился на эту конференцию и потребовал, чтобы ока заявила Ассоциации правлений железных дорог, что при условии восстановления бастующих на их прежних должностях они все без исключения немедленно встанут на работу; в противном случае будет объявлена всеобщая забастовка.

      Составление резолюции было поручено пяти участникам конференции, в том числе Гомперсу. Вот выдержки из их предложений:

      «Вопрос о великом возмущении рабочих, волнующий ныне страну, был подвергнут тщательному, спокойному и всестороннему обсуждению, и в 12 день июля месяца 1894 года в Чикяго была созвана конференция Исполнительного совета АФТ и членов исполнительных органов и представителей национальных и межнациональных союзов и братств железнодорожников. Перед лицом всех доступных доказательств и в виду особых осложнений, возникающих при данной ситуации, мы вынуждены придти к заключению, что насущные интересы союзов, входящих с состав Американской федерации труда, требуют, чтобы они воздержались от участия во всякой всеобщей или местной забастовках, которые могут быть предложены в связи с нынешними волнениями среди железнодорожников...

      Далее мы рекомендуем, чтобы все примыкающие к АФТ и участвующие ныне в забастовке сочувствия вернулись на работу; а тем, кто собирается объявить забастовку сочувствия, мы советуем не прекращать своих обычных занятий».

      Таков был нож предательства, который вонзился в грудь бастующих рабочих пульмановских железнодорожных мастерских. В результате этого предательского удара погиб Американский союз железнодорожников, а Евгений Дэбс и его соратники оказались в тюрьме. Об этих событиях Гомперс впоследствии писал:

      «Курс, взятый Федерацией, был величайшей услугой, которую можно было только оказать делу сохранения братства железнодорожников. Большое число членов этих организаций перешло в Американский союз железнодорожников. Это означало если не развал, то весьма серьезное ослабление братств».

      АФТ отказалась также выполнить обязательства, взятые ею на себя во время лэдвильской забастовки в 1896 году.
      Эти и им подобные факты получили широкую огласку среди делегатов съезда, и Западная федерация горнорабочих твердо решила порвать всякую связь с АФТ. АФТ запятнала себя изменой, предательством и корыстолюбием; это надо помнить всегда.

      Моя деятельность в союзе отнимала у меня все время, нe занятое работой на руднике. Я был снова выбран делегатом на съезд, который /97/ и на этот раз созывался в Городе Соленого озера. Перед самым отъездом до нас докатились отзвуки взрыва в Кэр-д'Алене» о котором рассказывали газеты и телеграмма от ЗФГ [1]. Рабочие в Сильвер-Сити ждали дальнейших событий и находились в состоянии сильнейшего возбуждения.

      Компания Бэнкер-Хилл к Сюлливан и рудник «Последний Шанс» платили рабочим на пятьдесят центов в день меньше остальных рудников в Кэр-д'Алене. Рудники, платившие по три с половиной доллара в день, объявили о предстоящем снижении заработной платы. Горняки решили не допускать этого и направили все свои усилия на то, чтобы добиться повышения ставки на рудниках, плативших ниже обычной нормы. Но компании, ограблявшие рабочих на седьмую часть их заработка, упорно сопротивлялись.

      С введением механических сверл характер работы рудокопов изменился. Рабочие не возражали против введения машин, но многие опытные рудокопы были физически не в состоянии справляться с этими махинами. С этим никто не хотел считаться; их назначили откатчиками, перевели на навалку руды или на подсобную работу и платили им на пятьдесят центов в день меньше, чем прежде, что соответственно снижало жизненный уровень рабочих. Это было равносильно уменьшению заработка на пятнадцать долларов в месяц для всех рудокопов и на тридцать долларов в месяц для рабочих, которые не могли управиться с большими сверлами. Значит — меньше пищи, меньше одежды, хуже жилище, прощай школа для детей, конец развлечениям, одним словом, урезывалось все то, из-за чего стоило жить. Вопрос этот обсуждался со всех сторон на всех собраниях союза. Не было спасения от той гигантской силы, которая беспощадно сокрушала всех под своею тяжкой пятой. Горняки этих ужасных поселков были охвачены бешеным возмущением. Обращаться было не к кому, оставался один выход: забастовка.

      1. Западная федерация горнорабочих.

      29 апреля 1899 года в Уорднере состоялась грандиозная демонстрация. В ней участвовали все члены всех союзов округа. Прозвучало последнее предостережение. Зажгли запалы. И три тысячи фунтов динамита взлетели на воздух. Завод компании Бэнкер-Хиль и Сюлливан был взорван, и от него осталась лишь груда исковеркованной стали и железа и деревянных обломков. Возмущение, накопившееся у горняков, разрядилось. Возможно, что некоторые сожалели о разрушении того, что было создано руками рабочих. Но состояние всего населения стало менее напряженным.
      Рудничная администрация, не пошевелившая пальцем для облегчения положения доведенных до отчаяния рабочих, теперь изощрялась в красноречии, обращаясь к властям за помощью. Они спокойно отнеслись бы к гибели всего населения, но они подняли вопль по поводу разрушения всего завода. Губернатор Франк Стейненберг обратился к президенту Мак-Кинлею с просьбой о посылке солдат федеральной армии, и таковые немедленно были отправлены в Кэр-д'Аленский горнопромышленный район. По первому тре6ованию горнопромышленной компании без предварительного расследования со стороны губернатора и президента мирное население было подвергнуто нашествию вооруженной орды. С прибытием солдат район был объявлен на военном положении. Свыше 1 200 рабочих были арестованы без соблюдения элементарных формальностей и долгие месяцы просидели в тюрьме, тщетно ожидая предъявления обвинения. В Кэт-д'Алене не произошло ни восстания, ни другого нарушения установленного порядка, но тем не менее сотни людей были на многие месяцы посажены в тюрьму, представлявшую собой сооружение, непригодное даже для скота и окруженное высокой изгородью из колючей проволоки. Рудокопы Запада были возмущены зверским обращением, которому подвергались их братья на свинцовых рудниках Айдего. Во всех горняцких поселках, на всех рудоплавильных заводах и в целом ряде, других мест производились денежные сборы в пользу бедствующих жен и детей горняков, Было доказано, что взрыв произошел по вине горнопромышленной компании. Рабочие засыпали конгресс резолюциями, полными возмущения по поводу совершенных зверств.

      Над съездом в Городе Соленого озера витала сумрачная тень Кэр-д'Аленских событий. Делегаты почти не говорили и не думали ни о чем другом. 1 200 членов союза сидели в тюрьме, десяти из них было предъявлено обвинение в убийстве. Женщины и дети жили под гнетом военного положения. Законодательные органы, суд и военщина были против нас. Каждый спрашивал себя: если такой ужас творится в Кэр-д'Алене, долго ли до него в Бьюте, в Блэк-Хильс, в Неваде?

      Я пришел к одному выводу: необходимо организоваться, необходимо умножить наши силы. Пока мы распылены, пока у нас нет единства, нас будут бить.

      На съезде меня избрали в исполнительное бюро ЗФГ.

      Осенью в Бьюте, в штате Монтана был созван пленум бюро. Подъезжая в Бьюту, я был поражен безотрадным видом местности. Ни единого клочка зелени: все было выжжено, уничтожено дымом и чадом наваленных куч раскаленной руды. Ядовитые газы распространяла сера, выжигаемая из руды, предназначенной для дальнейшей обработки в плавильне. Эти газы губили не только деревья, кусты, траву и цветы, даже кошки и собаки не могли жить в Бьюте, а хозяйки жаловались, что газы, пропитывая одежду, портили ткань.

      Смерть собрала в Бьюте обильную жатву. Сумма, выплачиваемая членам бьютского союза горнорабочих, и пособие по болезни выражались в сотнях тысяч долларов. Количество пособий на похороны достигало чудовищных размеров. Город мертвых — горняцкое кладбище — был полон безвременно скончавшимися молодыми рабочими и вряд ли уступал по размерам городу живых, — а Бьют был еще очень молодым городом. Человеческая жизнь /98/ стоила дешевле всего в этом большом рудничном поселке.

      На заседании исполнительного бюро было решено отправить члена бюро Джона Вильямса и меня в Кэр-д'Ален для передачи арестованным забастовщикам приветствия ЗФГ; кроме того, мы должны были выяснить положение в охваченном забастовкой районе, находившемся в то время на военном положении.

      Нам приходилось работать нелегально, так как район был на военном положении и мы не хотели попадаться на глаза его военщине. Наша задача состояла в том, чтобы ободряющей вестью поднять дух заключенных. Мы хотели им сообщить, что организации, в интересах которых они подвергались унизительному заключению, выражают им свое сочувствие и обещают дружную поддержку. Заключенные добыли несколько лоскутов и длинные жерди и вывесили плакат с надписью: «Американская Бастилия».

      Мы встретились с одним из девяти рабочих, обвинявшихся в убийстве. Все они бежали из тюрьмы. Он рассказал нам, что большинство бежавших ушло из поселка.

      «Что ж, — сказал он, — ничего тут не было особенного. Все сделали ребята, бывшие на воле. Однажды вечером в нашу тюрьму явился сержант Корфорд. Он сказал: «Собирайтесь, вы пойдете в больницу». Мы не заставили себя ждать и вышли под конвоем двух или трех солдат. Когда мы подошли к колючей проволоке, нас окликнули: «Кто идет?» Корфорд выступил вперед и ответил: «Сержант Корфорд с арестантами, в больницу». За воротами Корфорд велел нам разойтись. Все, за исключением двоих из нас, покинули район».

      За это дело сержант Корфорд был сослан на остров Алькатрас (Калифорния). Он был приговорен к девяти годам тюремного заключения, разжалован и уволен из армии.

      Нам рассказали о попытке Кэр-д'Аленских заключенных устроить подкоп. Они начали его рыть под одной из коек и, чтобы не случилось обвала от проезжавших повозок, они повели подкоп глубоко под землей. Вырытую землю заключенные вытаскивали в деревянном ящике, прятали ее в койках и под ними и понемногу выносили ее вместе с мусором. Работа подвигалась отлично. Еще немного, и сотни людей выбрались бы через подкоп на волю и скрылись бы в горах. Но однажды кто-то из работавших в подкопе заметил, что становится трудно дышать от испорченного воздуха. Он схватил кочергу, заменявшую ему кирку, и принялся пробивать свод подкопа, проделывая отверстие для выхода вредных испарений. Он угодил прямо в зад ленивого солдата, растянувшегося на земле как раз над подкопом. Солдат вскочил и завопил, что его укусила змея. К нему подбежали другие солдаты, но никакой змеи не нашли, зато они наткнулись на небольшое отверстие, а при дальнейших поисках обнаружили подкоп. Узнав, как был раскрыт подкоп, заключенные принялись было ругать свою судьбу и проклинать солдата, но делать было нечего.

      Мы увидели отвратительную тюрьму из окон вагона. Это было низкое, бесформенное одноэтажное строение. Так вот она какая! Сотни людей — многие из них были моими товарищами по работе — томились здесь в ужасных условиях. Это были такие же рабочие, как и я. Их борьба была моей борьбой. Урежут их заработок — урежут и мой. Это они создали рудники. Каждый фунт руды, когда-либо добытый, был добыт ими. Они и подобные им создали Запад. Теперь опасность грозила их жизни, жизни их жен и детей. Предприниматели оставили без внимания их требования. На заводе произошел взрыв. Если они брошены в тюрьму за это, я должен быть с ними. Я не был с демонстрантами в Уорднэре, но я был с ними мысленно и полностью их поддерживал. Все рудокопы Запада чувствовали то же. Мы все были заодно с рабочими Кэр-д'Аленских свинцовых рудников в их борьбе с угнетателями.

      Пока рудокопы сидели в тюрьме, компании деятельно готовили разгром союзов. Они ввезли в район наемных убийц и хулиганов, сплошь вооруженных; но лучшим их козырем была главная биржа по найму, которую они организовали в Уоллесе. Этим учреждением, составлявшим черные списки, руководил бывший сыщик. Горняк, искавший работу на любом руднике района, уже не мог обращаться, как раньше, непосредственно на рудник, а должен был предварительно обратиться на биржу в Уоллесе, где он подвергался тщательному допросу относительно принадлежности к союзу и мест прежней работы. Биржа регистрировала все особые приметы безработного; только после всестороннего допроса выдавалась карточка для предъявления на руднике, где требовались рабочие руки. Сотни неорганизованных рудокопов и штрейкбрехеров ввозились в район из Канады с медного рудника Сэдбери, из Джоплина в штате Миссури и из других мест. Было совершенно ясно, что союзам предстояла упорная борьба. Но мы знали одно: как бы ни сложилась обстановка в будущем, ничто не сокрушит дух солидарности, которым прониклись члены союза, осознавшие цели и стремления Западной федерации.

      Перевод Н. Гольдберг и М. Куписко [1].

      1. «Книга Билля Хейвуда» выходит в полном виде в Госиздате. /99/

      Борьба классов. 1931. №1. С. 89-99.
    • Прасол А. Ф. Объединение Японии. Тоётоми Хидэёси
      Автор: Saygo
      Прасол А. Ф. Объединение Японии. Тоётоми Хидэёси / А. Ф. Прасол. — М.: Издательство ВКН, 2016. — 464 с. — Ил.
      ISBN 978-5-9906061-7-3
      Эта книга - вторая часть трилогии, посвященной объединению Японии в конце XVI века. Центральное место в ней занимает жизнь и деятельность Тоётоми Хидэёси, одного из самых популярных персонажей японской истории. Сын простого крестьянина, в 17 лет примкнувший к воинскому сословию, он за счёт личных качеств сумел победить своих более именитых соперников и стать первым единовластным правителем страны. Книга рассказывает о том, как это произошло.Важную часть издания составляют сведения о культуре, быте и нравах эпохи междоусобных войн. О том, как жили и воевали японцы в XVI веке, что думали о жизни и смерти, чести и позоре, верности и предательстве. Автор даёт читателю возможность заглянуть в эту уже далёкую от нас эпоху и получить представление о некоторых малоизвестных реалиях японского общества того времени. Книга написана в жанре живой истории и будет подарком для тех, кто её любит. Текст снабжён множеством рисунков, гравюр и картографических схем, которые помогут читателю лучше разобраться в том, что происходило в Японии четыре с половиной столетия назад.
      Оглавление
      Часть первая. ЭПОХА И ЛЮДИ........................................5
      Военно-политический ландшафт..........................................5
      Общество................................................................................. 18
      Города и форты....................................................................... 26
      Семейная стратегия и тактика.............................................36
      Боевые реалии........................................................................ 43
      Перед походом.........................................................................55
      В походе...................................................................................68
      Поощрения и наказания....................................................... 86
      Оружие................................................................................... 101
      Жизнь и смерть самурая......................................................113
      Часть вторая. ТОЁТОМИ ХИДЭЁСИ......................... 125
      Безымянный воин.............................................................. 125
      Полководец...........................................................................144
      Гибель Нобунага............................................................171
      Преемник Нобунага...........................................................177
      Акэти Мицухидэ............................................................ 177
      СибатаКацуиэ................................................................ 195
      Замок Осака....................................................................222
      Токугава Иэясу...............................................................228
      Повстанцы Икко.............................................................241
      Придворная карьера...................................................... 247
      Остров Сикоку................................................................250
      Восточное партнёрство................................................254
      Остров Кюсю..................................................................258
      Столичное событие....................................................... 280
      Последние противники на востоке.............................284
      Сэн Рикю........................................................................ 304
      Правитель.............................................................................311
      Подготовка к войне........................................................311
      Агрессия в Корее:  начало.............................................328
      Перемирие...................................................................... 359
      Проблема наследника................................................... 366
      Война в Корее: заключительный этап........................380
      Восстановление отношений........................................ 403
      Несостоявшаяся династия............................................412
      Итоги................................................................................439
      ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ................................... 443
      ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ 451