Полководцы США Бурин С. Н. Марш Шермана к морю

   (0 отзывов)

Saygo

Бурин С. Н. Марш Шермана к морю // Вопросы истории. - 1987. - № 5. - С. 100-113.

В начале Гражданской войны в США между буржуазным Севером и рабовладельческим Югом (1861 - 1865 гг.) многое говорило за то, что северяне одержат быструю победу: у них было значительное преимущество в численности населения и размерах территории; на Севере были сконцентрированы основные промышленные предприятия, тогда как сельскохозяйственный Юг существовал почти исключительно за счет вывоза хлопка. Но случилось иначе: почти два года южане одерживали одну победу за другой, порой угрожая даже столице США Вашингтону. Мятежникам оказывали экономическую и дипломатическую поддержку Англия, Испания и Франция; вставал вопрос об их прямом военном вмешательстве в конфликт. Только в 1863 г. северяне, осуществив ряд решительных политических мер (главные из них - отмена рабства негров в 11 мятежных штатах с 1 января 1863 г. и буржуазно-демократическое решение земельного вопроса) и нанеся мятежникам несколько чувствительных ударов, сумели добиться перелома в ходе войны в свою пользу. Но южане были еще полны сил: они по-прежнему получали помощь из Европы, их армии возглавляли опытные командиры, географические условия театра военных действий, расположившегося как бы по периметру южных штатов, затрудняли наступательные действия обеих сторон, но зато способствовали оборонительной тактике, избранной мятежниками. Война затягивалась.

Еще в марте 1862 г. в английском "The Volunteer Journal, for Lancashire and Cheshire" и в венской газете "Die Presse", корреспондентами которых были в те годы К. Маркс и Ф. Энгельс, была опубликована их статья "Гражданская война в Америке". В ней указывалось, что для перелома в ходе войны северяне должны от позиционной борьбы перейти к активным действиям и нанести удар в самый центр Конфедерации (так мятежники называли свое "государство"), а именно - по Джорджии, которая "служит ключом к сецессионистской территории. С потерей Джорджии Конфедерация оказалась бы разрезанной на две части, лишенные всякой взаимной связи"1. В октябре 1862 г. в той же газете Маркс отмечал, что "обладание Джорджией обеспечивает господство над Югом"2.

И вот, спустя два года, на совещании президента А. Линкольна с высшим военным руководством Севера главнокомандующий У. Грант предложил нанести мятежникам четыре одновременных удара, главными из которых станут наступательные операции Потомакской армии северян в Виргинии (фактически с весны 1864 г. ею руководил Грант, хотя формальным главой оставался генерал Дж. Мид), а также удар по Джорджии. И осуществить его предстояло войскам генерала У. Шермана. Когда Грант углубился в тактические детали, Линкольн сказал, что в этих тонкостях он все равно не разбирается, но, если он верно понял, Грант намеревается "держать ногу зверя, пока Шерман будет сдирать кожу". - "Да, примерно так"3, - ответил Грант.

Согласно плану Гранта, войскам Шермана предстояло пройти от г. Чаттануги (штат Теннесси) до столицы Джорджии Атланты, взять ее и выйти к Атлантическому океану, разрезав территорию Конфедерации надвое. Но поход Шермана преследовал не только эту цель: в инструктивных письмах от 4 и 19 апреля 1864 г. Грант предписывал Шерману "прорваться во внутренние области территории противника как можно дальше, нанося максимально возможный ущерб его военным ресурсам"4. Впрочем, идея "марша к морю" (так позднее стали называть поход армий Шермана через Джорджию) чаще приписывается историками самому Шерману, за Грантом же признают лишь санкционирование этой операции. Шерман писал в мемуарах, что в своих директивах Грант давал ему лишь общую идею наступления, а во всем остальном предоставлял широкую свободу действий5. Этих людей связывали дружба и взаимное уважение. Шерман вспоминал: "Мы были, как братья: я был старше, а он - выше по званию. Оба мы всем сердцем верили, что успех дела Союза необходим не только тогдашнему поколению американцев, по и всем грядущим поколениям"6.

По плану Гранта все операции должны были начаться 4 мая 1864 года. Рано утром в этот день части Шермана перешли границу Джорджии. В наступление двинулись три армии: Камберлендская (60773 человека), Теннессийская (24465 человек) и Огайская (13559 человек) - всего 98,8 тыс. человек при 254 орудиях7. Во главе армий стояли соответственно генералы Дж. Томас, Дж. Макферсон и Дж. Скофилд. Перед войсками северян была сложная задача: территория Джорджии изобиловала холмами, оврагами, горными ущельями, множеством рек и ручьев; местность была слабо заселена, а следовательно, трудно было добывать продовольствие и лошадей (северяне, находясь на территории противника, конфисковывали имущество в первую очередь у тех гражданских лиц, которые активно помогали мятежникам; у лояльного же населения продовольствие и лошади, как правило, покупались).

William-Tecumseh-Sherman.thumb.jpg.4e781

Savannah_Campaign.thumb.png.4d223eb7eeb1

Sherman_railroad_destroy_noborder.thumb.

Шерману противостояла армия генерала Дж. Джонстона, располагавшаяся западнее г. Долтопа, примерно в 25 милях к юго-востоку от Чаттануги. Основу ее составляли разбитые 23 - 25 ноября 1863 г. у Чаттануги войска генерала Б. Брэгга, который после поражения был смещен и заменен Джонстоном. После переформирования и пополнения этих частей в них оказалось около 45 тыс. человек, сведенных в два корпуса во главе с Дж. Худом и У. Харди. Шерман, понимая, что мятежники будут стремиться к реваншу за поражение под Чаттанугой, тщательно готовился к походу. Он изучил даже налоговое данные по округам Джорджии, выбрав для продвижения самые богатые из них, чтобы эффективнее снабжать армию.

Флегматичный и застенчивый в быту, Шерман преображался, когда речь шла о судьбах армии. За несколько дней до начала похода он распорядился выставить посты на вокзалах городов Нашвилла и Луисвилла с тем, чтобы очищать от пассажиров или товаров все поезда, куда бы они ни следовали. Освободившиеся составы загружали продовольствием и боеприпасами, поскольку задержка с их доставкой могла бы сорвать назначенный Грантом срок выступления армий Шермана. Эта мера нанесла серьезный удар по интересам контрабандистов, незаконно доставлявших на Север хлопок и иной ходовой товар. Не желая расставаться с прибылями, эти лица, связанные с влиятельными кругами северной буржуазии, обратились к Линкольну с жалобой на Шермана, и президент запросил генерала, не может ли тот отменить свой приказ. Шерман ответил: "Железная дорога не может снабжать и армию, и население, поэтому кто-то должен уступить"8. Линкольн не стал возражать. Впрочем, Шерман не оказывал снисхождения и своим солдатам: в частности, он запретил им брать в поход личные вещи, кроме самого необходимого; офицеры же лишились своих палаток и вынуждены были довольствоваться брезентовыми плащами.

В этой связи следует заметить, что генералы-южане в куда большей степени зависели от гражданских властей Конфедерации. Когда вскоре после начала марша Шермана Джонстон попытался было использовать железную дорогу для военных целей, губернатор Джорджии Дж. Браун пригрозил своей властью арестовать генерала. И Джонстон вынужден был отступить, используя с тех пор только специально выделенные для его армии составы.

Подходы к Долтону, где Шермана, ощетинясь орудиями и винтовками, ждала армия южан, прикрывал горный хребет Роки Фейс, который, по приказу Джонстона, был превращен мятежниками в неприступную крепость. Но в хребте было два прохода, причем южный оставался почти беззащитным, так как самоуверенные рабовладельцы все еще не ожидали от "бестолковых янки" особой прыткости. А Шерман, приказав армиям Томаса и Скофилда имитировать атаку на сильно укрепленный северный проход через хребет, поручил Макферсону стремительным броском выйти к южному проходу, миновать его и занять г. Ресаку, чтобы перерезать коммуникации Джонстона с Атлантой - основной базой снабжения его армии.

7 мая части Томаса и Скофилда начали отвлекающую атаку, а армия Макферсона, быстро дойдя до южного прохода через хребет, 9 мая прорвалась сквозь него, оттеснив кавалерийский эскадрон южан. До Ресаки оставалось менее двух миль, по солдаты Макферсона так их и не прошли. Что им помешало, непонятно до сих пор. Макферсон утверждал, что как раз в это время в район Ресаки прибыла срочно вызванная Джонстоном из штата Миссисипи 20-тысячная армия во главе с протестантским епископом из Луизианы Л. Полком, получившим от властей Конфедерации звание генерала. Есть, однако, свидетельства, что войско Полка подошло позднее, а Ресаку тогда защищала всего одна бригада мятежников, с которой почти 25-тысячная армия Макферсона легко могла бы разделаться. Джонстон, узнав о выходе северян в его тыл, в ночь на 13 мая эвакуировал Долтон и двинулся к Ресаке. Теперь, с подходом частей Полка, силы южан возросли до почти 65 тыс. человек.

14 и 15 мая у Ресаки с переменным успехом шли бои, в которых обе стороны потеряли примерно по 2,8 тыс. человек9. Мятежники отошли на юг, к городку Аллатуна. Там, на рубеже р. Этова, Джонстон намеревался ударить по авангарду северян. Но Шерман, еще в 1844 г. побывавший в Аллатуне по службе (он был тогда лейтенантом артиллерии), знал, что рельеф окрестностей городка малопригоден не только для боя, но и для элементарного движения войск. Поэтому он решил вновь попытаться зайти южанам в тыл и повернул свои части на юго-запад, в направлении г. Далласа (не путать с одноименной столицей штата Техас!). К этому времени соотношение сил изменилось: у Шермана, оставлявшего в занятых пунктах гарнизоны, было уже менее 90 тыс. человек. К Джонстону же, помимо армии Полка, подошли и другие подкрепления со стороны Атланты, и воинство мятежников к концу мая насчитывало уже до 70 тыс. человек. Сумев с помощью кавалерийской разведки узнать о новом маневре Шермана, Джонстон двинулся ему навстречу, к 24 мая заняв оборону на пути продвижения северян.

С 25 по 28 мая у дер. Нью-Хоуп, в четырех милях северо-восточнее Далласа, произошел ожесточенный бой двух армий. Сначала Шерман, встретившись с авангардом усилившейся армии южан, принял его за часть прикрытия и поэтому не сразу ввел в бой основные силы. Но и после того, как в него втянулись почти все части северян, им не удалось добиться решающего перевеса. За четыре дня постоянных боев у южан выбыло из строя 3 тыс. человек, у северян - примерно 2,4 тысячи10. Шерман вновь двинул свои части в обход, но и на этот раз Джонстон сорвал его замысел, молниеносно оттянув свои части еще дальше на юг. Все эти передвижения историки сравнивают то с искусной шахматной игрой, то с поединком опытных фехтовальщиков, чередующих разящие удары с ловким уходом от них. Джонстон и Шерман постоянно перебрасывали войска с фланга на фланг, пытаясь создать преимущество на направлении главного удара.

В этих условиях особое значение приобретал сбор информации о противнике, его перемещениях. По указанию Шермана почти при каждом подразделении были созданы разведывательные отряды. Основу их составляли беглые негры, массами стекавшиеся с плантаций в расположение армий северян. По ночам такие отряды выдвигались вперед на максимальное расстояние. Отлично знакомые с местностью, негры незаметно ускользали от авангардов мятежников, когда наталкивались на них, и вовремя предупреждали своих офицеров об опасности.

Шерман выступал против набора негров для строевой службы и держал их при армии только на правах вольнонаемных - "ночными разведчиками", поварами и возницами. Он был убежден, что негры не смогут воевать без страха и с выдумкой, поэтому и считал, что они лишь ослабят боеспособность войск. Кормили вольнонаемных негров в его армии наравне с белыми солдатами, но платили меньше - 10 долл. в месяц. Узнав, что некоторые вербовщики вопреки его приказу платят неграм по 14 долл. в месяц, Шерман распорядился для острастки взять под стражу этих вербовщиков. Ему, как и многим другим северянам, воевавшим против рабовладельцев, было нелегко избавиться от психологического наследства, создававшегося в течение двух столетий. Когда 4 июля 1864 г. конгресс США принял закон об отправке на освобожденные от мятежников территории Юга агентов для вербовки негров в армию Севера, Шерман в шифротелеграмме начальнику генерального штаба северян Г. Хэллеку от 13 июля заявил: "Я не могу разрешить этого здесь"11, назвав закон "верхом глупости". После этого к Шерману обратился с письмом сам Линкольн, настоятельно рекомендовавший генералу помочь в деле набора негров в армию, и только тогда Шерман телеграфировал президенту, что будет "с уважением" относиться к деятельности вербовщиков, "хотя это и противоречит моему мнению о его (т. е. закона. - С. Б.) уместности"12.

Между тем наступление продолжалось. Когда 16 мая северяне вошли в Ресаку, вконец измотанный беспрерывным маршем и бессонными ночами Шерман буквально рухнул и заснул, привалившись спиной к стволу дерева. Проходивший мимо солдат вполголоса сказал приятелю: "Что же это за генерал? Похоже, он пьян". Шерман мгновенно открыл глаза и спокойно ответил солдату: "Я не пьян, молодой человек, я задремал. Пока вы, сэр, спали прошлой ночью, я готовил для вас план операции. А теперь я устал"13. После этого забавного эпизода солдаты рассказывали друг другу, что "старина Билли" спит только одним глазом, а другим все видит. А порой и время для сна у командующего было, но заснуть не удавалось: Шермана мучили астма и жестокие головные боли, из-за которых газета "Cincinnati Commercial" объявила его "совершенно сумасшедшим"14. Эту нелепость подхватили и другие газеты. С тех нор Шерман зарекся иметь дело с репортерами и безжалостно выдворял их.

Это приводило к новым конфликтам с прессой. 18 января 1863 г. репортер Т. Нокс обвинил Шермана в неудачах войск северян под Виксбергом (этот ключевой порт на р. Миссисипи мятежники защищали с особым упорством, и он был взят войсками Гранта и Шермака только 4 июля 1863 г.), "посоветовав" ему и его солдатам действовать против мятежников с той же энергией, с какой они обрушиваются на репортеров. Шерман и без этих обвинений не находил себе места из-за неудачи. Решив раз и навсегда поставить газетчиков на место, он потребовал предать Нокса военно-полевому суду по обвинению в "клевете и шпионаже". При этом Шерман пригрозил, что, если за Нокса кто-то заступится, будь то сам президент, он подаст в отставку и уедет за границу. Состоявшийся в феврале 1863 г. военно-полевой суд после двухнедельного разбирательства признал Нокса невиновным. Все попытки Шермана добиться пересмотра приговора успеха не имели. Тем не менее "суд над Ноксом стал поворотной точкой в отношениях между Шерманом и корреспондентами. До этого момента он боялся репортеров; теперь они боялись его"15.

Однако и Шермап после этих передряг вздрагивал при виде репортеров. Именно поэтому еще до начала похода на Атланту он решил избавиться от них, ибо не раз убеждался в том, что не в меру осведомленные газетчики могут, сами того не желая, стать источником информации для противника. И все же для одного репортера было сделано исключение: корреспондент "New York Herald Tribune" Кейм, завоевав доверие Макферсона, с его помощью добился встречи с Шерманом, который разрешил ему остаться при армии. В первые недели похода на Атланту Кейм беседовал с офицерами и даже генералами, которые, зная, что его почему-то выделил сам Шерман, порой бывали излишне откровенны с ним. В результате 23 июня в "New York Herald Tribune" появилась заметка Кейма (правда, он не поставил подписи) о том, как офицеры-связисты северян дешифровали сигнальный код мятежников. Разумеется, после этой публикации южане заменили разгаданный код другим. Взбешенный Шерман приказал генералу Томасу отыскать виновного, а Томас, разобравшись в деле, без обиняков предложил казнить Кейма "за шпионаж". Репортера спасло от смерти только заступничество Макферсона. Кейм был выслан из расположения армии.

В начале июня после очередных перемещений войск армия южан заняла оборону у г. Мариетта, зажатого между горами Браш, Лост и полукилометровой Кинсоу, господствовавшей над всей местностью. Прочная позиция мятежников, сложный рельеф и превратившиеся в грязное месиво из-за бесконечных дождей дороги затрудняли наступление северян. В затянувшихся почти до конца июня позиционных боях обе стороны активно использовали артиллерию, хотя выгодные позиции южан позволяли им делать это более успешно. Шерман был раздражен задержкой; отчасти его состоянием и был вызван эпизод, происшедший 14 июня. Объезжая позиции, Шерман увидел, что на склоне горы Лост стоит группа офицеров-южан и спокойно разглядывает в бинокли расположение его траншей и орудий. Командующий приказал находившемуся рядом с ним генералу О. Ховарду дать по "наглецам" пару залпов. При первых двух залпах "наблюдатели", среди которых был и Джонстон, попрятались в траншеи, но один из них невозмутимо стоял на месте. Третий залп сразил его наповал. Это был "генерал-епископ" Полк, но северяне узнали об этом чуть позже, когда связисты мятежников с пункта семафорной связи, устроенного на вершине Кинсоу, срочно затребовали санитаров. А командование корпусом Полка Джонстон вверил генералу У. Лорингу.

Бесконечные попытки северян прорвать оборону противника у Мариетты успеха не приносили. Ничего не дал обходный маневр Шермана с целью растянуть оборонительные порядки мятежников. В ответ Джонстон ликвидировал свои фланги и сконцентрировал все части на трех горах и у их подножий, заблокировав путь на юг. И все же Шерман 23 июня телеграфировал генералу Хэллеку в Вашингтон: "Как только мы отвоевываем одну позицию, у противника тут же наготове другая, но я думаю, что ему вскоре придется очистить Кинсоу, а она - ключ ко всей этой территории"16. Проведя тщательную разведку позиций южан, Шерман 27 июня отдал приказ об общем наступлении. Но оборона южан оказалась сильной. Участник боя разведчик Т. Апсон записал: "Мы выбили джонни (так северяне называли солдат противника; те же, в свою очередь, именовали их "янки". - С. Б.) из первой линии их укреплений, но не смогли продвинуться дальше". Северяне сумели подойти вплотную к подножиям всех трех гор, но наступление уже выдохлось, и они превратились в живые мишени для стрелков и артиллеристов мятежников. "Мы не могли идти вперед и не могли выбраться назад"17, - продолжал Апсон. Шерман с сожалением вспоминал, что в сражении у горы Кинсоу оборонявшиеся потеряли всего 630 человек, а северяне - до 3 тысяч18.

Обрадованный Джонстон вдвое завысил эту цифру в сообщении в Ричмонд, столицу Конфедерации. Впрочем, он был слишком опытен, чтобы не понимать: даже утрата нескольких тысяч человек не могла серьезно поколебать перевеса северян в силах. Они по-прежнему наступали, пройдя более 70 из 155 миль, разделяющих Чаттанугу и Атланту, а южанам пришлось снова откатываться назад. 2 июля в результате обходного маневра армия Макферсона вышла в тыл Джонстону, и тот поспешно отвел свои части к г. Смирне. А в результате следующего отхода южан армии Шермана вышли уже к р. Чаттахучи и 8 июля стали переправляться на ее южный берег, где на их пути был мощный оборонительный вал, защищавший непосредственно Атланту. Шерман писал об этой глубоко эшелонированной обороне: "Лучший участок полевых укреплений из всех, когда-либо мною виданных"19. Но за многочисленными рядами траншей уже были видны дома Атланты, и это воодушевляло северян.

Шерман стал готовиться к штурму города, возникшего всего за неполных 30 лет до описываемых событий, но успевшего стать одним из крупнейших в стране и индустриальным центром аграрного Юга; к 1864 г. в Атланте жило около 20 тыс. человек. Ее стратегическое значение для Конфедерации было огромным: с потерей Атланты северянам открылся бы путь к Атлантическому океану, и тогда неизбежно рухнул бы весь западный фронт мятежников. Джонстон продолжал укреплять оборону города, не подозревая, что защищать его ему уже не придется.

Постоянные отходы армии Джонстона, даже когда они сдабривались сообщениями об "огромных потерях" северян, вызывали растущее раздражение у военного и политического руководства Конфедерации. В газетах Джонстона называли не иначе, как "отступающий Джо". Особенно был возмущен "позорным бегством" генерала президент Конфедерации Дж. Дэвис; злые языки видели причину в том, что, еще обучаясь вместе в Вест-Пойнтской военной академии, Джонстон и Дэвис влюбились в одну девушку, но будущий президент оказался менее удачлив и не мог простить этого счастливому сопернику. Летом 1864 г. Дэвис был завален письмами генералов, офицеров, частных лиц, требовавших сместить "отступающего Джо" с поста командующего армией. Обменявшись с Джонстоном несколькими телеграммами и решив для себя, что командующий не в силах остановить Шермана и психологически готов сдать Атланту, Дэвис 17 июля поручил своему военному министру Дж. Седдону исправить Джонстону следующее послание: "Поскольку Вы не сумели задержать продвижение противника в окрестностях Атланты и не выражаете уверенности в том, что сможете разбить или отбросить его, настоящим Вы освобождаетесь от командования Теннессийской армией и округом, которые Вам надлежит немедленно сдать генералу Худу"20. Шерман, не раз высоко отзывавшийся о воинском таланте Джонстона, иронически заметил: "В этот критический момент правительство Конфедерации оказало нам ценнейшую услугу"21. В результате хитроумных уловок Джонстона Шерман, отличавшийся стремительностью своих маршей, сумел к середине июля (т. е. за 70 с лишним дней наступления) пройти всего около 100 миль.

Замена же Джонстона внешне энергичным, на деле же невыдержанным Дж. Худом в известной мере упростила решение задач, стоявших перед Шерманом. 33-летний Худ уже пострадал от своей опрометчивости: он не раз бросался в гущу схватки без всякой на то надобности и в итоге в сражении при Геттисберге (1 - 3 июля 1863 г.) был ранен в руку, а спустя два месяца в бою у Чикамоги лишился ноги. Впрочем, это только способствовало росту его популярности у армии и населения Юга. (Худ и командующие армиями северян Макферсон и Скофилд окончили Вест-Пойнтскую академию в одном и том же, 1853 году. Выпускников Вест-Пойнта и по сей день традиционно располагают по номерам, присваиваемым на основе профессиональных способностей. В списке выпуска 1853 г. Макферсон и Скофилд значатся под первым и седьмым номерами, а Худ - лишь под 44-м!)22. Худ, и ранее сетовавший на "нерешительность" Джонстона, старался показать всем, что при нем дела пойдут по-иному. Правда, он сделал "рыцарский" жест и попросил Джонстона порекомендовать ему план действий на первые дни, пока он не освоится с должностью. Джонстон планировал нанести удар по северянам либо у ручья Пичтри (Персикового), либо у поселка Декейтер, северовосточного пригорода Атланты, в зависимости от того, где именно Шерман начнет продвижение к городу.

19 июля армия Макферсона двинулась на Декейтер и к вечеру заняла его, тут же начав уничтожать железнодорожное полотно, перерезая тем самым связь Атланты с Виргинией, где тогда находились основные силы мятежников. В тот же вечер части Скофилда преодолели ручей Пичтри, а с севера, растянувшись широким фронтом, начала переходить ручей Камберлендская армия. Худ, не ожидавший одновременного наступления всех трех армий Шермана, все же обнаружил, что Скофилд и Томас наступают на некотором удалении друг от друга (эта брешь возникла из-за неточных карт, обозначавших ручей Пичтри гораздо короче, чем он был в действительности; в итоге северянам пришлось на ходу перестраиваться), и нанес сильнейший удар именно на этом трехмильном разрыве. Южане атаковали с ожесточением. Казалось, вот-вот они сомнут части Томаса, по которым пришелся основной удар. Но в критический момент Томас приказал подтянуть из резерва к довольно узкому участку наступления Худа несколько батарей, прямой наводкой открывших огонь по мятежникам. Спустя короткое время южане бросились бежать, и только контратака корпуса А. Стюарта дала им время в относительном порядке отвести свои части к окраинам Атланты. В бою у ручья Пичтри, длившемся чуть более двух часов, сошлись примерно по 20 тыс. человек с каждой из сторон; в ходе боя южане потеряли около 4,8 тыс. человек, северяне - 1,7 тысячи23. А на следующий день передовые отряды Макферсона ворвались в Болд-Хилл, поселок у юго-восточной окраины Атланты.

Убедившись, что в "нерешительности" Джонстона, возможно, был резон, Худ все же сделал новую попытку отбросить Шермана от Атланты. 21 июля он приказал корпусу Харди ночным 15-мильным броском на юго-восток от Атланты с дальнейшим поворотом на север ударить в тыл армии Макферсона, а кавалерийскому корпусу Дж. Уилера - продвинуться в район Декейтера и нанести северянам удар. Одновременно Худ демонстративно отвел все части с северного направления в пределы Атланты, создавая впечатление, что эвакуирует город. Этот маневр обманул северян. Кавалерийская дивизия Дж. Стоунмэна (она в качестве прикрытия стояла на левом фланге армии Макферсона) была срочно брошена к Декейтеру для охраны разрушенных железнодорожных путей, чтобы южане не смогли восстановить их и отойти. В результате фланг армии Макферсона лишился защиты.

22 июля у юго-восточных окраин Атланты, куда уже готовилась вступить армия Макферсона, неожиданно появился корпус Харди, обрушивший удар именно в незащищенное место. Сила натиска была такой, что почти весь корпус Ф. Блэйра бросился бежать. Северян спасло лишь то, что по счастливому совпадению Макферсон накануне вечером тоже заметил брешь и приказал подтянуть туда из резерва две дивизии из корпуса Г. Доджа. К моменту атаки Худа эти части были уже на подходе. Задуманный южанами "сокрушительный удар" срывался еще и потому, что не все их части к назначенному часу вышли на исходную позицию; в частности, дивизия П. Клебурна где-то заблудилась. А северяне, сомкнув разорванные было ряды, уже заняли жесткую оборону. В критический момент, когда Худ бросил в бой подкрепления, Шерман с двумя артиллерийскими батареями поспешил на самый опасный участок и приказал открыть огонь по флангу мятежников. Капитан армии Макферсона Дж. Пеппер вспоминал: "Вся наша артиллерия обрушилась на них; 17 тыс. винтовок и несколько батарей палили одновременно. Весь строй мятежников был сметен, подобно пшеничному нолю, над которым пронесся смерч"24.

Корпус Блэйра, однако, все еще отступал, и Макферсон, пытавшийся прекратить панику, в азарте выехал прямо на пикет мятежников. Генерал повернул назад, но вслед ему затрещали выстрелы, и Макферсон рухнул на землю. Высоко ценивший его Шерман сказал: "Армия и страна понесли огромную утрату. Я надеялся, что он завершит эту войну. Гранту и мне, наверное, суждено погибнуть или нас снимут после какой-нибудь неудачи... А Макферсон в нужный час стал бы главнокомандующим и завершил бы эту войну"25. Но в тот день именно мужество солдат и офицеров северян спасло судьбу сражения, получившего название "битвы за Атланту". Бой затих только с наступлением темноты. Северяне потеряли в нем более 3 тыс. человек, южане - более 8 тысяч26.

Попытки южан перехватить инициативу показали Шерману, что силы их на исходе. Но разветвленная сеть укреплений мятежников вокруг Атланты не позволяла осадить город, да и у Шермана не хватило бы на это сил. Тогда он задумал скрытым маневром выйти в глубокий тыл противника с юга и отрезать его от Саванны, крупного атлантического порта. Отсюда к Худу поступали большая часть продовольствия, снарядов, подкрепления. Этот маневр осуществляла армия генерала О. Ховарда, заменившего Макферсона. Ховард 27 июля двинулся в поход, скрытно обходя Атланту.

28 июля его авангард наткнулся у церквушки Эзра на укрепления мятежников. Началась перестрелка, причем южане вводили в бой все новые части. Тогда солдаты Ховарда стали наспех возводить баррикады и рыть траншеи, встречая атаки мятежников метким огнем. Ховард умело руководил боем, перебрасывая войска и орудия туда, где они в тот или иной момент были нужнее. Новый командующий бесстрашно прохаживался по переднему краю, чем завоевал уважение солдат. В ходе упорного боя, завершившегося с наступлением сумерек, южане потеряли около 5 тыс. человек, северяне - менее 70027. Грант писал: "Потери противника в этих безуспешных атаках были страшными"28. Но выражались эти потери не только в цифрах: в боях 20, 22 и 28 июля у Атланты была подорвана вера солдат и офицеров армии мятежников в возможность остановить Шермана.

Войска северян также понесли немалые потери. Задержка, происшедшая уже у самых ворот города, отчасти объясняется и тем, что после постоянного напряжения долгих недель марша дала себя знать усталость. Поэтому не только рейд Ховарда в тыл мятежников, но и несколько последующих подобных попыток были отбиты противником. Шерман видел, что дальнейшая задержка у стен Атланты может пагубно сказаться на боевом духе войск. Прекратив артиллерийский обстрел города, он в ночь на 26 августа двинул войска в обход Атланты с запада. Но на этот раз в поход выступили почти все три армии, а в траншеях к северу от города остались лишь части корпуса генерала Г. Слокама, охранявшие также и мост через р. Чаттахучи. К 28 августа передовые отряды Томаса и Ховарда вышли к железнодорожной линии Атланта - Монтгомери и в течение суток разрушили ее значительный участок. Вот как описывал такие "операции" Апсон: солдаты выстраивались вдоль одной из сторон колеи, по два человека у каждой шпалы. Множество таких пар по команде одновременно поднимало внушительный участок полотна. А затем кувалдами, ломами и всем тяжелым, что попадалось под руку, шпалы отбивали от рельсов. В разведенные костры бросали сначала шпалы, а затем и рельсы, раскаляли их добела и изгибали вокруг ближайших деревьев или телеграфных столбов29. Получавшиеся при этом различные конфигурации солдаты прозвали "галстуками" (или "шпильками") Шермана.

Худ не сразу понял всю меру создавшейся для его армии угрозы. Вначале он решил, что "истощенные" северяне сняли осаду и отходят от города. В церквах Атланты зазвонили в колокола, начались балы. Между тем части Шермана перерезали железную дорогу и в районе Ист-Пойнта. Это случилось в ночь на 30 августа, и Худ немедленно бросил в район Джонсборо корпус Харди, усилив его до 24 тыс. человек. С потерей этого пристанционного поселка Атланта оказалась бы отрезанной от своих тылов окончательно. 31 августа корпус Харди ворвался па станцию и завязал встречный бой с авангардом Ховарда, еще накануне вошедшим в Джонсборо. Отбив атаки мятежников, северяне начали громить их. "Нам был да и приказ не открывать огня, - свидетельствовал современник, - пока они не подойдут близко. И вот, когда мы открыли огонь, показалось, что их шеренги растаяли на глазах"30. К исходу дня мятежники потеряли около 2 тыс. человек, северяне - только 170 человек31. Но Харди намеревался утром возобновить сражение, надеясь отбить северян от железной дороги.

Впрочем, уже тогда эти надежды были напрасными: как раз во время боя "у Джонсборо части Скофилда, а затем и Томаса вышли к железной дороге севернее, у станции Раф-энд-Рэди, и надежно захватили колею, заодно перерезав и проволочный телеграф. Потеряв связь с Харди, Худ впал в панику и послал к Джонсборо курьера с приказом Харди - вернуть в Атланту один корпус, т. к. на город (так предполагал Худ) ожидается нападение. Харди был вынужден подчиниться. В утреннем бою 1 сентября он даже нанес северянам чувствительные потери (до 1 тыс. человек), продержался до темноты, а под ее прикрытием с остатками войск ускользнул из Джонсборо.

Исход кампании, длившейся почти четыре месяца, решался теперь в считанные часы. Утром 1 сентября Худ, еще не знавший о разгроме Харди, понял, что надеяться больше не на кого и не на что. Он приказал начать эвакуацию Атланты, по стремительные сборы были приняты многими солдатами и жителями за подготовку к преследованию "разбитых" северян. И только после полудня, когда в Атланте появились группы дезертиров, бежавших из-под Джонсборо, все иллюзии рассеялись. Генерал инженерных войск армии Худа С. Фрэнч рассказывал об обстановке в Атланте: "В городе царит неразбериха, и некоторые из солдат пьяны. Здравый смысл отсутствует"32. Погрузка войск затянулась, а после получения известий о поражении Харди у Джонсборо она и вовсе стала бессмысленной. Тогда Худ распорядился сжечь и уничтожить все, что нельзя было взять с собой. Было уничтожено 10 паровозов и более 100 вагонов с военным снаряжением. Из-за взрывов и многочисленных костров в городе начался пожар. Части Худа покидали горящую Атланту, уходя на юго-восток и стараясь избежать столкновения с основными силами Шермана. 4 сентября Худ телеграфировал в Ричмонд, что его армия прошла восточнее Джонсборо и остановилась у железнодорожной станции Лавджой, милях в 30 к югу от Атланты.

Шерман 1 сентября еще ничего не знал об эвакуации южанами Атланты, со стороны которой доносился грохот взрывов и звуки, похожие на беспорядочную перестрелку (это взрывались патроны и снаряды). Только на рассвете 2 сентября пришла победная реляция от Слокама, корпус которого в эти утренние часы входил в оставленную противником Атланту.

Беспокойные дни были тогда у Линкольна. Приближались президентские выборы, перед которыми "мирное" крыло демократической партии открыто заявило о своем намерении в случае победы заключить мир с Конфедерацией, назвав войну "ошибкой". Популярности программы "мирных" демократов способствовало отсутствие очевидных успехов, а также большие жертвы, которые несла Потомакская армия северян в Виргинии. 23 августа президент явился на очередную встречу со своим кабинетом министров и положил на стол текстом вниз какой-то листок бумаги. Затем он попросил всех расписаться на чистой стороне листа, пообещав "как-нибудь позднее" показать сам текст, в котором, в частности, говорилось: "Сегодня утром, как и в течение нескольких последних дней, кажется все более вероятным, что нынешняя администрация не будет переизбрана"33. Опасаясь, что за традиционный четырехмесячный срок (ныне он сокращен до двух с половиной месяцев) между выборами и вступлением в должность новоизбранного президента может возникнуть неразбериха, Линкольн считал своим долгом во имя "спасения Союза" начать сотрудничество со своим преемником сразу же после выборов. Нельзя не отметить в этой связи скромность Линкольна, его негативное отношение ко всякого рода интригам, полное отсутствие амбициозности. Даже в эти трудные дни он думал не о том, как сохранить за собой кресло в Белом доме, а о восстановлении единства страны.

Вечером 2 сентября президент получил от Шермана телеграмму: "Атланта наша и завоевана безусловно"34. Понимая, что испытывало тогда политическое и военное руководство в Вашингтоне, Шерман хотел последним словом выразить свою решимость ни при каких условиях не отдавать Атланту противнику. Ее важность для Конфедерации была слишком очевидна. Энгельс писал Марксу 4 сентября 1864 г., еще, естественно, не зная тогда об успехе Шермана: "Справится ли Шерман с Атлантой, неизвестно, однако полагаю, что у него большие шансы... Падение Атланты явилось бы тяжелым ударом для Юга"35. Шерман справился!

Север ликовал. В честь Шермана и его армии слагались поэмы, сочинялись марши. На съезде демократической партии даже предлагалось выдвинуть Шермана кандидатом в президенты взамен только что выдвинутого генерала Дж. Макклеллана. Но Шерман заявил, узнав о таком предложении: "Если меня заставят выбирать между четырьмя годами в каторжной тюрьме или в Белом доме, я предпочту каторжную тюрьму"36. Линкольн распорядился отслужить по всему Северу благодарственные молебны, а в поздравительном послании Шерману и его войскам писал: "Марши, битвы, осады и другие военные операции, прославившие эту кампанию, должны снискать ей выдающееся место в анналах войны, а ее участникам они дали право на аплодисменты и благодарность нации"37. Грант, осаждавший тогда виргинский г. Питерсберг, телеграфировал другу: "В честь твоей великой победы я приказал произвести салют боевыми снарядами из орудий всех батарей, направленных на противника"38. Итак, в ходе кампании за овладение Атлантой у северян выбыло из строя более 31 тыс. человек, потери мятежников составили около 35 тысяч39.

Пробыв несколько дней в Джонсборо в надежде задержать отступавшую армию Худа, Шерман 7 сентября прибыл в Атланту. В тот же день командующий довел до сведения жителей города, чтобы они, забрав необходимое им имущество, выехали из Атланты в направлении, которое они сами выберут. С точки зрения военной стратегии необходимость такой меры была очевидна: Атланта стала ареной войны, присутствие же в городе мирного населения лишь обрекало его на новые жертвы. Но именно этот шаг Шермана вызвал бурю протестов и патетических обвинений в его адрес, причем не только на Юге. Мэр Атланты Дж. Кэлхаун и его совет наотрез отказались участвовать в эвакуации жителей, считая это "бесчеловечным актом". Тогда Шерман 12 сентября направил мэру и членам городского совета письмо, являвшееся своего рода декларацией отношения генерала к войне, к вопросам морали, к трагедии, переживавшейся в те годы его страной. В то же время Шерман высказывал непреклонную решимость Севера и свою добиться победы и восстановления единства страны. "Нам не нужны, - писал он, - ни ваши негры, ни ваши лошади, ни ваши дома, ни ваша земля - ничего из того, чем вы владеете; но мы хотим и мы добьемся неукоснительного повиновения законам США. Вот этого мы добьемся, а если уж попутно придется уничтожить созданное вами, мы не сможем этого избежать". Как и большинство северян, Шерман не считал вражду с мятежниками необратимым явлением. Он заканчивал письмо словами: "Дорогие господа, когда мир, наконец, наступит, вы можете обратиться ко мне по любому вопросу. И вот тогда я разделю с вами последний сухарь и буду стоять на страже, чтобы защитить ваши дома и семьи от опасности, откуда бы она ни пришла"40.

В течение сентября - октября Грант и Шерман, систематически обмениваясь телеграммами и письмами, разработали дальнейший план наступления. Ситуация осложнялась тем, что Худ, почти месяц простояв в окрестностях станции Лавджой, в конце сентября двинул свою армию на северо-запад и оказался в тылу у Шермана, намереваясь перерезать его связь с основной базой снабжения - Чаттанугой. Худу удалось вторгнуться в штат Теннесси, где к нему вскоре присоединились кавалерийские части Дж. Уилера, а затем - Н. Форреста. Худ преследовал несколько целей: нарушив коммуникации Шермана, вынудить его эвакуировать Атланту и уйти из Джорджии; с помощью мобильных кавалеристов истощать и не давать покоя частям Шермана; овладев штатом Теннесси, затем двинуться в Кентукки, чтобы подчинить и этот штат.

Шерман 29 сентября направил Камберлендскую армию Томаса в столицу Теннесси Нашвилл, чтобы защитить этот штат от возможных атак Худа. На некоторое время Шерман и сам во главе остальных частей покинул Атланту (в ней был оставлен лишь корпус Слокама) и пытался разбить Худа на марше. Но южанам удавалось уходить от удара, и Шерман, прекратив игру в кошки-мышки, 22 октября остановился в г. Гэйнсвилле, на границе Алабамы и Джорджии, а спустя несколько дней решил возвратиться в Атланту. Еще 9 октября он телеграфировал Гранту о "физической невозможности" гоняться по пустынной местности за Худом, Форрестом и Уилером и сообщал, что вместо этого намерен двинуться через Джорджию к Саванне. А Теннесси, указывал он, защитит от мятежников армия Томаса; основная же часть населения Джорджии в любом случае сохранит прорабовладельческие настроения, а потому, продолжал Шерман, "коль скоро мы не можем заново заселить Джорджию, ее оккупация для нас бесполезна; с другой стороны, полное разорение ее дорог, домов и населения подорвет их (мятежников. - С. В.) военные ресурсы. А попытка удержать эти дороги приведет лишь к ежемесячной потере тысячи человек и не даст никакого результата. Я могу проделать этот марш и заставлю Джорджию застонать"41.

Линкольн и Грант считали намерение Шермана наступать без коммуникаций по враждебной местности слишком дерзким. Опасались они и за судьбу Теннесси, не слишком рассчитывая на армию Томаса. Но Шерман сумел убедить Гранта в обоснованности своего плана. "Вместо ведения обороны, - телеграфировал он Гранту 11 октября, - я буду наступать. Вместо раздумывания над тем, что он (Худ. - С. В.) намеревается сделать, он сам будет вынужден ломать голову над моими планами". В результате Грант вскоре сообщил Шерману о своем согласии на операцию, а в телеграмме от 2 ноября извещал: "Я в самом деле не представляю, чтобы ты мог отступить оттуда, где сейчас находишься, и последовать за Худом, не уступив всей территории, отвоеванной нами. И поэтому я говорю: действуй так, как ты предлагаешь"42. Спустя 20 лет, вернувшись в мемуарах к истории создания плана "марша к морю", Грант писал: "На вопрос о том, кому принадлежит замысел марша от Атланты к Саванне, легко ответить: это, безусловно, был Шерман; ему же принадлежит и честь великолепного осуществления этого плана"43.

Перед началом марша Шерман приказал отправить в Чаттанугу всех раненых и больных. А обратные поезда из Чаттануги везли в Атланту продовольствие, обмундирование, боеприпасы. После завершения этих перевозок патрули, охранявшие железнодорожную линию Чаттануга - Атланта, по приказу Шермана повредили колею, чтобы ограничить подвижность армии Худа, если бы тот вздумал ударить в тыл Шерману. Были уничтожены и проволочные линии телеграфной связи. С этого момента не было никакой информации о маршруте Шермана, для внешнего мира вся его армия (68 тыс. солдат и офицеров и 65 орудий) как бы исчезла. 14 ноября первое из подразделений Шермана, кавалерийская группа Килпатрика, выступило на юг, взяв направление на Джонсборо, а оттуда - на Макдоно.

В ночь на 16 ноября по приказу Шермана в Атланте были подожжены станционные строения, железнодорожные мастерские, пакгаузы, здания - все то, что могло попасть в руки мятежников. Шерман приказал своим подчиненным не поджигать церквей и молельных домов, жилых зданий, если они не могли быть превращены в укрепленные точки. Утром того же дня основные силы северян выступили на юг. Командующий разделил свою армию на четыре колонны, попарно сведя их в два крыла; левым руководил Слокам, правым - Ховард. Эти колонны двигались параллельным курсом, но на удалении друг от друга; на разных этапах движения их разделяло от 5 до 15 миль, а общий фронт их наступления составлял при этом 40 - 60 миль. С армией следовало до 600 санитарных повозок и 2,5 тыс. фургонов с продовольствием и снарядами. Перед колоннами на случай неожиданного нападения противника двигались отряды кавалерии, а по ночам предстоявший назавтра путь исследовали отряды негров-разведчиков. Время от времени на авангарды и фланги Шермана пытались напасть кавалеристы Уилера и отряды милиции Джорджии, но северяне легко их отбрасывали.

Таинственное (для всех, кроме узкого круга военных и политических руководителей Севера) исчезновение армии Шермана повергло страну в изумление. Газеты Севера и Юга в те дни выдвигали самые фантастические версии по поводу ее местонахождения. Даже Линкольн, в общих чертах знавший о проводившейся операции, был озадачен, не зная, как отвечать осаждавшим его газетчикам. Как-то раз, увидев, что к нему приближается очередной из них, президент, не дав раскрыть тому рта, любезно спросил: "Вы, должно быть, хотите узнать, где находится Шерман?". - "Конечно!" - воскликнул обрадованный репортер. Улыбнувшись, Линкольн сказал: "Да пусть меня повесят, если я сам не желал бы этого знать!"44. Но на деле Линкольну, разумеется, было не до шуток, тем более что газеты Конфедерации назойливо уверяли читателей, что армия Шермана "умирает от голода", деморализованные солдаты и офицеры слоняются по Джорджии, мечтая лишь добраться до побережья и укрыться под защиту флота северян. В начале декабря Линкольн попросил Гранта снабдить его хоть какой-нибудь информацией о Шермане. Не вдаваясь в детали, Грант ответил президенту, что 60-тысячную армию Шермана победить невозможно. Линкольна это успокоило, и с тех пор на вопросы о ее судьбе президент отвечал: "Грант говорит, что с таким генералом они в безопасности, а если они не сумеют пробиться туда, куда хотят, то смогут уползти назад через нору, в которую влезли"45.

Но Шерман и не думал "уползать назад". Его колонны стремительно шли вперед. Для снабжения армии Шерман реквизировал у населения продовольствие, лошадей и мулов. Одновременно разрушались расположенные в стратегически выгодных пунктах укрепленные здания, предприятия, железнодорожные сооружения и сама колея, чтобы ничто не могло служить мятежникам. В том, что это были последние месяцы войны, уже мало кто сомневался. "Шерман прорубился сквозь Джорджию, подобно гигантской косе, оставив за собой полосу разрушенных городов, плантаций, железных дорог и мостов шириной в 60 миль"46, - писал прогрессивный американский историк Г. Коммаджер.

Развязка приближалась. В конце ноября у Сандерсвилла все четыре колонны северян наступали уже единым фронтом, нацеливаясь на полуостров, окаймленный устьями рек Саванна и Огичи. Юго-восток Джорджии был населен меньше, чем остальные части штата, изобиловал брошенными бежавшими плантаторами, рисовыми полями с несобранным урожаем, который пришелся наступавшим кстати. Зная, что в районе г. Миллен находится лагерь для пленных северян, солдаты Шермана ускорили движение и утром 2 декабря ворвались в город. И, хотя южане успели в последний момент вывезти из города пленных, ужасный вид брошенного лагеря возмутил северян. Поэтому железнодорожные строения, промышленные предприятия, торговые лавки, каменные здания Миллена они разрушали с ожесточением. Успех марша был обусловлен специальным подбором войск: из 218 подразделений, участвовавших в марше к Саванне, все, кроме 33, имели богатый опыт войны, были неприхотливы в привычной им походной жизни.

Отчаявшись добиться успеха путем беспорядочных вылазок, южане стали использовать против армии Шермана примитивные мины, неглубоко зарытые в землю на пути наступления северян. Это не принесло особого успеха, т. к. наспех изготовляемых мин у мятежников было слишком мало. Но когда несколько солдат все же подорвались на минах, Шерман распорядился вести впереди колонн группы пленных, которым было приказано кирками и лопатами обезвреживать мины. А когда пресса Юга в очередной раз обвинила Шермана в жестокости, он ответил, что этими минами мятежники хотели убить его солдат, он же лишь спасает их от гибели, отчасти рискуя при этом жизнями солдат противника, которых вовсе не обязан жалеть.

В первых числах декабря колонны северян стали в различных местах выходить к Атлантическому побережью. 6 декабря была сделана попытка перерезать железную дорогу Саванна - Чарлстон, но мятежникам удалось отбросить отряд северян. 9 декабря передовые отряды Шермана уже были у южных окраин Саванны. Посланные к городу разведчики донесли, что его укрепления сильны и защищает их примерно 5 - 6 тыс. солдат и 8 - 10 тыс. милиционеров штата. К этому времени давали себя знать последствия утомительного марша; к тому же подходили к концу и запасы продовольствия, а пополнять их в малонаселенной местности становилось все труднее.

Мысль о затяжной осаде была не в характере Шермана, и он решил захватить укрепленный форт Макаллистер - ключ к Саванне с юга, милях в 15 от нее. 11 декабря дивизия генерала У. Хейзена начала атаку. Шерман с офицерами штаба заранее взобрался на крышу рисовой мельницы, чтобы лучше видеть картину боя и управлять им. Орудия форта обрушили на наступавших яростный огонь. На мгновение Шерману и находившимся рядом офицерам показалось, что этот огонь целиком смел дивизию Хейзена. Командующий в отчаянии опустил подзорную трубу и отвернулся. Но оказалось, что на пути наступавших была большая впадина и, минуя ее, они на несколько минут скрылись из вида. Кстати, эта впадина спасла жизнь многим северянам, укрыв их от огня форта. В следующее мгновение дивизия возникла на дальнем гребне впадины и устремилась на штурм. Выдвинутые вперед снайперы на бегу выбивали артиллеристов и стрелков, стоявших на стенах Макаллистера. У самых стен форта наступавшие попали на минную полосу, многие из них подорвались, но остальные продолжали бежать к форту. Еще несколько минут - и солдаты дивизии Хейзена уже карабкались на брустверы.

И в это время со стороны пролива Оссабо показался корабль с флагом США! Это была канонерка "Dandelion" ("Одуванчик"), и ее сигнальщик, адресуясь к людям, стоявшим на крыше мельницы, просигналил: "Кто вы?". Сигнальщик Шермана ответил: "Генерал Шерман". - "Взят ли форт Макаллистер?" - последовал новый вопрос. Шерман немедленно ответил: "Еще нет, но будет взят через минуту"47. Он ошибся: форт продержался еще минут пять. Примерно четверть его гарнизона погибла при штурме, остальные попали в плен. А Шерман на шлюпке добрался до канонерки, которая доставила его на флагманский корабль северян. Оттуда командующий телеграфировал в Вашингтон Гранту и Хэллеку, что форт Макаллистер взят и судьба Саванны предрешена!

Север снова ликовал: Шерман и его армия не только "нашлись", но и вышли к океану, разрубив мятежные штаты надвое. Были довольны и солдаты Шермана: уже к вечеру 15 декабря корабли флота доставили им 600 тыс. рационов питания и - главное! - письма от родных и друзей, придавшие им сил. Шерман в те дни сообщил Гранту, что в ходе марша через Джорджию его войска нанесли ущерб этому мятежному штату в размере 80 - 100 млн. долл., разрушив более 200 миль железнодорожного полотна, реквизировав 1,5 тыс. мулов и до 60 тыс. лошадей.

17 декабря Шерман направил стоявшему во главе обороны Саванны У. Харди предложение о сдаче города, добавив, что если тот откажется, "я в таком случае получу право применить жесточайшие меры и не приложу особых усилий, чтобы сдержать мою армию, сжигаемую желанием отомстить тому большому национальному злу, которое они видят в Саванне и других крупных городах, столь преуспевших во втягивании нашей страны в гражданскую войну"48. На следующий день Харди прислал отказ, и Шерман хотел было попробовать перейти р. Саванну немного выше города, но, как выяснилось, мятежники держали там канонерку и мощное судно-таран, да и сильно затопленные рисовые поля затрудняли движение.

Но такого рода отсрочки могли лишь оттянуть падение Саванны, и Харди хорошо это понимал. Не спас положения и спешно прибывший в осажденный город из Чарлстона командующий всеми войсками: Конфедерации на юго-востоке генерал, П. Борегар. Ознакомившись с ситуацией, он рекомендовал Харди немедленно оставить город, пока еще сохранялась возможность отойти к Чарлстону. После недолгих колебаний Харди согласился. Его солдаты скрытно навели три понтонных моста через р. Саванну, и в ночь на 21 декабря армия Харди отошла к Чарлстону. А уже в 5 час. утра в Саванну вошли части Шермана, которым досталось 800 пленных, более 100 орудий, 12 тыс. кип хлопка, 13 паровозов и 190 вагонов с различным имуществом, три парохода, множество снарядов и т. д. Отступавшие успели захватить с собой лишь стрелковое оружие и личные вещи, а также сумели взорвать броненосец "Саванна", судно-таран и три небольших парохода.

Шерман в эти часы находился в проливе Порт-Ройал, где базировался флот северян. Возвращаясь вечером 21 декабря к своей армии, он встретил буксир, идущий со стороны Саванны. Матросы прокричали, что город с утра находится в руках северян. Добравшись до Саванны еще до рассвета следующего дня, Шерман ознакомился с ситуацией и передал на борт доставившего его судна телеграмму для Линкольна: "Прошу Вас принять в качестве рождественского подарка город Саванну со 150 тяжелыми орудиями, множеством снаряжения, а также примерно 25 тыс. кип хлопка"49 (цифры были завышены, т. к. Шерман торопился отправить телеграмму и прикинул все "на глазок"). В ходе месячного марша от Атланты и боя за форт Макаллистер войско Шермана потеряло чуть больше 800 человек: 103 было убито, 428 - ранено и 278 пропало без вести50.

Получил подарок и сам Шерман. После того, как он в конце октября отказался от малоэффективной погони за армией Худа, вся тяжесть борьбы с ней легла на генерала Томаса, а также на Скофилда, войска которого были направлены Шерманом для поддержки Камберлендской армии. Томас, оставшись для защиты Нашвилла, послал Скофилда, чтобы сдержать наступление мятежников до подхода к Нашвиллу новых подкреплений. Скофилд успешно справился с задачей: в боях у Спринг-Хилла и Франклина не только задержал воинство Худа, но и нанес ему серьезные потери. В ожесточенном бою у Франклина было убито шесть генералов-южан, а один попал в плен. Затем Скофилд вернулся в Нашвилл, а когда Худ осадил город, северяне атаковали его и в двухдневном сражении 15 - 16 декабря (оно считается одним из основных сражений Гражданской войны в США) наголову разбили Теннессийскую армию южан. Это был единственный случай в Гражданской войне, когда одна из армий практически была уничтожена на поле боя.

Марш армии Шермана к Атланте, а затем к Саванне по праву считается одним из центральных событий в истории Гражданской войны в США. Он предрешил гибель рабовладельческой Конфедерации, фактически ограничив ее территорию тремя штатами - Виргинией, Северной и Южной Каролинами. После этого сопротивление мятежников продолжалось всего три с небольшим месяца.

Примечания

1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 15, с. 506.

2. Там же, с. 569.

3. Pratt F. Ordeal by Fire. Lnd. 1950, p. 305.

4. Report of Major General W. T. Sherman. Millwood. 1977, p. 27.

5. Sherman W. T. Memoirs. Vol. II. N. Y. 1890, p. 25.

6. The Blue and the Gray. Vol. II. N. Y. 1950, p. 929.

7. Sherman W. T. Op. cit., pp. 23 - 24.

8. Pratt F. Op. cit., p. 292.

9. The Blue and the Gray. Vol. II, p. 930.

10. Ibid.

11. Report of Major General W. T. Sherman, p. 123.

12. Ibid., p. 131.

13. Carter S. The Siege of Atlanta, 1864. N. Y. 1973, p. 120.

14. Wheeler R. We Knew W. T. Sherman. N. Y. 1977, p. 24.

15. Marszalek J. E. Sherman`s Other War. Memphis. 1981, p. 148.

16. Report of Major General W.T. Sherman, pp. 92 - 93.

17. Upson Th. With Sherman to the Sea. Baton Rouge. 1943, pp. 115 - 116.

18. The Blue and the Gray. Vol. II, p. 932.

19. Sherman W. T. Op. cit. Vol. II, p. 66.

20. Dupuy R. E. and T. N. The Compact History of the Civil War. N. Y. 1962, p. 335.

21. The Blue and the Gray. Vol. II, p. 932.

22. Ibid.

23. Long E. with B. The Civil War Day by Day. Garden City. 1961, p. 542.

24. Carter S. Op. cit, p. 221.

25. Ibid., p. 224. Высказывались, впрочем, и более сдержанные мнения. Так, майор Дж. Коннолли вспоминал: "Это была тяжелая, но не невосполнимая утрата. А вот, лишись мы старого папаши Томаса, такой удар был бы равен потере целой дивизии" (Tragic Years 1860 - 1865. Vol. II. N. Y. 1960, p. 196).

26. The Blue and the Gray. Vol. II, p. 933.

27. Ibid.

28. Grant U. S. Personal Memoirs. Vol. II. N. Y. 1894, p. 437.

29. Upson Th. Op. cit, pp. 123 - 124.

30. Ibid., p. 124.

31. Long E. with B. Op. cit., p. 563.

32. Carter S. Op. cit., p. 314.

33. Lincoln A. The Collected Works. Vol. VII. New Brunswick. 1953, p. 514.

34. Carter S. Op. cit., p 318.

35. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 30, с. 350.

36. Wheeler R. Op. cit., p. 91.

37. Lincoln A. Op. cit. Vol. VII, p. 533.

38. Report of Major General W. T. Sherman, p. 191.

39. Tragic Years. Vol. II, p. 889.

40. Sherman W. T. Op. cit. Vol. II, pp. 126, 127.

41. Report of Major General W. T. Sherman, p. 222.

42. Ibid., pp. 226, 253.

43. Grant U. S. Op. cit., Vol. II, p. 562.

44. Marszalek J. E. Op. cit., p. 174.

45. Grant U. S. Op. cit. Vol. II, p. 557.

46. The Blue ant the Gray. Vol. II, p. 924.

47. Miers E. The General Who Marched to Hell. N. Y. 1951, p. 266.

48. Report of Major General W. T. Sherman, pp. 281, 282.

49. Ibid., p. 285.

50. Porter H. Campaigning with Grant. N. Y. 1906, p. 359.




Отзыв пользователя


Нет комментариев для отображения



Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас



  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
      Автор hoplit Добавлен 25.11.2018 Категория Китай
    • "Примитивная война".
      Автор: hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia &the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
      - P. D'Arcy. Maori and Muskets from a Pan-Polynesian Perspective // The New Zealand journal of history 34(1):117-132. April 2000. 
      - Andrew P. Vayda. Maoris and Muskets in New Zealand: Disruption of a War System // Political Science Quarterly. Vol. 85, No. 4 (Dec., 1970), pp. 560-584
      - D. U. Urlich. The Introduction and Diffusion of Firearms in New Zealand 1800–1840 // The Journal of the Polynesian Society. Vol. 79, No. 4 (DECEMBER 1970), pp. 399-41
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.

    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.