Филимонова М. А. Джон Джей

   (0 отзывов)

Saygo

Филимонова М. А. Джон Джей // Вопросы истории. - 2016. - № 7. - С. 28-48.

Нью-Йорк как колония с самого начала отличался мультикультурализмом. Так, после отмены Нантского эдикта во Франции (1685) около 200 тыс. гугенотов покинуло Францию, многие из которых осели в Нью-Йорке. Потомком такой семьи и был Джон Джей. Несмотря на то, что его фамилия была англизирована, сам он гордился тем, что в его жилах нет ни капли английской крови. В числе беглецов из Франции оказался его прадед Огюст Жэ, уроженец Ла-Рошели. Он сменил в Америке несколько мест, пожил и в Южной Каролине, и в Пенсильвании, но в конечном итоге осел в Нью-Йорке. Здесь он женился на местной девушке и занялся торговыми операциями. Невесту подбирал вдумчиво. Благодаря браку француз оказался в родстве с влиятельными голландскими фамилиями Нью-Йорка — Стёйвесантами и Ван Кортландтами — и мог рассчитывать на то, что его будущее потомство пустит прочные корни в Новом свете. Огюст — отныне Огастес Джей — не слишком держался за гугенотскую веру и национальные традиции. Из его пятерых детей двое были крещены во французской (гугенотской) церкви, двое — в голландской. Сам Огастес Джей был прихожанином англиканской Тринити-Чёрч1. Словом, он выбрал для себя и своих потомков путь ассимиляции в новом мире.

Торговые дела Джеев процветали, а сами они вполне вписались в американскую жизнь, более того — стали частью колониальной элиты. Питер (отец Джона) успешно торговал мехами, пшеницей, лесом. Он был заботливым отцом многодетной, по тогдашнему американскому обычаю, семьи. К тому времени, когда в 1745 г. родился Джон, в семье было уже шестеро детей. Насколько можно судить, Питер придерживался тех же установок, что и Огастес Джей. Говорили в семье уже только по-английски.

Школа, куда мальчик отправился в 1753 г., соответствовала все той же мультикультурной среде, которая царила в семье Джеев. Располагалось это учебное заведение в сердце гугенотской диаспоры Нью-Йорка — в городке Нью-Рошель. Часть жителей Нью-Рошели все еще сохраняла в быту французскую речь своих предков, хотя уже понимала английский «довольно хорошо», по мнению англиканского священника Сэмюэля Сибери2. Учителем Джея стал также англиканский священник, Пьер Ступпе. Воспоминания Джона об этом человеке трудно назвать теплыми. Как учитель, Ступпе был некомпетентен. Впрочем, в колониальной Америке это явление было скорее нормой, чем исключением.

Школа Ступпе в Нью-Рошели, по воспоминаниям Джона, выглядела так: «Ступпе был уроженцем Швейцарии и был известен странными привычками. Не зная света, не интересуясь деньгами, отличаясь рассеянностью, он посвящал каждую минуту досуга научным занятиям, особенно математике. Абсолютную власть над своей персоной и своим хозяйством он доверил жене, столь же скупой, сколь и неаккуратной. Дом священника и все вокруг него приходили в упадок. Мальчиков ждала скудная еда и обильные нотации»3. В окно комнаты, где спали ученики, зимой залетал снег. Преемник Ступпе, прибывший в приход в 1760 г., уверял, что жить в доме священника невозможно, и просил разрешения выстроить новый4. В школе Джон провел три года, а затем учился под руководством частного наставника. Самым ценным, что он вынес из школы Ступпе, был французский язык, который потомок гугенотов Ла-Рошели не мог выучить в семье. Швейцарец Ступпе, со своей стороны, предпочитал общаться именно по-французски. Впоследствии знание французского сослужило хорошую службу в дипломатической деятельности Джея. Вероятно также, что в школьной программе присутствовали любимая Ступпе математика, а также протестантское вероучение (сам Ступпе, хоть и англиканский священник, склонялся к кальвинистской доктрине). Видимо, мальчиков знакомили также с английским правописанием, латынью и греческим.

Высшее образование Джей, как и большинство представителей нью-йоркской элиты, получил в Королевском колледже (ныне Колумбийский университет). На момент поступления ему исполнилось пятнадцать, что считалось нормальным. Будущий соратник и друг Джея Г. Моррис стал студентом того же колледжа в тринадцать лет, а были студенты и помоложе.

Условия здесь были получше, чем в школе Ступпе, но все равно не роскошные. Еда была скудной и однообразной; на питание студента отпускалось 13 шиллингов в неделю5. Программа обучения в то время не была профессионально-ориентированной. А. Гамильтон, еще один будущий «отец-основатель» США, смог получить в Королевском колледже неплохие знания в области юриспруденции, но это было уже в 1770-х годах. Во времена Джея (а он поступил в колледж в 1760 г.) основное внимание уделялось классическим языкам, беллетристике, моральной философии6. Словом, это было скорее образование джентльменов, чем подготовка специалистов. Лишь в 1767 г. в колледже появилась медицинская школа.

Джей не вынес из колледжа глубоких знаний, зато завел целый ряд влиятельных друзей, самым близким из которых стал Роберт Р. Ливингстон, происходивший из одной из самых влиятельных нью-йоркских семей. Особенно успешным студентом Джон не был, но курс все же закончил, что удавалось не всем. Из немногочисленных студентов колониального Королевского колледжа до выпуска доходила лишь половина7.

В качестве темы выпускной диссертации Джон выбрал «Счастье и выгоды, происходящие от состояния мира». Это было не случайно: только что закончилась Семилетняя война, затронувшая и колонии, так что колонисты переживали эйфорию победы. Восторженное преклонение перед Англией в высшей степени характерно для ранней стадии англо-американского конфликта. Для лоялиста Говарда англичане — это народ, «достигший вершины славы и могущества, предмет зависти и восхищения для окружающих его рабов, народ, который держит в руках равновесие Европы и затмевает искусствами и военной силой любой период древней или новой истории»8. Для патриота О. Тэчера Англия — «страна свободы, гроза тиранов всего мира», которая «достигла таких высот славы и богатства, каких не знала ни одна европейская нация с тех пор, как пала Римская империя»9. Его единомышленник Дж. Отис даже высказывал мечту о всемирной империи под владычеством короля Великобритании10.

John_Jay.thumb.jpg.90ba6a3cf87590f1660cb

Джею, впрочем, было не до политики. Он должен был выбрать профессию. Отец хотел видеть Джона священником, но тот предпочел юриспруденцию. Выбор сына заставил отца призадуматься. В то время в колониях высоко ценилось юридическое образование, полученное в лондонских Иннах. Питер Джей списался со своими английскими корреспондентами и пришел к выводу, что такое предприятие потребует слишком больших расходов, да и страшновато было отпускать сына за океан. В одном из писем Питер Джей выражал надежду, что трудности избранного поприща не отвратят Джона от юриспруденции11. В итоге, Джон остался в Америке. В 1764 г., закончив колледж, он занялся юридической практикой под руководством Б. Киссэма, а через четыре года стал полноправным юристом. В качестве клерка Джон должен был изучить юридическую технику, делопроизводство, писать письма, завещания, контракты, юридические советы, которые диктовал его патрон. Таким образом юноша узнал немало. Впоследствии он вспоминал Киссэма как «добродетельного и приятного человека, которому многим обязан»12.

Не будучи столицей империи, Нью-Йорк тем не менее мог представлять немалый соблазн для молодого человека. Географ Дж. Морзе писал, что это «самый веселый» город в Америке, здесь самые элегантные и образованные женщины, здесь непревзойденное гостеприимство13. К чести Джона Джея, он оставался серьезным и вдумчивым юношей и выговаривал за легкомыслие своему другу Роберту Ливингстону14.

Между тем в Нью-Йорке, как и в других колониях, начиналось бурное противостояние метрополии.

Первым его проявлением, непосредственно затронувшим Джея, стал Гербовый сбор, вступивший в силу 1 ноября 1765 года. Ни один юридический документ в Америке отныне не имел законной силы без гербовой печати. Но американцы не признали законность Гербового сбора. Нью-йоркские юристы прибегли к «забастовке»: они приняли решение прекратить все тяжбы до тех пор, пока ненавистный закон не будет отменен. В колонии велись только уголовные процессы, в которых гербовая печать не требовалась15. В городе начались волнения. 31 октября взбудораженная Гербовым сбором толпа била окна и валила фонарные столбы с возгласами «Свобода!». По всему городу звонили колокола. Из каретного сарая лейтенант-губернатора Колдена выволокли экипажи и сожгли их вместе с изображениями самого лейтенант-губернатора.

Трудно сказать, как реагировал на происходящее Джон. Похоже, для него это оказалось неожиданными каникулами. Вместе со своим другом Робертом Ливингстоном он предпочел совершить вояж в Новую Англию.

Похоже, что и последующее неспокойное десятилетие прошло мимо Джея. Гербовый сбор был отменен. Ввелись и вновь аннулировались Акты Тауншенда. Стараниями патриотов Нью-Йорк украсился «Столпом Свободы», и местные «Сыны Свободы» во главе с Александром Макдугаллом призывали американцев не сдавать позиции. Джей в это время был погружен в сугубо мирные занятия. В 1768 г. он был допущен к юридической практике, а тремя годами позже обзавелся собственной конторой на паях с Робертом Ливингстоном. Друзья отмечали фанатичное увлечение Джея работой. Перегруженность делами даже стала сказываться на здоровье молодого адвоката, и немудрено: в ноябре 1771 г. у Джея было на руках 43 дела одновременно16.

Все изменилось в 1774 г.: Джею было под тридцать, и он начал подыскивать супругу. Никаких романтических порывов — молодым человеком руководил исключительно трезвый расчет. Как и его прадед, дед и отец, Джей рассчитывал на брак с представительницей нью-йоркской элиты. Поначалу он выбрал клан Де Ланей, сделал предложение вначале одной, а затем и второй девушке из этого клана, но получил подряд два отказа. В итоге его невестой стала очаровательная Сара Ливингстон, из многочисленной и честолюбивой семьи Ливингстонов. Де Ланей были лоялистами, Ливингстоны — патриотами, и семейные связи не могли не повлиять на Джея. Имело значение и то, что патриотом был его собственный отец.

В том же знаменательном году Джей впервые в жизни заинтересовался политикой. В то время Англия пыталась усмирить непокорный Бостон блокадой его порта. Во всех колониях, в том числе и в Нью-Йорке, шел сбор помощи голодающему городу. Джей вошел в состав комитета, занимавшегося этим вопросом. Тогда же он был избран в состав Первого континентального конгресса, на котором был провозглашен экономический бойкот Великобритании и составлена петиция к королю Георгу III об удовлетворении жалоб колонистов. Участие Джея во всем этом было номинальным: его затмили такие яркие личности, как Дж. Вашингтон, П. Генри, Джон и Сэмюэль Адамсы. Зато он обеспечивал соблюдение бойкота британских товаров в своей родной колонии.

В мае 1775 г. в Филадельфии собрался Второй континентальный конгресс, который 2 июля 1776 г. принял знаменитую Декларацию независимости. Увы, Джей вновь упустил свой шанс прославиться. При исторических событиях июля 1776 г. он не присутствовал, хотя саму идею независимости поддерживал. Он был занят делами собственной колонии и в 1777 г. стал одним из авторов конституции Нью-Йорка.

Настоящие его таланты начали раскрываться позже и вдали от родных берегов. В 1779 г. он был назначен послом в Испанию. Связанная «фамильным пактом» с союзницей США Францией Испания казалась перспективным партнером в международных отношениях.

Итак, Джон и Сара Джеи отправились в незнакомую им Европу. Джей описывал свое путешествие по Испании довольно желчно: «В Кадисе нам сказали, что с собой нужно взять кровати, ветчину, чай, сахар, шоколад и другую провизию, а заодно и кухонные принадлежности, чтобы все это готовить, потому что по дороге мы редко найдем что-либо из перечисленного. Заодно нам сообщили, что путешествуют здесь в экипажах вроде колясок, запряженных шестеркой мулов». В итоге, впрочем, он нашел испанские гостиницы сносными, хотя комнаты кишели блохами и клопами, а мулов обычно размещали под одной крышей с людьми17. В другом письме американский посол жаловался на непомерные расходы. Испанский двор в течение года переезжал то в Мадрид, то в Аранхуэс, то в Эскуриал, то в Сан-Ильдефонсо и Джей вынужден был совершать постоянные дорогостоящие перемещения18.

Положение посла США невозможно было назвать легким. Джей отмечал, что испанцы почти ничего не знают о США, не осведомлены о последних событиях в этой стране и вообще считают американцев дикарями19. Имели значение и сложившиеся дипломатические традиции. В рамках вестфальской системы международных отношений республики вообще обладали более низким престижем, нежели монархии. Соединенные Штаты к тому же образовались в результате бунта против законного повелителя. В глазах европейских государей новая республика обладала весьма сомнительной легитимностью, даже если их геополитические интересы требовали поддержать «мятежников». При этом Джей не обладал ни европейской славой Франклина, ни его обаянием. Задача его была двоякой: добиться признания Соединенных Штатов Испанией и помощи (финансовой и военной) в Войне за независимость. Выполнить свои задачи Джею не удалось. Он сетовал: «Этот (испанский. — М. Ф.) двор, кажется, очень уважает старый мотив «festina lente», по крайней мере, в отношении нашей независимости»20.

Конгресс в своих инструкциях к послу в Испании требовал добиться свободной навигации по Миссисипи21. Но Джей с самого начала был убежден: «Если только мы сможем добиться независимости и скорого мира, мы не сможем оправдать продолжение войны и рисковать ее исходом ради завоевания Флориды, на которую мы не имеем прав, или настаивая на навигации по Миссисипи, которая в нынешнем столетии нам не нужна»22. Поэтому он предпочитал вовсе не претендовать на Флориду и уступить Испании навигацию по Миссисипи, при условии, что Испания предоставит США свободный порт на реке.

В 1785 г. Джею было поручено провести переговоры с испанским представителем Диего де Гардоки по вопросу о Миссисипи. Испания объявила о своем исключительном праве на судоходство по этой реке. Важнейшая (да, фактически, и единственная) транспортная артерия на Западе США оказалась для американцев закрытой. Лишь в декабре 1788 г. им вновь было позволено плавать по Миссисипи до Нового Орлеана и вести там торговлю, а полной свободы судоходства по «отцу вод» они добились лишь в 1795 году. При этом северные штаты были, в общем, готовы отказаться на 25 лет от права навигации, надеясь за счет этого достичь заключения договора с Испанией, а южане, более заинтересованные в освоении Запада, были категорически против компромисса такой ценой23.

Если переговоры с Испанией все время заходили в тупик, то дипломатическая миссия Джея в Париже обернулась подлинным триумфом. Здесь он должен был вести переговоры с бывшей метрополией о заключении мира. Всего было избрано пять уполномоченных24. Первым был Томас Джефферсон, но он предпочел остаться в родной Виргинии. Вторым — Генри Лоуренс из Южной Каролины, но он был захвачен в плен англичанами и коротал дни в Тауэре. Третий — Джон Адамс — был занят сложными переговорами в Нидерландах. Джей находился в Испании. Начинать переговоры, следовательно, должен был Франклин.

С английской стороны на переговоры были направлены Р. Освальд и Т. Гренвилл. Поначалу их контакты с Франклином были неофициальными: США все еще считались восставшими колониями, а не независимым государством. Наконец в июне 1782 г. парламент разрешил добиваться мира с Америкой. Переговоры могли начаться. В конце июня в Париж приехал Джей и сразу включился в переговорный процесс. Одновременно он продолжал переговоры с Испании в лице испанского посла в Париже графа Аранды. Эти переговоры не были успешными: Аранда пытался добиться максимальных уступок для своей собственной страны, в частности, он предлагал зафиксировать западную границу США примерно в 500 милях восточнее Миссисипи.

США желали добиться не только признания своей независимости, но и компенсации за уничтоженное и разграбленное английскими солдатами имущество (а также освобожденных англичанами рабов), свободы торговли с Великобританией и даже отказа Великобритании от Канады. Английские власти, со своей стороны, не собирались заходить так далеко. Как отмечает В. Н. Плешков, ни Георг III, ни его министры, ни парламент просто не приняли бы подобные предложения всерьез25. Да и французские дипломаты, в частности, Верженн, полагали, что американцы требуют слишком многого26. Имели место также региональные интересы. Штаты Новой Англии были крайне заинтересованы в рыбной ловле у берегов Ньюфаундленда. Ловля трески составляла настолько доходную статью бюджета Массачусетса, что даже зал заседаний легислатуры штата был украшен изображением этой рыбы. Южане, со своей стороны, мечтали о свободной навигации по Миссисипи. Огромная река была идеальной транспортной артерией для поселенцев Запада — а южане вели активную экспансию в западном направлении.

Конгресс, составляя инструкции для своих уполномоченных, находился под влиянием французского посланника Ла Люзерна и профранцузской фракции в своих собственных рядах. Американским представителям на переговорах предлагалось по всем вопросам установить «самые искренние и доверительные» отношения с французской стороной, не заключать никаких договоров без ведома Франции и во всем руководствоваться советом и мнением союзников27. Более полного контроля над американской внешней политикой Франция не могла бы и желать.

Государственный секретарь Франции по иностранным делам граф де Верженн, прочитав инструкции, выразил свое полное удовлетворение и рассыпался перед Франклином в вежливых заверениях, что у Конгресса «никогда не будет оснований пожалеть, поскольку король принимает близко к сердцу честь Соединенных Штатов, равно как их процветание и независимость»28. Джей и Адамс (последний приехал в Париж в конце октября) этому не верили.

На переговорах Джей предпочел игнорировать инструкции Конгресса и не консультировался с Верженном. Более того, он сознательно вводил французских союзников в заблуждение. Здесь он не встретил понимания даже у своего лучшего друга Ливингстона, в то время секретаря иностранных дел.

Исследователи, как правило, объясняют враждебность Джея к Франции его гугенотским происхождением, а также неудачным опытом переговоров в Испании29 (как уже отмечалось, испанские Бурбоны были связаны с французскими так называемым «фамильным пактом»). К тому же, как отмечает российский исследователь Н. А. Краснов, Джей опасался затягивания переговоров французской стороной: Франция рассчитывала этим добиться более благоприятных условий для Испании30.

10 августа 1782 г. Франклин заболел, и Джею досталась ключевая роль в переговорах. Во время встреч с Освальдом он добивался предварительного признания независимости США, полагая, что переговоры между США и Великобританией должны вестись с позиции равенства двух суверенных государств и никак иначе31. Той же позиции придерживался Адамс32.

Джей писал Адамсу о взглядах английского премьера лорда Шелберна: «Лорд Шелберн по-прежнему выражает желание достичь мира, но его уверения, не подкрепленные действиями, не могут внушить нам доверие. Он говорит, что наша независимость должна быть признана, но это не сделано, так что его искренность остается сомнительной»33.

И все же бывшей метрополии Джей доверял больше, чем союзникам США. Позиция Франции и Испании на переговорах казалась ему все более подозрительной. Он откровенно признавался: «Если бы я не нарушил инструкции Конгресса, его достоинство было бы втоптано в прах»34.

Джей втайне даже от Франклина дал знать в Лондон, что английскому правительству невыгодно затягивать подписание договора с США; что все преимущества в случае промедления будут на стороне Франции; более того, Британии выгоднее не препятствовать США в вопросе о западных землях и Миссисипи. Видимо, этот демарш произвел нужное впечатление.

5 октября предварительный проект англо-американского договора был составлен. Условия его были выгодны для США, но английское министерство их не одобрило. Освальд получил инструкции настаивать на возвращении довоенных долгов американцев английским кредиторам и на компенсации лоялистам, пострадавшим в ходе Войны за независимость. Беспошлинная торговля и право сушки рыбы на Ньюфаундленде американцам также не предоставлялись.

Разногласия вызвал и вопрос о границах. Британцы пытались добиться уступки части Старого Северо-Запада, чтобы расселить там лоялистов. Американцы не соглашались. По выражению Франклина, «они хотели сдвинуть свою границу на юг до Огайо и поселить своих лоялистов в Иллинойсе. Мы отказались от таких соседей»35.

Тот же Франклин сообщал: «Британский посланник отчаянно боролся за два пункта: чтобы были расширены преимущества, предоставленные лоялистам, и чтобы было полностью прекращено наше рыболовство. Мы заставили его замолчать по первому вопросу, пригрозив, что обнародуем отчет о степени вреда, причиненного этими людьми»36. Именно это Франклин в итоге и сделал, пообещав от имени своего правительства выплатить разницу, если окажется, что причиненный лоялистами урон превосходит сумму конфискаций имущества самих лоялистов37. Переговоры по этим вопросам шли тяжело. В конечном счете обе стороны пошли на компромисс. Американцы получали право рыболовства на отмелях Ньюфаундленда и в заливе св. Лаврентия. Что касается лоялистов, то они могли попытаться получить компенсацию за утраченное имущество от правительств штатов.

30 ноября договор был наконец подписан. Франклин оценивал результат следующим образом: «Мы надеемся, что добились удовлетворительных условий, хотя, отстаивая свои главные требования, мы, возможно, уступили слишком много в пользу лоялистов»38. Примерно такой была и реакция американской общественности. Признание независимости США было, разумеется, встречено ликованием. Зато условия, касающиеся лоялистов, никто и не думал выполнять. В частности, одна из статей мирного договора требовала прекратить конфискации собственности лоялистов, чему штаты и не подумали подчиниться. 12 мая 1784 г. Нью-Йорк принял поправку к акту о конфискации собственности лоялистов. По штату прошла новая волна конфискаций и спекуляции землями тори39.

Пресса США на редкость единодушно призывала к изгнанию тори из страны. С точки зрения журналистов, гражданский мир с бывшими врагами был невозможен. Автор из Филадельфии, подписавшийся «Брут», резко заявлял: «Альтернативы нет: либо виги, либо тори должны быть изгнаны»40.

В Нью-Йорке Гамильтон, скрывшись под псевдонимом «Фокион», пытался убедить сограждан считаться с международными договоренностями, но успеха не имел. Джей также убеждал: «За победой и миром, по моему мнению, должны следовать милосердие, умеренность и благожелательность, и мы должны остерегаться запятнать славу революции распущенностью и жестокостью»41. Аргументы, сходные с теми, что приводил «Фокион», Джей излагал Конгрессу. В марте 1787 г. Конгресс постановил, что штаты не имеют права принимать законы, противоречащие Парижскому миру. Все акты, нарушающие данное постановление, должны были быть отменены42.

Между тем перед США вставали новые проблемы. После войны Конфедерация, состоявшая из тринадцати первоначальных штатов, обнаружила свою непрочность. Штаты мало считались со слабой центральной властью. Еще во время войны Джей предсказывал: «В настоящее время ощущение общей опасности гарантирует наш Союз. У нас нет ни времени, ни склонности спорить друг с другом. Мир даст нам досуг, а праздность часто находит недостойные занятия»43. Так оно и происходило. В 1785 г. американское общество оказалось в состоянии кризиса, отразившегося и на экономике, и на политике США. Основой кризиса была проблема фермерской задолженности. Неблагоприятная конъюнктура тяжело сказывалась на фермерском хозяйстве. В 1785 г. в тюрьмах Филадельфии половину заключенных составляли несостоятельные должники. В Нью-Йорке в 1787—1788 гг. число арестованных за долги достигало 1200 человек44. 29 августа 1786 г. в графстве Гэмпшир (Массачусетс) вспыхнуло восстание. В сентябре были сорваны все судебные заседания в западных и центральных графствах штата, где должны были рассматриваться дела о нарушении долговых обязательств. Повстанцы требовали облегчения положения должников, выпуска бумажных денег, перевода массачусетской легислатуры из Бостона вглубь штата, ликвидации сената45. Во главе повстанцев встал фермер Дэниэль Шейс. Подавить восстание в Массачусетсе удалось лишь весной 1787 года.

Помимо социальной нестабильности политиков США в 1785— 1786 гг. тревожила перспектива распада Союза. Историк Дж.Т. Мейн не считает эту угрозу серьезной46. Но современники считали такой сценарий развития событий вполне возможным. Между штатами возникали конфликты. Джорджия и Южная Каролина не могли договориться относительно навигации по р. Саванна; Виргиния и Мэриленд вели сходный спор по поводу Потомака. Джорджия и Северная Каролина жаловались на южнокаролинские ввозные пошлины, тяжким бременем ложившиеся на их экономику47. Важное значение имели трения Севера и Юга по вопросам навигации по Миссисипи, освоения Запада, регулирования торговли и т.д. В 1787 г. Мэдисон пророчествовал: «Многие уже видят, а постепенно увидят все, что, если Союз не будет эффективно реорганизован на основе республиканских принципов, то нам могут быть навязаны новшества куда менее приемлемые, или, в лучшем случае, произойдет расчленение империи (sic!) на соперничающие и враждебные конфедерации»48.

В вопросах внутренней политики Джей солидаризировался со сторонниками укрепления центральной власти — националистами (позже федералистами). Он полагал: «Наша сила, респектабельность и счастье вечно будут зависеть от нашего единства. Многие иностранные державы желали бы видеть нашу страну разорванной на части, ведь тогда мы перестанем быть грозными, и подобное событие предоставит им обширное поле для интриг»49.

В январе 1787 г. Джей послал Вашингтону свой проект конституции. К этому времени он пришел к окончательному убеждению, что расширение полномочий Конгресса не спасет положения. Он перечислял неисправимые, по его мнению, недостатки больших собраний: медлительность, утечка информации, восприимчивость к иностранному влиянию и местническим предрассудкам. Словом, Конгресс должен был составить лишь нижнюю палату законодательной власти, переизбираемую ежегодно. Верхняя палата, по мнению Джея, должна быть пожизненной. Что касается исполнительной власти, то националистский лидер задавался сакраментальным вопросом: «Будет ли у нас король?» И тут же отвечал: «По моему мнению — нет, пока мы не испытали другие возможности». Вместо короля он предлагал создать пост генерал-губернатора, «ограниченного в своих прерогативах и длительности [полномочий]». Главе исполнительной власти совместно с созданным для этой цели советом Джей предлагал дать право вето. Вопрос о распределении полномочий в Конфедерации Джей решал однозначно в пользу центральной власти. Штаты обязаны сохранить за собой лишь сугубо внутренние вопросы; все их гражданские и военные чиновники должны назначаться и смещаться национальным правительством50. На Конституционном конвенте в Филадельфии аналогичные предложения вносили Г. Моррис и А. Гамильтон. Оба были тесно связаны с Джеем, и трудно решить, не идет ли речь попросту о заимствовании или, возможно, о коллективном проекте нью-йоркских националистов.

В мае 1787 г. разработка новой конституции началась. В Филадельфии приступил к заседаниям Конституционный конвент. Джей избран не был. Как и вся страна, он с нетерпением ждал результата работы Конвента. Заседания были тайными, и никто не мог сказать заранее, какие же решения будут приняты в филадельфийском Индепенденс-холле. Ходили самые странные слухи, вплоть до того, что Конвент на самом деле подбирает кандидатуру на роль короля Америки. В итоговом документе — федеральной конституции 1787 г. — разумеется, ничего подобного не было. И все же она радикально перераспределяла полномочия между центральной властью и штатами. Конфедерация превращалась в федерацию, совершенно новый тип государственного устройства. Штаты лишались власти, пусть и не в той степени, в какой хотелось бы Джею. Вашингтон подвел итог, с которым, вероятно, согласилось бы большинство националистов. «Некоторые пункты, — писал он Рэндольфу, — никогда... не получат моего одобрения», но «в целом, это лучшая конституция, какую мы можем получить»51. Примерно такого же мнения придерживался и Джей52.

28 сентября 1787 г. Континентальный конгресс принял решение передать проект новой федеральной конституции на рассмотрение специальным ратификационным конвентам всех тринадцати штатов, составлявших в то время Союз. В эти же дни с текстом ознакомился и Джей. 3 октября он переслал находившемуся в Европе Дж. Адамсу текст новой конституции53.

На протяжении года конституция, ее достоинства и недостатки были самой обсуждаемой темой американской политики. Известия о завершении работы Конвента были приняты с энтузиазмом. В Филадельфии, например, первое публичное чтение конституции было встречено всеобщим ликованием. В городе звонили все колокола; незнакомые люди на улицах поздравляли друг друга54. Но единодушие оказалось эфемерным. Вскоре началась ожесточенная полемика между сторонниками конституции (федералистами) и ее противниками (антифедералистами).

Ни один штат не вел таких ожесточенных дебатов по поводу конституции, как Нью-Йорк. В составе Конвента оказалось 46 антифедералистов и лишь 19 федералистов. Лишь в самом городе Нью-Йорк федералисты располагали решающим преимуществом. На выборах в Конвент в городе они получили 2735 голосов, а их противники — лишь 134 голоса55. Но Конвент должен был заседать отнюдь не в Нью-Йорке, а в маленьком Покипси. Антифедералист Дж. Клинтон с удовлетворением констатировал: «Друзья прав человечества превосходят числом адвокатов деспотизма почти вдвое»56. Настроены противники конституции были весьма решительно. Так, Р. Йейтс заверял виргинского единомышленника: «Вы можете рассчитывать на нашу решимость не принимать нынешнюю конституцию без предварительных поправок»57. Правда, на стороне федералистов были такие политики, как Гамильтон, Ливингстон и Джей. Они вели с оппонентами долгие беседы в кулуарах Конвента, стараясь перетянуть их на свою сторону58.

Джей представлял в ратификационной кампании элитистское крыло федералистов. Некоторые историки полагают, что именно он являлся автором скандальной серии статей, подписанных «Цезарь» и представлявших крайне элитистскую точку зрения. Но главный его вклад в ратификационную кампанию — это, разумеется, участие в памфлетной серии, подписанной коллективным псевдонимом «Публий» и известной под названием «Федералист».

Среди памфлетной продукции ратификационной кампании упомянутая серия выделилась сразу. Нью-йоркский федералист, писавший под псевдонимом «Курциополис», отмечал, скрывая за иронией восхищение: «Я думаю, что он [Публий] должен быть осужден за государственную измену. Он по-прежнему сеет зло среди читателей. Весь этот город, за исключением сорока или пятидесяти человек, околдован им»59.

Вклад Джея в написание «Федералиста» меньше по объему, чем у его соавторов Гамильтона и Мэдисона, но не менее ярок.

Ему, как и следовало ожидать, поручили анализ внешнеполитических аспектов новой конституции. Его перу принадлежали пять выпусков: номера со второго по пятый и номер 64. В первом из них Джей развивал идею естественного единства Соединенных Штатов. Он доказывал, что сама природа создает границы страны: «Судоходные реки и озера образуют цепь вдоль ее границ, словно связывая ее в одно целое, а самые величественные реки в мире, текущие на удобном расстоянии друг от друга, подобно широким дорогам, связывают дружественные народы, помогая им осуществлять обмен и доставку различных товаров»60. Единство происхождения, языка, религии, политических принципов создает единство нации, укрепленное общей борьбой за независимость.

Последующие номера были посвящены проблеме обороны страны. Джей рассматривал международные отношения с позиций реализма. Он сознавал, что существуют причины войн, устранить которые трудно или вообще невозможно. В то же время он полагал, что единая Америка сможет противостоять агрессии более эффективно, чем тринадцать отдельных штатов. Он риторически спрашивал: «Что представляло бы собой ополчение Британии, если бы английское ополчение подчинялось правительству Англии, шотландское — правительству Шотландии, а уэльсское — правительству Уэльса? В случае иностранного вторжения разве смогли бы эти три правительства со своими армиями (если бы они вообще пришли к согласию) действовать против врага столь же эффективно, как единое правительство Великобритании?»61 Те же соображения, разумеется, были справедливы и в отношении Америки. Здесь Джей выступал как реалист.

Зато его взгляды на внешнюю политику федерального правительства трудно признать реалистичными. Он считал, что сама по себе федерация будет представлять другим государствам меньше поводов к войне. Единое федеральное правительство не будет нарушать международные договоры и провоцировать возмущение иностранных держав. (Здесь Джей, несомненно, вспоминал о том, как трудно было заставить штаты соблюдать условия Парижского мира). Федеральное правительство, как доказывал Джей, будет и менее агрессивным. По его словам: «Чувство гордости за свой штат и людская гордыня заставляют оправдывать все свои действия, мешают признать ошибки или нарушения и поправить дело. Федеральному правительству в таких случаях не будет мешать гордыня, оно будет спокойно и честно размышлять над тем, как лучше вызволить обе стороны из тех трудностей, в которые они могут попасть»62. Словом, федеральное правительство будет стремиться к предотвращению войны, а не к ее развязыванию.

Джей также обращал внимание на возможность пограничных конфликтов между штатами, если они останутся разъединенными. Причин для соперничества всегда будет достаточно. Споры из-за территории или ресурсов, конкуренция в торговле, влияние иностранных государств — все это неизбежно приведет к тому, что штаты станут воевать между собой63. В следующем выпуске ту же тему подхватил Гамильтон, пришедший к неутешительному выводу: «Ожидать сохранения гармонии между независимыми, несвязанными суверенными образованиями, лежащими поблизости друг от друга, означает игнорировать общий ход дел человеческих, бросать вызов накопленному вековому опыту»64.

Работы прервало событие, никак не связанное с ратификационной кампанией. В XVIII в. анатомия была уже признанной основой медицины, но получение трупов для анатомирования оставалось проблематичным. Законного источника необходимых анатомам тел не существовало. Как правило, поставщики анатомических театров прибегали к неаппетитной и противозаконной процедуре: раскапывали по ночам свежие могилы. Подобные сцены были не редкостью даже в XIX веке. В Шотландии в 1827—1828 гг. разыгралась жуткая история Бёрка и Хэра, убивших 16 человек, для перепродажи тел в анатомические театры65. В Америке до таких эксцессов дело не дошло, но нью-йоркские газеты зимой 1787—1788 гг. поместили целый ряд статей об ограблении кладбищ — в особенности тех участков, где хоронили бедняков и негров. В феврале темнокожие ньюйоркцы подали городскому совету петицию с жалобой на похищение тел их друзей и родственников для анатомических целей. В том же месяце «New York Daily Advertiser» рассказала о краже тела белой женщины с кладбища Тринити-Чёрч66. Это уже переполнило чашу терпения. 16 апреля произошел очередной инцидент, связанный с ограблением могилы, и разъяренные ньюйоркцы бросились громить анатомический театр городского госпиталя. Коллекцию анатомических образцов сожгли. Толпа охотилась по всему городу за врачами и студентами-медиками. Власти предпочли поместить незадачливых анатомов в тюрьму для их же собственной безопасности. На следующий день бунтовщики ворвались в Колумбийский колледж (ныне университет). Гамильтона, пытавшегося урезонить толпу, просто оттолкнули в сторону. Но ни в учебных помещениях, ни в комнатах студентов следов анатомирования не нашлось. Тогда мятежники решили взять тюрьму штурмом и линчевать анатомов. Защищать тюрьму взялась нью-йоркская милиция. В завязавшейся схватке погибло двадцать человек, а Джей, неясным образом оказавшийся в гуще баталии, получил удар камнем по голове, едва не расколовший ему череп67. На долгое время он потерял работоспособность.

Впрочем, к 5 марта Джей поправился настолько, что смог написать еще один выпуск для «Федералиста» (№ 64), посвященный полномочиям Сената в области заключения международных договоров. Он рассматривал два необходимых требования для проведения эффективной внешней политики. Во-первых, текущее законодательство не должно противоречить международным обязательствам государства. Во-вторых, для заключения договоров необходима секретность и оперативность. В обоих случаях Сенат идеально подходит под предъявленные требования. Будучи необходимым элементом законодательного процесса, он сможет позаботиться о соответствии международных договоров и законов внутри страны. Будучи малочисленным (первый состав Сената включал всего 26 человек), он сможет соответствовать и второму условию. Есть и дополнительное преимущество: ведь в Сенате представлены в равной мере интересы всех штатов, так что они не могут быть ущемлены при определении внешнеполитического курса. Джей также полагал, что в данном случае можно не бояться коррупции. Ведь для ратификации договора необходимы голоса двух третей Сената. Так что «только человек, озлобленный на весь мир, склонный всех подозревать в коррупции, может допустить, что президент и две трети сенаторов на это способны. Подобная мысль слишком чудовищна, слишком оскорбительна, чтобы отнестись к ней серьезно»68.

Джей также составил обращение к народу Нью-Йорка по поводу конституции69. Здесь нет строгого последовательного толкования конституции, как в «Федералисте». Автор просто призывал сограждан ратифицировать документ, касаясь лишь некоторых спорных вопросов, например отсутствия в конституции Билля о правах. Он с торжеством отмечал, что в конституции Нью-Йорка такового тоже нет, но ведь это никак не умаляет свободу граждан штата. Он доказывал, что даже если собрать новый Конституционный конвент, он все равно не сможет предложить ничего лучшего. Не приняв конституцию, Соединенные Штаты ничего не выиграют и лишь погрузятся в хаос.

Ратификационная кампания завершилась победой федералистов. В 1787—1788 гг. конституцию ратифицировали одиннадцать штатов (в том числе Нью-Йорк).

При формировании федерального правительства президент Вашингтон предложил Джею пост госсекретаря, но тот отказался и в конечном итоге занял пост Верховного судьи. Суд Джея далеко не столь прославлен, как суд Джона Маршалла. За все пребывание Джея на данном посту (1789—1795) было рассмотрено лишь четыре дела. Наиболее известное из них — Chisholm v. Georgia. В 1792 г. А. Чисхолм из Южной Каролины от имени некоего Р. Фаркуара подал иск к штату Джорджия, задолжавшему истцу за поставки, сделанные еще во время Войны за независимость. Представители Джорджии заявили, что их суверенный штат не может быть привлечен к суду, если только не даст своего согласия на судебный процесс. Джей, как Верховный судья, отверг претензии Джорджии. Он заявил, что суверенитетом обладает не штат, а лишь народ Соединенных Штатов. Теорию, согласно которой США являются союзом тринадцати суверенных штатов, Джей сопоставил со средневековой феодальной раздробленностью — для человека эпохи Просвещения аналогия была убийственной. Он также отверг претензии Джорджии на неприкосновенность. Здесь Джей ссылался на ст. III, разд. 2 конституции, который устанавливал юрисдикцию Верховного суда «по делам, в которых штат является стороной»70. Это было первое в истории Верховного суда решение прецедентного характера, но судьба его оказалась несчастливой.

Джей в данном случае выступал как последовательный федералист, но американское общество было шокировано столь радикальным отрицанием суверенитета штатов. В Конгрессе был разработан и практически единогласно принят проект поправки к конституции (поправка XI), дающей штату иммунитет от судебного преследования. 7 февраля 1795 г. поправка была ратифицирована штатами71. В том же году в деле Georgia v. Brailsford Джей вынужден был вынести решение, противоположное предыдущему.

Итак, Джей как Верховный судья отнюдь не блистал, но в эти же годы он активно участвовал в американской политике. Например, осуществляя объезд судебных округов, он пользовался случаем, чтобы рассказать гражданам о позиции президента в отношении нейтралитета США.

А между тем внешнеполитические вопросы приобретали все большее значение. В 1793 г. началась война между Францией и Великобританией. С первой США были связаны союзным договором, со второй — не менее прочными торговыми отношениями. В 1793—1794 гг. отношения США с Англией обострились настолько, что возникла угроза войны между ними. Поводом для раздоров были нападения Англии на американские суда, перевозившие товары для Франции, а также взаимные нарушения условий Парижского мира 1783 года. Англичане отнюдь не спешили выводить свои гарнизоны из фортов на западной границе США. Американцы, в свою очередь, всемерно затягивали выплату дореволюционных долгов британским кредиторам и возвращение лоялистам конфискованной собственности. Между тем, отношения двух стран ухудшались. К 1 марта 1794 г. около 250 американских судов были под конвоем приведены в британские порты, их грузы конфискованы, а экипажи заключены в тюрьму или насильственно завербованы в британский военный флот.

Вашингтон был обеспокоен возможностью войны с Великобританией и угрозой, которая исходила от индейцев, подстрекаемых английской Канадой. Лидеры федералистов поддержали предложенные Конгрессом меры по укреплению обороноспособности страны. В то же время они надеялись, что до разрыва с Англией дело не дойдет. От нормализации англо-американских отношений зависело процветание американской морской торговли, реализация экономической программы Гамильтона. Для урегулирования отношений в Лондон и был послан Джей.

Официальные инструкции, в значительной мере составленные Гамильтоном, предписывали Джею заключить с Англией торговое соглашение, добиться от нее соблюдения прав нейтрального мореплавания и компенсации за уже захваченные американские суда и грузы. Джей должен был также урегулировать вопрос о нарушениях Парижского мира. Англо-американский договор, известный как договор Джея, действительно был заключен 19 ноября 1794 года. Но американский представитель зашел в своих уступках британской стороне куда дальше, чем позволяли инструкции. Согласно договору Джея, на 12 лет экономические отношения двух стран устанавливались на основе «взаимной и полной свободы судоходства и торговли». На практике это означало, что Великобритания более чем на десятилетие гарантировала себя от протекционистских тарифов со стороны США. Ее же уступки американцам были весьма незначительны: снимался запрет на торговлю с британской Вест-Индией. Однако разрешение касалось лишь судов водоизмещением до 70 тонн; к тому же они могли ввозить патоку, сахар, хлопок, какао и кофе только в США. Реэкспортная торговля не допускалась. Причем это условие было сформулировано так, что угрожало чрезвычайно выгодной для США фрахтовой торговле колониальными товарами, которые американские купцы вывозили из вест-индских владений других европейских держав. Кроме маленькой уступки в отношении Вест-Индии, Англия обязывалась вывести войска из западных фортов (и летом 1796 г. это обязательство было выполнено). Подтверждалось право навигации обеих сторон по Миссисипи.

Однако Соединенным Штатам запрещалось принимать каперские корабли враждебных Англии стран. Англия сохраняла за собой право захватывать французские товары (включая продовольствие), перевозимые на американских судах. Английская сторона отвергла предложения, запрещавшие использовать в англо-американских конфликтах индейские племена. Джею не удалось разрешить вопрос о насильственной вербовке американцев в английский флот. Не было в договоре и упоминаний о компенсации за рабов, уведенных англичанами во время Войны за независимость. Словом, булыдая часть острых вопросов осталась неурегулированной72.

Главным и едва ли не единственным положительным результатом договора Джея было то, что он предотвратил немедленную войну с Англией. Правда, при этом он привел к новому обострению отношений с Францией. Договор был для США неравноправным, и даже такой убежденный сторонник сближения с Англией, как Гамильтон, счел, что за сохранение мира приходится платить слишком дорого.

На стенах домов появлялись надписи вроде: «Проклятие Джону Джею! Проклятие каждому, кто не проклинает Джона Джея!! Проклятие каждому, кто не зажжет свечу в окне и не просидит всю ночь, проклиная Джона Джея!!!» Газеты бушевали. Республиканская «Aurora», например, критиковала назначение Джея, ссылаясь на его общеизвестную пробританскую позицию73. Его поведение в Лондоне, по мнению республиканцев, было и «малодушным», и достойным «придворного лизоблюда». Например, когда до США дошел слух, что во время приема у королевы Джей поцеловал ей руку, республиканская пресса раздула из этого эпизода громкий скандал. По мнению оппозиции, за такое унижение перед монархиней американский посланник заслужил, «чтобы его губы иссохли до костей»74.

Так или иначе, 18 ноября 1794 г. договор был подписан. Сессия Сената, посвященная его обсуждению, началась 8 июня 1795 года. В верхней палате большинство было за федералистами, и все же правящей партии с трудом удалось набрать 2/3 голосов, необходимых для его ратификации. Комментарий «Aurora» был ядовитым: Незаконнорожденный ублюдок тьмы едва набрал конституционное большинство, необходимое для ратификации»75.

В Чарльстоне британский флаг проволокли по уличной грязи, а копию договора сжег городской палач. В Нью-Йорке в Гамильтона, пытавшегося произнести речь в защиту Джея, полетели камни. В Филадельфии в июле 1795 г. прошли три антиджеевских митинга. В ходе первого из них сожгли чучело Джея, в ходе третьего — сожгли копию договора под окнами английского посла Хэммонда и разбили окна в доме сенатора-федералиста У. Бингэма76.

Общей темой федералистов было то, что Джей «заключил лучший договор, какой только мог»77. Серию статей в защиту договора написали Гамильтон и массачусетский федералист Р. Кинг. Сам Джей выступал в роли консультанта для обоих соавторов. От него Гамильтон и Кинг узнали многие подробности предыстории договора, которые использовали в своих статьях. В роли «Камилла» Гамильтон пытался сделать во внешней политике то, что «Федералист» сделал во внутренней: создать некий универсальный свод принципов, которыми США могли бы руководствоваться в дальнейшем. Он тщательно и методично разбирал статьи договора, обходил молчанием его неприятные стороны и доказывал, что Джей добился от Великобритании максимума возможных уступок. Требовать от англичан большего, уверял Гамильтон-«Камилл», значило бы навлечь на себя ту самую войну, избежать которой было основной задачей Джея. «И поскольку наш посланник не следовал этим безумным курсом, — иронизировал Гамильтон, — поскольку он не говорил языком владетельного паши, обращающегося к трепещущему рабу, его нелепо обвиняют в том, что он поверг права свободных людей к стопам монарха»78. Противодействовать аргументации федералистских лидеров, равно как и авторитету Дж. Вашингтона, республиканцы не смогли. Осенью 1795 г. настроения начали меняться. 21 июля в Нью-Йорке, а 11 августа в Бостоне состоялись митинги в защиту договора79.

В середине августа Вашингтон поставил свою подпись. «Aurora» комментировала: «Президент вознаградил народ Соединенных Штатов за доверие и любовь, нарушив конституцию, заключив договор с ненавистной американцам державой и приняв воззвания к нему против договора с самым откровенным презрением. Людовик XVI, в зените своей власти и блеска, никогда не наносил своим подданным столь сильного оскорбления»80. Между тем, подпись президента не стала финальной точкой в дебатах вокруг договора. Для его реализации, в частности, для деятельности предусмотренных им арбитражных комиссий, требовались средства. В декабре Вашингтон обратился к депутатам Палаты представителей, прося их выделить необходимые ассигнования. Это включило в борьбу еще одну инстанцию. Именно ее республиканцы пытались сделать своим последним плацдармом. 26 апреля республиканец А. Галлатин в продуманной речи разобрал договор постатейно, доказывая, что никаких преимуществ для своей торговли американцы не получают81. Однако федералисты также сумели вдохновить поток петиций в защиту договора. Авторами были и легислатуры штатов, и частные лица. Один только федералистский мемориал графства Отсего (Нью-Йорк) содержал ок. 5 тыс. подписей82. Поток федералистских петиций заметно влиял на настроения конгрессменов, и республиканское большинство в нижней палате стремительно сокращалось. Окончательным ударом стала необычайно яркая речь федералиста Ф. Эймса, которую проправительственные газеты дружно провозгласили лучшей из всех, когда-либо произнесенных в США83. Эймс прямо назвал борьбу за власть между исполнительной и законодательной ветвями важнейшей причиной дебатов вокруг договора. Он доказывал, что, поскольку договор уже ратифицирован президентом и Сенатом, как того и требует конституция, то он имеет обязательную силу, и Палата представителей не может его отвергнуть. Он рассмотрел его основные условия в самом благоприятном свете, какой только смог им придать. Характерно, что Эймс ссылался на общественное мнение, склоняющееся в пользу договора. Если он так вредит внешней торговле США, как доказывают республиканцы, то почему его одобрили торговцы? Нельзя же предположить, что они не заинтересованы в развитии торговли с Вест-Индией или не сознают своих собственных интересов!84 В заключение Эймс заявил: «Этот договор, подобно радуге на краю тучи, указывает нашему взору, где бушует гроза, и в то же время служит верным предвестием ясной погоды. Если мы отвергнем его, яркие краски поблекнут — он станет зловещим метеором, сулящим бурю и войну»85. После выступления Эймса Палата представителей после некоторых колебаний приняла решение о выделении необходимых средств («за» — 51 голос, «против» — 48)86.

Еще будучи в Великобритании, Джей был избран на пост губернатора штата Нью-Йорк. На этом посту он оставался до 1801 г., но лавров не снискал. Дважды он участвовал в президентских выборах, но каждый раз получал обидно малое число голосов: пять выборщиков проголосовали за него в 1796 г. и всего один — в 1800. После того, как президентом стал Т. Джефферсон, и партия федералистов оказалась в оппозиции, Джей принял решение оставить политическое поприще. Он удалился в свой особняк в графстве Вестчестер, где вел жизнь джентльмена-фермера. Здесь с удобствами разместилось его многочисленное семейство. Семья Джеев была многодетной. Сара подарила мужу двух сыновей и четырех дочерей. Старший из сыновей, Питер Огастес, подобно Джону Куинси Адамсу, сопровождал отца в его дипломатической миссии в Европе и впоследствии избрал политическую карьеру. Однако федералистская партия к тому времени находилась в глубоком кризисе, и молодой Джей так и не добился существенных успехов. Его младший брат, Уильям, написал первую биографию Джона Джея.

Дом Джея в графстве Вестчестер сохранился и в настоящее время является музеем. Это был дом, выстроенный в колониальном стиле, с большим грушевым садом, с рядом лип, посаженных вдоль фасада. Комнаты позднее украсились гравюрами с картин Джона Трамбулла «Битва при Банкер-хилл» и «Смерть генерала Монтгомери», подаренными Джею самим художником. Здесь же висела копия картины Бенджамина Уэста, изображавшая Джея в числе американских представителей на мирных переговорах в Париже. До наших дней сохранился китайский фарфоровый сервиз с монограммой JJ, подаренный Джону и Саре Джей к свадьбе. Большую часть продуктов к столу Джея производила его собственная ферма; специи, вино, морепродукты доставлялись из Нью-Йорка. Женщинам семьи Джей не было нужды заниматься готовкой: в семье трудились белые и чернокожие слуги, а также несколько рабов87. В то же время Джей являлся основателем и первым председателем Нью-йоркского общества по освобождению рабов. Не все члены общества считали свои аболиционистские принципы несовместимыми с владением рабами, но Джей своих все же освободил, когда счел, что они отработали свою стоимость.

Долгие годы жизнь Джея ограничивалась домашним кругом. Лишь один раз он вмешался в политическую жизнь страны: в 1819 г. встал вопрос о принятии в Союз штата Миссури. Миссури находился севернее официальной границы распространения рабства (36°30' с.ш.), но тем не менее должен был быть принят как рабовладельческий штат. После англо-американской войны 1812—1815 гг. Миссури заселялся главным образом южанами-рабовладельцами, хотя его земли плохо подходили для выращивания хлопка. Вопрос о том, будет ли Миссури рабовладельческим или свободным штатом, встал с неожиданной остротой, причем он имел не столько экономический, сколько политический смысл. В это время население южных штатов уступало населению Севера, и было очевидно, что в дальнейшем разрыв увеличится. Между 1790 и 1810 гг. население штата Нью-Йорк выросло почти на 182 %, и он превратился в самый населенный штат Союза. Виргиния, которая в 1790 г. была крупнейшим штатом США, за то же время имела прирост населения лишь на 26 % и утратила лидирующее положение. Между тем, от численности населения зависело число депутатов штата в Палате представителей и в коллегии выборщиков на президентских выборах. Южане опасались нарушения равновесия в Сенате, где представительство их интересов определялось общим числом рабовладельческих штатов. Поэтому они были возмущены попыткой запретить рабство в Миссури, который мечтали присоединить к собственной секции. Джей счел необходимым откликнуться на проблему. В письме к Э. Будино, политику из Нью-Джерси, он отразил собственную точку зрения: Конгресс имеет полное право запретить рабство в новых штатах, и ни один новый рабовладельческий штат не должен быть принят в Союз88. Бескомпромиссная позиция Джея не была принята американским истеблишментом. Миссури был принят как рабовладельческий штат, а разногласия Севера и Юга улажены за счет компромисса, который на три десятка лет снял напряженность в отношениях Севера и Юга, но в то же время четко обозначил их как противостоящие друг другу секции Союза.

В 1829 г. Джея разбил паралич, вероятно, в результате инсульта. Через три дня он скончался. Его похоронила на созданном им самим семейном кладбище. Оно и сейчас принадлежит потомкам семьи Джеев.

Примечания

1. STAHR W. John Jay: Founding Father. N.Y. 2012, p. 2-7.

2. BOLTON R. History of the Protestant Episcopal Church in the County of Westchester. N.Y. 1855, p. 471.

3. Цит. no: CARLO P.W. Huguenot Refugees in Colonial New York: Becoming American in the Hudson Valley. Brighton-Portland. 2006, p. 108.

4. Ibid., p. 108-109.

5. JOHNSON H.A. John Jay: Colonial Lawyer. Washington, D.C. 2006, p. 10, n. 34.

6. MCCAUGHEY R. Stand, Columbia: A History of Columbia University. N.Y. 2012, p. 30.

7. Ibid., p. 33.

8. Pamphlets of the American Revolution, 1750—1776. Vol.l. Cambridge-Mass. 1965, p. 533.

9. Ibid., p. 490.

10. Ibid., p. 449.

11. JAY J. The Correspondence and Public Papers: 4 vols. 1763—1826. N.Y. 1971, vol. 1, p. 1.

12. JAY W. Life of John Jay: with Selections from His Correspondence and Miscellaneous Papers: 2 vols. N.Y. 1833, vol. 1, p. 179.

13. MORSE J. The American geography: or, a view of the present situation of the United States of America. L. 1792, p. 257.

14. JOHNSON H.A. Op. cit., p. 37.

15. Ibid., p. 27-28.

16. Ibid., p. 93.

17. JAY J. Op. cit., vol. 1, p. 333-335.

18. Ibid., p. 339.

19. Ibid., p. 341.

20. Ibid., p. 343. Festina lente (лат.) — поспешай медленно.

21. Ibid., p. 435,461.

22. Ibid., p. 329.

23. Американский экспансионизм. Новое время. М. 1985, с.11 —15; ЛУЦКОВ Н.Д. Миссия Гардоки в США: проблемы западных земель и судоходства по Миссисипи в испано-американских отношениях в 1784—1789 гг. — Американский ежегодник. 1986, с. 183—201; FABEL R.F. An Eighteenth Colony: Dreams for Mississippi on the Eve of the Revolution. — Journal of Southern History, vol. 59 (November 1993), р. 647—672; История внешней политики и дипломатии США. 1775—1877. М. 1994, с. 75-83.

24. Journals of the Continental Congress. 1774—1789: 34 vols. Washington. 1904—1937, vol. 20, p. 615,619, 627-628.

25. ПЛЕШКОВ B.H. Внешняя политика США в конце XVIII века. (Очерки англо-американских отношений). Л. 1984, с. 77.

26. Напр. см.: JAY J. Op. cit., vol. 2, p. 390.

27. Journals of the Continental Congress, vol. 20, p. 651—652.

28. FRANKLIN B. The Works of Benjamin Franklin, including the Private as well as the Official and Scientific Correspondence, together with the Unmutilated and Correct Version of the Autobiography: 12 vols. N.Y. 1904, vol. 9, p. 25.

29. ПЛЕШКОВ B.H. Ук. соч., с. 93; КРАСНОВ Н.А. США и Франция: дипломатические отношения, 1775—1801 гг. М. 2000, с. 141; BRECHER F.W. Securing American Independence: John Jay and the French Alliance. L.-Westport, ct. 2003, p. 9—10.

30. JAY J. Op. cit., vol. 2, p. 346; КРАСНОВ Н.А. Ук. соч., с. 143.

31. JAY J. Op. cit., vol. 2, p. 376, 382, 404-405.

32. Ibid., p. 328-329.

33. Ibid., p. 325.

34. Ibid., p. 353.

35. FRANKLIN B. Op. cit., vol. 10, p. 41.

36. Ibid., p. 39.

37. КРАСНОВ Н.А. Ук. соч., с. 157.

38. FRANKLIN В. Op. cit., vol. 10, p. 35.

39. MCDONALD F.E. Pluribus Unum: The Formation of the American Republic, 1776— 1790. Indianapolis. 1979, p. 81—82; УШАКОВ B.A. Американский лоялизм. Консервативное движение и идеология в США в 1760—1780-е гг. Л. 1989, с. 175—176, 185.

40. Brutus. Independent Gazetteer (Philadelphia). 10.V.1783.

41. HAMILTON A. The Papers: 27 vols. N.Y.-L. 1961-1987, vol. 3, p. 460.

42. Journals of the Continental Congress, vol. 31, p. 798—802; vol. 32, p. 124—125, 177—184.

43. JAY W. Op. cit., vol. 2, p. 69.

44. ЛЕНЦ С. Бедность: неискоренимый парадокс Америки. М. 1976, с. 109.

45. MINOT G.R. History of Insurrections in Massachusetts in 1786 and of the Rebellion Consequent Thereon. N.Y. 1971, p. 85—87.

46. MAIN J.T. The Antifederalists. Critics of the Constitution. 1781 — 1788. Chapel Hill. 1961, p. 283-284.

47. ALDEN J.R. The South in the Revolution. 1763—1789. Baton Rouge. 1957, p. 375.

48. MADISON J. The Writings: 9 vols. L.-N.Y. 1910, vol. 2, p. 340.

49. JAY J. Op. cit., vol. 2, p. 330.

50. Ibid, vol. 3, p. 226-228.

51. WASHINGTON G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745—1799: 39 vols. Washington, D.C., 1931—1944, vol. 29, p. 358. Cp. оценку Гамильтона и Мэдисона: HAMILTON A. The Papers, vol. 4, p. 253; MADISON J. The Papers. Congressional Series: 17 vols. Chicago-Charlottesville. 1962—1991, vol. 10, p. 206—210.

52. JAY J. Op. cit., vol. 3, p. 258.

53. Ibid., p. 255.

54. The Documentary History of the Ratification of the Constitution: 27 vols. Madison. 1976-2016, vol. 2, p. 131.

55. BROWN R.H. Redeeming the Republic: Federalists, Taxation and the Origins of the Constitution. Baltimore. 1993, p. 214.

56. The Documentary History of the Ratification of the Constitution, vol. 9, p. 824.

57. Ibid., p.825. См. также: SMITH M. An Address to the People of the State of New York Shewing the Necessity of Making Amendments. N.Y. 1788.

58. COUNTRYMAN E. A People in Revolution: The American Revolution and Political Society in New York, 1760—1790. Baltimore-L. 1981, p.276.

59. New York Daily Advertiser. 18.1.1788.

60. ГАМИЛЬТОН А., МЭДИСОН ДЖ., ДЖЕЙ ДЖ. Федералист. М. 1994, с. 34-35.

61. Там же, с. 46.

62. Там же, с. 42.

63. Там же, с. 48—51.

64. Там же, с. 52.

65. См.: КОУТИ К. Недобрая старая Англия. СПб. 2013, с. 182—192.

66. New York Daily Advertiser. Febr. 1788.

67. LOVEJOY B. The Gory New York City Riot that Shaped American Medicine. URL: smithsonianmag.com/history/gory-new-york-city-riot-shaped-american-medicine-180951766/?no-ist. Всего c 1765 no 1854 гг. в Америке произошло 17 аналогичных мятежей.

68. Федералист, с. 423—429.

69. The Debates in the Several State Conventions on the Adoption of the Federal Constitution: 4 vols. Washington, D.C. 1836, p. 496—502.

70. Chisholm v. Georgia (1793). URL: supreme.justia.com/cases/federal/us/2/419/case.html. Текст конституции 1787 г. цит. по: США. Конституция и законодательные акты. М. 1993, с. 29—49.

71. США. Конституция и законодательные акты, с. 42; МИШИН А.А., ВЛАСИХИН В.А. Конституция США: политико-правовой комментарий. М. 1985, с. 281—283.

72. Treaties and Other International Acts of the United States of America. 1775—1863: 8 vols. Washington, D.C. 1931 — 1948, vol. 2, p. 245—267.

73. General Advertiser (Aurora). 9, 18.IV, 19.V. 1794. Историю назначения Джея см.: ПЛЕШКОВ В.Н. Ук. соч., с. 232-234.

74. Aurora. 18.XI.1794; Boston Independent Chronicle. 3, 10, 13.XI.1794.

75. Aurora. 26.VI.1795.

76. Dunlap and Claypool’s American Daily Advertiser. 18, 25, 28.VII.1795; Columbian Centinel. 25.VII.1795; American Minerva. 17, 25.VII.1795; Boston Independent Chronicle. 13, 27.VII.1795; AMES N. Jacobin and Junto, or Early American Politics as Viewed in the Diary of Dr. Nathaniel Ames, 1758—1822. Cambridge-Mass. 1931, p. 58—60.

77. Gazette of the U.S. 13.VII.1795; American Minerva. 22, 29.VII, 8.VIII.1795.

78. The Argus. 5.VIII.1795.

79. New York Journal. 29.VII.1795; Dunlap and Claypool’s American Daily Advertiser. 28. VII, 24.VIII.1795; Gazette of the U.S. 24.VIII. 1795; American Minerva. 21.VIII.1795.

80. Aurora. 22.VI11.1795.

81. Annals of Congress. 4 Cong. 1 Session, p. 1183—1202.

82. KURTZ S.G. The Presidency of John Adams: The Collapse of Federalism, 1795—1800. Philadelphia. 1957, p. 66; ELKINS S., MCKITRICK E. The Age of Federalism. The Early American Republic, 1788—1800. N.Y.-Oxford. 1993, p. 446.

83. Hanp.: Gazette of the U.S. 25.V.1796; American Minerva. 25.V.1796.

84. AMES F. The Speech in the House of Representatives... on 28.IV.1796. Boston. [1796], p. 22.

85. Ibid., p. 50.

86. Annals of Congress. 4 Cong. 1 Session, p. 1291.

87. О доме Джона Джея и его современном состоянии см.: URL: johnjayhomestead.org/explore/jays-bedford-house.

88. JAY J. Op. cit., vol. 4, p. 430-431.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, принцессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных походах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Владимир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не признать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.
      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, также не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяслава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Berry M.E. Hideyoshi
      Автор: hoplit
      Berry M.E. Hideyoshi. Harvard University Press, 1982. 
    • Berry M.E. Hideyoshi
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Berry M.E. Hideyoshi
      Berry M.E. Hideyoshi. Harvard University Press, 1982. 
      Автор hoplit Добавлен 28.04.2018 Категория Япония
    • Тонки́нский инцидент
      Автор: Рекуай
      Тонки́нский инцидент — общее название двух эпизодов, произошедших в водах Тонкинского заливав августе августе 1964 года с участием военно-морских флотов США и Северного Вьетнама.
       
      Что известно об этом инциденте из американских источников?
    • Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского
      Автор: Saygo
      Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского // Вопросы истории. - 2015. - № 9. - 95-118.
      20 сентября 1246 г. по приказу Батыя в Орде были убиты черниговский князь Михаил Всеволодович и его боярин Фёдор. Это событие, произведшее, безусловно, сильное впечатление на современников, отразилось как в русских, так и в иностранных источниках. Папский посол Джованни дель Плано Карпини, побывавший в ставке Батыя весной 1247 г., летописец Даниила Галицкого, летописи Северо-Восточной Руси и житийное Сказание об убиении Михаила единогласно свидетельствуют, что Михаил был казнен за демонстративный отказ выполнить языческие обряды, обязательные перед личным посещением хана: в частности, отказался поклониться идолу Чингисхана1. Историками уже давно замечено, что отказ от исполнения религиозных обрядов мог быть лишь поводом для убийства Михаила, а подлинные его причины носили иной характер2. Дело в том, что неисполнение требований посольского церемониала, хотя бы и связанных с религиозными обрядами монголов, не могло повлечь за собой смертной казни. Монгольские правители отличались веротерпимостью и не требовали от своих подданных перемены религии.
      Убийство Михаила, как совершенно нетипичный, с точки зрения монгольских обычаев, случай, отметил уже Плано Карпини: «И так как они (монголы. — А.М.) не соблюдают никакого закона о богопочитании, то никого еще, насколько мы знаем, не заставили отказаться от своей веры или закона, за исключением Михаила, о котором сказано выше»3.
      Весьма вероятно, что требование поклониться идолу Чингисхана предъявлялось и другим русским князьям, посещавшим ставку Батыя, в частности, Ярославу Всеволодовичу и Даниилу Романовичу. Об этом может свидетельствовать сообщение летописца Даниила Галицкого о встрече его князя в Орде с неким «человеком Ярослава» по имени Сонгур: «пришедшоу же Ярославлю человеку Сънъгоуроуви, рекшоу емоу: “ Брат твои Ярославъ кланялъся коустоу и тобе кланятися”»4. Можно согласиться с доводами А.А. Горского, что под «поклонением кусту» летописец подразумевает поклонение монгольским идолам, среди которых главным был идол Чингисхана, располагавшийся рядом с каким-то священным деревом5.
      Вероятно, через этот ритуал прошел и Даниил Романович; во всяком случае, описание выпавших ему испытаний летописец заключает словами: «и поклонися по обычаю ихъ, и вниде во вежю его (Батыя. - A.M.)». Впрочем, не исключено, что Даниилу каким-то образом удалось избежать исполнения наиболее унизительных обрядов («избавленъ бысть Богомъ и злого их бешения и кудешьства»)6. Последнее может означать, что требования монголов не всегда носили обязательный характер.

      При таких обстоятельствах неисполнение Михаилом Всеволодовичем условий придворного церемониала могло быть лишь внешним поводом к расправе с ним. Этот факт не ускользнул от внимательного взгляда Плано Карпини, отметившего, что монголы для «некоторых» подчиненных им правителей «находят случай, чтобы их убить, как было сделано с Михаилом и с другими», «выискивают случаи против знатных лиц, чтобы убить их»7. Современные исследователи также говорят об изначально предвзятом отношении Батыя к Михаилу, обусловленном, прежде всего, политическими причинами8.
      «Пролитие крови в Орде, — пишет А.Г. Юрченко, - событие из ряда вон выходящее (обычно монголы прибегали к отравлению). Не подлежащий сомнению факт — обезглавливание князя — указывает на то, что Михаил игнорировал какое-то весьма существенное монгольское предписание, но оно лежит вне сферы придворных церемоний»9. На этом основании историк отказывается доверять «агиографической легенде», представленной в русских источниках и в рассказе Карпини, записанном, по всей видимости, со слов русского информатора. «Скорее всего, - пишет Юрченко, - русская версия трагической истории князя Михаила является от начала до конца вымышленной; в противном случае она имела бы повторы»10.
      В качестве подлинной причины расправы Батыя с черниговским князем историками выдвигалось убийство по приказу последнего монгольских послов в Киеве осенью 1239 г.11 или опасные для татар контакты Михаила с Западом - венгерским королем и римским папой12 — или же, наконец, интриги против черниговского князя его главных соперников в борьбе за Киев - Даниила Романовича и Ярослава Всеволодовича. К числу возможных противников Михаила, повлиявших на его трагическую судьбу, иногда относят даже других черниговских князей, недовольных его слишком большими властными амбициями13.
      Однако любое из этих предположений на поверку оказывается либо недостаточно подкрепленным источниками, либо не может считаться достаточным основанием для вынесения смертного приговора в Орде.
      Как устанавливает Горский, известие об убийстве Михаилом татарских послов в Киеве появилось только в московском великокняжеском летописании 70-х гг. XV в., куда оно попало из сравнительно поздней редакции Жития Михаила Черниговского14. Следовательно, это известие нельзя считать аутентичным, а сообщаемые в нем сведения — достоверными.
      Родственные связи черниговского князя с венгерским королем Белой IV, на чьей дочери женился сын Михаила Ростислав, а также возможные контакты с Апостольским престолом через побывавшего в Лионе в 1245 г. архиепископа Петра, возможно, и не вызывали одобрения у монголов, но сами по себе эти связи не могли стать основанием для вынесения смертного приговора. Во всяком случае, связи с Западом, в частности, с венгерским королем и римским папой, поддерживали и другие русские правители, благополучно посещавшие ставку Батыя, прежде всего, Даниил Галицкий.
      Интриги, которые нередко пускали в ход друг против друга русские князья, добиваясь расположения хана и стремясь устранить политических конкурентов, разумеется, могли спровоцировать враждебный настрой ханского двора в отношении Михаила, посетившего Батыя после своих главных соперников в, борьбе за Киев. Однако ко времени визита в Орду Михаил уже не мог претендовать ни на Киев, ни на Галич, а лишь искал подтверждения своих прав на Чернигов. Но самое главное — для вынесения смертного приговора требовались более веские основания, чем личная неприязнь к Михаилу его соперников среди русских князей. И эти основания должны были лежать в совершенно иной сфере: прежде всего, Михаил должен был иметь вину перед монгольским ханом, а не перед другими русскими князьями.
      В канун монгольского нашествия на Южную Русь наиболее сильные ее князья Даниил Романович Галицкий и Михаил Всеволодович Черниговский, долгие годы боровшиеся друг с другом за власть над Киевом и Галичем, бежали из родной земли и через некоторое время оказались в Мазовии. Первым приют у мазовецкого князя Конрада, своего дяди по матери, получил Михаил. Перед самым нападением татар на Польшу к сыну Конрада Мазовецкого Болеславу прибыли Даниил и Василько Романовичи и также получили убежище. Более того, по словам Летописца Даниила Галицкого, «вдастъ емоу (Даниилу. — А.М.) князь Болеславъ град Вышгородъ»15 (ныне город Вышогруд (Wyszogryd) в Плоцком повяте Мазовецкого воеводства).
      Теплый прием, оказанный мазовецкими князьями Романовичам, очевидно, вызвал недовольство со стороны Михаила Всеволодовича, который покинул Мазовию и вместе со своей семьей и казной отправился в «землю Воротьславьскоу»16.
      Наше внимание привлекает одна подробность летописного рассказа. Достигнув Вроцлавской земли, Михаил «приде ко местоу Немецкомоу именемъ Середа». Здесь неожиданно на него напали местные жители из числа немцев, отняли имущество и перебили людей, в том числе убили неназванную по имени внучку князя: «оузревши же Немци, яко товара много есть, избиша емоу люди, и товара много отяша, и оуноукоу его оубиша»17.
      Упомянутый летописцем город Середа нередко отождествляют с польским городом Серадзем на реке Варте, притоке Одера (ныне повятовый центр в Лодзинском воеводстве). К такому мнению пришел еще Н.М. Карамзин18, его придерживаются и некоторые современные авторы19.
      Отождествление названий Середа и Серадз основано лишь на фонетическом сходстве и не учитывает указания летописи о том, что Михаил направлялся «в землю Вроцлавскую». Следовательно, город «именем Середа» должен был находиться где-то под Вроцлавом. Кроме того, Середа названа в летописи как «место немецкое», что, по-видимому, указывает на жившее здесь немецкое население.
      Таким немецким городом неподалеку от Вроцлава может быть только существующий доныне польский город Сьрода-Сленска в Нижнесилезском воеводстве (польск. Środa Śląska), имеющий также немецкое название Ноймаркт-в-Силезии (нем. Neumarkt in Schlesien). Этот город был одним из центров немецкой колонизации, усилившейся после женитьбы в 1187 г. силезского князя Генриха I Бородатого на Гедвиге Андехс-Меранской20. Приглашенные Генрихом немецкие колонисты поселились в Сьроде в первой четверти XIII в., получив значительные привилегии; уже в 1230-х гг. в городе было распространено магдебургское право, точнее одна из его разновидностей - ноймарктское право21.

      Генрих I Бородатый

      Ядвига Силезская

      Свадьба Генриха Бородатого и Ядвиги Силезской

      Генрих II Благочестивый

      Болеслав Рогатка
      Долгое время исследователи связывали рассмотренное нами известие Галицко-Волынской летописи с содержащимся в так называемой Краледворской рукописи (чеш. Rukopis krälovödvorsky; нем. Königinhofer Handschrift) поэтическим сказанием об убиении немцами татарской царевны Кублаевны, которое стало причиной нападения татар на Чехию. Юная красавица, дочь хана Кублая, отправилась в путешествие на Запад в сопровождении десяти юношей и двух девушек. На ее сокровища и драгоценный наряд польстились немцы, устроившие засаду на дороге, по которой ехала Кублаевна, напали на нее, убили и ограбили. Узнав об этом, хан Кублай собрал несметные рати и пошел войной на Запад22.
      В.Т. Пашуто, ссылаясь на исследование А.В. Флоровского, отметил, что нападение немцев на Михаила Всеволодовича, «между прочим, послужило поводом к созданию в Чехии повести об убиении татарской царевны»23. Это же замечание находим в работах Мартина Димника, автора единственной на сегодня научной биографии князя Михаила Всеволодовича24.
      Действительно, реальный исторический факт — описанное в летописи убийство немцами русской княжны — мог послужить толчком к созданию легенды, которая с течением времени утратила историческую основу: русская княжна в ней превратилась в татарскую царевну. Такой вывод, еще в 1842 г. сделанный Франтишеком Палацким25 прочно закрепился в последующей литературе26.
      В результате бурных дискуссий второй половины XIX — начала XX в. большинство исследователей пришло к выводу, что Краледворская рукопись, как и близкая к ней Зеленогорекая, является подделкой, изготовленной Вацлавом Ганкой и Йозефом Линдой ок. 1817 г. и выданной за отрывки более обширных манускриптов XIII века27. Но даже самые решительные скептики признавали, что сказание о Кублаевне и ряд других эпизодов созданы на основе древних исторических преданий, отразившихся в силезском фольклоре и памятниках средневековой письменности28.
      Одним из них была песня об убийстве в Сьроде татарской княжны, впервые опубликованная в 1801 г. в еженедельнике «Вроцлавский рассказчик» (Der Breslaulische Erzähler) филологом и фольклористом Георгом Густавом Фюллеборном (Fülleborn) (1769-1803). Собственно говоря, песня повествует о победе над татарами жителей Сьроды, сумевших завлечь захватчиков в западню. Сюжет об убийстве княжны завершает песню. Широкую известность это произведение приобрело после его публикации в 3-м выпуске знаменитого сборника старинных немецких песен «Волшебный рог мальчика» (Des Knaben Wunderhom. Alte deutsche Lieder), изданном в 1808 г. в Гейдельберге Ахимом фон Арнимом й Клеменсом Брентано29.
      В 1818 г. в издаваемом Йозефом фон Хормайром «Архиве географии, истории, государствоведения и военной науки» (Archiv für Geographie, Hystorie, Staats- und Kriegskunde) была опубликована еще одна легенда с подобным сюжетом. Хозяин замка Дивин близ Микулова (ныне — город Подивин в районе Бржецлав, Южноморавского края Чехии) принял у себя двух дочерей хана Кублая, путешествовавших по западным странам, и не смог удержаться от соблазна присвоить их небывалые сокровища. Убив обеих девушек, он сбросил их тела в пропасть. Однако девы воскресли и грозно поднялись из бездны, взывая о мести, застыв в виде двух огромных скал, упирающихся прямо в замок. По этим приметам хан Кублай легко нашел убийцу и жестоко отомстил всей Моравии30.
      И все же, разоблачение Краледворской рукописи как фальсификата ослабило интерес к европейским параллелям известия Галицко-Волынской летописи. Большинство новейших исследователей вообще не касаются этого популярного некогда сюжета, и многие результаты прежних изысканий ныне прочно забыты. Так, по мнению Н.Ф. Котляра, «приключение в Силезии» беглого черниговского князя, «когда жители какого-то города разграбили обоз Михаила и убили его внучку, не отражено ни в других русских, ни в известных нам иноземных источниках»31. В новейшем чешском издании Галицко-Волынской летописи известие об убийстве немцами внучки Михаила вообще оставлено без комментария32.
      Между тем, как мы уже отметили, вопрос о европейских параллелях интересующего нас летописного сообщения не исчерпывается сведениями из Краледворской рукописи и, следовательно, не может быть поставлен в зависимость от отношения к этому памятнику.
      Во второй половине XIII в. вскоре после канонизации Ядвиги Силезской (Гедвига Авдехс-Меранская, жена и мать силезских князей Генриха I Бородатого и Генриха II Благочестивого) было составлено ее жизнеописание, известное как Житие или Легенда о Святой Ядвиге (лат. Vita Sanctae Hedwigis или Legenda de vita beate Hedwigis quondam ducisse Slesie, нем. Das Leben der Hedwig von Schlesien) Существуют две латиноязычные редакции памятника — краткая minora) и пространная (Legenda majora), дошедшие до нас во множестве списков XIV—XVIII веков. В большинстве списков обе редакции следуют друг за другом, к ним добавлены общее введение; генеалогический трактат и таблица, а также канонизационная булла папы Климента IV от 26 марта 1267 года33.
      Существует также представленная несколькими списками иллюстрированная версия легенды. Ее древнейший список датирован 1353 годом. Рукопись изготовлена на пергамене по заказу легницкого и бжеского князя Людвига I Справедливого (ок. 1321—1398) мастером Николаем Прузиа из предместья Дубина (Nicolai pruzie foris civitatem Lubyn) для церкви Св. Ядвиги в Бжеско. В XVII—XIX вв. рукопись хранилась в городе Остров-над-Огржи (чеш. Ostrov, нем. Schlackenwerth), отсюда — принятое в литературе ее название — Островский или Шлакенвертский кодекс. После второй мировой войны манускрипт был вывезен в Северную Америку, в настоящее время он хранится в Исследовательском институте Гетти (Лос-Анджелес, США) (Getty Research Institute. Ms. Ludwig XI 7)34.
      Для наших дальнейших наблюдений важно отметить, что только девять миниатюр Островского кодекса 1353 г. находят прямое соответствие с текстом легенды, читающимся в этой рукописи. Остальные пятьдесят две миниатюры выполнены на отдельных листах и тексту легенды не соответствуют.
      Из несоответствующих тексту легенды миниатюр Островского кодекса три относятся к теме монгольского нашествия на Силезию. Две миниатюры представляют битву при Легнице и смерть Генриха Благочестивого в бою, третья изображает вражеское войско под стенами Легницкого замка с отсеченной головой князя Генриха, насаженной на монгольское копье35.
      Во второй четверти XV в. для Костела Святого Духа во Вроцлаве неизвестным мастером был изготовлен триптих со сценами из Жития Святой Ядвиги. Среди изображенных на нем сюжетов были три упомянутые сцены сражения под Легницей и осады города татарами, повторяющие (с незначительными изменениями) миниатюры Островского кодекса. Во время второй мировой войны центральная часть триптиха была утрачена, а уцелевшие его части ныне хранятся в Национальном музее в Варшаве36.
      В 1424 и 1451 гг. были сделаны два перевода Жития Святой Ядвиги на немецкий язык, сохранившиеся в списках того же времени. Особого внимания заслуживает перевод 1451 г., выполненный по латинской рукописи, переписанной в 1380 г. по повелению легницкого князя Руперта I (1347—1409) для одного из знатных жителей Вроцлава. Перевод 1451 г. сохранился в виде иллюстрированной рукописи (Хорниговский кодекс, по имени заказчика Аштона Хорнига - Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, rkp. sygn.: IV F 192), очень близкой по содержанию текста и миниатюрам к Островскому списку, однако миниатюры Хорниговского кодекса выполнены более искусно и тщательно37.
      Еще один немецкий перевод Жития Святой Ядвиги (близкий к переводу 1451 г., но не тождественный ему) был положен в основу первого печатного издания памятника, увидевшего свет во Вроцлаве в 1504 г. в типографии Конрада Баумгартена, незадолго перед тем переехавшего из Оломоуца. В этом издании читаются семь дополнительных сюжетов, отсутствующих во всех ныне известных списках легенды. Все дополнительные сюжеты тематически связаны с нашествием татар38.
      В оригинальных дополнениях печатного издания легенды раскрываются причины татарского вторжения в Польшу и описывается маршрут движения захватчиков через Силезию. Наряду с описаниями, основанными на народных преданиях, здесь содержится немало реальных деталей, находящих прямые или косвенные подтверждения в других источниках. Прежде всего, это касается описаний битвы под Легницей, смерти Генриха Благочестивого и последующей осады татарами Легницы, изложенных в издании 1504 г. на основе источников, более древних, чем основной текст немецкой версии легенды39.
      В первом печатном издании текст легенды сопровождают шестьдесят семь снабженных подписями гравюр, выполненных в технике ксилографии, иллюстрирующих, в том числе, оригинальные известия о татарах. Эти миниатюры в деталях отличаются от рисунков известных ныне лицевых списков легенды, хотя, несомненно, происходят из одного с ними источника, по-видимому, оригинальные известия немецкого издания читались в каком-то более раннем латиноязычном памятнике, генетически связанном с Легендой о Святой Ядвиге, поскольку некоторые из этих известий находят параллели в миниатюрах на вставных листах Островского кодекса 1353 г., в котором отсутствуют соответствующие изображениям тексты. Исследователями давно сделан вывод, что миниатюры, выполненные на отдельных листах Островского кодекса, древнее его текста или, во всяком случае, списаны с более древних оригиналов40.
      О существовании первоначальной латинской версии оригинальных известий о татарах, воспроизведенных в немецком издании 1504 г., может свидетельствовать недавнее открытие нового средневекового источника — Истории князя Генриха (лат. Historia ducis Hernici). Латинский текст этого произведения, писанный почерком конца XV в. (так называемый позднеготический курсив), обнаружен Станиславом Солицким на трех чистых страницах латинского издания Нюрнбергской хроники Хартмана Шеделя (fol. 259v-260v), хранящегося ныне в Библиотеке Вроцлавского университета (Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, inkunabui sygn.: XV F 142)41.
      Изданная Антоном Кобергером в Нюрнберге в 1493 г. Всемирная хроника Шеделя (лат. Liber Chronicarum, нем. Die Schedelsche Weltchronik) пользовалась исключительной популярностью, поскольку содержала ок. 1800 гравюр и карт, выполненных в технике ксилографии и раскрашенных (в некоторых сохранившихся экземплярах) от руки. В один год были изданы латинский текст книги, написанный Хартманом Шеделем и ее немецкий перевод, выполненный Георгом Альтом42.
      Сравнительно-текстологический анализ, проведенный Ст. Солицким, показывает, что История князя Генриха могла быть одним из источников оригинальных дополнений о татарах в немецком издании Жития Святой Ядвиги43.
      Для нас важно отметить, что, в новонайденной Истории князя Генриха читается тот же рассказ об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, ставшем причиной разорения Силезии татарами. По-видимому, этот рассказ можно считать первой известной ныне письменной фиксацией латиноязычного оригинала Повести об убиении татарской царевны. Немецкоязычная версия повести в составе печатного издания Жития Святой Ядвиги Силезской, представляет собой несколько более расширенную редакцию этого же памятника.
      Один из рассказов, дополняющих восьмую главу Жития Святой Ядвиги, в немецком издании 1504 г. озаглавлен «Как бюргеры и община города Ноймаркта убили татарскую императрицу вместе с ее господами, рыцарями и кнехтами, и не более как две девушки из ее служанок оттуда ушли живыми» (Alhy dy burger und dy gemeyne der stat zu dem Newmargk erschlagen dy Tatteriscbe keyszerinn mytsampt yren herren ritter unnd knechten und nicht mer dan czwo meyde vonn yren dynerinn dar vonn lebende quamenn).
      В отличие от варианта Краледворской рукописи в немецкой версии Жития Святой Ядвиги жители Ноймаркта убивают не дочь, а супругу татарского правителя, называемого «императором» (keyszer): «Они поддались этому злому и необдуманному совету и убили господ, рыцарей и кнехтов вместе с императрицей и ее девушками и служанками, и никого не оставили в живых, кроме двух из ее девушек, которые прятались в темном подвале и в ямах и таким образом с большой осторожностью и трудностями вернулись домой в свою страну. И когда они таким образом вернулись домой, они рассказали своему господину императору с большим плачем и жалобами о печальной смерти его супруги, как и где это произошло, и сказали: “О всемогущий император, мы с твоей супругой императрицей и ее князьями и господами следовали через некоторые города и страны христиан, которые оказывали нам большие почести и тому подобное, за исключением одного города по имени Ноймаркт, который расположен в Силезии. Там наша императрица вместе с ее князьями и господами была злейшим образом избита и убита бюргерами этого города, а мы двое оттуда бежали в великом страхе и нужде”. Как только этот император услышал о такой печальной участи своей супруги, и о своих господах и рыцарях, он чрезвычайно ужаснулся и, движимый гневом, сказал, что его голове не будет покоя до тех пор, пока это убийство, совершенное в отношении его супруги, не отплачено христианам большим кровопролитием и опустошением их страны. После и обратился к богатым людям, которые должны были ему помочь посчитаться с христианами за смерть своих господ и супруги императора. В некоторое время собралось до пятисот тысяч человек»44.
      Из дальнейшего повествования выясняется, что татарского императора, чью супругу убили жители Ноймаркта, звали Батус (Bathus), и это убийство спровоцировало нападение татар на Венгрию, Русь и Польшу: «Тогда этот татарский император, называемый Батус, собрал злых людей и разделил свое войско на две части, и с одним войском прибыл он лично в Венгрию. И это было во времена короля Беле, по Рождеству Христову в 1241 году, во время папы римского Гоннория Третьего и императора Римской империи Фридриха. И пролилась большая кровь в Венгрии, что невозможно описать, и были убиты великие господа, епископы и прелаты, и герцог Колманус, брат короля. После этого он послал другое войско через Русь и Польшу. Предводителем был один король по имени Пета, который со своим войском также причинил горе, разбои и пожары в этих странах, такие немыслимые, что невозможно описать. Жалобы об этом часто доходили до благородного герцога Польши и Силезии Генриха Второго Бородатого, сына святой женщины Блаженной Гедвиги. Он хотел об этом расспросить и услышал о великих зверствах татар, которые они совершили в отношении девушек, женщин и церквей...»45.
      Начало истории путешествия татарской императрицы в христианские страны и посещения ею Силезии изложено в предыдущем рассказе немецкой редакции Жития Святой Ядвиги по изданию 1504 г., озаглавленном «Что последовало за тем, как татарская императрица приготовилась с ее господами, графами и рыцарством [к путешествию], после того, как ей и ее господам император разрешил осмотреть земли и города христиан и познакомиться с их правителями и рыцарством» (Alhy volget hernach, wie dy Tatteriśche keyszerin sich zubereytthe mith vili yrer herren, grafFenn und ritterschafften, nach dem und yr der keyszer yr herre erlaw’bet het czu beschawenn dy lande unnd stette der cristenheyt unnd auch yre herlichkeyt und ritterschafft).
      Здесь мы читаем: «И когда император увидел, что его жена намеревается осмотреть землю христиан, то он позаботился о том, чтобы ее сопровождало сильное и достойное общество его князей, графов и рыцарства, снабженное золотом, серебром и драгоценными камнями в большом количестве и несказанной красоты, а также сопроводительными письмами, чтобы можно было безопасно въезжать и выезжать, избегать каких-либо препятствий, как и подобает императрице великого государства. Итак, она с теми господами, которым император вручил такие дары, с большой радостью обозревала земли христиан, где ее и ее рыцарство принимали с честью и чтили большими дарами от князей, господ, земель и городов, как и подобает при приеме такой могущественной императрицы. И наконец, она прибыла на границу Силезии, к месту, называемому Зобтенберг или Фюрстенберг, об этих горах старые хроники говорят, что это родина древних благородных князей Силезии и Польши, и два мощных замка были здесь заложены в то время, а именно Фюрстенберг и Леубес, которые сейчас преобразованы в упорядоченный монастырь Святого Бенедикта Ордена цистерцианцев, а в то время самым известным городом в Силезии был Ноймаркт, построенный князьями вышеназванных замков; к этому то городу Ноймаркту и прибыла вышеупомянутая императрица с ее господами и рыцарством, его»46.
      Немецкие оронимы Зобтенберг (Czottenberg) и Фюрстенберг (Furstenbergk) соответствуют польскому Слеза Ślęźa - гора, высшая точка польской части Судетского Предгорья, расположенная в 30 км к юго-западу от Вроцлава, на северном склоне которой находится город Собутка (польск, Sobótka, нем. Zobten am Beige). Слеза играла важную роль в истории Силезии, здесь находилось древнее языческое святилище, а впоследствии несколько замков, монастырей и храмов, с которыми связано множество древних легенд и преданий. Сведения о происхождении польского княжеского рода Пястов не из Гнезно, а из какого-то древнего замка на горе Слезе, по-видимому, были принесены монахами-аррозианцами, переселившимися отсюда во Вроцлав ок. 1170 г. и основавшими в силезской столице монастырь Блаженной Девы Марии на Арене47.
      Ойконим Леубес (Lewbes) соответствует польскому Любяж (Lubiąż). Монастырь у деревни Любяж (ныне в Волувском повяте Нижнесилезского воеводства) был основан ок. 1150 г. бенедиктинцами, но спустя несколько лет перешел к цистерцианцам, став со временем крупнейшим духовным и интеллектуальным центром, известным далеко за пределами Польши (польск. Opactwo Cysterskie w Lubiążu; нем. Das Kloster Leubus; лат. Cuba или Abbatia Lubensis). Выходцы из него основали несколько других цистерцианских монастырей, играли видную роль в церковной и культурной жизни Центральной Европы48.
      Далее находим объяснение причин, подтолкнувших жителей Ноймаркта к убийству татарской императрицы: «И как только граждане увидели и заметили такие большие и несказанные сокровища, которые императрица имела при себе, то они собрались вместе, держа совет, и сказали друг другу, что было бы нелепо отпустить эту женщину чужой веры с таким большим богатством, с серебром, золотом и драгоценными камнями; поэтому мы должны напасть на нее с ее господами и слугами, убить их, а ее сокровища разделить между нами и нашими гражданами»49.
      Во всех основных деталях рассказ об убийстве татарской императрицы немецкого издания Жития Ядвиги Силезской совпадает с рассказом, читающимся в новонайденной латиноязычной Истории князя Генриха. В этом произведении описывается, главным образом, история завоевания татарами Силезии и гибели Генриха Благочестивого в битве на Легницком Поле, для обозначения которого использовано позднейшее немецкое название Вольштад/Вальштат (нем. Wahlstat; польск. Legnickie Pole). Очевидно, автор имел дело с каким-то более ранним источником, сведения которого он сопровождает своими краткими комментариями и предположениями. Начинается рассказ с описания события, ставшего причиной вражеского нашествия, — убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта.
      «Начинается история [сражения] князя Генриха, сына святой Ядвиги, с императором турок или татар в местечке Вольштад. В землях язычников жил некий татарский император, который содержал при себе законную супругу, согласно с обычаями тех земель и языческими обрядами. Эта императрица [однажды] услышала рассказ неких знатных людей о нравах, местоположении и состоянии здешних (христианских. — А.М.) земель и о достойных похвалы установлениях христианских королей, князей, баронов, рыцарей и граждан; эти люди в ту пору неоднократно посещали отдаленные края ради обретения воинских навыков и упражнения в военной науке для защиты христианской веры. От их частых рассказов эта императрица распалилась усердием и любовью — не знаю, под воздействием какого духа. Она без устали донимала слух своего императора благочестивыми и настойчивыми просьбами и, хотя неоднократно оставалась в смущении, не будучи выслушанной, не отказывалась от своей просьбы и совершенно не желала успокоиться до тех пор, пока ее не выслушали»50.
      Наконец, уговоры достигли цели: «Император, тронутый и побежденный ее вкрадчивыми и непрерывными мольбами, даровал ей свое согласие и снабдил императрицу немалой, как и подобало ее высокому достоинству, свитой из баронов и рыцарей, богатым запасом золота, серебра и прочих ценностей, а также, как мне кажется, письмом с требованием обеспечить ей безопасный и надежный путь для следования через земли христиан и беспрепятственного возвращения в собственную языческую обитель. Получив от императора эти и другие царские отличия, она с радостью и ликованием начала путешествие в земли христиан и, куда бы ни приходила, всюду встречала величайший почет и дары»51.
      Далее следует рассказ о событиях в Ноймаркте: «Наконец она прибыла в Ноймаркт. Его жители, обратив внимание на столь великое богатство, окружавшее ее, стали совещаться и сказали друг другу: “Нельзя выпускать из наших земель такую язычницу, а потому давайте убьем ее вместе со свитой и разделим между собой добычу”, и, бросившись на нее и повергнув ее вместе со свитой, не пощадили никого, кроме двух девушек, которые спрятались в кладовых и тайниках, а затем при помощи переводчиков смогли добраться до своей земли»52.
      Убийство императрицы жителями Ноймаркта стало непосредственной причиной нашествия Татар на Польшу и Венгрию: «Император, оставив мытье головы, стал беспокойно и настойчиво допрашивать их (спасшихся девушек. — А.М.) о судьбе госпожи. Они ответили: “О непобедимейший император! Мы говорим и возвещаем Вам дурную весть. Ибо мы исходили всю землю христиан, и наша госпожа вместе со всей свитой была принята весьма любезно, да так, что и описать нельзя, и одарена драгоценностями, золотом и серебром — за исключением одного города, который называется Ноймаркт; там наша госпожа вместе со своими воинами была жестоко убита”. Император, услышав столь дурные вести, был возмущен и, распалившись гневом, объявил великий трехлетний поход, говоря: “Не упокоится голова моя, я с радостью взыщу с христиан плату за их жестокость и коварство”»53.
      Далее автор Истории князя Генриха переходит к описанию трагических событий татарского нашествия: «В год 1241 от Воплощения Господа, во времена папы Гонория и императора Фридриха II. Тот же татарский император, захватив и жестоко подчинив себе восточные земли, разделил войско на две части, вторгся в соседнюю Венгрию и Польшу и вступил с ними (христианами. — А.М.) в полевое сражение, в котором были убиты князь Коломан, брат короля Венгрии и [князя] Польши, вместе с прусским магистром и многими другими принцами и знатными людьми, а затем сами язычники, захватив часть Лужицы, были истреблены христианами близ города Лобенау. Тем временем прибыл сам император со своими соратниками и захватил часть Силезии»54.
      Ойконим Лобенау (Lobenaw), очевидно, соответствует нижнелужицкому Любнев — ныне город Люббенау или Шпреевальд (нем. Lubbenau/Spreewald; н.-луж. Lubnjow/Biota, в.-луж. Lubnjow) в земле Бранденбург в Германии. Упоминание о победе христиан над язычниками-татарами под Люббенау отсутствует в немецком издании Жития Святой Ядвиги и не подтверждается никакими другими источниками. Возможно, как полагает Ст. Солицкий, Lobenaw является искажением силезского Lubiąż; не исключено также, что на рассказ о татарском нашествии 1241 г. здесь могли наложиться события более позднего времени55.
      Как видим, в рассказах Ипатьевской летописи, немецкой версии Жития Святой Ядвиги и латиноязычной Истории князя Генриха совпадают время (канун вторжения монголо-татар в Силезию) и место (город Середа/Ноймаркт) описываемых событий, названы одни и те же виновники случившегося (немцы), указан один и тот же мотив совершенного ими убийства (грабеж), а в качестве жертвы во всех случаях выступает знатная и богатая женщина, родственница сильного правителя, сопровождаемая сравнительно небольшой свитой.
      Можно согласиться с Бенедиктом Зентарой и Станиславом Солицким, что русский и европейские источники, несомненно, отражают одно и то же событие. И этим реальным историческим событием могло быть только ограбление немецкими жителями Ноймаркта обоза русского князя Михаила Всеволодовича и убийство его внучки56.
      Судя по всему, убийство русской княжны было не единственным случаем такого рода. Немецкие жители Сьроды-Сленской вели себя весьма независимо даже в отношении польских князей. Под 1227 г. цистерцианский хронист Альбрик из аббатства Трех Источников в Шампани сообщает о гибели гнезненского князя Владислава, зарезанного ночью некой немецкой девушкой, которую тот будто бы пытался изнасиловать: «А сей Владислав, который был князем гнезненским после своего дяди, великого Владислава, умертвив упомянутого Лешека и пленив князя Генриха Вроцлавского, человека правоверного, в конце концов гибнет по Божьему указанию от собственной разнузданности следующим образом: ночью он возлег вместе с одной немецкой девушкой, а она, не терпя насилия над собой, храбро уколола его в живот кинжалом, который тайно держала при себе, и он умер»57.
      Запутанный характер этого сообщения долгое время не позволял правильно идентифицировать личность зарезанного немецкой девушкой князя. Освальд Бальцер считал, что здесь речь идет о великопольском князе Владиславе Одониче59. Казимир Ясиньский и новейшие авторы приходят к выводу, что французский хронист сообщает подробности гибели другого великопольского князя — Владислава Тонконогого, о смерти которого в Сьроде 3 ноября 1231 г. сообщают польские источники; Владислав был убит во время остановки на ночлег по пути во Вроцлав к своему союзнику, силезскому князю Генриху I Бородатому59.
      Столь агрессивное поведение немецких жителей Сьроды было обусловлено особенностями колонизационной политики, проводимой силезскими князьями в первой половине XIII века. «Переселенцы набирались из людей особого типа, — пишет Б. Зентара, — смелых, способных к решительным действиям, находчивых, легко приспосабливающихся к новым условиям. Среди них не было недостатка в разного рода искателях удачи, любыми средствами стремившихся к наживе, и, вероятно, также отъявленных преступников, бежавших из прежних мест от возмездия или приговора суда»60.
      И хотя убийство немцами русской княжны было не единственным происшествием такого рода в Сьроде/Ноймаркте, оно, несомненно, воспринималось как исторически значимое событие, и память о нем жители города хранили на протяжении многих столетий. Член городского совета Легницы и автор истории города Георг Тебесиус (Thebesius) (1636—1688), критически относившийся к легенде об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, изложенной в немецком издании Жития Святой Ядвиги 1504 г., тем не менее, видел приписываемую этой императрице рубашку, хранившуюся в приходской церкви в Сьроде Сленской, и вспоминал, что «много лет назад»(вероятно, еще до тридцатилетней войны) в подвале городской ратуши Сьроды показывали также ее платье и плащ61.
      Рубашка татарской княжны/императрицы существовала еще в середине XVIII века. В своей Хронике (1748 г.) ее как местную достопримечательность упоминает член, городского совета Сьроды некий Ассманн,(Assmann). Даже в XIX в. местные жители точно знали, в каком доме была убита злосчастная императрица: старый и новый адрес этого дома в Ноймаркте приводится в одном из немецких описаний Силезии, изданном в 1834 году62.
      Оба рассматриваемых нами источника - немецкая версия Жития Святой Ядвиги (в издании 1504 г.) и латиноязычная История князя Генриха - содержат еще один весьма примечательный эпизод, связанный с сопротивлением монголам жителей Ноймаркта.
      После рассказа о победе монголов над польскими войсками в битве на Легницком Поле и гибели князя Генриха Благочестивого в немецкой версии Жития Святой Ядвиги помещен раздел, озаглавленный «Как татары взяли голову благородного герцога Генриха, насадили ее на копье и представили перед замком Лигениц» (Alhu dy Tatternn namen das howpth des edelen hernn herczoge Heynrichs und steckten das an eyn spyesz und furtten das vor das haus Lygenitz).
      He испугавшись угроз, жители города заявили о своей решимости до конца сопротивляться захватчикам. Далее читаем: «И когда татары услышали такой твердый ответ и заметили их упорное мужество, они отошли от замка и бросили голову благородного князя в озеро у деревни Кошвитц и направились к Ноймаркту. Тогда его граждане, предвидя нашествие безбожных, быстро собрались на совет, решая, что предпринять, и, договорившись всей общиной, обратились к своим женам и дочерям, чтобы те пришли к ним, и сказали им “Дорогие жены и дочери, вы уже слышали, как дикие татары наносят несравнимый ни с чем ущерб, все рушат, жгут и убивают, также и женщин, и девушек бесчестят, и другие несказанные зверства вытворяют. Теперь же их сила так велика, что мы не решаемся им противостоять. Поэтому мы придумали одну хитрость, и, да поможет Бог в нашей борьбе, вы должны последовать нашему совету. Для того мы пригласили вас, чтобы вы восприняли сердцем это большое горе и ужасные надругательства, которые они ежедневно чинят, и, если вы последуете нашему совету и нашей просьбе, то вместе со всеми нами и нашими малыми детьми избежите этого страшного горя и бедствия. Вот наша просьба и совет, что вы должны исполнить. Мы хотим спрятаться в подвале с нашим оружием, и как только враги придут, вы выйдете им навстречу в своих лучших украшениях и лучших платьях, и примите их с доброй волей и с большой радостью, и скажете им, что мы все в ужасе бежали прочь. Ухаживайте за ними самым лучшим образом, угощайте блюдами с пряностями, предлагайте напитки и все, что вы сочтете нужным; и когда настанет вечер, и вы увидите, что они достаточно опьянели, постарайтесь завладеть их оружием. И когда они улягутся спать, дайте нам знак, ударив в колокол на ратуше, чтобы мы поднялись, напали на них и перебили”»63.
      Женщины Ноймаркта согласились с доводами своих мужчин и все исполнили по задуманному плану: «Этому совету и просьбе их жены и дочери обещали последовать и сделать все как можно лучше. И по этому совету все и произошло, как они своим женщинам приказали. Основательно угостив их (татар; — А.М.) кушаньями и напитками, они спрятали их оружие и луки, и, когда пришло время, ударили в колокол на ратуше. Тогда вышли их мужья и братья и перебили несчетное количество татар, так что небольшой ручей крови тек от церкви до ворот. И бюргеры радовались победе над безбожными»64.
      Примерно такую же картину находим в Истории князя Генриха. Встретив решительное сопротивление жителей Легницы, захватчики повернули к Ноймаркту: «Татары, услышав столь твердый ответ, отступили от замка, выбросили голову князя Генриха в озеро близ деревни Койшвитц и, двинувшись в сторону Ноймаркта, привели войско в боевой порядок. Услышав об этом, жители Ноймаркта созвали собрание и, устроив всеобщий совет, повелели женам и дочерям: “Мы укроемся в тайниках кладовых и в удаленных частях домов, а вы выйдите язычникам навстречу; поздравляя их с победой, оказывая им благонравное обхождение и готовя им чаши и блюда, хорошо приправленные дорогими пряностями. После этого, увидев, что они опьянели и крепко заснули, отнимите у них оружие и защитные латы и в знак того, что поручение выполнено, позвоните в колокол городской ратуши. Мы, услышав это, радостно выйдем из своих нор и убьем всех язычников поодиночке”»65.
      Дальнейшее повествование несколько отличается от версии Жития Святой Ядвиги, в нем появляется новый эпизод татар, пытавшихся укрыться в городской церкви: «Женщины, выполнив все это, дали знак в соответствии с поручением, и мужчины, выйдя из укрытий, прошли по всем домам, в которых обрели пристанище турки и татары; некоторые из них смогли пробраться к церкви и укрыться [в ней], но все они были сожжены вместе с церковью, так как христиане ее подожгли»66.
      Далее составитель Истории князя Генриха дает свой комментарий к описываемым событиям, как бы проверяя достоверность сообщаемых сведений: «Говорят, что там было столько человечьей крови, что она текла из города через его ворота, — это вполне возможно в силу того, что люди во время войны обычно несли свои припасы в церковь, чтобы их не лишиться; думаю, что подобное случилось и в Ноймаркте, так что жиры из мяса, масла и крови от огненного жара слились друг с другом и так вместе потекли из города, — а ворота его расположены ниже по склону, чем церковь. Другая толпа язычников, которые из-за многочисленности своего войска не могли разместиться в городе, расположилась поблизости, в деревне Костенблут и в других окрестных деревнях»67.
      Как видно, автор этого сообщения передал сведения более раннего источника, найдя их вполне правдоподобными и соответствующими реальной топографии Ноймаркта. Упоминание в рассказе наряду с татарами турок позволяет думать, что память о героической борьбе с монгольскими завоевателями стала вновь актуальной в связи с турецкой экспансией в Европе, усилившейся во второй половине XV века.
      Сообщение Истории князя Генриха о сожжении татар в городской церкви Ноймаркта находит, как будто, некоторое археологическое подтверждение. Проведенные в свое время специальные исследования сохранившихся древних фундаментов и стен приходской церкви Св. Андрея в Сьроде Сленской (первая половина XIII в., с позднейшими перестройками) выявили следы пожара середины XIII в., который мог быть причиной частичного разрушения храма, главным образом, межнефовых колонн68.
      Читающиеся в оригинальных дополнениях немецкой версии Жития Святой Ядвиги и в латиноязычной Истории князя Генриха известия о завоевании Силезии татарами, по-видимому, происходят из одного общего источника. Если учитывать, что ключевые эпизоды этой истории — битва на Легницком Поле, гибель князя Генриха, осада Легницкого замка — запечатлены на миниатюрах кодекса 1353 г., можно думать, что уже в первой половине XIV в. существовало какое-то произведение, ставшее для них литературной основой.
      Как полагает Б. Зентара, таким произведением могла быть История завоевания татарами Силезии, начало формирования которой, первоначально в виде устной легенды, было положено во второй половине XIII века69. Некоторые исследователи полагают, что основа легенды могла быть создана в бенедиктинском пробстве на Легницком Поле, учрежденном еще в XIII в. (точная дата не известна) в память о битве с татарами (главный алтарь бенедиктинского костела находился на месте, где было найдено тело князя Генриха)70. Однако само это пробство просуществовало недолго (до первой половины XV в.) и, будучи подчинено бенедиктинскому аббатству в Опатовице-над-Лабой (чеш. Opatovice nad Labem, ныне - в Пардубицком крае Чехии), ничем не проявило себя в культурной жизни Силезии. По мнению Ст. Солицкого, к созданию легенды могли быть причастны опатовицкие бенедиктинцы, жившие в самой Сьроде Сленской со времен Генриха Бородатого71. Не исключено также, что местом, где создавались и хранились предания о борьбе с татарами князя Генриха Благочестивого, был учрежденный его вдовой Анной 8 мая 1242 г. приход и монастырь в Кжешуве (польск. Krzeszów, нем. Grüssau, ныне — в Каменногурском повяте Нижнесилезского воеводства)72.
      Эпизод убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта, объясняющий причины вражеского нашествия, едва ли мог существовать отдельно от остальных эпизодов или быть соединенным с ними механически. Скорее всего, он принадлежит к числу основных повествовательных частей Истории завоевания татарами Силезии, давших начало всему произведению.
      По поводу другого рассмотренного нами эпизода - расправы жителей Ноймаркта с татарами — современные исследователи высказывают серьезные сомнения. «Значительно позже и искусственно к легенде присоединен рассказ о хитрости сьродлян и уничтожении ими татарского отряда, — пишет Б. Зентара. — Это дополнение изменяет моральную сущность легенды: преступление остается безнаказанным, месть оскорбленного татарского “императора” постигает многие христианские страны и их невинных жителей, в то время как преступные жители Сьроды торжествуют над монголами»73. Можно, однако, возразить, что рассказ о расправе с татарами как непосредственное продолжение истории убийства татарской императрицы, весьма вероятно, был создан в самом Ноймаркте. В таком случае целью автора было не осуждение вероломных и алчных ноймарктских немцев, а прославление подвигов храбрых жителей этого города, побеждавших татар, в то время как польские князья и жители Силезии были полностью разбиты захватчиками.
      Ст. Солицкий видит в рассказе о расправе жителей Ноймаркта с татарами отражение весьма загадочного события, произошедшего в Ноймаркте через несколько лет после монгольского нашествия: во время междоусобной войны вроцлавского князя Генриха III Белого (1247— 1266) с его братом, легницким князем Болеславом II Рогаткой (Лысым 1247-1278) в огне погибло несколько сотен жителей города, собравшихся в церкви и на кладбище, расположенном возле нее74.
      В Польско-Силезской хронике (конец XIII в.) сообщается: «Когда эта буря (нашествие татар. — A.M.) улеглась, и Силезская земля должна была передохнуть, старший сын (Генриха Благочестивого - A.M.) Болеслав Лысый, поднявшись против своих младших братьев, в трех походах осаждал Вроцлав, который, хотя немецкое право распространялось на него с совсем недавнего времени, и [поэтому] силы его были ничтожны, мужественно защищался, сжавшись в своей тесноте. Видя это, Болеслав, собрав множество пришлых немецких разбойников, несколько раз жестоко опустошил землю не только грабежами, но и поджогами, и во время этого бедствия в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара почти пятьсот человек, а во зло этой земле было сооружено множество разбойничьих и воинских замков»75.
      В приведенном известии речь идет о событиях 1248 или 1249 гг., когда жители Ноймаркта/Сьроды сами стали жертвой напавших на них немецких разбойников, нанятых князем Болеславом Рогаткой76.
      Кроме того, о гибели жителей Ноймаркта по вине князя Болеслава рассказывается в Житии Святой Ядвиги — как в латинской, так и в немецкой версиях. В восьмой главе пространной редакции, повествующей о пророчествах святой, есть раздел, озаглавленный «Каким образом она предсказала злодеяния князя Болеслава» (Quomodo predixit maleficia ducis Bolezlai). Здесь мы читаем: «Впрочем, она (Ядвига Силезская - А.М.) предвозвещала не только телесную смерть, но и опасности, угрожавшие душам и имуществу. Ибо как-то раз она в присутствии госпожи Анны (вдовы Генриха Благочестивого. — A.M.), своей невестки, горестно заговорила о своем внуке князе Болеславе, сыне упомянутой госпожи, тогда отсутствовавшем: “Увы, увы тебе, Болеслав! Как много бед ты еще принесешь своей земле!”. Во всяком случае, это исполнилось, как утверждают некоторые, когда тот же князь Болеслав уступил ключ страны, то есть замок Лебус (Любяж. — AM.) и относящуюся к нему землю, и когда через множество устроенных им в свое время сражений он стал для огромного количества людей причиной не только потери имущества, но и смерти. Посему, словно в виде зачина к его правлению, когда он получил власть над Силезской землей, народ застонал из-за немедленно начавшихся несчастий, ибо из-за его войска в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара около восьмисот человек обоих полов, и многие другие бедствия были учинены в Польше в разное время через его тираническое правление»77.
      Безусловно, упоминание о пожаре в городской церкви, унесшем жизни нескольких сотен жителей, сближает приведенные известия с рассказом о расправе с татарами жителей Ноймаркта. Вместе с тем, трудно допустить, чтобы в источниках, происходящих из одной земли и созданных примерно в одно время, одно и то же событие получило столь различное отражение: в одних источниках - как расправа немецких жителей Ноймаркта с татарами, а в других — как расправа пришлых немецких наемников с самими жителями Ноймаркта. Более вероятно, на наш взгляд, предположение, что рассказ о расправе с татарами генетически связан с рассказом об убийстве в Ноймаркте татарской императрицы. Оба они, вероятно, были созданы жившими в Ноймаркте бенедиктинцами, став повествовательными частями Истории завоевания татарами Силезии, созданной силезскими бенедиктинцами не позднее первой половины XIV века.
      Как нам представляется, главной причиной, по которой немецкие жители Ноймаркта приняли русскую княжну за жену самого татарского императора, явилось последовавшее сразу за убийством опустошительное вторжение в Силезию монголо-татарских войск, жестокое поражение и гибель князя Генриха Благочестивого. Эти события могли быть поставлены в причинно-следственную связь относительно друг друга самими жителями Ноймаркта или, возможно, теми, кто знал о совершенном в этом городе злодеянии и поставил постигшие Силезию и всю Польшу неисчислимые бедствия в вину коварным и алчным ноймарктским немцам.
      Эти наблюдения, в свою очередь, позволяют сделать следующий вывод: прибытие Михаила Черниговского в Силезию произошло в самый канун татарского нашествия. Войска татар шли почти по пятам Михаила. Предупрежденные о скором появлении захватчиков жители Ноймаркта приняли отряд русского князя за татарский авангард и напали на него.
      Как и европейские источники (латиноязычная История князя Генриха и немецкая версия Жития Святой Ядвиги), Галицко-Волынская летопись свидетельствует, что нападение немцев на Михаила произошло перед самой битвой татар с Генрихом Благочестивым под Легницей. Свой рассказ о злоключениях черниговского князя в Силезии летописец заканчивает словами о «великой печали» Михаила, когда он, не достигнув цели, должен был возвращаться назад, узнав о разгроме татарами войска Генриха 9 апреля 1241 г.: «Михаилоу, иже не дошедшю, и собравшюся, и бысть в печали величе, оуже бо бяхоуть Татари пришли на бои ко Иньдриховичю (Генриховичу. — A.M.)»78.
      Это сообщение, как нам кажется, не оставляет сомнений насчет конечной цели Михаила в Силезии: он спешил на соединение с войсками Генриха II Благочестивого (Генриховича, то есть сына Генриха I Бородатого, как его именует русская летопись), уже собравшимися на Добром Поле под Легницей для битвы с татарами. Сюда под знамена силезского и великопольского князя сходились отряды из разных польских земель, а также многие иностранцы — прежде всего, немецкие и моравские рыцари (тамплиеры, иоанниты и тевтонцы). Их общая численность могла достигать 8 тыс. воинов. По некоторым данным, на соединение с Генрихом шел чешский король Вацлав I, опоздавший к битве всего на один день79.
      О намерении Михаила соединиться с войском Генриха со всей определенностью свидетельствует появление русского князя именно в Сьроде-Сленской. Этот город расположен в 30 км к западу от Вроцлава, примерно на полпути между Вроцлавом и Легницей. Соединявшая эти города дорога шла как раз через Сьроду. Путь по ней обычно занимал два дня, и в Сьроде путники останавливались на ночлег80.
      Едва ли возможно найти другое объяснение появлению Михаила со своим отрядом в 30 км от Легницы (то есть на расстоянии одного дня пути) в самый канун судьбоносного сражения поляков с татарами. И только нелепая случайность — неожиданное нападение немцев в Ноймаркте — помешала русскому князю осуществить свой замысел. Его вынужденное возвращение назад в Мазовию после поражения и гибели силезского князя («Михаилъ же воротися назадъ опять Кондратови») со всей определенностью показывает, что никаких других целей, кроме соединения с войсками Генриха, у Михаила тогда не было.
      Попытка, хотя и неудавшаяся, соединиться с войсками Генриха Благочестивого, не осталась для Михаила Черниговского без последствий, трагически отразившись на его дальнейшей судьбе. Мы имеем в виду жестокую расправу над русским князем в Орде в сентябре 1246 года. Связь между указанными событиями тем более вероятна, если верны сведения о том, что в Сьроде/Ноймаркте попал в ловушку и был истреблен какой-то татарский отряд, и это произошло как раз в то время, когда здесь побывал со своими людьми Михаил.
      По-видимому, не случайно Михаил Всеволодович сколько мог откладывал свою поездку в Орду, отправившись туда последним из старших русских князей. Может быть, черниговский князь надеялся, что его попытка выступить против монголов на стороне польского князя останется неизвестной Батыю, ведь Михаил направлялся в Силезию инкогнито и, как мы видели, не был опознан жителями Ноймаркта. Зато о Намерениях Михаила был осведомлен его главный соперник в борьбе за Киев и Галич — Даниил Романович, поскольку о злоключениях Михаила в Силезии сообщает именно летописец Даниила. Галицкий князь побывал в Орде раньше черниговского, получил личную аудиенцию у Батыя и, разумеется, имел возможность уведомить его о провинностях своего конкурента.
      Мы далеки от мысли о том, что, отправляясь в Орду, Михаил Всеволодович имел намерение совершить религиозное самопожертвование. Как и в случае с другими русскими князьями его целью, несомненно, было засвидетельствовать вассальную покорность хану и тем самым добиться подтверждения своих прав на Чернигов. Думать так позволяет следующий факт, отмеченный в ранних редакциях житийного Сказания о Михаиле Черниговском. Князь прибыл в Орду вместе со своим юным внуком Борисом81, который, по всей видимости, должен был остаться здесь в качестве заложника, гарантировав, таким образом, лояльность своего деда. Точно так же великий князь Ярослав Всеволодович оставил в Орде одного из своих сыновей, который, по сообщению Карпини, пытался убедить Михаила подчиниться требованиям татар и исполнить предписанный ему ритуал82.
      Вместе с тем, не вызывает сомнения, что Михаил действительно демонстративно отказался совершить какой-то из важных обрядов монгольского придворного церемониала. Судя по описанию Плано Карпини, князь прошел очищение огнем, но не пожелал поклониться идолу Чингисхана, ссылаясь на свои христианские убеждения83. Трудно допустить, что эта история была полностью выдумана с целью прославления религиозного подвига святого мученика за веру. Иначе придется признать, что благочестивый миф о Михаиле сложился тотчас после его гибели, и уже весной 1247 г. в готовом виде был представлен Карпини, который не усомнился в его правдоподобности.
      По всей видимости, перемена в настроении Михаила произошла уже в Орде, после того, как состоялись его встречи с монгольскими придворными, а также жившими при ставке Батыя русскими людьми, не только разъяснившими князю суть предстоящих церемоний и ритуалов, но и, вероятно, сообщившими о имеющихся против него обвинениях.
      Когда тайна черниговского князя была раскрыта, он, по-видимому, не смог или не пожелал представить доказательства своей невиновности. Более того, князь не хотел доказывать и свою лояльность хану, отказавшись совершить предписываемый ему обряд, тем самым, провоцируя новый конфликт. Покупок Михаила не только демонстрировал фактическое неприятие монгольского владычества, но и сообщал ему характер религиозного противостояния, чего стремились избежать в отношениях со своими новыми подданными монгольские правители.
      Согласно русским источникам, измученному побоями Михаилу по повелению Батыя «отреза главу» некий Доман, родом путивлец84. Эту же сцену передает и Плано Карпини, особо оговаривая, что Михаилу «отрезали голову ножом», а затем и у сопровождавшего князя боярина Фёдора «голова была также отнята ножом»85.
      Нельзя не заметить, что такую же смерть принял и несостоявшийся союзник Михаила по борьбе с монголами — силезский князь Генрих Благочестивый. В Пятом продолжении Анналов монастыря Св. Пантелеймона в Кельне (Кельнская королевскоя хроника) (середина XIII в.) сообщается, «Герцог Генрих Фратисловский (Вроцлавский. — А.М.) мужественно оказал им (татарам. — А.М.) сопротивление вместе с другим герцогом (его двоюродным братом Болеславом, сыном маркграфа Дипольда III Моравского. — А.М.), но был побежден. При этом сами герцоги и многие храбрые рыцари лишились жизни, а голову герцога враги отрезали и увезли с собой»86. Подробности казни силезского князя сообщил один из спутников Карпини — Бенедикт Поляк: «Тогда, схватив князя Генриха, тартары раздели его полностью и заставили преклонить колена перед мертвым [татарским] князем, который был убит в Сандомире. Затем голову Генриха, словно овечью, послали через Моравию в Венгрию к Батыю и затем бросили ее среди других голов убитых»87. По другой версии, насадив голову Генриха на копье, монголы подступили к стенам Легницкого замка (сам город был сожжен его жителями, укрывшимися в замке) и потребовали открыть ворота. Эта сцена, как мы уже видели, описана в немецкой версии Жития Святой Ядвиги Силезской и изображена на одной из миниатюр Островского кодекса 1353 года.
      Очевидно, обезглавливание было обязательным элементом казни иностранных правителей, открыто и с оружием в руках выступивших против монголов. Такую смерть, носившую, вероятно, ритуальный характер, принял владимирский великий князь Юрий Всеволодович, разбитый монголами на реке Сити. Из сообщения Лаврентьевской летописи известно, что на месте битвы было найдено и затем погребено обезглавленное тело Юрия, а голову его нашли и положили в гроб позднее88. По свидетельству ан-Насави (первая половина XIII в.) сыновья хорезмшаха Джелал ад-Дина, оказавшие, как и их отец, упорное сопротивление захватчикам, взяты в плен и обезглавлены: «Татары вернулись с головами их обоих, насаженными на копья. Назло благородным и на досаду тем, кто это видел, они носили их по стране, и жители, увидев эти две головы, были в смятении»89.
      Итак, собранные нами сведения дают основания для переоценки деятельности Михаила Черниговского по отношению к татарам.
      Со времен Карамзина в литературе утвердилось мнение, что Михаил Всеволодович «долго от татар из земли в землю», пока не был ограблен немцами в далекой Силезии90. Этой же точки зрения придерживается и большинство новейших авторов: беглый черниговский князь, почувствовав уязвимость своего положения в Мазовии в виду приближения татар, бросился бежать далее на Запад91.
      Дальше всех в разоблачении малодушия Михаила Всеволодовича пошел, как кажется, П.П. Толочко: «Панический страх Михаила перед монголо-татарами не поддается разумному объяснению, - пишет историк, — ... остается фактом, что в столь трагическое для Руси время он меньше всего думал о ее судьбе. Единственное, что ему было дорого, это собственная жизнь»92.
      По-видимому, в формировании такого мнения свою роль сыграли нелицеприятные характеристики летописца в адрес черниговского князя, который «бежа по сыноу своемоу передъ Татары во Оугры», затем «за страхь Татарскы не сме ити Кыеву»93. Но ведь это были слова летописца Даниила Галицкого, давнего соперника Михаила.
      Между тем, еще Пашуто высказал более правильное, на наш взгляд, предположение: «Михаил Всеволодович поехал “в землю Воротьславскую”, вероятно, в надежде найти союзников по борьбе с татаро-монголами»94. Такое объяснение более соответствует историческим реалиям весны 1241 г., а также свидетельствам русских и иностранных источников о поведении князя в Орде осенью 1246 года.
      Даже если Михаил действительно испытывал панический страх перед татарами, то спасения от них он искал в рядах воинства Генриха Благочестивого. Иначе нам не объяснить, почему, спасаясь от врагов, Михаил оказался в эпицентре боевых действий. Отправляясь в Силезию, он подвергал себя неминуемому риску, оставляя относительно безопасную Мазовию, князья которой не поддержали Генриха и, видимо, поэтому их владения остались нетронутыми татарами.
      Тем более, не соответствует образу малодушного и безвольного князя, панически боявшегося татар, героическое поведение Михаила Черниговского в Орде, которое уже современниками было однозначно оценено как выдающийся подвиг.
      Как бы то ни было, в минуту решающих испытаний Михаил Всеволодович со своими людьми оказался на стороне главных противников татар в Польше и вместе с ними готов был дать отпор захватчикам, а затем, находясь в ставке Батыя, вновь открыто бросил вызов врагам.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      Работа выполнена при финансовой поддержке СПбГУ, проект 5.38.265.2015

      1. ЮРЧЕНКО А.Г. Князь Михаил Черниговский и Бату-хан (К вопросу о времени создания агиографической легенды). В кн.: Опыты по источниковедению; Древнерусская книжность. СПб. 1997, с. 123—125; ЕГО ЖЕ. Золотая статуя Чингисхана (русские и латинские известия). В кн.: Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М. 2002, с. 253; ГОРСКИЙ А.А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой. - Средневековая Русь. М. 2006, вып. 6, с. 138—154.
      2. НАСОНОВ А.Н. Монголы и Русь. М.-Л. 1940, с. 26—27.
      3. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История Монгалов. В кн.: Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М. 1957, с. 29.
      4. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 807.
      5. ГОРСКИЙ А. А.& Ук. соч., с. 141.
      6. ПСРЛ, т. 2, стб. 807.
      7. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 55-56.
      8. DIMNIK М. The Dynasty of Chernigov, 1146-1246. Cambridge. 2003, p. 372; ГОРСКИЙ A.A. Ук. соч., с. 144.
      9. ЮРЧЕНКО А.Г. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). СПб: 2012, с. 268-269.
      10. Там же, с. 266.
      11. Там же, с. 269.
      12. ГУМИЛЁВ Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М. 1989, с. 527-528.
      13. ГОРСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 148-153.
      14. Там же, с. 144—148.; см. также: ГОРСКИЙ А. А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй половины 70-х гг. XV в. — Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2003, № 4, с. 87—93.
      15. ПСРЛ, т. 2, стб. 788.
      16. Там же, стб. 784.
      17. Там же.
      18. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. T. IV, СПб. 1818, с. 21.
      19. КАРПОВ А.Ю. Батый. М. 2011, с. 188; ПЕРХАВКО В.Б., ПЧЕЛОВ Е.В., СУХАРЕВ Ю.В. Князья и княгини Русской земли IX—XVI вв. М. 2002, с. 228.
      20. SMOLKA S. Henryk Brodaty: Ustęp z dziejów epoki piastowskiej. Lwów. 1872, s. 12, 22, 85, 90; ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy. Warszawa. 2007, s. 223—238.
      21. Regesten zur schlesischen Geschichte. Breslau. 1866. Abt I (Codex diplomaticus Silediae, t. VII. vol. I),s. 80-81, Nr. 128; s. 119-120, Nr. 265; s. 127, Nr. 285; s. 144—145, Nr..329; s. 151-152, Nr. 343; s. 172, Nr. 425.
      22. VOJTECH V., FLAJbHANS V. Rukopisy královédvorský a Zelenohorský. Dokumentami fotografie. Praha. 1930, s. 13 (24—35); MARES F. Pravda o Rukopisech zelenohorském a královédvorském. Praha. 1931, s. XLVIII—XLIX. Русский перевод см.: Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора. М. 2002, с. 159, 217.
      23. ПАШУТО В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М. 1950, с. 221; ФЛОРОВСКИЙ A.B. Чехи и восточные славяне. Т. 1. Прага. 1935, с. 208.
      24. DIMNIK М. Mikhail, Рrinсе of Chernigov and, Grand Prince of Kiev, 1224—1246. Toronto. 1981, p. 113.
      25. PALACKY FR. Der Mungolen-Einfail iro Jahre 1241. In: Abhandlungender Königlichen Böhmischen Gesselschaft der Wissenschaften. 1842. Bd. V/2, S. 402—405.
      26. JIREĆEK J., JIREĆEK H. Die Echtheftdes Königinhofer Handschrift. Prag. 1862, S. 158— 160; ERBEN K.J. Příspěvky k dějepisu českému, sebrané ze starých letopisů ruských, od nejstarší doby až do vymření. Přemyslovců // Časppis Českého Musea. 1870. Roč. 44. S. 84–85; НЕКРАСОВ Н.П. Краледворская рукопись в двух транскрипциях. СПб. 1872, с. 343; GRÜN HAGEN С. Geschichte Schlesiens; Gotha. 1884, Bd. I, S. 67; CTEПОВИЧ А.И. Очерк истории чешской литературы. Киев. 1886, с. 12; STRAKOSCH-GRASSMANN G. Der Einfal der Mongolen in Mitteleuropa in den Jahren 1241 und 1242. Innsbruck. 1893, S. 65, Anm. 5; Jireček H. Báseň “Jaroslav” Rukopisu králodvorského. Studie historicko-literární. Praha; Brno. 1905, s. 14-15: NOVOTNY V. České dějiny. Praha. 1930, dil. 1, s. 721, Nr. 1.
      27. KOCI J. Spory o rukopisy v ceske spolecnosti // Rukopisy královédvorsky a zelenohorsky: Dnešní stav pozn ní / Ed. M. Otruba. Praha, 1969. T. I (Sborník Národního muzea v Praze. Řada C: Literární historie. Sv. 13). S. 25–48; ЛАПТЕВА Л.П. Краледворская и Зеленогорская рукописи и их оценка в России XIX и начала XX вв. Т. 21. Budapest. 1975, с. 67-94; IVANOV М. Tajemství rukopisu Královédvorského a Zelenohorskeho. Brno, 2000.
      28. GOLL J. Historický rozbor básní Rukopisu Královédvorského Oldřicha, Beneše Heřmanova a Jaroslava . Praha. 1886, s. 75; BOGUSŁAWSKI E. “Jaroslav”, poemat staroczeski, z Królodvorskiego rękopisu z punktu widzenia historycznego // Przegląd Historyczny. T. 3. 1906, s. 319; LETOSNIK J. Dějepisný rozbor rukopisu Královédvorského. Brno. 1910, s. 25.
      29. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art. Breslau. 1929 (Schlesisches Volkstum, Bd. 3), S. 473—474.
      30. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku — geneza i funkcjonowanie legendy. In: Kultura elitarna a kultura masowa w Polsce późnego średniowiecza. Wrocław. 1978, S. 178-179.
      31. КОТЛЯР Н.Ф. Комментарий. В кн.: Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб. 2005, с. 253.
      32. KOMENDOVA J. Haličsko-volyňský letopis. Praha. 2010, s. 72, 152—153.
      33. Vita Sanctae Hedwigis. In: Monumenta Poloniae Historica. T. IV. Lwow. 1884 (переизд. — Warszawa. 1961), p. 509—510; из новейших изданий и исследований памятника см.: Legenda świętej Jadwigi:; z oryginału łacińskiego przeł. A Jochelson przy współudziale M. Gogolewskiej. Wrocław. 1993; Księga Jadwiżańska: Międzynarodowe Sympozjum Naukowe Święta Jadwiga w Dziejach r Kulturze Śląska, Wrocław — Trzebnica, 21-23 września 1993 roku. Wrocław. 1995; LESCHHORN J. Das Leben der Hedwig von Schlesien. München. 2009.
      34. WOLFSKRON A. von. Die Bilder der Hedwigslegende: Nach einer Handschrift vom Jahre 1353 in der Bibliothek der P.P. Piaristen zu Schlackenwerth. Wien. 1846; STRONCZYŃSKI K. Legenda obrazowa o świętej Jadwidze księżnie szlęskiej według rękopisu z rokn 1353 przedstawione i z późniejszymi tejże treści obrazami porównana. Kraków. 1880; Der Hedwigs-Codex von 1353: Sammlung Ludwig. Berlin. 1972, Bd. 1— 2; EUW A von, PLOTZEK J.M. Die Handschriften der Sammlung Ludwig. Köln. 1982, Bd. 2, S. 74-81.
      35. GOTTSCHALK J. Die älteste Bilderhandschrift mit den Quellen zum Leben der hl. Hedwig im Aufträge des Herzogs Ludwig I. von Liegnitz und Brieg, im Jahre 1353 vollendet. Aachener Kunstblätter. 1967, Bd. 34, S. 61-161; KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Fundacje artystyczne Ludwika I brzeskiego. Opole-Wrocław. 1970, S. 14-18.
      36. KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Zagadnienie aktualizacji w ślęskich wyobrażeniach bitwy legnickiej 1353—1504. T. 17. Studia Źródłoznawcze. 1972, s. 101—105.
      37. LUCHS Н. Über die Bilder der Hedwigslegende im Schlackenwerther Codex von 1353, dem Breslauer Codex von 1451, auf der Hedwigstafel in der Breslauer Bemhardikirche und in dem Breslauer Drucke von 1504. Breslau. 1861.
      38. Die grosse Legende der heiligen Frau Sankt-Hedwig geborene Fürstin von Meranien und Herzogin in Polen und Schlesien. Faksimile nach Originalängabe von Konrad Baumgarten, Breslau 1504. Wiesbaden. 1963, Bd. I—II.
      39. KLAPPER J. Die Tatarensage der Schlesier. — Mitteilungen der schlesischen Gesellschaft für Volkskunde. 1931, Bd. 31/32, S. 178—181.
      40. LUCHS H. Op. cit.; STRONCZYŃSKI K. Op. cit,
      41. Sobótka. Śląski Kwartalnik Historyczny. T. 47. 1992, Nr. 3-4, S. 449—455.
      42. WILSON A. The Making of the Nuremberg Chronicle. Amsterdam, 1976.
      43. SOLIĆKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku. Irt: Bitwa Legnicka: historia i tradycja. Wroclaw-Warszawa. 1994 (Słaskie sympozja historyczne. T. 2), S. 125—150.
      44. Vita Sanctae Hedwigis, p. 562; KLAPPER J. Op. cit, S. 185.
      45. Ibid., p. 562-563; KLAPPER J. Op. cit., S. 185.
      46. Ibid., p. 561; KLAPPER J. Op. cit, S. 184.
      47. CETWIŃSKI M. Chronica abbatum Beatae Marie Virginis in Arena o początkach klasztoru. In: CETWINSKI M. Metamorfozy śląskie. Częstochowa: 2002, s. 93-94.
      48. JAŻDŻEWSKI K.K. Lubiąż — losy i kultura umysłowa śląskiego opactwa cystersów (1163-1642). Wrocław. 1993; KÖNIGHAUS W. P. Die Zistetóeńserabtei Leubus in Schlesien von ihrer Gründung bis zum Ende des 15. Jahrhunderts. Wiesbaden. 2004 (Quellen und Studien des Deutschen Historischen Instituts Warschau. Bd 15).
      49. Vita Sanctae Hedwigis, p. 561; KLAPPER J. Op. cit., S. 184.
      50. SOLICKI ST. «Historia ducis Hernici»..., p. 452.
      51. Ibidem.
      52. Ibidem.
      53. Ibidem.
      54. Ibidem.
      55. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-133,143-144.
      56. ZIENTARA B. Op. cit., S. 177; SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-135.
      57. Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 23. Leipzig. 1925, p. 921.
      58. BALZER O. Genealogia Piastów. Kraków. 2005, S. 386, 961.
      59. JASIŃSKI K. Uzupełnienia do genealogii Piastów. In: Studia Źródłoznawcze, 1960, t. 5, s. 97—100. См. также: ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy, s. 324; PELCZAR SŁ. Władysław Odonic. Książę Wielkopolski. Wygnaniec i protector Kościoła (ok. 1193-1239). Kraków. 2013, s. 257-258.
      60. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      61. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art, S. 472.
      62. Ibid., S. 472; ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 176.
      63. Vita Sanctae Hedwigis, p. 566—567.
      64. Ibid., p. 567.
      65. SOLICKI ST. «Historia ducis Henrici»..., S. 454.
      66. Ibidem.
      67. Ibidem.
      68. KOZACZEWSKI T. Z badań nad zabytkami architektury w Środzie Śląskiej. — Zeszyty Naukowe Politechniki Wrocławskiej. Architektura. Wrocław. 1963, t. 5, Nr. 67, s. 55.
      69. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      70. KLAPPER J. Op. cit., S. 174; ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., S. 177.
      71. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 138—140.
      72. ROSE A. Kloster Grüssau: OSB 1242-1289, S ORD CIST 1292-1810, OSB seit 1919. Stuttgart. 1974; Krzeszów uświęcony laską. Wrocław. 1997.
      73. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177—178.
      74. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 134.
      75. Chronica Polonorum. In: Monumenta Poloniae Historica. T. III. Lwów. 1878, s. 652.
      76. JURECZKO A. Henryk III Biały. Książę Wrocławski (1247-1266). Kraków 2007, s. 48-49.
      77. Vita Sanctae Hedwigis, p. 570—571.
      78. ПСРЛ, т. 2, стб. 784.
      79. KORTA W. Najazd Mongołów na Polskę i jego legnicki epilog. Katowice, 1983. s. 112-138.
      80. KOZACZEWSKI T. Środa Śląska. Wrocław, 1965. s. 6.
      81. СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М. 1915, тексты, с. 57, 61.
      82. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      83. Там же.
      84. ПСРЛ, т. 2, стб. 795; СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Ук. соч., тексты, с. 58, 62.
      85. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      86. Annales sancti Pantaleonis Coloniensis. In: Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 22. Hannoverae. 1872, p. 535.
      87. Цит. по: Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. СПб. 2002, с. 112.
      88. ПСРЛ, т. 1, М. 1997, стб. 467.
      89. ШИХАБ АД-ДИН МУХАММАД АН-НАСАВИ. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку. 1973, с. 107.
      90. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., т. IV, с. 21.
      91. DIMNIK М. Mikhail, prince of Chernigov..., p. 113; EJUSD. The Dynasty of Chernigov..., p. 358; ADAMEK FR. Tatar˘i na Moravĕ. Praha, 1999, s. 12; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Русь: от нашествия до «ига» (30—40-е годы XIII в.). СПб. 2008, с. 175.
      92. ТОЛОЧКО П.П. Дворцовые интриги на Руси. СПб. 2003, с. 219.
      93. ПСРЛ, т.: 2, стб. 782.
      94. ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 221.