Полянский А. А. Жан де Лери и его описание «Антарктической Франции»

   (0 отзывов)

Saygo

В 1555 г. Никола Дюран де Виллеганьон1 возглавил экспеди­цию, которая отправилась основать колонию в Бразилию. Ещё в 1553 г., вероятно, решив прославиться подвигами во славу Фран­ции, что принесло бы ему королевские милости, Виллеганьон предложил адмиралу Колиньи свой план основания колонии в Но­вом Свете, так как адмирал имел влияние на короля. Виллеганьон, пока Колиньи решал, заручился поддержкой кардинала Лотаринг­ского Лоррейна (Гиза). Получили свои гарантии и французские арматоры, которым было выгодно иметь укреплённую факторию в Бразилии для торговли бразой. Французы на протяжении всего XVI в. конкурировали с португальцами на Бразильском побережье, главным образом из-за дерева: бразы, благодаря которому эта страна, которую Педру Алвариш Кабрал в 1500 г. назвал Земля Святого Креста2, получила название Бразилия. Несмотря на то, что по Тордесильясскому договору 1494 г. территория Бразилии при­надлежала Португалии3, король Франции Генрих II помог этому предприятию. Виллеганьон добился получения двух больших ко­раблей и 10 000 франков для организации экспедиции4.

Nicolas_de_Villegagnon.jpg
Никола Дюран де Виллеганьон
Rio_1555_Fran%C3%A7a_Ant%C3%A1rtica.jpg
"Антарктическая Франция"
Serigipe_1560_Forte_Coligny.jpg
Нападение Мен де Са в 1560 г.
Theodor_de_Bry_-_Ataque_de_Portugueses_e_Tupiniquins_%C3%A0s_Cabanas_Tupinamb%C3%A1s.jpg
Португальцы и их союзники-индейцы
Cannibals.23232.jpg
Hans_Staden%2C_Tupinamba_portrayed_in_cannibalistic_feast.jpg
Каннибалы-тупинамба. Рисунки из книги Ганса Штадена
Brasilia.jpg
Книга Жана де Лери
800px-Tearful_salutations_in_Histoire_d_un_voyage_fait_au_Bresil_1580.jpg
800px-Famille_d%27Indiens_du_Br%C3%A9sil.jpg
Гравюры из книги Жана де Лири
Andr%C3%A9_Thevet.jpg
Андре Теве
Cannibalism_in_Brazil_(%27French_Antarctica%27)_in_1555%2C_by_Andr%C3%A9_Thevet.jpg
Amazones_Thevet.jpg
Иллюстрации из книги Андре Теве

 

В бухте Гуанабара, что в переводе с языка аборигенов означает «Спрятанная», на одном из островов французы основали форт, на­званный «Колиньи» за помощь адмирала в организации и под­держки этого предприятия. Среди колонистов были как католики, так и протестанты, которых Виллеганьон привлекал в это пред­приятие содействием в свободе вероисповедания, и помощью в ос­новании гугенотского поселения5. Так была основана колония «Антарктическая Франция» в ноябре 1555 г. Считается, что название колонии дал участник этой экспедиции Андре Теве. «Антарк­тической» эта колония была названа потому, что она находилась в южном полушарии.

 

С первых дней все усердно работали над созданием укрепле­ний; «даже офицеры взяли кирку и стали работать»6. Но колони­стов, несколько сот человек, ещё нужно было кормить. Вилле­ганьон решил эту проблему по-своему. Он договорился с индей­цами, что они будут снабжать остров продуктами в обмен на евро­пейские товары. А также воспользовался их гостеприимством и переложил основную тяжесть работ на индейцев. Индейцы стали реже поставлять продукты в форт. Люди голодали, и их уже не прельщал непрерывный труд. Начались недовольства. Виллеганьон установил жёсткий порядок и запретил тесно общаться с индейцами. Однажды вице-адмирал пытался подчинить своему влиянию нормандского толмача, который жил в бухте уже много лет, приказав ему жениться, как подобает христианину, на одной из своих наложниц. Причина у Виллеганьона была одна — устано­вить строгий порядок, но действия возымели обратный эффект. Нормандец вместе с несколькими людьми из форта подготовили заговор против Виллеганьона, с целью убить его. Заговор рас­крыли шотландские гвардейцы — наёмники Виллеганьона. Толма­чу удалось скрыться, но 4 участников заговора были осуждены: одного повесили, другого утопили и двоих приговорили к пожиз­ненным каторжным работам7. Виллеганьон, чувствуя шаткость своего положения, запросил помощи. Адмирал Колиньи передал просьбу о помощи Кальвину — однокашнику Виллеганьона. Каль­вин, чтобы спасти начатое дело в Америке отобрал 14 эмиссаров, среди которых был Жан де Лери.

 

Жан де Лери родился в Ла Маржелль в Бургундии в 1534 г. О его детстве и семье мало, что известно, так же как и о его принятии кальвинизма. До экспедиции он был студентом теологии в Же­неве8. На время экспедиции Лери нанялся сапожником9. И 19/20 ноября 1556 г. экспедиция, во главе с сеньором Дю Понтом на «трёх красивых кораблях: «Petite Roberge», «Grande Roberge» и «Rosee», которые были снабжены всем необходимым за счёт ко­роля, отправилась выполнять свою миссию в «Антарктическую Францию»10. В состав экспедиции входило около 200 человек, среди них было два пастора Кальвина: Пьер Ришье и Гийом Шартье. Так начинает свой рассказ Жан де Лери об «Истории путеше­ствия в Бразилию», которую он решил издать после настояния друзей и Амбуазского мира 1563 г., когда уже был пастырем, на основе своих дневников, которые он вёл в Бразилии «чернилами из бразы». Однако труд увидел свет только в 1578 г., после таинствен­ных исчезновений манускриптов Лери. Считается, что 1-й мануск­рипт украли у одного из курьеров в Лионе11, судьба второго неиз­вестна. Труд Лери стал апологетом протестантов, которых Андре Теве в своей работе «Универсальная Космография»12 обвинял в не­удачном начале французской колонизации в Бразилии. В свою очередь Теве защищал Виллеганьона, пытаясь снять с него вину за неудачи в «Антарктической Франции».

 

Несмотря на то, что цели у колонистов были благие: поддер­жать начатое Виллеганьоном дело в Америке, матросы-нормандцы из этой экспедиции не раз прибегали к откровенному разбою на море13. Когда эти escumeurs de mer — пираты, содрали паруса и оставили несчастных без пищи, Лери сочувствует жертвам14. Но Лери не без гордости пишет: «Chacun fuyoit ou caloit le voile devans nous»15. Лери был уверен, что с таким экипажем они одержат по­беду при любой встрече. Подобные действия французских моряков не были чем-то особенным в то время, когда пиратство представ­ляло собой наиболее простое средство накопления капитала. Пио­нерами французской заморской экспансии были нормандцы16, к тому же период 1530 - 1559 гг. относят к господству в морях фран­цузских пиратов17. Таким образом, компаньоны Лери отправились в путь, когда французские пираты активно действовали в Атлан­тическом океане.

 

Однако Лери волновали не только действия французских мо­ряков. Когда корабли достигли жаркого пояса, много внимания было уделено морским обитателям: летающим рыбам, тунцам, ки­там, акулам. Впрочем, о необычных для европейцев обитателей «моря мрака» в то время писали многие18. Религиозные предрассудки заставляли многих моряков с трепетом относиться к мор­ским «чудовищам». Лери, иногда пытался эти предрассудки разве­ять, на примере морской черепахи, которая у Плиния в «Естест­венной истории» представлена неким монстром. Лери же с ирони­ей отметил, что вся команда очень плотно перекусила этим «чудищем»19.

 

В конце февраля 1557 г. Лери впервые увидел Америку. Французов поразила флора Бразилии, как, очевидно поражала всех европейцев тропическая природа, представая перед ними как явь «золотого века»20. Вскоре на берегу показались индейцы маргайя: союзники португальцев и враги французов. С маргайя, тем не менее, им удалось наладить отношения и приобрести за безделушки продукты: мука из маниоки, мясо и фрукты. 6 мужчин и одна женщина, из индейцев, были приглашены на корабль. «Они были абсолютно голые, разукрашенные, почернённые. У мужчин на го­лове было выбрито как у монахов, но волосы длинные, губы про­колоты и каждый носит зелёный камень21. У женщин нет проколо­тых губ, они носят длинные волосы, уши, однако проколоты, так, что можно просунуть палец; в ушах они носят белые кости», - замечает Лери22. Индейцы охотно помогали французам рубить дере­вья и таскать их на корабли23, приносили французам пищу. Ин­дейцы не требовали денег, французы им платили рубашками, но­жами, рыболовными крючками, зеркальцами и другими вещами.

 

4 марта в четверг они уже были у мыса Фриу, где у францу­зов был форт, так как в этом районе было много пау-бразил. Здесь же жили индейцы тупинамбо (группа тамойо)24 — союзники фран­цузов. И 7 марта 1557 г. в воскресенье экспедиция достигла цели25, они прибыли в Гуанабару.

 

«Женевцы», как называли эмиссаров Кальвина, были хо­рошо приняты Виллеганьоном26. Сеньёр Дю Понт, возглавлявший экспедицию, официально объявил, что основная цель их присутст­вия здесь, установить в этой стране Реформированную церковь27. В среду 10 марта Виллеганьон произнёс «набожную речь», суть ко­торой сводилась к декларированию ценностей Реформации, кото­рым должны были служить колонисты28. На острове не было ис­точника питьевой воды, однако, здесь были дождевые накопители. С первых же дней, прибывшие колонисты, начали таскать камни и землю, чтобы завершить строительство форта. Нескольким «же­невцам», среди которых был и Лери, отвели небольшой домик, «который заканчивал покрывать травой индеец-раб Виллеганьона»29. За работу «женевцы» получали довольно скудное пита­ние: в день две чарки корневой муки, из которой они варили буль­он и, как аборигены, ели сухой остаток30. В целом работы было очень много и для «укрепления духа» каждый вечер после работы читали публичные молитвы по 1 часу и два раза в воскресенье31. 21 марта в воскресенье 1557 г. в форте впервые было совершено таин­ство Святого Причастия32. После Виллеганьон произнёс две речи в честь освящения форта33. Лейтмотивом выступления было: рас­пространение влияние христианства через Реформированную цер­ковь на этой земле, создания неприступного убежища для пресле­дуемых гугенотов, и что он — Виллеганьон всегда будет следовать этой конфессии. Затем доктор Куанта и Виллеганьон отреклись от католичества (за которое вице-адмирал проливал кровь), что не помешало им в дальнейшем устроить диспут с «женевцами», касающийся евхаристии. Пасторы Кальвина Ришье и Шартье учили, что хлеб и вино не реально превращаются в тело и кровь Христа. «Иисус Христос на небе и мы с ним общаемся духовно»34. Виллеганьон и Куанта утверждали, что тело и кровь Христа содержаться в хлебе и вине реально во время причастия. «Женевцы» это счита­ли сходным с каннибализмом местных людоедов. В спорах Виллеганьон часто ссылался на Писание, в котором говорилось, что бог создал человека по своему образу и подобию. «Иисус отломил хлеб и сказал, что это его тело»35. Королевский космограф А. Теве поддержит Виллеганьона, и скажет, что пасторы Кальвина мешали ему овладеть душами заблудших, из-за постоянных теологических споров. На что Лери ему ответит, что его не было уже в колонии (Теве уехал в январе 1556 г.), когда начались теологические спо­ры36, тем самым, уличив Теве во лжи. Хотя, может быть, «Теве не то, что бы лгал, а давал вперемешку факты, полученные им от пу­тешественников, моряков, колонистов или индейцев, и не подвер­гал эту информацию критике»37. Но, с другой стороны во время религиозной полемики, такие недочёты скорее умышленны.

 

И так, «драма сознания перешла в политическую трагедию»38. Религиозное противостояние обострялось тиранической формой правления Виллеганьона, стремившегося создать «Амери­канскую Мальту»39.

 

Ключевым моментом в истории «Антарктической Фран­ции» является возращение Виллеганьона в католицизм в июне 1557 г. Лери ссылается на слухи, что кардинал Лорренский, брат герцога Франсуа Гиза, дал указание Виллеганьону покинуть като­личество, чтобы впоследствии обмануть церковь Женевы и Кальвина40. Есть другая точка зрения об участии иезуитов, которым французы мешали обращать индейцев Бразилии, настраивая их против португальцев. Так Виллеганьон уехал во Францию в 1559 г., чтобы защититься от обвинений в ереси, выдвинутых в его адрес португальскими иезуитами, как считает Ванье41. Обвинение было связано с его переходом в кальвинизм в марте 1557 г. Веро­ятно, что деятели католической партии писали Виллеганьону, рез­ко порицая его за отступничество42. Уже в ноябре 1557 г. Виллеганьон писал герцогу Гизу: «Надеюсь, король нас не бросит, и пришлёт нам деньги и корабли, для того, чтобы вернуться во Францию»43. Взаимное неприятие католиков и гугенотов, выну­дило последних осенью 1557 г. покинуть остров. Они прожили ещё два месяца до прибытия корабля на левом берегу бухты Гуанабара, от её входа, в пол-лье от форта, в местечке, которое французы на­зывали Briqueterie (У Теве — Henriville). В это время у Лери была хорошая возможность познакомиться с индейцами ближе и опи­сать их более подробно, а также саму территорию «Антарктиче­ской Франции». Бухта Гуанабара была 12 лье в длину, и 7 - 8 лье в ширину. В 4 - 5 лье от форта находится красивый и плодородный остров — Ilha do Governador. На этом острове жили тупинамбо — союзники французов. Лери уверял, что он посещал со своими ком­паньонами много индейских деревень, располагающихся на бере­гах двух рек впадающих в бухту.

 

Описания индейцев: их внешности, пищи которую они упот­ребляют, флоры и фауны Бразилии44, у Лери очень подробны. Не даром Лери называют одним из первых этнографов Америки. Но в описаниях Лери повсюду встречаются религиозные нотки. Религия в XVI в. представляла для людей скорее некую систему мышления об абсолютных ценностях, поэтому современники, возможно, ви­дели в ней основу для выступлений и борьбы за свои интересы. Лери писал, что счастливый народ, который проживает на этой земле, не знает автора и Творца мира45. В этом высказывании Лери проявляется тезис Кальвина о предопределённости всех судеб богом46. О народах Нового Света не было ничего сказано в Святом Писании. Если они не знали Творца, то скорее они были прокляты. Это была удобная позиция для французских колониалистов. Нет никаких сомнений, что присутствие французов в Бразилии было обусловлено интересом к бразе47. В отличие от Испании и Порту­галии во Франции XVI в. было много личных инициатив в замор­ской экспансии через порты Бретани и Нормандии. «Часть фран­цузского двора нагревала руки на этом, используя угрозу lettre de marque48 и, получая взятку, с одной стороны гарантировала не­вмешательство, а с другой «одобряла» индивидуальную экспан­сию. Поэтому индивидуальная экспансия оставалась преобладаю­щей во Франции в XVI в., так как была многим выгодной»49. Что же касается религиозного аспекта, то «католики и протестанты не могли интересоваться без оснований заморскими проблемами. Или они к ним безразличны, или они включают их в свои религиозные страсти»50. У католиков связь между религией и колониализмом была более явной. Так глава миссии иезуитов в Бразилии (1549­1562) Мануэль Нобрега, чтобы оправдать создание редукций, го­ворил, что «животность индейцев это результат грехопадения, ко­торый есть у всех народов. Поэтому индейцы могут по праву обра­титься в христианство, так как они то же происходят от прароди­теля Адама, но сначала необходимо создать внешние условия, что­бы облегчить переход, и создать редукции, которые размещали бы индейцев под опекой, подающих хороший пример отцов, которые их готовили бы жить в христианской вере. Социальное подчинение и миссионерская среда облегчит христианизацию взрослых, а че­рез них знания будут переданы детям»51. Таким образом, появля­ется формула: подчинить, защитить и обратить. Внешне она более гуманна, чем отношение к аборигенам Америки протестантов, но по сути цели одни: получить выгоду от эксплуатации индейцев. У Лери наблюдается двоякое отношение к индейцам: с одной сто­роны они звери-каннибалы, с другой друзья, союзники, добрые люди. В результате такого отношения у Лери мы так и не встре­чаем определённого способа завоевания «души», как у иезуитов. Можно предположить, что евангелизация индейцев у Лери должна быть более долговременной, что могло сохранить физическую и культурную целостность индейцев52. Но в условиях жёсткой кон­куренции с португальцами французы себе этого не могли по­зволить. Так, ещё до того, как осенью 1557 г. гугеноты покинули форт, индейцы из племени тупинамбо пришли в форт, и Лери ку­пил у них за 3 франка двоих пленников: женщину с ребёнком двух лет. Но Виллеганьон заставил отдать ему свою покупку. Мальчика собирались отправить во Францию. А летом 1557 г. из 40 индейцев-рабов, которых французы купили у тупинамбо, 10 мальчиков были отправлены к Генриху II53. В свою очередь, Виллеганьон с собой во Францию в 1559 г. увёз 50 индейцев54. Такое отношение с ин­дейцами, в очередной раз показывает двойное к ним отношение Лери, не говоря уже о вице-адмирале Виллеганьоне. Есть индейцы союзники, уважение к их культуре и обычаям, и индейцы враги, с ними можно поступать по-своему: разделить семью, превратить в раба.

 

Испанский гуманист Бартоломе де Лас Касас говорил, что индейцы «если бы у них было оружие, равное нашему, то,..., нам не удалось бы вторгнуться в их земли и владения,., и мы могли опустошать их земли и сжигать жилища, вовсе не потому, что у индейцев было мало разума, способностей или сноровки, а потому, что они были нагие, да к тому же безоружные и не имели оружия, которое могло бы сравниться с нашим»55. Этим Лас Касас призна­вал техническую отсталость народов Нового Света, поэтому при неизбежном столкновении56 в условиях жёсткой конкуренции, на­роды Нового Света оказались неспособными, большей частью, со­хранить свою самобытность. Из этого следует, что сам факт появ­ления французов в Гуанабаре, несмотря на благие цели: создать поселение для преследуемых гугенотов, говорит о том, что фран­цузы всё равно участвовали в столкновении культур. При условии, что европейцы тогда находились на более высокой стадии разви­тия: у индейцев Бразилии наблюдались только первые признаки разложения первобытнообщинного строя, то «культурное погло­щение» европейцами аборигена Америки оказалось неминуемым.

 

В европейской литературе XV - XVI вв. был популярен ан­тичный миф о «золотом веке», получивший широкую известность после издания трудов Овидия, Гесиода, Лукиана и Боэция. По представлениям этих авторов «золотой век» соответствовал перво­начальному состоянию человеческого общества, когда люди со­храняли природные добродетели. Гуманисты считали, что «золо­той век» существовал только в прошлом, к которому нет возврата, но в Новом Свете — они обнаружили этот век57. Европейцы пыта­лись объяснить увиденное в Новом Свете «исходя из теории, вы­двинутой теологами XV в., об изначальном единстве христианско­го мира, которое со временем было утрачено. «Золотой век», в котором, по словам гуманистов, пребывали индейцы, служил кос­венным доказательством существования в прошлом единого и все­общего христианского мира»58. У европейцев возникло много во­просов о природе обитателей Нового Света, о которых не упо­миналось в Библии. «Уважительное» отношение, стремление не портить европейскими пороками индейцев, локализовать «золотой век» в Новом Свете «было связано, прежде всего, с желанием ев­ропейских гуманистов обратить внимание на отрицательные сто­роны жизни европейского общества»59. Из этого следует, что гума­нистические идеи были чисто европейскими. По другую сторону океана первую роль играли экономические и политические инте­ресы.

 

Описывая каннибализм индейцев Бразилии, Лери сравнивает его с каннибализмом в Европе, который был большим злом для Лери. Людоедству христиан европейцев, он был свидетелем в 1573 г. в Сансерре60. Также Лери пишет о событиях в Лионе, где жир протестанта был продан с молотка, в Оксерре, где люди ели поджаренное сердце гугенота61. Сам Лери отказывался, есть чело­веческое мясо62. Однако по его словам, некоторые толмачи, ко­торые жили здесь 8 - 9 лет, убивали и ели пленников63. Иногда французы давали индейцам негров в обмен на бразу64. Таким обра­зом, Лери делает вывод, что индейцы хоть и едят врагов из чувства мести, это знак их проклятия65, но французы утонули в крови сво­их соотечественников, к тому же для христианина месть чужда. Очевидно, что описание каннибализма бразильцев было направ­лено на осуждение зверств католиков в Европе.

 

Жан Кальвин писал: «если из жизни людей устранить рели­гию, то они ни в чём не будут возвышаться над дикими животными»66. Ссылаясь на Цицерона, Лери соглашается с ним в том, что у каждого народа насколько диким или варварским он не был бы, есть своё некое божество. Об индейцах Бразилии Лери пишет: «.. .ils n’ont nulle connaissance du seul et vrai Dieu»67, зато у них есть множество других богов, как у идолопоклонников Перу, нет у них и постоянных мест, где бы они могли поклоняться своим богам публично68. Жан де Лери уважительно относиться к культам ин­дейцев. Дж. Локк, Ж-Ж. Руссо, Леви-Стросс ценили «Путешест­вие» Лери за его «добрый» взгляд на дикаря, и его стремление не­предвзято рассказать о быте и нравах аборигенов Америки. Но Лери религиозно предвзят. Он приводит в своём повествовании рассказ со стариком-индейцем о боге. Индеец ему говорит, что по рассказам их предков, к ним однажды пришёл бородатый иностра­нец, который хотел, чтобы индейцы верили в того же бога, о кото­ром говорил Лери. Но индейцы не хотели принимать его веру. То­гда чужеземец дал им в проклятие за то, что они не хотели принять истинного бога, меч. После чего они ему уступили, но начали уби­вать друг друга, бросили свои обычаи; над ними смеялись соседи, тогда они решили отречься от этого бога69. Лери ответил, что нужно было продолжать служить истинному богу, и с этим оружием они могли победить любого врага. В Апокалипсисе, пишет Лери, есть похожая история на ту, которую ему рассказал старик индеец: в знак проклятия тем, кто не поверит в истинный путь, будет дан меч, которым они будут друг друга убивать70.Таким образом, Ле­ри объясняет проклятие народов Америки. Развитие этой мысли привело Лери ко второму тезису: «.Ils sont sortis de l’un des trois fils de Noe»71. Хотя доказать это, ссылаясь на Святое Писание было нельзя. Лери делает предположение, что американцы произошли от проклятого Хама.72 Исходя из вышесказанного, становится вполне очевидным истинное отношение Лери к аборигенам Америки, как к потомкам проклятого сына Ноя. Таким образом, в слу­чае укрепления французской колонии в Гуанабаре, такая позиция могла проявиться в полной мере. Интерес нормандских моряков к берегам Бразилии был большой73. Лестранган задаёт вопрос, под­готовили ли гугеноты путь англичанам74? Очевидно, что если и не подготовили, то стояли у истоков колонизации, подобной той, ко­торая происходила в Северной Америке.

 

Большой материал, представленный Лери, даёт возможность широко взглянуть на причины создания работы. Вполне оче­видно, что «Путешествие» Лери участвует в полемике не только с Теве и Виллеганьоном, но и в целом с католической партией, осуждая злодейства католиков на примерах дикой американской жизни. Отсутствие достойной аргументации у Теве в, «Особенно­стях Антарктической Франции» 1557 г., а также в «Универсальной Космографии» 1575 г. и в «Историях двух путешествий в Южные и Западные Индии», написанной в 1588г. против работ Лери, гово­рит о том, что Теве зашёл в тупик и проиграл полемику75. У Лери был широкий круг сторонников: Урбан Шоветон, Беллефорест, Мартим Фюме и другие. Теве не отвечает на вопросы, заданные ему бургундцем. Поэтому Лери, не без оснований, упрекает капу­цина во лжи: в том, что черепахи служили повозками у Теве, что Теве видел огромные фантастические существа: гигантского кан­нибала, что были 4 пастора — возбудителя заговора в «Антарктической Франции»76 и др. «Опровергая выдумки Теве, Лери снискал себе славу правдивого историка»77. Он резюмировал полемику ме­жду Ришье и Виллеганьоном. Таким образом, можно сказать, что этнографические взгляды Лери тесно переплелись с религиоз­ными. Цель Лери очевидна: доказать превосходство христианства, сравнивая с верованиями индейцев, одновременно показать ужасы Религиозной войны во Франции, и показать, что гугеноты в Брази­лии занимались распространением Реформированной религии, а поэтому выполняли поручения Кальвина, препятствием для кото­рых стал Виллеганьон.

 

4 января 1558 г. гугеноты погрузились на судно, нагруженное бразой, перцем, хлопком, обезьянами, попугаями и другими това­рами. Гугенотов согласились вывести за 600 турских ливров78. Причину отъезда Лери видел в Виллеганьоне, так как тот препят­ствовал своим деспотическим управлением, тому ради чего при­были сюда «женевцы»79. Вскоре после отплытия судно «Jacques» дало течь, которую с трудом удалось остановить. До берега было 9-10 лье. Так как во время аварии часть припасов была потеряна, из-за возможной нехватки продовольствия 6 человек решили вер­нуться: Пьер Бурдон, Жан дю Бордель, Матьё Верной, Андре Ла Фон, Жак ле Балё и сам Жан де Лери. Лери утверждает, что его от­говорил возвращаться друг80. Виллеганьон решил устроить 5, вер­нувшимся с корабля, экзамен по догматам веры, возможно, что он их посчитал лазутчиками беглецов, которые вовсе не уехали81, а, может быть, просто за отступничество82. Но итог был трагичен: 3 - утопили, а 2 - заковали в кандалы для работ каменотёсами. Лери уз­нал об этом позже. Испытывая жуткий голод и лишения, «Jacques» только в конце мая 1558 г. вернулся во Францию83. Лери поехал в Женеву заканчивать обучение. 28 мая 1559г. он женился84. Вскоре он получил статус буржуа, а затем стал пастором-кальвинистом. Ему предстояло прожить в одну из самых кровавых эпох в истории Франции. В последние годы он жил в Швейцарии и умер в пре­клонном возрасте в 1613 г.85 Что касается 5 оставшихся в Бразилии, то, как пишет Лери, через 4 месяца вернулись во Францию некото­рые достойной веры люди, рассказавшие о казни Пьера Бурдона, Жана дю Борделя и Матьё Вернойя по приказу Виллеганьона. Та­ким образом, по Лери, Виллеганьон был первым, кто пролил хри­стианскую кровь в Новом Свете, поэтому его назвали — Каин Америки86.

 

«Антарктическая Франция» вскоре была атакована гене­рал-губернатором Бразилии Мен де Са в 1560 г., форт был разру­шен, но португальцы из-за нехватки средств, не оставили в Гуанабаре никакого поселения. Оставшимся французам удалось восста­новить форт87, но рассчитывать на Францию они уже не могли. Шла Религиозная война. Окончательно «Антарктическая Фран­ция» была разрушена португальцами в 1567 г. На месте колонии был основан новый город Рио-де-Жанейро.

 

Таким образом, на основе описаний Лери «Антарктической Франции» можно выявить особенности отношения к колонизации Нового Света протестантов. Протестанты прикрываются внешне гуманным отношением к индейцам. Но, признавая право абориге­нов на ресурсы своей территории, на сохранение своих культов, протестанты, руководствуясь тезисом о предопределении всех су­деб богом, по которому аборигены признавались людьми, но ли­шёнными божественного искупления, закрепляли за собой право ставить неравные условия, которые приводили к постепенному за­селению территории аборигенов, и вытеснению последних. В сущ­ности, эта форма колонизации осуществлялась европейцами ради того, чтобы извлечь выгоду от эксплуатации открытых земель. По­этому, анализируя «Путешествие» Лери мы можем выявить осо­бенности автономных порядков протестантской формы колониза­ции, в формировании идеологии которой участвовал французский протестант — кальвинист Жан де Лери.

Примечания

1. Никола Дюран де Виллеганьон происходил из знатного французского рода, племянник великого магистра ордена Святого Иоанна Иерусалим­ского, рыцарь этого ордена. Виллеганьон участвовал в военной экспеди­ции против Алжира, затем он попал в Рим, а оттуда поехал в Венгрию воевать против турок. Через несколько лет он - командир корабля, на ко­тором была вывезена во Францию Мария Стюарт. Кроме того, Виллегань­он стал вице-адмиралом Бретани, но вскоре оставил свой пост из-за спора с губернатором Бреста о строительстве порта. См.: Слёзкин Л. Ю. «Ан­тарктическая Франция» // Новая и новейшая история, 1970, №6, С.165.
2. Vaz de Caminha. Carta a El Rei dom Manuel. Rio-de-Janeiro,1981, p.12-14.
3. A documentary history of Brazil. Ed. Burns E.B. N.Y., 1967, p.15-17.
4. Jean Crespin. Histoire des martyrs persecutes et mis a mort pour la verite de l’Evangile. P.434.// Gaffarel, Paul. Histoire du Bresil Francais au 16-me siecle. Paris, 1878., P. 431-492.
5. Слёзкин Л. Ю. Земля Святого Креста. М.1970. С.119.
6. Gaffarel, Paul. Histoire du Bresil Francais au 16-me siecle. Paris, 1878. P. 188
7. Julien, Charles-Andre. Les Voyages de decouverte et les Premiers Etablissements (XV-XVI s.). Paris, 1948. P. 192-193.
8. Nakam, Geralde. Au lendement de la Saint-Barthelemy: guerre civile et famine. Paris, 1975., P.14.
9. Wagniers, Jean-Claude. Jean de Lery et son voyage au Bresil // Lery, Jean de. Histoire d’un voyage fait en la terre du Bresil. Lausanne, 1972. P. 293.
10. Lery, Jean de. Histoire d’un voyage faict en la terre du Bresil. Paris, 1994, P. 113.
11. Nakam. Op.cit.P.23.
12. Les Francais en Amerique pendant la deuxieme moitie du XVI s. Le Bresil et les Bresiliens par Andre Thevet. Paris, 1953.
13. Lery Jean de. Histoire d’un voyage fait en la terre du Bresil. Lausanne. 1972. P.35-45.
14. Lery.P. 1994. P. 125.
15. Каждый убегал или спускал парус перед нами.
16. Toussaint, Augusto. Histoire des corsaires. Paris, 1978, P. 11.
17. Маховский, Яцек. История морского пиратства. М.1972. С.95.
18. Это и Антонио Пигафетта «Плавание испанцев и Моллукские острова» (1525), Андре Теве и Ганс Штаден, Гонсало Фернандес Овьедо и другие.
19. Lery.1994.P134-135.
20. Cornelius, Jeanen. L’Amerique vue par les francais aux XVI et XVII s.//XV Congres internatinal des sciences historiques, II. Bucarest. 1980. P. 274.
21. См. также Vaz de Caminha. Carta a El Rei dom Manuel. Rio-de-Janeiro, 1981, P. 14-15.
22. Lery. 1972.P.59-60.
23. См. также у A. Thevet // Les francais en Amerique pendant la deuxieme moitie du XVI s. Le Bresil et les Bresiliens par Andre Thevet. Paris, 1953, P. 221.
24. Их противостояние португальцам продолжалась до 1575 г., затем они ушли в сертан.
25. Lery. 1972. P. 66.
26. Lery. 1972. P. 68.
27. Ibidem.
28. Ibid. P. 69.
29. Lery.1994. P. 164.
30. Lery Jean de. Le voyage au Bresil de Jean de Lery 1556-1558. Paris. 1927. P. 108.
31. Lery. 1972. P. 71.
32. Lery. 1994. P. 166.
33. Lery. 1972. P. 168-174.
34. Ibid. P. 77.
35. Lery. 1972. P. 81-82.
36. Lery. 1972. P. 82.
37. Julien. Op. Cit. P. 381.
38. Hanotaux G., Martineau A. Histoire des colonies francaises et de l’expantion de la France dans le monde. T. 1, Paris, 1929, P. 23.
39. Julien. Op. Cit. P. 191.
40. Lery. 1972. P. 83.
41. Wagniers. Op. Cit. P.300.
42. Помбу, Роша. История Бразилии. М.1962, С. 94.
43. La lettre de Villegagnon au duc de Guise envoyee du Bresil le 30 novembre 1557. // Lestringant, Frank. Le Huguenot et le Sauvage: L’Amerique et la controverse coloniale en France aux temps des Guerre de Religion (1555-1589). Paris,1990. P. 277-278.
44. Lery. 1994. P. 212, 214...224-243, etc.
45. Lery. 1972. P. 164.
46. Кальвин, Жан. Наставление в христианской вере. Т. 1, кн.1 и II. М. 1997. С. 191.
47. Tapajos V. Historia do Brasil. Rio-de-Janeiro, 1953. P. 77.; Mattos, Ilamar Rohloff de. Brasil, uma historia dinamica. Vol. 1, Sao Paolo, 1973. P. 75.
48. Lettre de marque - разрешение корсару на ведение военных действий.
49. Julien. Op. Cit. P. 437-438.
50. Ibid. P. 435.
51. Цит. по Lestringant, F. Les strategies coloniales de la France au Bresil au XVI s. et leur echec. // Etat et colonisation au Moyen Age et a la Renaissance. Lyon. 1989. P. 472.
52. Ibid. P. 475.
53. Lery. 1994. P. 353.
54. Hanotaux, G. Op. Cit. P. 23.
55. Б. Де Лас Касас. История Индий. Л. 1968. С.315.
56. Созина С. А. К проблеме объективной оценки завоевания и колонизации Америки. В кн.: Iberica Americais. Культуры Нового и Старого Света XVI- XVIII вв. в их взаимодействии. СПб, 1991, С. 12.
57. Б.де Лас Касас. Ук. Соч. С.109.
58. Мордвинцев В. Ф. Рождение легенды о «добром дикаре». В кн.: История социалистических учений. М.1981 С. 264.
59. Там же. С. 272.
60. Lery Jean de. Histoire memorable du siege de Sancerre (1573) // Nakam, G. Au lendement de la Saint-Barthelemy: guerre civile et famine. Paris, 1970, P. 291.
61. Lery... P. 1994. P. 580-585.
62. Lery. 1972. P. 182.
63. Lery. 1994. P. 370.
64. Julien. Op. Cit. P. 182.
65. См. также:. Lestringant, Frank. Le cannibale: grandeur et decadence. Paris, 1994. P. 228.
66. Кальвин, Жан. Ук. Соч. С. 42.
67. Они не имеют никакого знания об истинном боге.
68. Lery. 1994. P. 380.
69. Ibid. P. 413-413.
70. Lery. 1972. P. 203.
71. Они произошли от одного из троих сынов Ноя. Lery. 1994. P. 419.
72. Lery. 1994. P. 421.
73. Mollat, Michel. Le commerce de la Haute Normandie au XV s. et au debut du XVI s., Paris, 1952, P. 250-252.
74. Lestringant, Frank. Le Huguenot et le Sauvage: L’Amerique et la controverse coloniale en France aux temps des Guerre de Religion (1555-1589). Paris,1990.P.16.
75. Lestringant, Frank. Le Huguenot et le Sauvage: L’Amerique et la controverse coloniale en France aux temps des Guerre de Religion (1555-1589). Paris,1990. P. 89.
76. Пасторов было двое: Ришье и Шартье. А зачинщик заговора, по Лери, был нормандский толмач.
77. Ibid. P. 92.
78. Nakam. Op. Cit. P. 17. 1 турский ливр = 20 су.
79. Lery. 1972. P. 254.
80. Lery. 1994. P. 511.
81. Помбу, Роша. Ук. Соч. С. 95.
82. Lery. 1972. P. 19.
83. Lery. 1972. P. 280-281.
84. L. F. Le Huguenot. P. 66.
85. Nakam. Op. Cit. P. 40.
86. Lery. 1994. P. 548-549.
87. Слёзкин Л. Ю. «Антарктическая Франция». С. 171.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      Руджиери о русском войске. Итальянский текст. Польский перевод. Польский перевод скорее пересказ, чем точное переложение.  Про коней Руджиери пишет, что они "piccioli et non molto forti et disarmati"/"мелкие и не шибко сильные и небронированне/невооруженные". Как видим - в польском тексте честь про "disarmati" просто опущена. Далее, если правильно понимаю, оборот "Si come ancora sono li cavalieri" - "это также [справедливо/относится] к всадникам". Если правильно понял смысл и содержание - отсылка к "мало годны для войны", как в начале описания лошадей, также, возможно, к части про "disarmati".  benché molti usino coprirsi di cuoi assai forti - однако многие используют защиту/покровы из кожи весьма прочные. На польском ничего похожего нет, просто "воины плохо вооружены, многие одеты в кожи". d'archi, d'armi corte et d'alcune piccole haste - луки, короткое оружие и некоторое количество коротких гаст.  Hanno pochi archibugi et manco artigliarie, benche n `habbiano alcuni pezzi tolti al Rè di Polonia - имеют мало аркебуз и не имеют артиллерии, хотя имею несколько штук, захваченных у короля Польши.   Описание целиком "сказочное". При этом описание снаряжения коней прежде людей, а снаряжения людей через снаряжение их животных, вместе с описание прочных доспехов из кожи уже было - у Барбаро и Зено при описании войск Ак-Коюнлу. ИМХО, оттуда "уши" и торчат. Про "мало ружей" и "нет артиллерии" для конца 1560-х писать просто смешно. Особенно после Полоцкого взятия 1563 года. Описание целиком в рамках мифа о "варварах, которые не могут иметь совершенного оружия", типичного для Европы того периода. Как видим - такие анекдоты ходили не только в литературе, но и в "рабочих отчетах" того периода. Вообще отчет Руджиери хорош как раз своей датой. Описание польского войска можно легко сравнить с текстом Вижинера. Описание русского - с текстом Бельского и отчетом Коммендоне после Уллы, молдавского - с Грациани, Вранчичем и тем же Бельским. Они все примерно в одно время написаны.  И сразу становится видно, что описания не сходятся кардинально. У Руджиери главное оружие молдаван лук со стрелами. У Грациани и Бельского - копье и щит. У Бельского русское войско "имеет оружия достаток", Коммендоне описывает побитую у Уллы рать как "кованую" и буквально груды металлических доспехов в обозе. 
    • Тактика и вооружение самураев
      Ви хочете денег? Их надо много, а читать все - некогда. Результат "на лице". А для чего, если даже Волынца читают?  "Кому и кобыла невеста" (с) Я его перловку просто отмечаю, как факт засорения тем тайпинов, Бэйянской клики и т.п., которые заслуживают не его "талантов". А читать - после пары предложений начинает тошнить. Или свежепридуманные. Или мог пользоваться копией там, где музей пользовался оригиналом. Мы не знаем.
    • История военачальника Гао Сяньчжи, корейца по происхождению, служившего империи Тан
      Занятно, получается, что Ань Сышунь -- брат Ань Лушаня?! Чжан Гэда Пожалуйста, переведите окончание цз. 135 "Синь Тан шу" , там последние дни Гао Сяньчжи, но с прямой речью персонажей, сложно разобрать:    初,令誠數私於仙芝,仙芝不應,因言其逗撓狀以激帝,且云:「常清以賊搖眾,而仙芝棄陝地數百里,朘盜稟賜。」帝大怒,使令誠即軍中斬之。令誠已斬常清,陳屍於蘧祼。仙芝自外至,令誠以陌刀百人自從,曰:'大夫亦有命。」仙芝遽下,曰:「我退,罪也,死不敢辭。然以我為盜頡資糧,誣也。」謂令誠曰:「上天下地,三軍皆在,君豈不知?」又顧麾下曰:「我募若輩,本欲破賊取重賞,而賊勢方銳,故遷延至此,亦以固關也。我有罪,若輩可言;不爾,當呼枉。」軍中咸呼曰:「枉!」其聲殷地。仙芝視常清屍曰:「公,我所引拔,又代吾為節度,今與公同死,豈命歟!」遂就死。
    • Боевые слоны в истории древнего и средневекового Китая
      Однако, захватывал Дэн Цзылун боевых слонов, согласно Мин ши-лу:  "12 год Ваньли, месяц 3, день 12 (22 апреля 1584) Министерство Войны/Обороны/ снова представило на рассмотрение записку/доклад/ Лю Ши-цзэна: "Генг-ма разбойник Хань Цянь (альт: Хан Чу) много лет выказывал свою преданность Мин и набирал войска не взирая на ограничение. Тогда помощник регионального командующего Дэн Цзылун взял в плен 82 разбойника, обезглавил 396 и захватил свыше 300 зависимых/подчинённых, иждевенцев/ от разбойников и около 100 боевых слонов, лошадей и быков. Взятые в плен разбойники должны быть казнены и их головы выставлены как предупреждение". Это было утверждено." Чжан Гэда Спасибо! что подсказали. Вот здесь нашёл: http://epress.nus.edu.sg/msl/reign/wan-li/year-12-month-3-day-12  
    • Тактика и вооружение самураев
      Все-таки и англоязычных материалов несколько больше, чем упомянуто в книге. Тут можно привести пример А. Куршакова. Скорее всего так. Просто чтобы написать про Нобунагу в 1575-м году "мелкий дайме" - нужно просто не знать историю Сэнгоку. На указанный период он самый могущественный дайме Японии. Который кратно превосходил в ресурсах Кацуери. Не, даже вспоминать не хочу. У меня после вот этого  (с) А.Волынец никаких сил читать им написанное нет. Да и времени с желанием. При этом вполне приличные люди, когда указываешь на такое, отвечают, что это "мелкие огрехи и каких-то принципиальных различий с текстами Багрина/Нефедкина/Зуева у Волынца нет, хороший научпоп". Подписи по тем же доспехам Иэясу я брал из официальной презентации к музейной выставке. Откуда они у автора - не знаю. Но вполне допускаю, что он мог и более свежие данные приводить. К примеру, доспех с пулевыми отметинами подписан принадлежащим не самому Иэясу, а одному из его сыновей. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, прин­цессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных по­ходах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Влади­мир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не при­знать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.

      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, так­же не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяс- лава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Просмотреть файл Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома 
      Автор foliant25 Добавлен 30.04.2018 Категория Китай
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома