Полянский А. А. Жан де Лери и его описание «Антарктической Франции»

   (0 отзывов)

Saygo

В 1555 г. Никола Дюран де Виллеганьон1 возглавил экспеди­цию, которая отправилась основать колонию в Бразилию. Ещё в 1553 г., вероятно, решив прославиться подвигами во славу Фран­ции, что принесло бы ему королевские милости, Виллеганьон предложил адмиралу Колиньи свой план основания колонии в Но­вом Свете, так как адмирал имел влияние на короля. Виллеганьон, пока Колиньи решал, заручился поддержкой кардинала Лотаринг­ского Лоррейна (Гиза). Получили свои гарантии и французские арматоры, которым было выгодно иметь укреплённую факторию в Бразилии для торговли бразой. Французы на протяжении всего XVI в. конкурировали с португальцами на Бразильском побережье, главным образом из-за дерева: бразы, благодаря которому эта страна, которую Педру Алвариш Кабрал в 1500 г. назвал Земля Святого Креста2, получила название Бразилия. Несмотря на то, что по Тордесильясскому договору 1494 г. территория Бразилии при­надлежала Португалии3, король Франции Генрих II помог этому предприятию. Виллеганьон добился получения двух больших ко­раблей и 10 000 франков для организации экспедиции4.

Nicolas_de_Villegagnon.jpg
Никола Дюран де Виллеганьон
Rio_1555_Fran%C3%A7a_Ant%C3%A1rtica.jpg
"Антарктическая Франция"
Serigipe_1560_Forte_Coligny.jpg
Нападение Мен де Са в 1560 г.
Theodor_de_Bry_-_Ataque_de_Portugueses_e_Tupiniquins_%C3%A0s_Cabanas_Tupinamb%C3%A1s.jpg
Португальцы и их союзники-индейцы
Cannibals.23232.jpg
Hans_Staden%2C_Tupinamba_portrayed_in_cannibalistic_feast.jpg
Каннибалы-тупинамба. Рисунки из книги Ганса Штадена
Brasilia.jpg
Книга Жана де Лери
800px-Tearful_salutations_in_Histoire_d_un_voyage_fait_au_Bresil_1580.jpg
800px-Famille_d%27Indiens_du_Br%C3%A9sil.jpg
Гравюры из книги Жана де Лири
Andr%C3%A9_Thevet.jpg
Андре Теве
Cannibalism_in_Brazil_(%27French_Antarctica%27)_in_1555%2C_by_Andr%C3%A9_Thevet.jpg
Amazones_Thevet.jpg
Иллюстрации из книги Андре Теве

 

В бухте Гуанабара, что в переводе с языка аборигенов означает «Спрятанная», на одном из островов французы основали форт, на­званный «Колиньи» за помощь адмирала в организации и под­держки этого предприятия. Среди колонистов были как католики, так и протестанты, которых Виллеганьон привлекал в это пред­приятие содействием в свободе вероисповедания, и помощью в ос­новании гугенотского поселения5. Так была основана колония «Антарктическая Франция» в ноябре 1555 г. Считается, что название колонии дал участник этой экспедиции Андре Теве. «Антарк­тической» эта колония была названа потому, что она находилась в южном полушарии.

 

С первых дней все усердно работали над созданием укрепле­ний; «даже офицеры взяли кирку и стали работать»6. Но колони­стов, несколько сот человек, ещё нужно было кормить. Вилле­ганьон решил эту проблему по-своему. Он договорился с индей­цами, что они будут снабжать остров продуктами в обмен на евро­пейские товары. А также воспользовался их гостеприимством и переложил основную тяжесть работ на индейцев. Индейцы стали реже поставлять продукты в форт. Люди голодали, и их уже не прельщал непрерывный труд. Начались недовольства. Виллеганьон установил жёсткий порядок и запретил тесно общаться с индейцами. Однажды вице-адмирал пытался подчинить своему влиянию нормандского толмача, который жил в бухте уже много лет, приказав ему жениться, как подобает христианину, на одной из своих наложниц. Причина у Виллеганьона была одна — устано­вить строгий порядок, но действия возымели обратный эффект. Нормандец вместе с несколькими людьми из форта подготовили заговор против Виллеганьона, с целью убить его. Заговор рас­крыли шотландские гвардейцы — наёмники Виллеганьона. Толма­чу удалось скрыться, но 4 участников заговора были осуждены: одного повесили, другого утопили и двоих приговорили к пожиз­ненным каторжным работам7. Виллеганьон, чувствуя шаткость своего положения, запросил помощи. Адмирал Колиньи передал просьбу о помощи Кальвину — однокашнику Виллеганьона. Каль­вин, чтобы спасти начатое дело в Америке отобрал 14 эмиссаров, среди которых был Жан де Лери.

 

Жан де Лери родился в Ла Маржелль в Бургундии в 1534 г. О его детстве и семье мало, что известно, так же как и о его принятии кальвинизма. До экспедиции он был студентом теологии в Же­неве8. На время экспедиции Лери нанялся сапожником9. И 19/20 ноября 1556 г. экспедиция, во главе с сеньором Дю Понтом на «трёх красивых кораблях: «Petite Roberge», «Grande Roberge» и «Rosee», которые были снабжены всем необходимым за счёт ко­роля, отправилась выполнять свою миссию в «Антарктическую Францию»10. В состав экспедиции входило около 200 человек, среди них было два пастора Кальвина: Пьер Ришье и Гийом Шартье. Так начинает свой рассказ Жан де Лери об «Истории путеше­ствия в Бразилию», которую он решил издать после настояния друзей и Амбуазского мира 1563 г., когда уже был пастырем, на основе своих дневников, которые он вёл в Бразилии «чернилами из бразы». Однако труд увидел свет только в 1578 г., после таинствен­ных исчезновений манускриптов Лери. Считается, что 1-й мануск­рипт украли у одного из курьеров в Лионе11, судьба второго неиз­вестна. Труд Лери стал апологетом протестантов, которых Андре Теве в своей работе «Универсальная Космография»12 обвинял в не­удачном начале французской колонизации в Бразилии. В свою очередь Теве защищал Виллеганьона, пытаясь снять с него вину за неудачи в «Антарктической Франции».

 

Несмотря на то, что цели у колонистов были благие: поддер­жать начатое Виллеганьоном дело в Америке, матросы-нормандцы из этой экспедиции не раз прибегали к откровенному разбою на море13. Когда эти escumeurs de mer — пираты, содрали паруса и оставили несчастных без пищи, Лери сочувствует жертвам14. Но Лери не без гордости пишет: «Chacun fuyoit ou caloit le voile devans nous»15. Лери был уверен, что с таким экипажем они одержат по­беду при любой встрече. Подобные действия французских моряков не были чем-то особенным в то время, когда пиратство представ­ляло собой наиболее простое средство накопления капитала. Пио­нерами французской заморской экспансии были нормандцы16, к тому же период 1530 - 1559 гг. относят к господству в морях фран­цузских пиратов17. Таким образом, компаньоны Лери отправились в путь, когда французские пираты активно действовали в Атлан­тическом океане.

 

Однако Лери волновали не только действия французских мо­ряков. Когда корабли достигли жаркого пояса, много внимания было уделено морским обитателям: летающим рыбам, тунцам, ки­там, акулам. Впрочем, о необычных для европейцев обитателей «моря мрака» в то время писали многие18. Религиозные предрассудки заставляли многих моряков с трепетом относиться к мор­ским «чудовищам». Лери, иногда пытался эти предрассудки разве­ять, на примере морской черепахи, которая у Плиния в «Естест­венной истории» представлена неким монстром. Лери же с ирони­ей отметил, что вся команда очень плотно перекусила этим «чудищем»19.

 

В конце февраля 1557 г. Лери впервые увидел Америку. Французов поразила флора Бразилии, как, очевидно поражала всех европейцев тропическая природа, представая перед ними как явь «золотого века»20. Вскоре на берегу показались индейцы маргайя: союзники португальцев и враги французов. С маргайя, тем не менее, им удалось наладить отношения и приобрести за безделушки продукты: мука из маниоки, мясо и фрукты. 6 мужчин и одна женщина, из индейцев, были приглашены на корабль. «Они были абсолютно голые, разукрашенные, почернённые. У мужчин на го­лове было выбрито как у монахов, но волосы длинные, губы про­колоты и каждый носит зелёный камень21. У женщин нет проколо­тых губ, они носят длинные волосы, уши, однако проколоты, так, что можно просунуть палец; в ушах они носят белые кости», - замечает Лери22. Индейцы охотно помогали французам рубить дере­вья и таскать их на корабли23, приносили французам пищу. Ин­дейцы не требовали денег, французы им платили рубашками, но­жами, рыболовными крючками, зеркальцами и другими вещами.

 

4 марта в четверг они уже были у мыса Фриу, где у францу­зов был форт, так как в этом районе было много пау-бразил. Здесь же жили индейцы тупинамбо (группа тамойо)24 — союзники фран­цузов. И 7 марта 1557 г. в воскресенье экспедиция достигла цели25, они прибыли в Гуанабару.

 

«Женевцы», как называли эмиссаров Кальвина, были хо­рошо приняты Виллеганьоном26. Сеньёр Дю Понт, возглавлявший экспедицию, официально объявил, что основная цель их присутст­вия здесь, установить в этой стране Реформированную церковь27. В среду 10 марта Виллеганьон произнёс «набожную речь», суть ко­торой сводилась к декларированию ценностей Реформации, кото­рым должны были служить колонисты28. На острове не было ис­точника питьевой воды, однако, здесь были дождевые накопители. С первых же дней, прибывшие колонисты, начали таскать камни и землю, чтобы завершить строительство форта. Нескольким «же­невцам», среди которых был и Лери, отвели небольшой домик, «который заканчивал покрывать травой индеец-раб Виллеганьона»29. За работу «женевцы» получали довольно скудное пита­ние: в день две чарки корневой муки, из которой они варили буль­он и, как аборигены, ели сухой остаток30. В целом работы было очень много и для «укрепления духа» каждый вечер после работы читали публичные молитвы по 1 часу и два раза в воскресенье31. 21 марта в воскресенье 1557 г. в форте впервые было совершено таин­ство Святого Причастия32. После Виллеганьон произнёс две речи в честь освящения форта33. Лейтмотивом выступления было: рас­пространение влияние христианства через Реформированную цер­ковь на этой земле, создания неприступного убежища для пресле­дуемых гугенотов, и что он — Виллеганьон всегда будет следовать этой конфессии. Затем доктор Куанта и Виллеганьон отреклись от католичества (за которое вице-адмирал проливал кровь), что не помешало им в дальнейшем устроить диспут с «женевцами», касающийся евхаристии. Пасторы Кальвина Ришье и Шартье учили, что хлеб и вино не реально превращаются в тело и кровь Христа. «Иисус Христос на небе и мы с ним общаемся духовно»34. Виллеганьон и Куанта утверждали, что тело и кровь Христа содержаться в хлебе и вине реально во время причастия. «Женевцы» это счита­ли сходным с каннибализмом местных людоедов. В спорах Виллеганьон часто ссылался на Писание, в котором говорилось, что бог создал человека по своему образу и подобию. «Иисус отломил хлеб и сказал, что это его тело»35. Королевский космограф А. Теве поддержит Виллеганьона, и скажет, что пасторы Кальвина мешали ему овладеть душами заблудших, из-за постоянных теологических споров. На что Лери ему ответит, что его не было уже в колонии (Теве уехал в январе 1556 г.), когда начались теологические спо­ры36, тем самым, уличив Теве во лжи. Хотя, может быть, «Теве не то, что бы лгал, а давал вперемешку факты, полученные им от пу­тешественников, моряков, колонистов или индейцев, и не подвер­гал эту информацию критике»37. Но, с другой стороны во время религиозной полемики, такие недочёты скорее умышленны.

 

И так, «драма сознания перешла в политическую трагедию»38. Религиозное противостояние обострялось тиранической формой правления Виллеганьона, стремившегося создать «Амери­канскую Мальту»39.

 

Ключевым моментом в истории «Антарктической Фран­ции» является возращение Виллеганьона в католицизм в июне 1557 г. Лери ссылается на слухи, что кардинал Лорренский, брат герцога Франсуа Гиза, дал указание Виллеганьону покинуть като­личество, чтобы впоследствии обмануть церковь Женевы и Кальвина40. Есть другая точка зрения об участии иезуитов, которым французы мешали обращать индейцев Бразилии, настраивая их против португальцев. Так Виллеганьон уехал во Францию в 1559 г., чтобы защититься от обвинений в ереси, выдвинутых в его адрес португальскими иезуитами, как считает Ванье41. Обвинение было связано с его переходом в кальвинизм в марте 1557 г. Веро­ятно, что деятели католической партии писали Виллеганьону, рез­ко порицая его за отступничество42. Уже в ноябре 1557 г. Виллеганьон писал герцогу Гизу: «Надеюсь, король нас не бросит, и пришлёт нам деньги и корабли, для того, чтобы вернуться во Францию»43. Взаимное неприятие католиков и гугенотов, выну­дило последних осенью 1557 г. покинуть остров. Они прожили ещё два месяца до прибытия корабля на левом берегу бухты Гуанабара, от её входа, в пол-лье от форта, в местечке, которое французы на­зывали Briqueterie (У Теве — Henriville). В это время у Лери была хорошая возможность познакомиться с индейцами ближе и опи­сать их более подробно, а также саму территорию «Антарктиче­ской Франции». Бухта Гуанабара была 12 лье в длину, и 7 - 8 лье в ширину. В 4 - 5 лье от форта находится красивый и плодородный остров — Ilha do Governador. На этом острове жили тупинамбо — союзники французов. Лери уверял, что он посещал со своими ком­паньонами много индейских деревень, располагающихся на бере­гах двух рек впадающих в бухту.

 

Описания индейцев: их внешности, пищи которую они упот­ребляют, флоры и фауны Бразилии44, у Лери очень подробны. Не даром Лери называют одним из первых этнографов Америки. Но в описаниях Лери повсюду встречаются религиозные нотки. Религия в XVI в. представляла для людей скорее некую систему мышления об абсолютных ценностях, поэтому современники, возможно, ви­дели в ней основу для выступлений и борьбы за свои интересы. Лери писал, что счастливый народ, который проживает на этой земле, не знает автора и Творца мира45. В этом высказывании Лери проявляется тезис Кальвина о предопределённости всех судеб богом46. О народах Нового Света не было ничего сказано в Святом Писании. Если они не знали Творца, то скорее они были прокляты. Это была удобная позиция для французских колониалистов. Нет никаких сомнений, что присутствие французов в Бразилии было обусловлено интересом к бразе47. В отличие от Испании и Порту­галии во Франции XVI в. было много личных инициатив в замор­ской экспансии через порты Бретани и Нормандии. «Часть фран­цузского двора нагревала руки на этом, используя угрозу lettre de marque48 и, получая взятку, с одной стороны гарантировала не­вмешательство, а с другой «одобряла» индивидуальную экспан­сию. Поэтому индивидуальная экспансия оставалась преобладаю­щей во Франции в XVI в., так как была многим выгодной»49. Что же касается религиозного аспекта, то «католики и протестанты не могли интересоваться без оснований заморскими проблемами. Или они к ним безразличны, или они включают их в свои религиозные страсти»50. У католиков связь между религией и колониализмом была более явной. Так глава миссии иезуитов в Бразилии (1549­1562) Мануэль Нобрега, чтобы оправдать создание редукций, го­ворил, что «животность индейцев это результат грехопадения, ко­торый есть у всех народов. Поэтому индейцы могут по праву обра­титься в христианство, так как они то же происходят от прароди­теля Адама, но сначала необходимо создать внешние условия, что­бы облегчить переход, и создать редукции, которые размещали бы индейцев под опекой, подающих хороший пример отцов, которые их готовили бы жить в христианской вере. Социальное подчинение и миссионерская среда облегчит христианизацию взрослых, а че­рез них знания будут переданы детям»51. Таким образом, появля­ется формула: подчинить, защитить и обратить. Внешне она более гуманна, чем отношение к аборигенам Америки протестантов, но по сути цели одни: получить выгоду от эксплуатации индейцев. У Лери наблюдается двоякое отношение к индейцам: с одной сто­роны они звери-каннибалы, с другой друзья, союзники, добрые люди. В результате такого отношения у Лери мы так и не встре­чаем определённого способа завоевания «души», как у иезуитов. Можно предположить, что евангелизация индейцев у Лери должна быть более долговременной, что могло сохранить физическую и культурную целостность индейцев52. Но в условиях жёсткой кон­куренции с португальцами французы себе этого не могли по­зволить. Так, ещё до того, как осенью 1557 г. гугеноты покинули форт, индейцы из племени тупинамбо пришли в форт, и Лери ку­пил у них за 3 франка двоих пленников: женщину с ребёнком двух лет. Но Виллеганьон заставил отдать ему свою покупку. Мальчика собирались отправить во Францию. А летом 1557 г. из 40 индейцев-рабов, которых французы купили у тупинамбо, 10 мальчиков были отправлены к Генриху II53. В свою очередь, Виллеганьон с собой во Францию в 1559 г. увёз 50 индейцев54. Такое отношение с ин­дейцами, в очередной раз показывает двойное к ним отношение Лери, не говоря уже о вице-адмирале Виллеганьоне. Есть индейцы союзники, уважение к их культуре и обычаям, и индейцы враги, с ними можно поступать по-своему: разделить семью, превратить в раба.

 

Испанский гуманист Бартоломе де Лас Касас говорил, что индейцы «если бы у них было оружие, равное нашему, то,..., нам не удалось бы вторгнуться в их земли и владения,., и мы могли опустошать их земли и сжигать жилища, вовсе не потому, что у индейцев было мало разума, способностей или сноровки, а потому, что они были нагие, да к тому же безоружные и не имели оружия, которое могло бы сравниться с нашим»55. Этим Лас Касас призна­вал техническую отсталость народов Нового Света, поэтому при неизбежном столкновении56 в условиях жёсткой конкуренции, на­роды Нового Света оказались неспособными, большей частью, со­хранить свою самобытность. Из этого следует, что сам факт появ­ления французов в Гуанабаре, несмотря на благие цели: создать поселение для преследуемых гугенотов, говорит о том, что фран­цузы всё равно участвовали в столкновении культур. При условии, что европейцы тогда находились на более высокой стадии разви­тия: у индейцев Бразилии наблюдались только первые признаки разложения первобытнообщинного строя, то «культурное погло­щение» европейцами аборигена Америки оказалось неминуемым.

 

В европейской литературе XV - XVI вв. был популярен ан­тичный миф о «золотом веке», получивший широкую известность после издания трудов Овидия, Гесиода, Лукиана и Боэция. По представлениям этих авторов «золотой век» соответствовал перво­начальному состоянию человеческого общества, когда люди со­храняли природные добродетели. Гуманисты считали, что «золо­той век» существовал только в прошлом, к которому нет возврата, но в Новом Свете — они обнаружили этот век57. Европейцы пыта­лись объяснить увиденное в Новом Свете «исходя из теории, вы­двинутой теологами XV в., об изначальном единстве христианско­го мира, которое со временем было утрачено. «Золотой век», в котором, по словам гуманистов, пребывали индейцы, служил кос­венным доказательством существования в прошлом единого и все­общего христианского мира»58. У европейцев возникло много во­просов о природе обитателей Нового Света, о которых не упо­миналось в Библии. «Уважительное» отношение, стремление не портить европейскими пороками индейцев, локализовать «золотой век» в Новом Свете «было связано, прежде всего, с желанием ев­ропейских гуманистов обратить внимание на отрицательные сто­роны жизни европейского общества»59. Из этого следует, что гума­нистические идеи были чисто европейскими. По другую сторону океана первую роль играли экономические и политические инте­ресы.

 

Описывая каннибализм индейцев Бразилии, Лери сравнивает его с каннибализмом в Европе, который был большим злом для Лери. Людоедству христиан европейцев, он был свидетелем в 1573 г. в Сансерре60. Также Лери пишет о событиях в Лионе, где жир протестанта был продан с молотка, в Оксерре, где люди ели поджаренное сердце гугенота61. Сам Лери отказывался, есть чело­веческое мясо62. Однако по его словам, некоторые толмачи, ко­торые жили здесь 8 - 9 лет, убивали и ели пленников63. Иногда французы давали индейцам негров в обмен на бразу64. Таким обра­зом, Лери делает вывод, что индейцы хоть и едят врагов из чувства мести, это знак их проклятия65, но французы утонули в крови сво­их соотечественников, к тому же для христианина месть чужда. Очевидно, что описание каннибализма бразильцев было направ­лено на осуждение зверств католиков в Европе.

 

Жан Кальвин писал: «если из жизни людей устранить рели­гию, то они ни в чём не будут возвышаться над дикими животными»66. Ссылаясь на Цицерона, Лери соглашается с ним в том, что у каждого народа насколько диким или варварским он не был бы, есть своё некое божество. Об индейцах Бразилии Лери пишет: «.. .ils n’ont nulle connaissance du seul et vrai Dieu»67, зато у них есть множество других богов, как у идолопоклонников Перу, нет у них и постоянных мест, где бы они могли поклоняться своим богам публично68. Жан де Лери уважительно относиться к культам ин­дейцев. Дж. Локк, Ж-Ж. Руссо, Леви-Стросс ценили «Путешест­вие» Лери за его «добрый» взгляд на дикаря, и его стремление не­предвзято рассказать о быте и нравах аборигенов Америки. Но Лери религиозно предвзят. Он приводит в своём повествовании рассказ со стариком-индейцем о боге. Индеец ему говорит, что по рассказам их предков, к ним однажды пришёл бородатый иностра­нец, который хотел, чтобы индейцы верили в того же бога, о кото­ром говорил Лери. Но индейцы не хотели принимать его веру. То­гда чужеземец дал им в проклятие за то, что они не хотели принять истинного бога, меч. После чего они ему уступили, но начали уби­вать друг друга, бросили свои обычаи; над ними смеялись соседи, тогда они решили отречься от этого бога69. Лери ответил, что нужно было продолжать служить истинному богу, и с этим оружием они могли победить любого врага. В Апокалипсисе, пишет Лери, есть похожая история на ту, которую ему рассказал старик индеец: в знак проклятия тем, кто не поверит в истинный путь, будет дан меч, которым они будут друг друга убивать70.Таким образом, Ле­ри объясняет проклятие народов Америки. Развитие этой мысли привело Лери ко второму тезису: «.Ils sont sortis de l’un des trois fils de Noe»71. Хотя доказать это, ссылаясь на Святое Писание было нельзя. Лери делает предположение, что американцы произошли от проклятого Хама.72 Исходя из вышесказанного, становится вполне очевидным истинное отношение Лери к аборигенам Америки, как к потомкам проклятого сына Ноя. Таким образом, в слу­чае укрепления французской колонии в Гуанабаре, такая позиция могла проявиться в полной мере. Интерес нормандских моряков к берегам Бразилии был большой73. Лестранган задаёт вопрос, под­готовили ли гугеноты путь англичанам74? Очевидно, что если и не подготовили, то стояли у истоков колонизации, подобной той, ко­торая происходила в Северной Америке.

 

Большой материал, представленный Лери, даёт возможность широко взглянуть на причины создания работы. Вполне оче­видно, что «Путешествие» Лери участвует в полемике не только с Теве и Виллеганьоном, но и в целом с католической партией, осуждая злодейства католиков на примерах дикой американской жизни. Отсутствие достойной аргументации у Теве в, «Особенно­стях Антарктической Франции» 1557 г., а также в «Универсальной Космографии» 1575 г. и в «Историях двух путешествий в Южные и Западные Индии», написанной в 1588г. против работ Лери, гово­рит о том, что Теве зашёл в тупик и проиграл полемику75. У Лери был широкий круг сторонников: Урбан Шоветон, Беллефорест, Мартим Фюме и другие. Теве не отвечает на вопросы, заданные ему бургундцем. Поэтому Лери, не без оснований, упрекает капу­цина во лжи: в том, что черепахи служили повозками у Теве, что Теве видел огромные фантастические существа: гигантского кан­нибала, что были 4 пастора — возбудителя заговора в «Антарктической Франции»76 и др. «Опровергая выдумки Теве, Лери снискал себе славу правдивого историка»77. Он резюмировал полемику ме­жду Ришье и Виллеганьоном. Таким образом, можно сказать, что этнографические взгляды Лери тесно переплелись с религиоз­ными. Цель Лери очевидна: доказать превосходство христианства, сравнивая с верованиями индейцев, одновременно показать ужасы Религиозной войны во Франции, и показать, что гугеноты в Брази­лии занимались распространением Реформированной религии, а поэтому выполняли поручения Кальвина, препятствием для кото­рых стал Виллеганьон.

 

4 января 1558 г. гугеноты погрузились на судно, нагруженное бразой, перцем, хлопком, обезьянами, попугаями и другими това­рами. Гугенотов согласились вывести за 600 турских ливров78. Причину отъезда Лери видел в Виллеганьоне, так как тот препят­ствовал своим деспотическим управлением, тому ради чего при­были сюда «женевцы»79. Вскоре после отплытия судно «Jacques» дало течь, которую с трудом удалось остановить. До берега было 9-10 лье. Так как во время аварии часть припасов была потеряна, из-за возможной нехватки продовольствия 6 человек решили вер­нуться: Пьер Бурдон, Жан дю Бордель, Матьё Верной, Андре Ла Фон, Жак ле Балё и сам Жан де Лери. Лери утверждает, что его от­говорил возвращаться друг80. Виллеганьон решил устроить 5, вер­нувшимся с корабля, экзамен по догматам веры, возможно, что он их посчитал лазутчиками беглецов, которые вовсе не уехали81, а, может быть, просто за отступничество82. Но итог был трагичен: 3 - утопили, а 2 - заковали в кандалы для работ каменотёсами. Лери уз­нал об этом позже. Испытывая жуткий голод и лишения, «Jacques» только в конце мая 1558 г. вернулся во Францию83. Лери поехал в Женеву заканчивать обучение. 28 мая 1559г. он женился84. Вскоре он получил статус буржуа, а затем стал пастором-кальвинистом. Ему предстояло прожить в одну из самых кровавых эпох в истории Франции. В последние годы он жил в Швейцарии и умер в пре­клонном возрасте в 1613 г.85 Что касается 5 оставшихся в Бразилии, то, как пишет Лери, через 4 месяца вернулись во Францию некото­рые достойной веры люди, рассказавшие о казни Пьера Бурдона, Жана дю Борделя и Матьё Вернойя по приказу Виллеганьона. Та­ким образом, по Лери, Виллеганьон был первым, кто пролил хри­стианскую кровь в Новом Свете, поэтому его назвали — Каин Америки86.

 

«Антарктическая Франция» вскоре была атакована гене­рал-губернатором Бразилии Мен де Са в 1560 г., форт был разру­шен, но португальцы из-за нехватки средств, не оставили в Гуанабаре никакого поселения. Оставшимся французам удалось восста­новить форт87, но рассчитывать на Францию они уже не могли. Шла Религиозная война. Окончательно «Антарктическая Фран­ция» была разрушена португальцами в 1567 г. На месте колонии был основан новый город Рио-де-Жанейро.

 

Таким образом, на основе описаний Лери «Антарктической Франции» можно выявить особенности отношения к колонизации Нового Света протестантов. Протестанты прикрываются внешне гуманным отношением к индейцам. Но, признавая право абориге­нов на ресурсы своей территории, на сохранение своих культов, протестанты, руководствуясь тезисом о предопределении всех су­деб богом, по которому аборигены признавались людьми, но ли­шёнными божественного искупления, закрепляли за собой право ставить неравные условия, которые приводили к постепенному за­селению территории аборигенов, и вытеснению последних. В сущ­ности, эта форма колонизации осуществлялась европейцами ради того, чтобы извлечь выгоду от эксплуатации открытых земель. По­этому, анализируя «Путешествие» Лери мы можем выявить осо­бенности автономных порядков протестантской формы колониза­ции, в формировании идеологии которой участвовал французский протестант — кальвинист Жан де Лери.

Примечания

1. Никола Дюран де Виллеганьон происходил из знатного французского рода, племянник великого магистра ордена Святого Иоанна Иерусалим­ского, рыцарь этого ордена. Виллеганьон участвовал в военной экспеди­ции против Алжира, затем он попал в Рим, а оттуда поехал в Венгрию воевать против турок. Через несколько лет он - командир корабля, на ко­тором была вывезена во Францию Мария Стюарт. Кроме того, Виллегань­он стал вице-адмиралом Бретани, но вскоре оставил свой пост из-за спора с губернатором Бреста о строительстве порта. См.: Слёзкин Л. Ю. «Ан­тарктическая Франция» // Новая и новейшая история, 1970, №6, С.165.
2. Vaz de Caminha. Carta a El Rei dom Manuel. Rio-de-Janeiro,1981, p.12-14.
3. A documentary history of Brazil. Ed. Burns E.B. N.Y., 1967, p.15-17.
4. Jean Crespin. Histoire des martyrs persecutes et mis a mort pour la verite de l’Evangile. P.434.// Gaffarel, Paul. Histoire du Bresil Francais au 16-me siecle. Paris, 1878., P. 431-492.
5. Слёзкин Л. Ю. Земля Святого Креста. М.1970. С.119.
6. Gaffarel, Paul. Histoire du Bresil Francais au 16-me siecle. Paris, 1878. P. 188
7. Julien, Charles-Andre. Les Voyages de decouverte et les Premiers Etablissements (XV-XVI s.). Paris, 1948. P. 192-193.
8. Nakam, Geralde. Au lendement de la Saint-Barthelemy: guerre civile et famine. Paris, 1975., P.14.
9. Wagniers, Jean-Claude. Jean de Lery et son voyage au Bresil // Lery, Jean de. Histoire d’un voyage fait en la terre du Bresil. Lausanne, 1972. P. 293.
10. Lery, Jean de. Histoire d’un voyage faict en la terre du Bresil. Paris, 1994, P. 113.
11. Nakam. Op.cit.P.23.
12. Les Francais en Amerique pendant la deuxieme moitie du XVI s. Le Bresil et les Bresiliens par Andre Thevet. Paris, 1953.
13. Lery Jean de. Histoire d’un voyage fait en la terre du Bresil. Lausanne. 1972. P.35-45.
14. Lery.P. 1994. P. 125.
15. Каждый убегал или спускал парус перед нами.
16. Toussaint, Augusto. Histoire des corsaires. Paris, 1978, P. 11.
17. Маховский, Яцек. История морского пиратства. М.1972. С.95.
18. Это и Антонио Пигафетта «Плавание испанцев и Моллукские острова» (1525), Андре Теве и Ганс Штаден, Гонсало Фернандес Овьедо и другие.
19. Lery.1994.P134-135.
20. Cornelius, Jeanen. L’Amerique vue par les francais aux XVI et XVII s.//XV Congres internatinal des sciences historiques, II. Bucarest. 1980. P. 274.
21. См. также Vaz de Caminha. Carta a El Rei dom Manuel. Rio-de-Janeiro, 1981, P. 14-15.
22. Lery. 1972.P.59-60.
23. См. также у A. Thevet // Les francais en Amerique pendant la deuxieme moitie du XVI s. Le Bresil et les Bresiliens par Andre Thevet. Paris, 1953, P. 221.
24. Их противостояние португальцам продолжалась до 1575 г., затем они ушли в сертан.
25. Lery. 1972. P. 66.
26. Lery. 1972. P. 68.
27. Ibidem.
28. Ibid. P. 69.
29. Lery.1994. P. 164.
30. Lery Jean de. Le voyage au Bresil de Jean de Lery 1556-1558. Paris. 1927. P. 108.
31. Lery. 1972. P. 71.
32. Lery. 1994. P. 166.
33. Lery. 1972. P. 168-174.
34. Ibid. P. 77.
35. Lery. 1972. P. 81-82.
36. Lery. 1972. P. 82.
37. Julien. Op. Cit. P. 381.
38. Hanotaux G., Martineau A. Histoire des colonies francaises et de l’expantion de la France dans le monde. T. 1, Paris, 1929, P. 23.
39. Julien. Op. Cit. P. 191.
40. Lery. 1972. P. 83.
41. Wagniers. Op. Cit. P.300.
42. Помбу, Роша. История Бразилии. М.1962, С. 94.
43. La lettre de Villegagnon au duc de Guise envoyee du Bresil le 30 novembre 1557. // Lestringant, Frank. Le Huguenot et le Sauvage: L’Amerique et la controverse coloniale en France aux temps des Guerre de Religion (1555-1589). Paris,1990. P. 277-278.
44. Lery. 1994. P. 212, 214...224-243, etc.
45. Lery. 1972. P. 164.
46. Кальвин, Жан. Наставление в христианской вере. Т. 1, кн.1 и II. М. 1997. С. 191.
47. Tapajos V. Historia do Brasil. Rio-de-Janeiro, 1953. P. 77.; Mattos, Ilamar Rohloff de. Brasil, uma historia dinamica. Vol. 1, Sao Paolo, 1973. P. 75.
48. Lettre de marque - разрешение корсару на ведение военных действий.
49. Julien. Op. Cit. P. 437-438.
50. Ibid. P. 435.
51. Цит. по Lestringant, F. Les strategies coloniales de la France au Bresil au XVI s. et leur echec. // Etat et colonisation au Moyen Age et a la Renaissance. Lyon. 1989. P. 472.
52. Ibid. P. 475.
53. Lery. 1994. P. 353.
54. Hanotaux, G. Op. Cit. P. 23.
55. Б. Де Лас Касас. История Индий. Л. 1968. С.315.
56. Созина С. А. К проблеме объективной оценки завоевания и колонизации Америки. В кн.: Iberica Americais. Культуры Нового и Старого Света XVI- XVIII вв. в их взаимодействии. СПб, 1991, С. 12.
57. Б.де Лас Касас. Ук. Соч. С.109.
58. Мордвинцев В. Ф. Рождение легенды о «добром дикаре». В кн.: История социалистических учений. М.1981 С. 264.
59. Там же. С. 272.
60. Lery Jean de. Histoire memorable du siege de Sancerre (1573) // Nakam, G. Au lendement de la Saint-Barthelemy: guerre civile et famine. Paris, 1970, P. 291.
61. Lery... P. 1994. P. 580-585.
62. Lery. 1972. P. 182.
63. Lery. 1994. P. 370.
64. Julien. Op. Cit. P. 182.
65. См. также:. Lestringant, Frank. Le cannibale: grandeur et decadence. Paris, 1994. P. 228.
66. Кальвин, Жан. Ук. Соч. С. 42.
67. Они не имеют никакого знания об истинном боге.
68. Lery. 1994. P. 380.
69. Ibid. P. 413-413.
70. Lery. 1972. P. 203.
71. Они произошли от одного из троих сынов Ноя. Lery. 1994. P. 419.
72. Lery. 1994. P. 421.
73. Mollat, Michel. Le commerce de la Haute Normandie au XV s. et au debut du XVI s., Paris, 1952, P. 250-252.
74. Lestringant, Frank. Le Huguenot et le Sauvage: L’Amerique et la controverse coloniale en France aux temps des Guerre de Religion (1555-1589). Paris,1990.P.16.
75. Lestringant, Frank. Le Huguenot et le Sauvage: L’Amerique et la controverse coloniale en France aux temps des Guerre de Religion (1555-1589). Paris,1990. P. 89.
76. Пасторов было двое: Ришье и Шартье. А зачинщик заговора, по Лери, был нормандский толмач.
77. Ibid. P. 92.
78. Nakam. Op. Cit. P. 17. 1 турский ливр = 20 су.
79. Lery. 1972. P. 254.
80. Lery. 1994. P. 511.
81. Помбу, Роша. Ук. Соч. С. 95.
82. Lery. 1972. P. 19.
83. Lery. 1972. P. 280-281.
84. L. F. Le Huguenot. P. 66.
85. Nakam. Op. Cit. P. 40.
86. Lery. 1994. P. 548-549.
87. Слёзкин Л. Ю. «Антарктическая Франция». С. 171.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Флудилка о Китае
      Автор: Dezperado
      Я вижу, что под огнем моей критики вы не нашли ничего другого, как закрыть тему. Ню-ню.
      Провалы в памяти, они такие провалы! Я же вам уже указал, что Фу Вэйлинь дает данные по численности китайских подразделений, и на основании их и реконструирует общую численность китайских войск. Но я вижу, что вы так и не нашли эти данные. Это численность вэй и со. А их надо корректировать  другими данными, а не слепо им следовать.
      Да, давайте выкинем Ваши не на чем не основанные расчеты в топку. Я опираюсь на работы по логистике Дональда Энгельса и Джона Шина, в отличие от Вас, который ни на что вообще не опирается. 
      А китайский обоз в эпоху Мин формировался из верблюдов? Даже когда армия формировалась под Нанкином? А можно данные посмотреть?
      То есть никаких расчетов по движению китайских 300-тысячных армий у Вас нет. Что и требовалось доказать. Итак, 300-тысячных армий нет в природе и логистических обоснований их движения тоже нет.
      И да, радость у Вас великая! Я же Вам говорил, что с листа переводить династийные истории нельзя. А вы перевели Гу Интая, сверив с "Мин ши", и решили, что в "Мин ши" ничего нет. А в династийных историях все подробности спрятаны в биографиях, а Вы смотрели только "Основные записи".
      Ну а я посмотрел биографии тоже. И нашел, наконец-то то нашел, что искал. Ключ к критике китайской историографии средствами самой китайской историографии. Кто хочет, сам может найти.
      Далее, я нашел биографию Ли Цзинлуна, что было сложно, так как она спрятана в биографию его отца. И там есть замечательные фразы! Да! Например, цз.126 : 乃以景隆代炳文为大将军,将兵五十万北伐 . То есть "Тогда вместо Гэн Бинвэня назначили Ли Цзинлуна дацзянцзюнем, который, возглавив 500 тысяч солдат, направился походом на север". То есть у Ли Цзинлуна уже в Нанкине было 500 тысяч солдат! И далее говорится, что после объединения с армией У Цзэ  合军六十万, т.е. "объединенного войска было 600 тысяч человек". То есть вам теперь не надо больше доказывать, что 300-тысячное войско могло дойти от Нанкина до Дэчжоу. Надо доказывать, что дошло 500-тысячное войско. Ну и найти верблюдов в Цзяннани.
      Мое сообщение опирается на источники и исследования? Более чем.
      Это Вы про минский обоз из верблюдов?
    • Численность войск в период Мин (1368-1644) 2
      Автор: Чжан Гэда
      Тема про численность минских войск - часть 2.
      В этой теме будут сохраняться только те сообщения, которые опираются на источники и исследования.
    • Описания древних сражений и оценка их достоверности
      Автор: Lion
      Ну чтож, с позволения модератора список на вскидку:
      1. Битва на Каталаунских полях 451 - 500.000 у Атиллы всех и вся и несколько сот тысяч у римлян с союзниками,
      2. Битва под Гератом 588 - минимум 82.000 Сасанидов против 300.000 тюрков,
      3. Первый крестовый поход 1096-1099 - из Константинополя вышел в путь армия в 600.000 воинов, к Антиохии дошли 300.000 человек, к Иерусалиму - 100.000,
      4. Анкара-1402 - 350.000 Тимуриды против 200.000 османов,
      5. Аварайр-451 - 100.000 армян против 225.000 Сасанидов,
      6. Катаван-1141 - 100.000 сельджуков Санджара против 300.000 Кара-киданей,
      7. Дарбах-731 - 80.000 арабов против 200.000 хазаров,
      8. Походы Ильханата против мамлюков - у Газан-хана было до 200.000 воинов.
      9. Западный поход монголов 1236-1242 годов - 375.000,
      10. Западный поход монголов 1256-1262 годов - до 200.000,
      11. Битва у Мерва 427 года - эфталиты 250.000,
      12. Исс 333 - персы 400.000,
      13. Гавгамелла - персы 250.000,
      14. Граник - персы 110.000,
      15. Поход Буги на Армению 853-855 годов - 200.000,
      16. Поход селджуков на Армению 1064 года - 180.000,
      17. Битва у Маназкерта 1071 года - 150.000 сельджуков против 200.000 имперцев,
      18. ... Список можно долго продолжить.
    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.