Зуева М. В. «Государство» иезуитов в Парагвае

   (0 отзывов)

Saygo

«Государство» иезуитов в Парагвае (1610-1678 гг.) почти с самого начала существования привлекало к себе внимание общественности, став предметом исследования большого числа ученых, социальных теоретиков, позднее - этнологов. В XVIII в. его изучали французские философы, считая его идеальным обществом; в начале XIX в. романтисты видели в этом «государстве» «расцвет прекрасных дней нового христианства»1; в конце XIX столетия его брали за образец британские социалисты.

Как бы мы ни оценивали достижения иезуитов в колониальном Парагвае, они, безусловно, были уникальны. В отдаленном регионе, сейчас в основном покрытом непроходимыми субтропическими лесами, иезуиты создали, по мнению некоторых ученых, не просто новое общество, а сильную процветающую цивилизацию, которая теперь лежит в руинах, почти заброшенных, но по-прежнему прекрасных. В XVII-XVIII вв. на месте этих развалин стояли тридцать городов - так называемых «иезуитских редукций»2, куда миссионеры-иезуиты собирали индейцев не только для того, чтобы христианизировать их, но и чтобы защитить от португальских работорговцев и испанских колонистов. За необычайно короткое время талантливые, ранее не учившиеся ничему подобному индейцы создали удивительный мир красоты и грации, мир, который даже Вольтер, фактически ненавидевший церковь как институт, назвал «торжеством гуманизма», а английский писатель Гилберт Честертон определил его как «Рай в Парагвае»3. Если бы не молчаливое свидетельство прекрасных, изящных, вырезанных из камня статуй и руин величественных церквей, все это могло бы казаться сказкой. «Республика» иезуитов в Парагвае была своеобразным гуманитарным экспериментом, который, увы, не был завершен к моменту изгнания иезуитов из Латинской Америки в 1768 г.

Немного об иезуитах

Основателем Общества Иисуса (лат. Societas Jesu - именно так звучит официальное название ордена иезуитов) был св. Игнатий Лойола, в юности мечтавший о военной карьере и вовсе не помышлявший о духовном поприще. Однако мечтам молодого человека не суждено было сбыться: из-за тяжелого ранения, полученного в одном из боев, он был вынужден оставить армию. С трудом оправившись от раны после длительного и болезненного лечения, Лойола почувствовал в себе призвание к священнической деятельности. Изучая все необходимые для посвящения в духовный сан гуманитарные дисциплины, он провел несколько лет в лучших университетах Европы того времени, где и встретил преданных друзей, ставших в последствии первыми иезуитами. Общество Иисуса было основано папской буллой «Regimini militantis Ecclesiae» 27 сентября 1540 г.; целью ордена стало распространение христианства и борьба с Реформацией.

С момента основания Общество Иисуса было совершенно непохожим на другие ордены. Однако в данной статье автор не будет слишком углубляться в эти различия, а отметит лишь наиболее важное для выбранной темы: орден иезуитов начисто порывал с децентрализованным устройством старинных средневековых орденов, которые к тому времени находились в стадии упадка, не в силах ответить на вызовы Реформации.

Внутри Общества Иисуса существовала жесткая иерархия: во главе ордена стоял генеральный настоятель (сокращенно - генерал), избираемый пожизненно. Строжайшее и беспрекословное подчинение младших по положению старшим было (и по сей день остается) одним из основных принципов внутреннего устройства ордена. Говоря о миссионерской деятельности, следует отметить, что для более гибкого и быстрого управления весь Старый и Новый Свет, а также азиатские страны были поделены на особые административно-территориальные подразделения - провинции, во главе которых стоял провинциальный настоятель (провинциал), провинции объединялись в более крупные подразделения - ассистенции во главе с ассистентом. Границы иезуитских провинций существовали как бы сами по себе, далеко не всегда (а точнее, очень редко) совпадая с политическими границами государств, колоний или границами пастырской ответственности епархий. Провинциалы подчинялись ассистентам, а те, в свою очередь, генералу. Провинциалы же осуществляли руководство рядовыми священниками. Генерал и ассистенты были обязаны жить в Риме.

Следует подчеркнуть также, что иезуитам было позволено носить мирскую одежду, что для той эпохи было почти неприемлемо; у них не было закрытых монастырей - они жили небольшими общинами, а иногда (если того требовали пастырские нужды) и поодиночке. Все это существенно облегчало миссионерскую деятельность. На этом поприще иезуиты добились весьма неплохих результатов. Однако не следует преувеличивать их достижения. К сожалению, очень многие миссионеры использовали средневековые методы проповеди: они обращались к массам, а не к личности, довольствуясь скорее большим числом обращенных, нежели глубиной их веры. Количество, к сожалению, было в ущерб качеству. Эту методику впоследствии раскритиковали сами же иезуиты и поспешили отказаться от нее, предпочитая теперь обращать в христианство меньшее количество людей, но внимательно следить за тем, чтобы крещение было не простой формальностью, а осознанным актом веры. Немаловажно также, что, в отличие от миссионеров эпохи Средневековья, иезуиты неизменно принимали во внимание культуру, обычаи и традиции народа, среди которого они проповедовали. Это помогало не только успешно прививать христианские ценности доселе не знавшим их людям (что и являлось основной целью), но и сохранять традиционную культуру народа, а иногда и защищать его от полного исчезновения.

Парагвай и гуарани

«Сердце Латинской Америки» - так часто называют Республику Парагвай, государство, лежащее почти в центре южноамериканского континента. Природа щедро одарила эту страну: простор широких и быстрых рек, сень густых тропических лесов, своеобразная красота засушливого Чако, болотистые низменности, плодородные равнины и невысокие горы - все это необычайно гармонично сочетается на сравнительно небольшой территории Парагвая.

Следует сразу уточнить, что термин «Парагвай» в данной работе будет использоваться не в современном его значении, а для обозначения обширной территории, находившейся под властью вице-королевства Перу и подчинявшейся губернатору Асунсьона. Эта область включала в себя часть территорий современных Боливии, Аргентины и Уругвая.

Иезуиты вкладывали иной смысл в понятие «Парагвай»: они употребляли его для наименования своей собственной административной единицы, называемой «провинцией». Иезуитская провинция Парагвай состояла не только из территории самого Парагвая, она включала в себя также всю Аргентину, весь Уругвай и бразильскую провинцию Рио-Гранде-до-Сул.

К моменту появления в Парагвае первых миссионеров эта страна была покрыта почти непроходимыми дикими лесами. В них обитали различные индейские племена, недоверчиво, а зачастую и враждебно настроенные к чужакам.

Говоря об индейцах гуарани, следует упомянуть, что в изучаемый период они были расселены не только в окрестностях Асунсьона, но на очень обширной территории, простирающейся от Гайаны на севере до эстуария реки Ла-Платы на юге. Первые испанские колонисты называли гуарани «индейцами островов», поскольку последние жили также на многочисленных островах по руслу рек Парана и Парагвай.

Слово «гуарани» с собственно языка гуарани переводится как «воин»4. Несмотря на столь недвусмысленное определение, индейцы гуарани были относительно мирными (по крайней мере, по сравнению с дикими племенами Чако). В отличие от своих соседей - тех же индейцев Чако (гуайкуру, тоба, мбайа и др.) или керанди, чарруа и других бродячих племен бассейна Параны и Уругвая, занимавшихся охотой и рыболовством, - гуарани вели почти оседлый образ жизни.

Основу их хозяйства составляло подсечно-огневое земледелие; они выращивали неприхотливые культуры, такие как маниок (растение, характерное для всей Южной Америки), сладкий картофель, тыкву. Через пять - шесть лет, когда почва истощалась, индейцы переходили на другое место. Однако охота и рыболовство играли очень важную роль в обеспечении их жизнедеятельности, хотя некоторые ученые считают иначе.

Гуарани жили небольшими общинами в тех местах джунглей, где лес был более или менее прозрачным, или на берегах рек, там, где лес подступал близко к воде. Каменных построек у них не было. Вот как описывает дома гуарани один из первых миссионеров-иезуитов: «Их жилищами были жалкие хижины, стоящие в лесах и сделанные из сучьев деревьев и бамбука, беспорядочно собранных вместе. Вход был настолько маленьким, что туда можно было пробраться только ползком. Когда индейцев спрашивали о причине столь странного приспособления, те отвечали, что только так они могут защититься от мух, муравьев и других насекомых... а также укрыться от вражеских стрел и дротиков»5 (перевод наш. - М. 3.). Конечно, вряд ли жилища гуарани представляли собой столь убогие лачуги, но как еще европеец эпохи раннего нового времени, привыкший к пышным, величественным каменным постройкам, мог воспринять традиционное жилище индейцев, непрезентабельный внешний вид которого был продиктован довольно суровыми условиями обитания?

Родовые общины управлялись вождями (касиками); должность касика обычно передавалась по наследству, но им мог стать только человек, проявивший себя храбрым и сильным воином. Гуарани были свободолюбивым народом, у каждого из племен были свои законы, и только опасность войны могла объединить их. Тогда созывался совет касиков, который ведал вопросами войны и мира и назначал военных вождей.

Нельзя не упомянуть, что гуарани были каннибалами, однако их каннибализм носил сугубо ритуальный характер. Они выбирали свои жертвы из наиболее доблестных врагов, захваченных в плен во время войны: гуарани верили, что вместе со съеденной плотью храбрость воина перейдет к ним. (Это верование вообще было довольно широко распространено среди «примитивных» народов.)

Религиозная составляющая жизни гуарани заслуживает отдельного рассмотрения. С самого начала периода испанского завоевания внимание конкистадоров и коло-нистов привлек тот факт, что у гуарани не было ни храмов, ни идолов, ни изображений, которым бы индейцы поклонялись, ни религиозных центров. Это навело испанцев на мысль о том, что они столкнулись с народом, у которого вообще отсутствовали какие бы то ни было религиозные представления. Ситуация, однако, была прямо противоположной: гуарани были настолько глубоко религиозны, что не нуждались ни в храмах, ни в рукотворных идолах. Первые миссионеры-иезуиты Мануэль де Ортега и Томас Фильдс отмечали, что гуарани «близки к познанию Царства Божия»6.

Индейцев гуарани можно без преувеличения назвать монотеистами. Ньяндеругуасу (Nanderuguasú) - «наш большой отец», Ньяманду (Namandú) - «первый, источник и начало», Ньяндехара (Nandejara) - «наш господин» - вот имена божества, который, по вере гуарани, был невидимым, извечным, вездесущим и всемогущим. Его духовная сущность, дабы человек мог обратиться к нему, снисходила до конкретной формы Тупа (Tupa), что в переводе с гуарани означает «гром». Тупа было множество, и они проявлялись в разнообразии явлений природы и космоса, но никогда не принимали видимую форму. Ньяманду не был богом исключительно народа гуарани, но считался богом и отцом всех людей.

Из вышесказанного можно заключить, что успех иезуитов в деле христианизации гуарани во многом объяснялся религиозной спецификой и особенностями жизнедеятельности этого народа. Привыкшие к полуоседлому образу жизни и земледелию, пусть и в примитивной форме, гуарани с готовностью поселялись в редукциях, а их вера в Единого Отца всего сущего как бы заранее подготовила их к относительно легкому принятию христианства.

Конкиста положила начало христианизации индейцев всей Латинской Америки, поскольку вместе с конкистадорами приходили и священники, ведомые искренним желанием принести свет Евангелия языческим народам. Парагвай не был исключением. Первыми миссионерами среди индейцев этого региона, в том числе и среди гуарани, были монахи из ордена францисканцев7. Систематическую евангелизацию гуарани можно отсчитывать с 1550 г., когда в Асунсьоне был образован епископат, чья юрисдикция распространялась на весь регион Ла-Плата.

Многие индейцы, населяющие территорию вокруг Асунсьона, приняли христианство, но их христианизация носила весьма поверхностный характер, поскольку сама миссионерская стратегия изначально была неверной. Священники работали поодиночке; ведя странствующую жизнь, они переходили от одного временного поселения индейцев к другому, проповедовали и крестили взрослых. Таким образом, обращенные индейцы оставались без пастыря, без богослужений и публичных молитв, некому было дальше наставлять их в вере. Иногда дело доходило до совсем смешных казусов. Например, видя, что для того, чтобы называться христианином, надо принять крещение (для индейцев это таинство выглядело как простое обливание водой), многие индейцы объявляли себя христианами на том основании, что вошли в церковь во время окропления8 и несколько капель воды упало и на них. Немудрено, что в подобной ситуации Бог в сознании индейцев больше ассоциировался с родными, привычными им мифами и верованиями, чем с христианским учением.

Для того чтобы успешно христианизировать индейцев, их следовало собрать в постоянные поселения. Это осознавали как церковные, так и светские власти, в частности губернатор Асунсьона Алвар Нуньес Кабеса де Вака. Он хотел не только помочь делу евангелизации местного населения, но и защитить гуарани, особенно женщин, от притеснений, которые те постоянно испытывали от испанцев. Женщины гуарани отличались, по словам очевидцев, необычайной красотой, и состоятельные испанцы не стыдились окружать себя целыми гаремами из индианок, что не только коренным образом противоречило христианскому вероучению, но и подрывало доверие индейцев к светским властям. Именно гуманное отношение Кабеса де Ваки к индейцам вызвало недовольство колонизаторов и в дальнейшем послужило причиной его отставки, что, в свою очередь, повлекло за собой длительный перерыв в деле христианизации гуарани.

Полноценная и серьезная систематическая евангелизация гуарани за пределами Асунсьона и прилегающих территорий возобновилась только в 1575 г., когда в Парагвай прибыл монах-францисканец Луис де Боланьос. Именно он начал собирать гуарани в постоянные поселения, создавая первые редукции, которые потом развивались под управлением иезуитов. На территории провинции Гуайра (которая в наши дни является частью Бразилии) между 1580 и 1593 гг. он основал 18 деревень гуарани. Боланьос также был первым, кто в совершенстве овладел языком гуарани, понимая огромное значение проповеди Евангелия и объяснения истин веры на родном языке народа. Будучи не только прекрасным миссионером, но и блестящим ученым, Болань- ос создал для языка гуарани письменность (на основе латинского алфавита), составил первый учебник и словарь, а также перевел на гуарани части катехизиса и составил молитвенник. В написании лингвистических трудов миссионеру помогали два священника креола. Достижения Луиса де Боланьоса стали отправной точкой всей работы иезуитов, которую те в дальнейшем проводили в области языка гуарани. Следует особо отметить, что в задачу Боланьоса входило не только простое изучение языка индейцев, но и частично создание нового языка. Ведь те слова и понятия, которые больше всего были нужны для перевода катехизиса, в сознании индейцев прочно ассоциировались с колдовством и суевериями. Подобные слова следовало перестать употреблять в проповеди и заменить другими9. Боланьосу удалось и это. В целом он проповедовал среди гуарани на протяжении 54 лет; иезуиты, прибывшие в Парагвай в конце XVI в. и продолжившие его дело, обязаны ему очень многим.

Иезуиты в Латинской Америке

Для того чтобы перейти непосредственно к рассмотрению деятельности иезуитов в Парагвае, целесообразно вкратце осветить историю миссий иезуитов на территории Латинской Америки и основные принципы их миссионерской деятельности.

Первые иезуиты появились в Южной Америке в 1549 г. Это была группа из шести священников, которые сошли на берег Баии в Бразилии, куда они были призваны правительством Португалии. Своей главной задачей в Америке, как и в других странах, орден, безусловно, считал обращение местного населения в христианство. Однако проблема, которую предстояло решить иезуитам, была не только чисто миссионерской, но и серьезной культурологической, волновавшей, по словам Г. Бемера, церковные и светские власти Латинской Америки на протяжении нескольких поколений10. Христианизация индейцев была тесно связана с так называемым «индейским вопросом», заключавшимся в том, можно ли обращать индейцев в рабство. Несмотря на то, что еще в 1537 г. папа Павел III издал буллу, объявлявшую преступлением порабощение индейцев - как принявших христианство, так и язычников, светские власти Португалии фактически проигнорировали этот документ. Иезуиты же в решении индейский вопроса неукоснительно следовали принципам, которыми в свое время руководствовался Бартоломе де Лас Касас - монах-доминиканец, известный защитник индейского населения, решительно выступавший против порабощения туземцев. Подобно ему иезуиты сразу отвергли возможность любой принудительной работы индейцев на белых колонистов, в том числе и в относительно мягкой форме энкомьенды (исп. - encomienda), при которой индейцы как бы «поручались» конкистадору с целью взимания налогов и наставления в христианской вере.

При разрешении индейского вопроса иезуиты при-знавали только один вид конкисты - духовную конкисту, как они ее называли, conquista spiritual. Ее единственным орудием была проповедь и слово Божие, а целью - обращение индейцев в христианство. Надо сказать, что эта идея тоже изначально принадлежала Лас Касасу, но иезуиты были первыми, кто предпринял систематические (и весьма успешные) попытки проведения духовной конкисты. Они первыми отдавали все свои силы для того, чтобы осуществить эту конкисту среди гуарани Парагвая и Уругвая, среди чикитос и мохос Перу, арауканов Чили и ряда других племен не только Южной, но и Северной Америки.

Первые шаги в деле христианизации коренного населения Америки были сделаны иезуитами в Бразилии. Именно здесь они столкнулись с проблемой индейского вопроса и нашли пути его разрешения. На момент появления в Бразилии иезуитов колонизация этой территории только-только начиналась: португальцам удалось занять лишь несколько пунктов на побережье. То есть на этой территории практически отсутствовала даже светская власть, не говоря уже о церковной организации, которой не существовало вовсе.

Иммиграция в новую колонию была весьма малочисленной и состояла в основном из завсегдатаев портовых притонов и кабаков Лиссабона. Единственным существенным результатом подобной иммиграции стало появление большого количества метисов - детей, рожденных от свободных союзов (увы, нравственный уровень мигрантов оставлял желать лучшего) белых европейцев и женщин-индианок, преимущественно из гуарани. Простые матросы, авантюристы, ссыльные преступники - словом, представители низших слоев португальского общества, первые мигранты в силу своей социальной принадлежности не могли быть образованными и гуманными людьми. Поэтому индейский вопрос, который возник в колонии с самого начала пребывания там европейцев, они разрешили в высшей степени грубо и просто: белый колонист мог сделать с индейцем все что хотел. Считалось вполне в порядке вещей, что европеец может убить туземца или обратить в рабство столько краснокожих, сколько ему будет угодно.

Иезуиты думали иначе. Они тотчас начали борьбу за свободу индейцев и без промедления стали проповедовать Евангелие среди гуарани и тупи на их родном языке. Иезуиты обращали и крестили индейцев не только на побережье, но и организовывали смелые экспедиции вглубь региона. Первые миссионеры были людьми необычайно храбрыми, мужественными, исполненными глубокой искренней веры и самоотречения. Они были готовы преодолеть любые трудности и принять самую мучительную смерть, священники продвигались по непроходимым лесам Бразилии, встречая зачастую очень враждебное отношение местного населения. Однако многие племена удавалось если не христианизировать, то, по крайней мере, замирить (так впоследствии произойдет и в парагвайском Чако). Светская власть в колонии укреплялась во многом именно благодаря усилиям миссионеров.

Иезуитов очень беспокоил тот факт, что из-за постоянной перемены мест обитания многие обращенные в христианство индейские племена выходили из-под их духовной власти и возвращались к своим верованиям. Миссионеры осознавали, что все их труды окажутся бесплодными, если не сделать новообращенных оседлыми. С 1558 г. первый настоятель провинции Бразилия Мануэль де Нобрега стал собирать крещеных индейцев и селить их в постоянных поселках, где они должны были все время находиться под надзором миссионеров. Однако иезуиты прекрасно понимали, что делать это совершенно бесполезно, если одновременно не изолировать местное население от воздействия белых колонистов. Поэтому в ближайшие годы они использовали все свое влияние, которым обладали при португальском дворе, с целью добиться запрета порабощения индейцев. Но, к сожалению, миссионеры не нашли реальной поддержки в Лиссабоне. Для того чтобы провести серьезные законы, у правительства Португалии не хватало ни денежных средств, ни доброй воли; влияние на собственных же подданных в колонии было очень слабым. Несмотря на то что в 1574 г. король Себастьян издал указ, в котором, в частности, говорилось, что все индейцы постоянных миссионерских поселений считаются свободными людьми и корона берет на себя обязательства по их защите, белое и метисное население колонии мало считалось с волей своего короля. Это повлекло за собой длительное противостояние иезуитов и колонистов, которое позднее приводило даже к вооруженным конфликтам. Особую опасность для индейцев, живущих в миссиях, представляли отряды охотников за рабами, так называемых «паулистов» (от названия штата св. Павла в Бразилии), известных также под названиями «бандейранты» (от порт. bandeira - «знамя») и «мамелюкос», поскольку по своей жестокости они не уступали османским завоевателям в Европе. Эти отряды состояли из метисов и креолов. Позднее, когда были основаны редукции в Парагвае, который был испанской колонией, миссионерские поселения очень часто страдали от набегов «паулистов», и конфликт приобретал уже политическую окраску.

403px-Plano_da_Redu%C3%A7%C3%A3o_de_S%C3%A3o_Miguel_Arcanjo.jpg

Plano da Redução de São Miguel Arcanjo

Misi%C3%B3n_de_Nuestra_Se%C3%B1ora_de_Loreto._Siglo_XVIII.jpg

Нуэстра-Сеньора-де-Лорето на гравюре XVIII в.

Florian_Paucke_-_Passagem_de_um_rio.jpg

Florian Paucke: Índios e missionários atravessando um rio na região do Chaco

Paucke_Flori%C3%A1n_-_Bajando_Miel.jpg

Florian Paucke: Colheita do mel, século XVIII

446px-Arte_de_la_Lengua_Guarani_-_Antonio_Ruiz_de_Montoya.jpg

Antonio Ruiz de Montoya: Arte de la Lengua Guarani, edição de 1724

405px-Chilid%C3%BAg%C3%BA%2C_sive_Res_chilenses_vel_descriptio_etc.jpg

Página do Cancioneiro Chiligudú, com dezenove partituras que Bernardo de Havestadt incorporou ao II volume de sua obra sobre a língua dos índios mapuches do Chile. A letra das canções, publicadas em separado, é em mapuche e trata de conceitos básicos da fé cristã

Cavalaria_Guarani.jpg

Florian Paucke: Uma redução guarani, mostrando ao centro da praça um exercício da cavalaria, século XVIII

Следует отметить, что испанское правительство отнеслось к индейскому вопросу с большим вниманием и уважением по отношению к местному населению. Поэтому именно на территории испанских колоний иезуиты смогли в полной мере предпринять conquista spiritual, не только не встречая сопротивления светских властей, но и получая от них поддержку. Первой испанской колонией, где иезуиты начали вести миссионерскую деятельность, была Перу. Нельзя сказать, что христианизация населения Перу была очень успешной, так как первоначально иезуиты довольствовались поспешным обращением индейцев и массовыми крещениями. Этот метод был абсолютно бесперспективен, и генеральный настоятель Общества Иисуса Клаудио Аквавива впоследствии подверг его суровой критике. Однако большое количество крещений привлекло к себе внимание церковных властей, поэтому иезуиты были приглашены и в Парагвай для дальнейшего распространения христианского вероучения среди индейцев.

Иезуиты в Парагвае

Обширная территория, которую охватил своей проповедью Луис де Боланьос, находилась под юрисдикцией двух епископов, кафедры которых располагались одна в Тукумане, а другая - в Асунсьоне. Епископ Тукумана Франциск де Виктория был первым, кто пригласил в свой диоцез11 иезуитов, которые на тот момент уже находились на территории Бразилии и Перу. Именно оттуда и были направлены восемь священников, но только трем из них, знавшим один из языков тупи, было суждено начать работу среди гуарани. Ими были португалец Мануэль де Ортега, ирландец Томас Фильдс и каталонец Хуан Салони. Это были поистине мужественные, храбрые люди, преисполненные религиозного рвения и решимости нести истины веры народам, доселе не знавшим их. На протяжении последующих двенадцати лет эти священники вели тяжелую, требующую настоящего героизма миссионерскую работу, которая на тот момент казалась малообещающей. В 1599 г. Ортега и Фильдс были отозваны в Асунсьон (только через одиннадцать лет они продолжили работу среди гуарани). Однако благодаря заслугам этих первых миссионеров стало ясно, что, во-первых, гуарани очень многочисленны, во-вторых, они открыты для восприятия христианского учения и, в-третьих, им нужно намного больше, чем странствующий проповедник, который просто крестил индейцев в одном поселении и тотчас же переходил в другое.

В 1602 г. судьба миссий среди гуарани неожиданно повисла на волоске: Клаудио Аквавива приказал сократить количество миссионеров. В иезуитской провинции Перу, к которой на тот момент принадлежали священники, проповедовавшие на территории Парагвая, была созвана конференция, предписавшая миссионерам покинуть Парагвай. Однако священники яростно протестовали, и дискуссия была продолжена, разрешившись в конечном итоге в пользу миссий уже на синоде, созванном в Асунсьоне. Именно на этом синоде, учитывая опыт миссионеров-францисканцев и первых иезуитов в деле христианизации гуарани, была создана своего рода программа дальнейших действий. Прежде всего четко устанавливалось, что все наставления должны даваться индейцам на их родном языке, поэтому священникам, которые собирались стать миссионерами, строго предписывалось знать хотя бы гуарани. Синод постановил также, что надлежит использовать катехизис Луиса де Боланьоса для того, чтобы слова и понятия, переведенные им, стали универсальными. На синоде было решено собрать индейцев в постоянные поселения для более успешной христианизации и для того, чтобы защитить их от испанских колонизаторов.

В то же время присланный Аквавивой визитатор12 Паец предложил объединить территорию, лежащую к востоку от реки Уругвай и населенную гуарани, с территорией бразильских гуарани в один миссионерский округ. Это был разумный план, выполнение которого существенно облегчило бы работу миссионеров и помогло избежать дальнейших противоречий (этот регион впоследствии станет предметом ожесточенных территориальных споров между Португалией и Испанией, перешедших в кровопролитную войну с местным населением). Но против этого плана решительно выступил губернатор Асунсьона, понимавший, что подобное соединение двух территорий неизбежно приведет к утрате Испанией части своих владений в пользу Португалии. Поэтому Аквавива решил проблему иначе: в 1607 г. он создал на территории испанских колоний новую провинцию Парагвай, простиравшуюся от берегов Тихого океана на западе до побережья Атлантического океана на востоке и от реки Паранапанема на севере до мыса Горн на юге. Настоятелем провинции был назначен Диего де Торрес, который сразу зарекомендовал себя решительным защитником индейцев. Так, в 1608 г. он отменил энкомьенду на территориях, принадлежащих ордену иезуитов; индейцы, оставшиеся работать на этих землях, получали плату за свой труд. Между тем в Мадриде иезуиты указали испанскому престолу на незаконное поведение крупных энкомендерос Ла-Платы и Параны по отношению индейцам и потребовали восстановить справедливость. Испанское правительство отреагировало весьма неожиданным образом: оно не только даровало Д. де Торресу широкие полномочия для образования следственной комиссии по рассмотрению положения индейцев, но и в 1608-1609 гг. решило передать Обществу Иисуса духовную и светскую власть над индейцами Ла-Платы, предложив иезуитам группировать местное население в миссионерские округа. При этом испанцам под угрозой сурового наказания строго запрещалось самовольно проникать на территории миссий13.

Однако для того чтобы подобное решение не нанесло вред владениям колонистов, эти миссии было разрешено учреждать не в так называемых tierra di paz (исп. - «мирные земли»), уже принадлежащих колонистам, а в еще не завоеванных и не колонизированных tierra di guerra (исп. - «земли войны»). С этого момента conquista spiritual фактически признается единственным легальным средством завоевания индейцев, и эта задача целиком и полностью поручается духовным орденам. Теперь иезуиты, равно как и другие монашеские конгрегации, направляются испанским правительством во все стороны своих южноамериканских владений в качестве первых носителей христианской веры и цивилизации с целью расширить границы подвластных территорий.

Если посмотреть на карту колониальных владений Испании того времени, то можно увидеть, как на границах территорий, принадлежащих испанской короне, появилась целая линия миссий, которые не только отражают набеги вражеских племен, но и постепенно начинают культурную ассимиляцию индейцев.

«Государство» иезуитов в Парагвае

Следует сразу оговориться, что термин «государство» или «республика», применяющийся в исследовательской литературе по отношению к 30 редукциям, основанным иезуитами в Парагвае, весьма условен. Поселения миссий не являлись ни самостоятельным государственным образованием, ни даже автономной административной единицей на территории испанских колоний в Латинской Америке. Редукции подчинялись светским властям вице-королевства Перу, а именно губернатору Асунсьона. Миссии пользовались рядом привилегий и обладали довольно широкой внутренней автономией, да и располагались они по большей части в глубине почти непроходимых тропических лесов и были настолько удалены от основных населенных пунктов, что представители светской власти до поры до времени просто не могли добраться туда. Впрочем, это и не было нужно, ведь из миссий в королевскую казну исправно поступали налоги, которые обязано было выплачивать коренное население колоний, сами индейцы считались верными подданными испанской короны, а до всего остального колониальному правительству не было дела. И духовная, и светская власть в редукциях, таким образом, была сосредоточена в руках отцов-иезуитов.

Редукция Нуэстра Сеньора де Лорето (Nuestra Senora de Loreto), положившая начало целой цепи индейских поселений, была основана в марте 1610 г. иезуитами Хосе Катальдино и Симоном Масетой. Первыми индейцами, поселившимися там, были те, среди которых еще в самом конце XVI в. проповедовали Ортега и Фильдс и которые уже на протяжении десяти лет оставались без духовных наставников. Более 200 семей гуарани изъявили желание жить в редукции: индейцы были рады перейти под защиту миссий, спасаясь от испанцев, которые эксплуатировали их, и от португальцев, обращавших их в рабство. Индейцев, желавших поселиться в Лорето, было так много, что редукция уже не могла вместить их; поэтому в 1611 г. было основано еще одно поселение - Сан Игнасио (San Ignacio), которое находилось немного выше Лорето по течению реки Паранапанема. К 1620 г. редукций было уже 13, а их население, состоявшее исключительно из индейцев, насчитывало около 100 тыс. человек. К 1630 г. иезуиты владели уже четырьмя миссионерскими округами (Гуайра, правый берег среднего течении реки Параны, страна «между двумя водами» и левый берег реки Уругвай) с 27 редукциями, расположенными в них.

Успешная деятельность миссионеров не раз омрачалась трагическими событиями. Так, в 1618 г. в Гуайре разразилась эпидемия чумы - болезнь, принесенная на американский континент европейцами, унесшая много жизней индейцев. Напуганные, они бежали из редукций обратно в леса, надеясь спастись там от заражения. Многие возвращались к своим племенам, и родственники убеждали неофитов отречься от новой веры. Колдуны и шаманы только подливали масла в огонь, обвиняя миссионеров и их учение во всех бедах, обрушившихся на гуарани. Когда эпидемия чумы прошла, иезуиты, сопровождаемые теми индейцами, которые мужественно остались в редукциях, отправились на поиски потерянных овец своей духовной паствы. Многих удалось найти и вернуть в постоянные поселения.

Надо сказать, что в первые годы существования редукций крещеные индейцы часто обращались к своим старым верованиям и колдовству. Это происходило под влиянием шаманов, традиционно обладавших высоким авторитетом среди индейцев, поэтому иезуиты делали все возможное, чтобы не допустить их в редукции. Однако колдуны, не желавшие терять своего духовного влияния, все-таки проникали туда. Например, как-то раз в одном из поселений появился колдун с двумя помощниками и объявил себя богом в трех ипостасях. Роль «ипостасей» исполняли люди, сопровождавшие его. Весьма интересно отметить, как необычно отразились в сознании этого человека представления о христианском Боге, которые он решил совместить с традиционными верованиями, чтобы достичь большего влияния. Неизвестно, поняли ли это гуарани редукции, но шарлатан был с позором изгнан из поселения самими же индейцами14.

В 1620 г. на редукции обрушилась новая напасть, с которой отцам-иезуитам не удавалось справиться на протяжении нескольких десятилетий: «паулисты», охотники за рабами из бразильского штата св. Павла, совершили свой первый набег на поселения миссий в самом процветающем округе - в Гуайре. Они атаковали редукцию Инкарнасьон, почти до основания разрушили ее и увели в рабство несколько сотен индейцев. С 1635 г. «паулисты» ежегодно нападали на редукции, находящиеся на левом берегу реки Уругвай (как уже упоминалось, на эту территорию претендовала Бразилия). Они разрушали и грабили поселения (хотя, по правде сказать, грабить там было нечего; денег и предметов роскоши в редукциях не существовало, поэтому «паулисты» без особого стыда цинично грабили церкви, унося с собой золотую церковную утварь) и угоняли в плен целые семьи гуарани. Эти поистине варварские набеги причиняли колоссальный вред как местному населению, так и самим иезуитам, поскольку те не только теряли свою паству физически, но и утрачивали духовное влияние над ней. Все чаще индейцы отрекались от христианства, возвращаясь к язычеству. Шаманы и колдуны настраивали индейцев против священников: миссионеры, говорили они, это обманщики, которые приходят к доверчивым индейцам под маской дружелюбия и набожности, а сами распространяют болезни прикосновением рук; индейцы должны бежать из их церквей и отречься от новой религии, иначе охотники за рабами нападут на их поселения и ни одна живая душа не спасется15. Подобные умонастроения породили новый языческий культ, вобравший в себя черты христианства, но являвшийся индейским по своей сути. Его основу составляло поклонение останкам умерших колдунов. Эти останки хранились в особых святилищах, за ними с трепетом ухаживали жрецы (как мужчины, так и женщины), которые, входя в состояние транса, «получали послания» от умерших шаманов. В иерархии божеств было место даже у иезуитов! Им отводилась роль мелких духов, почти не обладающих никакой силой. Колдуны, напротив, считались самыми могущественными и почитались как творцы земли и неба.

Казалось, возврат к язычеству (причем в нетрадиционной для гуарани форме) был окончательным. На какое-то время индейцы стали просто неуправляемы. Однако новый культ не спасал гуарани от охотников за рабами. Иезуиты довольно быстро вернули себе духовную власть над индейцами. В начале 1630-х гг. миссионер Антонио Руис де Монтоя предпринял попытку увести гуарани с территорий, на которые посягали «паулисты». Было решено «передвинуть» редукции ниже по течению реки Параны. Тяжелейший поход продолжался около года: за Монтоей последовали 12 тыс. индейцев, но до редукций, располагавшихся на среднем течении реки Параны, дошли только 4 тыс. «Все остальные, - пишет миссионер-иезуит Николас дель Теко, - или погибли в пути, потерявшись в лесах, или умерли от изнеможения и голода»16.

После такого плачевного опыта миссионеры ясно осознали, что единственный способ спастись от нападения «паулистов» - это военные действия. В 1638-1639 гг. орден получил от королевского правительства разрешение выдавать индейцам огнестрельное оружие и создать военную организацию. Армия иезуитских миссий состояла в основном из кавалерии. Несмотря на то что индейцы, когда увидели первых конкистадоров, испугались именно лошадей, гуарани быстро научились хорошо держаться в седле и не уступали в этом умении испанцам. Однако на полях сражений гуарани были настолько беспомощны без европейских офицеров, что не могли даже пойти в атаку, не нарушив строй. Ведь тактика, к которой привыкли поколения индейцев, была более простой: издавая воинственные боевые кличи, они обрушивались все вместе, не заботясь о сохранении боевой линии. Это вполне срабатывало, когда гуарани сражались с другими индейцами, но с «паулистами» дело обстояло куда сложнее. Охотники за рабами были хорошо обученными солдатами, поэтому их не могли смутить беспорядочно наступающие индейцы, пусть и превосходящие количеством, но вооруженные копьями, пращами и луками, тогда как у самих «паулистов» было в руках огнестрельное оружие.

Итак, в конце 30-х гг. XVII в. у индейцев появилось огнестрельное оружие. Индейцев обучали владеть им, был разработан специальный курс тренировок: каждое воскресенье после общей вечерни проводились занятия по ведению как сухопутного, так и морского боев. Все это очень волновало испанских колонистов: они опасались, что индейцы, совсем недавно являвшиеся дикарями, могут выйти из повиновения иезуитов и направить оружие против них, а не то и попробовать отвоевать свою страну. Испанцы постоянно посылали протесты в Мадрид, однако разрешение владеть огнестрельным оружием, дарованное королем индейцам редукций, напротив, несколько раз обновлялось.

Результатом длительных тренировок, требовавших больших усилий и от индейцев, и от их учителей, стала битва при Мбороре в марте 1641 г., в которой 4 тыс. гуарани одержали победу над 4 тыс. «паулистов» и еще 2700 их союзников-индейцев. Со стороны гуарани битву возглавляли отец Ромеро, касик Игнасио Абиару (они командовали флотом, состоявшим всего из 60 каноэ, тогда как у «паулистов» насчитывалось 300 лодок) и Доминго де Торрес, руководивший сухопутными силами. После победы при Мбороре индейцы смогли надолго обезопасить себя (а заодно и внутренние территории испанских колоний) от крупных нападений «паулистов». Небольшие стычки, происходившие на границах, неизменно оканчивались в пользу гуарани. Таким образом, как упоминалось выше, редукции, индейцы которых держали в руках огнестрельное оружие, стали своеобразным щитом для испанских владений в Латинской Америке, защищавшим их от вторжения португальцев.

Внимание исследователей всегда привлекала экономическая сторона жизни редукций. В XIX в. среди ученых было распространено мнение, что редукции Парагвая представляли собой идеальные христианские коммунистические общины, в которых все считалось общим и служило равному благосостоянию всех членов общины. На самом деле все было практически наоборот.

Дело в том, что у гуарани, находившихся на ранней стадии социального развития, не существовало понятия частной собственности. В этом просто не было необходимости, ведь гуарани вели полукочевой образ жизни, и окружавшие их леса и реки в достаточном количестве давали все необходимое для каждого члена общины. Не было смысла в том, чтобы «делить» лес или реку на «мое» и «чужое».

Экономика оседлой жизни, напротив, так или иначе подразумевала владение землей, хотя бы в самой примитивной форме. Поэтому можно сделать вывод, что понятие частной собственности в жизнь индейцев привнесли иезуиты. Так, в 1618 г. Педро Оньяте, второй провинциальный настоятель Парагвая, писал, что индейцы, «будучи абсолютными варварами, не имеют в своем распоряжении ни дома, ни поля»17. Он приказал миссионерам проследить за тем, чтобы и то, и другое у гуарани появилось.

Земельные участки индейцев в редукциях назывались «abambae», что обозначало (хотя перевод был сделан с трудом) «личное владение». Урожай, который индеец собирал со своего участка, полностью принадлежал ему, и он мог распоряжаться им как хотел. Но продать этот участок или дом индеец не мог (кстати говоря, по колониальным законам индейцы вообще не имели права владеть землей). Земля, находившаяся в общественном владении, назвалась «tupambae», что в переводе означало «владение Бога», и обрабатывалась коллективно. В марксистской исследовательской литературе часто можно встретить мнение, что доходы от этой земли шли в карман иезуитов, которые подвергали «несчастных» индейцев «жестокой эксплуатации». Это было не так. Гуарани действительно приходилось заставлять работать, поскольку этот народ в силу особенностей традиционного образа жизни не привык к нелегкой монотонной, а главное, непрерывной работе земледельца. Поэтому все индейцы, которые могли работать, включая и маленьких мальчиков (им, естественно, давалась работа по силам), обязаны были отработать всего два дня в неделю на общественной земле. Урожай, который собирали с tupambae, помещали в специальные хранилища. С его помощью обеспечивалась жизнь тех, кто по каким-либо причинам не мог прокормить себя сам: мужчин, потерявших трудоспособность, вдов, сирот. Часть этого урожая шла на семена для следующего года, часть оставалась в качестве запаса на случай голода и для обмена на европейские товары. Какую-то часть урожая продавали, чтобы выплатить налоги испанской короне. Сами иезуиты получали от tupambae не больше, чем любой из индейцев.

Поголовья крупного рогатого скота, лошади, овцы, пастбища и леса - все это также считалось общественной собственностью. К сожалению, было совершенно бесполезно давать индейцам в частную собственность рабочий или молочный скот: гуарани, ранее никогда не использовавшие животных для обработки земли, предпочитали съедать быков, вместо того чтобы пахать на них, или коров, вместо того чтобы доить их и обеспечивать семью молоком18.

Подобная система землепользования, однако, могла существовать лишь в том случае, если число индейцев в редукции было более или менее стабильным. Когда редукция становилась перенаселенной, часть индейцев, ведомая двумя священниками, переходила на другое место, как правило, недалеко от прежнего. Обычно в редукциях в зависимости от их размера проживали 3500-8000 индейцев.

У европейцев, изредка попадавших в редукции (это могли быть визитаторы или представители светских властей), складывалось впечатление, что редукции очень богаты: величественные церкви, каменные дома индейцев, мощеные улицы - все это выглядело просто великолепно по сравнению со столицей Асунсьоном. Редукции были построены по строгому греко-римскому плану: улицы пересекались под прямым углом, в центре поселения располагалась главная площадь, на которой стоял собор. К собору с одной стороны примыкало кладбище, с другой - дом священников и здание Городского совета. За кладбищем размещался дом для вдов и сирот, который существовал в каждой редукции; за зданием Совета - помещение школы и хранилища. За собором находился сад, принадлежащий священникам. Дома индейцев, как уже было сказано, располагались по строгой планировке.

Сделанные из сырого кирпича, с гладкими стенами и крышами, покрытыми соломой, без окон и с очень узкой дверью, которая служила единственным источником света, эти дома не отличались ни красотой, ни удобством. Но не стоит забывать, что редукции почти все время находились как бы на осадном положении из-за постоянных набегов бандейрантов, поэтому подобные условия существования были в какой-то степени оправданы. Только в начале XVIII в. кирпич был заменен камнем, а солома - черепицей. По сравнению с домами индейцев дома священников казались дворцами; но на самом деле миссионеры жили скромнее, чем простые крестьяне в Европе. Это доказывают описи имущества иезуитов редукции Сан Игнасио Мини, сделанные после их изгнания: восемь матрасов, девять кроватей и подушек, 12 подсвечников, семь столов, семь книжных полок, 20 стульев и трое часов - вот из чего состояло «несметное богатство» иезуитов, за которое их так яростно критиковали.

В редукциях были маленькие фабрики, и это в стране, где на тот момент вообще не существовало промышленности. Те, кто приезжали в редукции, наблюдали за работой хорошо обученных и умелых плотников, каменщиков, скульпторов, ткачих, мастеров, делающих музыкальные инструменты, граверов, копиистов, оружейников и еще многих ремесленников и мастеров. Каждый индеец с детства учился какому-либо ремеслу, к которому имел склонность, и, став мастером, передавал свои навыки и умения другим. Однако при всем этом кажущемся богатстве редукции на самом деле вовсе не были богатыми, они, скорее, были процветающими. Доходы редукций лишь немного превосходили их расходы; деньги существовали только для того, чтобы выплачивать налоги казне. Самим индейцам деньги были не нужны: все, что было необходимо, предоставлялось общиной. После изгнания иезуитов из Латинской Америки (1767-1768 гг.), когда редукции перешли под управление светских властей, там не было найдено ни денег, ни драгоценных вещей. Более того, оказалось, что некоторые редукции даже задолжали Асунсьону.

Иезуиты внимательно следили за образованием индейцев. С ранних лет дети гуарани учились читать и писать на родном языке; мальчики постепенно обучались мужским ремеслам, девочки - женским, преимущественно прядению и ткачеству. Особое внимание, разумеется, уделялось Закону Божьему. Надо отметить, что источники почти не дают описания религиозной стороны жизни редукций. Дело в том, что вся жизнь индейцев в редукциях была пронизана религиозностью настолько, что эта религиозность уже почти «растворялась» в обыденной жизни: утром служилась месса, на которой все индейцы были обязаны присутствовать (пропускавшие богослужения без уважительной причины подвергались наказанию). Потом, выстроившись в колонны, гуарани под пение гимнов отправлялись на общественные работы, также сопровождавшиеся музыкой; после работы все возвращались в церковь для общей вечерней молитвы. Воскресенье и праздничные дни были, конечно же, нерабочими. Вообще распорядок дня в редукциях заслуживает отдельного рассмотрения, особенно расписание священников. Антонио Сепп, служивший в редукции Япейю, писал, что для той работы, которую выполняет он один, в Европе потребовалось бы семь или восемь священников. Именно А. Сепп оставил нам сведения о распорядке дня священников, который, скорее всего, был почти одинаковым во всех редукциях. Священник вставал за час до рассвета, молился в церкви, потом слушал исповеди своей паствы. После этого он отправлялся учить детей катехизису и посещал больных. Поскольку почти каждый день кто-то из жителей редукции умирал, священник был обязан совершить похоронный обряд. После посещения больных миссионер отправлялся в школы, фабрики и другие заведения, где разговаривал с индейцами и наблюдал за учебным процессом. А. Сепп лично следил за своим маленьким оркестром и певцами. Ближе к 10 часам утра он посылал еду больным и только после этого, наконец, мог пообедать сам. После общей молитвы в середине дня у священника оставалось два часа свободного времени, которое он мог провести в своем саду или за книгой. Однако отдых миссионера часто прерывался: ведь он в любой момент мог понадобиться кому-либо из своей паствы. С двух до четырех священник опять посещал больных и хоронил умерших. В семь - после ужина и общей молитвы - он снова был свободен уже до раннего утра следующего дня. В одной редукции редко бывало больше двух священников, поэтому они были заняты с утра до вечера, почти без отдыха трудясь на благо вверенных им индейцев.

Светскую власть в редукциях формально осуществляли сами индейцы (конечно, ничего не делалось без разрешения священников). Во главе редукции стоял коррегидор (corregidor) со своим заместителем (teniente); им помогали три надзирателя (alcaldes), четыре советника (regidores), префект полиции, эконом, секретарь и королевский знаменосец. Все они составляли Кабильдо (Cabildo) - городской совет.

Завершая описание миссионерских поселений гуарани, скажем сказать несколько слов об искусстве редукций. Еще миссионеры Ортега, Фильдс и Салони заметили, что индейцы гуарани необычайно музыкальны, и их чувство тона развито сильнее, чем у других индейцев Латинской Америки. «Дайте мне оркестр, - сказал один из миссионеров, - и я мгновенно завоюю души этих индейцев для Христа»19. Священники зачастую не могли пробраться пешком сквозь дикие тропические леса: миссионеров было очень мало, да и индейцы относились к ним весьма недоверчиво. Но священники заметили, что, когда они, проплывая в своих лодках мимо временных поселений гуарани, напевали или наигрывали мелодии, индейцы подходили к берегам и слушали их. Это определило дальнейший подход миссионеров: отправляясь проповедовать, они неизменно брали собой музыкальные инструменты и играли настолько хорошо, насколько могли.

Что касается редукций, то индейские оркестры и хоры были настоящей гордостью отцов-иезуитов. В оркестрах европейские скрипки, контрабасы, флейты и гобои прекрасно звучали вместе с индейскими тростниковыми и глиняными дудочками, свистками и барабанами. В каждой церкви был орган, сложнейший инструмент, на котором талантливые гуарани научились прекрасно играть. К концу 20-х гг. XVII в. индейцы были настолько умелыми музыкантами и певцами, что даже дали в Буэнос-Айресе концерт, посвященный назначению Франсиско де Сеспедеса на пост губернатора. Испанские слушатели были в восторге20. Обычно в каждой редукции было 30-40 музыкантов. Музыка, как уже упоминалось, сопровождала индейцев на протяжении всего рабочего дня. Традиционные танцы гуарани иезуиты умело превратили в религиозные представления, мистерии и процессии, которые были особенно пышными на Страстной неделе и в праздник Тела Христова21.

Закат деятельности Общества Иисуса в Латинской Америке

В 1750 г. Испания и Португалия заключили договор, по которому португальской Бразилии отходили земли по левому берегу реки Уругвай с расположенными на них семью редукциями. На основании этого договора испанское правительство приказало иезуитам покинуть эти редукции вместе с 30 тыс. индейцев, населявшими их, и основать новые поселения на правом берегу Уругвая. Подобный приказ стал ясным свидетельство того, что иезуиты постепенно теряли свое влияние при испанском и португальском дворах. Результат этого приказа был вполне предсказуем: священники Параны и Уругвая выступили в защиту прав индейского населения и оказали сопротивление комиссии, прибывшей для того, чтобы урегулировать вопрос о границах. Но, связанные обетом послушания, священники вскоре все же были вынуждены покинуть свою паству. Когда в 1756 г. на спорную территорию были введены войска Испании и Португалии, гуарани выступили против них с оружием в руках, стремясь защитить землю, которую они считали своей родиной. Произошла битва, победу в которой одержали, разумеется, европейцы. Однако индейцы не сдавались и начали такую жестокую партизанскую войну, что к 1760 г. португальская армия оказалась измотана, деморализована и обескровлена и была вынуждена отступить. Поскольку обе державы были по ряду других причин недовольны решением вопроса о границах, то было решено аннулировать соглашение, и уругвайские миссии остались за Испанией.

Между тем в Португалии министр Себастьян Хосе де Карвалло, более известный как маркиз де Помбаль, опубликовал «Краткое сообщение о республике иезуитов», работу, не основанную на фактах, но по времени совпавшую с антииезуитскими настроениями в Европе. Его кампания против иезуитов была поддержана целой лавиной книг и памфлетов, направленных европейским монархам и Папе Римскому. Иезуитов обвиняли в подстрекательствах к мятежам, в развязывании войн и даже в желании захватить всю Европу. Сам Помбаль, зацепившись за неприятное для колониальных властей разрешение индейцам редукций носить огнестрельное оружие, писал, что, вместо того чтобы наставлять индейцев в христианстве, иезуиты обучают их строить военные сооружения и стрелять из ружья. «Их несчастные семьи, - добавлял он, - живут в строжайшем повиновении и в более суровых условиях, чем негры, работающие на рудниках»22. Помбаля давно возмущало влияние иезуитов на португальский двор и правительство, и он решил избавиться от них. Это эму удалось: еще в 1756 г. он велел изгнать всех иезуитов, находившихся при дворе, а в 1759 г. по его приказу иезуиты были изгнаны из всех португальских владений, в том числе и из колоний в Латинской Америке. Вскоре примеру Помбаля последовал испанский король Карл III, обрушив на иезуитов гонения в Испании в 1767 г., а в 1768 г. велевший представителям Общества Иисуса покинуть все территории, принадлежащие испанской монархии. Мир, который мужественные и самоотверженные миссионеры строили на протяжении 150 лет, рухнул в одночасье.

Редукции перешли под управление светских властей. Но долго поселения не просуществовали: иезуиты действительно создали новую прекрасную и процветающую цивилизацию, но она была искусственной, а потому - недолговечной. Индейцы стремись покинуть миссии и перебраться в более крупные города, такие как Асунсьон или Буэнос-Айрес. Редукции быстро опустели и пришли в упадок. Последующие войны окончательно разрушили архитектурные памятники, и только руины напоминают теперь о былом величии «государства» иезуитов в Парагвае.

Однако не будем забывать, что благодаря миссионерской политике иезуитов, а именно длительной изоляции редукций, гуарани сохранили свою этническую идентичность, свой язык и культуру. Индейцы понимают это и до сих пор с теплотой и благодарностью отзываются о времени существования 30 иезуитских миссий в самом сердце Латинской Америки.

Примечания

1. Цит. по: Caraman P. The lost paradise. The Jesuit Republic in South America. New York, 1973.

2. Термин «редукция», который будет часто использоваться в данной работе, является транслитерацией испанского слова «reduction» и, возможно, лучше всего переводится на русский язык как «община», «поселение». В свою очередь, «reduction» происходит от глагола «reducir», который в изучаемый период обозначал «собирать в поселение миссий».

3. McNaspy C. J., Blanch J. M. Lost cities of Paraguay. Chicago: Loyola University Press, 1982.

4. Caraman P. Op cit. P. 22.

5. Цит. по: Caraman P. Op. cit. P. 22.

6. Caraman P. Op. cit. P. 40.

7. Францисканцы (лат. Ordo Fratrum Minorum) - католический нищенствующий монашеский орден, основан св. Франциском Ассизским в 1208 г. с целью проповеди в народе апостольской бедности, аскетизма, любви к ближнему. В период Нового времени францисканцы активно занимались миссионерской и исследовательской деятельностью, работая в испанских владениях в Новом Свете и в странах Востока.

8. Окропление (лат. asperges) - начальный покаянный обряд католической мессы, во время которого священник окропляет прихожан святой водой и поется покаянный псалом «Помилуй меня, Боже.» (лат. “Miserere mei Deus...”).

9. Caraman P.Op. cit. P. 26.

10. Бемер Г. Иезуиты. СПб.: Полигон, 1999. С. 314.

11. Диоцез (лат. diocesis) - церковно-административная единица в Католической церкви, во главе которой стоит архиерей (епископ или архиепископ). Для русского читателя более привычным является аналогичное понятие епархия.

12. Визитатор (лат.) - духовное лицо, уполномоченное епископом или генеральным настоятелем ордена на производство визитации, то есть на инспекцию деятельности определенных лиц и учреждений.

13. Бемер Г. Указ. соч. С. 323.

14. Caraman P.Op. cit. F. 38.

15. Caraman P.Op. cit. P. 61.

16. Caraman P.Op. cit. P. 67.

17. Цит. по: Caraman P. Op. cit. P. 116.

18. Caraman P. Op. cit. P. 121.

19. Цит. по: Caraman P. Op. cit. P. 213.

20. Caraman P. Op. cit. P. 215.

21. Праздник Тела Христова (лат. Corpus Chiisti) - праздник в Католической церкви, посвященный особому почитанию Пресвятых Даров, то есть Тела и Крови Христа.

22. Цит. по: Caraman P.Op. cit. P. 274.

Библиографический список

Бемер Г. Иезуиты. СПб.: Полигон, 1999.

Caraman P. The lost paradise. The Jesuit Republic in South America. New York, 1973.

McNaspy C. J., Blanch J. M. Lost cities of Paraguay. Chicago: Loyola University Press, 1982.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Ударить мечом с коня - легко без руки остаться. Этому как раз учиться надо. Видимо, поэтому сильного распространения мечи на фронтире и не получили. Но все же есть свидетельства, что у индейцев мечи бытовали. 
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Я просто к тому, что про тимуков и чинуков Стукалин и не писал - это Флорида и Орегон. Это не его эпоха и не его регион. А апачи конца 17 и 18 века - "не совсем его эпоха и географическая периферия его интереса", как-то так.    Так "владеть" - понятие растяжимое. Хряпнуть по голове - особого умения не надо, благо деревянные мечи-дубинки, временами - довольно большие, в регионе использовали. А фехтовать... Хорошо фехтовать и в Европе-то мало кто умел.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Просто еще стоит отметить, что владение длинным клинком - это надо реально уметь.  Правда, на испанском фронтире было изрядное количество метисов (у тумы - бисовы думы), которые могли научить местное население владеть кавалерийским мечом. Чинуки здесь только для того, чтобы показать, что, помимо красивых, оправленных в серебро, вещей (это могло быть и для понтов племенной верхушки) индейцы брали и обычные мечи. А культура тут не причем - просто индейцы, независимо от условий обитания и ХКТ, могли применять длинные клинки.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Это говорит только об одном - нельзя абсолютизировать. Хотя я подозреваю, что шкуры Сегессера - это может быть и заказуха (особенно в отношении французов), даже "я художник, я так вижу" (в отношении конных латников). Но свидетельства от Джонса - это интересно и без иконографии, но вполне однозначно.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      У Стукалина, все-таки, имеет смысл делать скидку на регион и эпоху. Великие Равнины, преимущественно - не ранее самого конца 18 века. При этом север с черноногими и сиу его интересует куда как больше, чем команчи, не говоря об апачах и ютах. Помянутые чинуки - это культуры северо-запада. Апачи и  тимуки имели контакты с испанцами (и не только с ними) с 17 и 16 века, соответственно. Это обитатели "испанского пограничья".Те же сиу на Равнины только в самом конце 18 века выкатились. На северных равнинах металлические наконечники для стрел - это конец 18 века, о чем тот же Стукалин пишет. Лошади и ружья там тоже вторая половина 18 века. А дальше... Ни для американских регуляров, ни для жителей фронтира длинномерный холодняк в 19-м веке, в общем, не был особо характерен. А те же томагавки индейцы с удовольствием покупали и использовали.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Садомская Н. Н. Галисийцы
      Автор: Saygo
      Садомская Н. Н. Галисийцы // Вопросы истории. - 1971. - № 6. - С. 214-220.
      Предки галисийцев гальеги (gallegos) с древности заселяли крайний северо-западный угол Пиренейского полуострова, открытый Атлантическому океану и Бискайскому заливу. На юге река Миньо отделяет Галисию от Португалии, на востоке соседка Галисии - горная Астурия. В отличие от других исторических областей Испании в Галисии численность населения падает. За десять лет, с 1955 г., она уменьшилась на 14781 и составила к 1965 г. 2619605 человек1. Отсталый аграрный край с преобладающим крестьянским населением (в сельской местности проживает 4/5 его жителей)2, слабой буржуазией и немногочисленным пролетариатом3, Галисия всегда заявляла о себе "тише", чем промышленные национальные области Испании Баскония и Каталония.
      Еще Страбон4 в I в. н. э., описывая северные племена полуострова (галаиков, астуров, кантабров, васконов и др.), противопоставлял их отсталость и дикость цивилизованности иберов юга. Но даже крупнейший современный испанский этнограф Хулио Каро Бароха5 все еще выделяет север Пиренейского полуострова в особую этнографическую зону. Эти земли оказались изолированными от старинных средиземноморских влияний (финикияне, греки, карфагеняне), но зато более открытыми для центральноевропейских. Принято считать, что здесь лучше всего сохранились дороманские традиции народной племенной культуры. Однако внутри этого комплекса объединены разноязычные народы: португальцы, галисийцы, астурийцы, баски. Языки делят его на вполне самостоятельные этнографические ареалы. Границы галисийского языка на редкость точно совладают с границами исторической области Галисии. Отметим также, что внутри Галисии встречается единый тип крестьянского каменного дома, рудиментарных круглых построек "пальясо", свайных амбаров "оррео", двухколесных повозок типа арбы, народной одежды, сельскохозяйственных орудий.
      В пережитках дохристианских верований Галисии больше аналогий с кельтскими и германскими культами, чем с иберийскими. В галисийском фольклоре самые сильные следы оставила лирика средневековых трубадуров. Он резко отличается от леоно-кастильского, в котором преобладает героический эпос (результат неучастия Галисии в военных действиях периода Реконкисты). Наибольшей живучестью и оригинальностью в настоящее время отличается в Галисии музыкальное народное творчество. Его мелодическое своеобразие сохранило в чистоте традиции средневековой лирической песни. Многие исследователи6 указывают на их сходство с песнями Бретани, Шотландии и Ирландии, объясняя это общими кельтскими традициями.
      Самое древнее из дошедших до нас письменных свидетельств упоминает о племенах эстримниев7 на этой земле. Античные авторы пишут, что в первой половине I тысячелетия до н. э.8 сюда проникли кельты и задержались здесь дольше, чем в каком-либо ином районе Иберии. По-видимому, галаики, давшие название римской провинции "Галисия", образовались от смешения различных кельтских племен с местными эстримниями9. Римляне завоевали страну галаиков на век позднее (I в. н. э.), чем юг и центр полуострова. Романизация протекала здесь вяло и медленно. Однако и гальеги заговорили, наконец, на народной латыни; к V в., когда на полуостров двинулись германцы, гальеги были уже романизованным народом. Свевское королевство (417 - 585 гг.) - первое самостоятельное государство на их земле. Свевы принесли сюда германский язык, который оставил следы в современном галисийском в виде лексических и топонимических заимствований (например, названия поселений - Suegos, Suebos и т. д.). Именно в свевский период сформировалась основа современного галисийского языка с романским субстратом10. А в 585 г. Свевское королевство было поглощено вестготской державой, занимавшей тогда почти весь Пиренейский полуостров. В VIII в., когда Испанию завоевали арабы, в Галисию бежало множество вестготских рыцарей и духовенства, но в собственно галисийский этнос они внесли немного, оставшись изолированной аристократической прослойкой.
      Арабы задержались здесь тоже недолго. Правда, в 716 г, они захватили Лиссабон, Коимбру, Порту, Брагу, Оренсе и Луго, но уже в 718 г., в обход Галисии, битва при Ковадонге открыла Реконкисту. Север страны стал средоточием христианского сопротивления маврам на несколько столетий. Реконкиста положила начало той двойственности государственного самосознания галисийцев, которая им присуща в значительной мере и теперь. С одной стороны, именно тогда стала определяться Галисия как самостоятельное государство, а галисийцы - как особая этническая общность; с другой - это стремившееся к обособлению королевство постоянно втягивалось в общеиспанские дела. Линия размежевания в старинных племенных границах особенно обозначилась тогда, когда в XII в. из Галисии выделилась в самостоятельное владение Португалия. Государственная граница по реке Миньо стала к XIV в. границей и языковой. Но до сих пор еще в этнографии Португалии и Галисии много общего. В тот период, когда весь полуостров был занят постоянными войнами, а на севере сохранялось относительное спокойствие, необычайно возросла роль галисийского языка. "Галисийско-португальская поэзия обладала в глазах всей Испании такой притягательной силой, что в Кастилии лирика родилась как иноземное растение, - писал известный филолог Менендес Пидаль. - В течение всего XIII в., кто бы то ни был - сеньор ли Камероса Диас, или сеньор Бискайи дон Лопес Диас де Аро, или позднее король Альфонс X и его современники Перо Гарсия Бургосский, либо Перо Амедо Севильский, - все они писали лирические стихи по-галисийоки"11.


      Но Галисия стала в ту пору центром общеиспанского притяжения по другой причине. Здесь находилась главная святыня всего испано-христианского мира - храм "святого патрона" Испании Яго в Сант-Яго-де-Компостеле. Сюда, к великолепному романскому собору, строившемуся в течение нескольких столетий, стекались толпы паломников. Отсюда исходили идеологические импульсы, вдохновлявшие крестовые походы против мусульман. В период расцвета Сант-Яго Галисия могла оказаться во главе государственного объединения всех испанцев. Но этого не произошло, ибо не галисийцы, а кастильское рыцарство взяло на себя главную роль в Реконкисте, а отвоеванные у арабов земли заселялись свободными от крепостной зависимости крестьянами Кастилии, Леона и Астурии. В Галисии же в то самое время усиливался процесс прикрепления крестьян к земле, поскольку началось массовое бегство их на отвоеванные территории Кастилии и Леона. Тогда-то, в X - XIII вв., стала складываться в Галисии система полуфеодальных держаний "форо" (сохранившихся до середины XX в.), оказавшая громадное влияние на структуру землепользования и предопределившая многие черты национального характера галисийцев. Это была система аренд, дававшая известные льготы крестьянству в свое время, но не шедшая ни в какое сравнение со свободой землепользования у кастильских земледельцев. Тогда же определилась такая важная особенность долгосрочной аренды "форо", как равный раздел земли между наследниками, без права ее купли-продажи. Это породило затем чрезвычайную дробность земельных парцелл, выросшую в современную "проблему минифундизма"12. Разница в социально-экономической организации двух королевств сказалась затем на неравномерности их развития, сделавшей возможным политическое подчинение Галисии Кастилией. Когда католическим королям Фердинанду и Изабелле удалось в 1479 г. объединить Кастилию и Арагон, пришел конец независимости галисийцев. В 1480 г. против непокорных галисийских сеньоров двинулись королевские войска. Было снесено 46 замков13, мятежные феодалы казнены или изгнаны, а население обложено налогами. Во главе "Аудиенсии королевства Галисия" встал наместник испанского двора.
      Кастильский язык с того времени начинает наступление на галисийский, постепенно снижая его до уровня разговорного языка деревни. Старый "гальего" употреблялся в официальных документах, по мнению акад. В. Ф. Шишмарева, лишь до начала XVII века14. Новые хозяева земель - кастильские аристократы - проматывали ренту "форо" при мадридском дворе. Капиталы уплывали, никто не вкладывал их в дело. Первые торговые и промышленные предприятия были основаны здесь каталонскими дельцами. Поэтому экономический кризис XVII в., поразивший после "золотой инфляции" всю Испанию, ударил по Галисии особенно сильно. Землевладельцы нашли выход в повышении арендной платы. Начался ставший потом традиционным уход галисийцев со своей земли в поисках работы: сначала - сезонное отходничество на уборку урожая в Кастилию, Андалусию, Эстремадуру, а затем и за границу.
      Уже в XVII в. Португалия приняла более 30 тысяч переселенцев из Галисия. В XVIII в. исход увеличился15. Более половины земель к XIX в. стало в Галисии собственностью "мертвой руки". Форма, в которой была проведена в 1860-е годы дезамортизация (пуск церковных и общинных земель в продажу), в целом аграрной проблемы не разрешила. Земельный голод и незанятость рабочих рук гнали крестьян в освобождавшиеся американские колонии. Аргентина, Куба и Уругвай принимали парусник за парусником с оборванными, плохо говорившими по- испански коренастыми крестьянами. Именно тогда в фольклоре Кастилии и Америки появился тип комического "гальего" - неотесанного, скупого, коверкающего слова, якобы всегда готового на коварный поступок. Парадоксально, но несчастья этих изгоев, бродивших по свету в поисках хлеба, вызывали не жалость, а насмешку и даже породили в Испании и Америке целую серию поговорок об их живучести и хитрости. А между тем XIX столетие показало, что этот народ содержит в себе громадные жизненные потенции. Война с войсками Наполеона, герилья, революция 1808 - 1812 гг. стали для Галисии временем небывалого подъема после веков спячки и полного подчинения центральному правительству. Когда в 1820 г. в Испании началась вторая буржуазная революция, Галисия впервые получила областную автономию и пользовалась ею вплоть до поражения революции в 1823 году. Как в Каталонии, Басконии, Бретани и Провансе, в Галисии началось движение культурного Возрождения. Романтики и республиканцы, назвавшие сами себя "провозвестниками", повели в 1840-е годы в университете города Сант-Яго-де-Компостела дело Возрождения на основе традиций галисийской культуры.
      Следовавшие одна за другой буржуазные революции порождали максималистские надежды, которые сменялись затем разочарованием в возможностях разрешения проблем "из Мадрида" и все большим упованием на свой, местный путь. Борьба за автономию, за экономические реформы сочеталась у "провозвестников" с напряженной творческой работой в области литературы, истории, фольклора, лингвистики, музыки, театра, теории нации. По определению литературоведа Хуана Варелы, это был "политико-культурный кентавр, которому противопоказаны рабство и зависимая жизнь"16. По существу, именно тем, что было сделано тогда, питается национальная культура Галисии и до сих пор. Поэзия Росалии де Кастро, Эдуардо Пондаля, Энрикеса Курроса, исторические сочинения и романы Мануэля Мургиа и Бенито Висетто, теоретические работы Антолина Фаральдо и Альфредо Браньяса - вот галисийская классика. Сделано было действительно немало. Одна только серия "Галисийская библиотека" содержала 52 тома, а количество издававшихся в Галисии периодических изданий доводило в 1887 г. до 54.
      Политические идеи регионалистов того времени с наибольшей силой выразил поэт А. Браньяс: "Регионализм видит свой политический идеал не в том, чтобы создать регион - государство, а в том, чтобы регион был частью целого с определенной автономией внутри единой или интегрированной отчизны, - писал он. - Регионализм предполагает некий регион, ограниченный определенными, не столько географическими или политическими, сколько этнографическими границами, который позволяет, с одной стороны, не смешиваться с остальными народами нации, а с другой - не отделяться от них радикальным образом"17. А. Браньяс называл "нацией" и всю Испанию и Галисию. Его Галисия - это нация внутри другой нации: характерный дуализм национального самосознания, типичный для представителей многих народов, вкрапленных в многонациональные государства. В периоды гонений этот дуализм легко уступал место ярко выраженному национализму. А в те времена историк Б. Висетто писал: "Соединять разнообразие в единстве; быть испанцами, не переставая быть галисийцами; укреплять наши отношения со всеми цивилизованными нациями и, усваивая то лучшее, что у них есть, сохранять всегда наше галисийское своеобразие!"18. В 1897 г. знаменитая поэтесса Росалия де Кастро объясняла: "В этих стихах - не ненависть, а скорбь. Кастилия представляет здесь централизацию. То ненависть не к Кастилии, а к централизации"19.
      Эти идеалы нашли свое организационное воплощение в начале XX в., когда были созданы первые местные национальные партии: "Эль Насионалисмо", боровшаяся за разрешение политических и культурных проблем, и "Солидаридад Гальега" (аграрники), занимавшаяся экономическими вопросами. Движение за автономию особенно усилилось после основания в 1929 г. Организации галисийских республиканцев-автономистов (ОРГА)20. Когда в Испании была провозглашена республика, множество галисийских организаций предложило свою помощь новому правительству, и в их числе - "Партида Гальегиста", которая надеялась на удовлетворение своих требований через республиканское законодательство. "Семинарио эстудиос гальегос" выработал проект статута автономии Галисии, одобренный на плебисците 19 декабря 1936 г. 76% населения области21. Ом был представлен в Кортесах 15 июля 1936 г., но не успел получить апробации. 18 июля начался фашистский мятеж. Галисия была одной из первых областей, захваченных франкистами. Уже в июле там было расстреляно 50 тыс. республиканцев. Среди них одним из первых - автор упомянутого статута, молодой ученый Алехандро Боведа22. В течение следующего тридцатилетия усилия правительства были направлены на приглушение автономистских тенденций, подчинение экономики этой области интересам центра и дискриминацию тех достижений культуры, которые составляли гордость Галисии в начале XX века.
      Эмиграция продолжалась. Галисия среди всех областей Испании прочно лидировала по числу отъезжающих. В период 1951 - 1959 гг. оттуда уезжало ежегодно в среднем по 25 с лишним тыс. человек23. Внутренние же "отливы" теперь поглощались не на сельскохозяйственном юге, а в индустриальных центрах Каталонии, Бискайи и в Мадриде. По всей Америке, от Канады до Патагонии, галисийские "колонии" существуют независимо от других эмигрантов из Испании. Они организуют (еще с XIX в.) так называемые "Галисийские центры", или общества взаимопомощи, экономическое и общественное влияние которых очень велико. Вложения галисийских землячеств составляют значительную долю в экономике Венесуэлы, Аргентины, Уругвая, Мексики. Центры помогают вновь прибывшим найти кров и работу, оказывают медицинскую помощь, организуют галисийские школы, издательства, направляют художественно-артистическую деятельность. "Галисийский центр" в Гаване, основанный в 1879 г., насчитывал до Кубинской революции 1959 г. 55 тыс членов и располагал капиталом в 6 млн. песо. В Буэнос-Айресе в 1968 г. было 100 тыс. членов "Галисийского центра"24. Для развития галисийской культуры в этих землячествах зачастую складывались условия куда более благоприятные, чем на родине. Достаточно указать хотя бы на свободное пользование родным языком, на галисийские школы, многочисленные издания галисийских авторов, выставки национальных художников, изучение истории, фольклора и этнографии Галисии. Эмиграция - это целая "культура в культуре", одинаково принадлежащая и Галисии и той стране, которая дала приют ее творцам. Эмигрантами были поэты и писатели Э. Куррос, А. Р. Кастелао, Сеоане Диас Пардо и многие другие люди искусства и науки.
      На родине в условиях франкистского режима развитие культуры галисийцев сталкивается с громадными трудностями. Особое беспокойство вызывает у местной интеллигенции судьба галисийского языка. Несмотря на усилия энтузиастов Возрождения, Галисия к XX в. стала двуязычной страной со все возраставшей ролью кастильского языка в ее жизни. "Гальего" продолжает оставаться разговорным языком крестьянства. На галисийском с очень своеобразной фонетикой говорит люд, занимающийся морскими промыслами, и часть городского пролетариата. Родной язык знает и употребляет, "когда надо", сельская и часть городской буржуазии. Но галисийский язык окончательно ушел из жизни "деловых людей", государственных учреждений, средств массовой коммуникации, просвещения, искусства и религии (в городах Галисии говорят сейчас в основном по-кастильски). А в пригородах существует особый его диалект, "кастрапо". Употребление кастильского часто диктуется не только интересами дела, но и определенными социально-психологическими комплексами. Крестьянин, не знающий кастильского, чувствует себя в городе приниженным и неполноценным; ему трудно найти работу; его отовсюду гонят. Кастильский для него - средство стать в городе, "как все". В то же время значительная часть высшего общества из галисийцев сознательно отдаляется от "плебеев" неупотреблением грубого и смешного "гальего". Напротив, другая часть галисийцев старается плохо говорить по-кастильски. Есть особый патриотический шик в коверкании испанских слов. Это как бы оппозиция интеллигенции, на самом деле владеющей чистейшим "кастельяно": вот та среда, которая поддерживает традиции литературного галисийского языка, читает и пишет на нем.
      В университете в Сант-Яго-де-Компостела есть кафедра галисийского языка и литературы, но она скорее похожа на кафедру иностранного, чем родного, языка. Там больше занимаются филологическими исследованиями и фольклористикой, чем обучением студентов. В итоге местная литература становится достоянием кучки утонченных литераторов и профессоров. Одушевленные идеей продолжения народных традиций в литературе, они сознательно не замечают народного двуязычия, ставшего реальностью, и пишут на языке, выработанном в лабораторных условиях. Их называют в Галисии "эмшебристы", то есть "пуристы-патриоты". Разрыв между народным и литературным языками - дело обычное. Но в Галисии он достиг необычайных размеров. Рассказывают, что в период пропаганды "Галисийского статута" один оратор произносил перед крестьянами провинции Луго речь на галисийском языке. Когда он заговорил, некий крестьянин спросил другого: "На каком языке он говорит?"25. И не удивительно. Ведь обучение, даже в деревне, где все говорят по-галисийски, ведется на кастильском языке. Даже после 1965 г., когда было разрешено богослужение на родном языке, в Галисии оно и в самых глухих деревнях идет на кастильском. "Радио гальега" имеет всего одну программу на галисийском ("Голос Виго"). В области - около двух десятков издательств, из них только три выпускают книги на галисийском ("Эдиториаль Галаксиа", "Кельта" и "Адро").
      Вопрос о сохранении галисийцами себя как некоего целого не упирается лишь в сохранение языка. И пессимисты и оптимисты понимают, что только на галисийском в крае уже не будут ни писать, ни говорить. Речь идет скорее о том, как сохранить традицию литературного родного языка, не разорвав ее с реальным употреблением языка в народной среде. Практически укоренившийся билингвизм не рассматривается уже деятелями галисийской культуры и политики только как зло. Ведь знание кастильского приобщает население области к жизни страны в целом. А это необходимо хотя бы для того, чтобы чувствовать себя равными среди других испанцев. Вопрос стоит о равноправном употреблении языков. Ведь и местные и эмигрантские галисийские газеты и журналы тоже двуязычны, что вполне отражает картину дуалистичности в самосознании галисийцев. Антонио Мигес, молодой выпускник Компостеланского университета, посвятивший свою первую книгу в 1967 г. проблемам культуры Галисии, считает, что вопрос о принадлежности к галисийской культуре "решается не национальностью автора и не языком, на котором он писал. Многие авторы, родившиеся в эмиграции, составляют часть галисийской культуры. Другие галисийцы в изгнании представляют кастильскую, то есть общеиспанскую, культуру. Мургиа, например, писал всегда по-кастильски, но он очень многое сделал для духовной жизни Галисии... Я считаю, что Валье Иклан - галисийский писатель, Пардо Базан - тоже, но в меньшей степени. Напротив, Гарсиа Лорка, хотя и писал прекрасные поэмы на галисийском, принадлежит, конечно, не Галисии"26.
      Галисийцы понимают, что разрешение их местных проблем неотделимо от судеб Испании в целом. События последнего десятилетия свидетельствуют о том, что антифранкистское движение охватило и эту часть страны. Рабочий класс области, концентрирующийся главным образом в крупнейших портах Эль-Ферроле, Виго и Ла-Корунье, после долгого перерыва заявил о себе во время профсоюзных выборов 1960 и 1963 годов. Здесь, как и по всей Испании, в противовес правительственным "вертикальным" профсоюзам были созданы снизу так называемые рабочие комиссия, а на их собраниях выработаны программы, включавшие требования легализации права на труд, на стачки, на свободные профсоюзы и т. д. В 1966 г. борьба рабочих вылилась уже в открытые манифестации против увольнения 1 тыс. человек с предприятий Эль-Ферроля27. В январе 1968 г. достигли кульминации студенческие волнения в Галисии28. Студенты потребовали преобразования университета в Сант-Яго-де-Компостеле в автономный "Университет Галисии", организации свободных студенческих профсоюзов, радикальной реформы всей архаической системы высшего образования. Стачка длилась целый месяц. Несколько раз студенты выходили на уличные демонстрации, причем их поддержали молодежные рабочие комиссии.
      Волнения галисийских студентов были тесно связаны с общеиспанским бунтом молодежи. Однако в самой Галисии тоже созрела соответствующая духовная атмосфера для этих выступлений. Началось с того, что еще около двадцати лет тому назад группа галисийских интеллигентов стала добиваться восстановления статуи поэта Энрикеса Курроса, разрушенной фашистами в 1936 году. С тех пор движение галисийских интеллигентов за демократическое и культурное развитие своей родины не прекращается. В 1962 г. в Луго была организована большая выставка книг на галисийском языке под названием "Сто лет галисийской литературы", а с 1963 г. день 17 мая ежегодно отмечается как день галисийской литературы. Франкистским властям пришлось смириться с чествованиями памяти видного поэта-республиканца Антонио Мачадо в нескольких городах области. Галисийские деятели культуры выступили в печати с протестом против преследований властями крестьян из Браньяс-де-Гратиньейра и в защиту бастовавших астурийских горняков. В борьбе с правительственными репрессиями особенно выделяются некоторые коллегии галисийских адвокатов, выступающие против фашистских методов в юриспруденции29.
      В условиях тоталитарного режима борьба галисийцев за демократизацию родины необычайно трудна. Но события последних лет в Испании свидетельствуют о том, что она не безнадежна.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. S. Alvares. Sobre Galicia. P: 1968, p. 45.
      2. Ibid., p. 100.
      3. "Annuario e stadistica de Espagna". Madrid. 1969.
      4. Страбон. География. М. 1964, стр. 151.
      5. J. Caro Baroja. Los Pueblos del Norte de la Peninsula Iberica. Madrid. 1946; ejusd. Los Pueblos de Espagna. Barcelona. 1946.
      6. E. Lopez Cuevillas. La civilisacion celtica en Galicia. Santiago. 1953; V. Risco. Historia de Galicia. Vigo. 1952.
      7. См. "Вестник древней истории", 1939, N 2, стр. 228.
      8. "Fontes Hispaniae Antiquae". T. II. Barcelona. 1952, pp. 54 - 63, 76, 91 - 93.
      9. E. Lopez Cuevillas. Op. cit., p. 91.
      10. E. Gonzales Lopez. Grandeza y decadencia del Reino de Galicia. Buenos Aires. 1957, p. 39.
      11. Р. Менендес Пидаль. Избранные произведения. М. 1961, стр. 421.
      12. S. Alvarez. Origen y formacion de la nacionalidad gallega. "Nuestras Ideas". Bruselas. 1964, N 12.
      13. Р. Альтамира-и-Кревеа. История Испании. Т. I. М. 1951, стр. 419.
      14. В. Шишмарев. Очерки истории испанских языков. М. - Л. 1941, стр. 70.
      1. J. Ruiz Almanza. La poblacion de Galicia (1500 - 1945) segun los documentos. Madrid. 1948, pp. 305 - 308.
      16. J. Luis Varela. Poesia y Restauracion cultural de Galicia en el siglo XIX. Madrid. 1958, p. 292.
      17. A. Branas. El regionalismo. Barcelona. 1889, pp. 41, 58.
      18. B. Vicetto. Historia de Galicia. T. VII. El Ferrol. 1871, pp. 519 - 520.
      19. "El regionalismo y los Juegos Florales". Barcelona. 1897, p. 21; S. Alvares. Op. cit., p. 33.
      20. S. Alvares. Op. cit., p. 33.
      21. Ibid., p. 40.
      22. Ibid., p. 42.
      23. A. Miguez. Galicia, exodo y desarrollo. Madrid. 1967, p. 113.
      24. См. "Primero Congreso da Emigration galega. (Documentation. Cronicas)". Buenos Aires. 1956.
      25. A. Miguez. Op. cit., p. 133.
      26. Ibid., p. 148.
      27. "Nova Galicia". P. 1970, 1 trimestre, N 14/15, p. 22.
      28. S. Alvares. Op. cit., p. 131.
      29. Ibid., p. 129 etc.
    • Стучевский И. А. Древнеегипетская астрономия
      Автор: Saygo
      Стучевский И. А. Древнеегипетская астрономия // Вопросы истории. - 1971. - № 12. - С. 204-209.
      Астрономические познания египтян - очень древнего происхождения. Основной причиной, побудившей жителей долины Нила заняться наблюдениями за небесными телами, были чисто практические нужды, прежде всего потребность в совершенствовании календаря в связи с развитием земледелия. По всей вероятности, первичный земледельческий календарь, отражавший строгий ритм регулярно повторявшихся разливов Нила, появился в Египте еще и архаическую эпоху - в IV тыс. до н. э.1. Он, по-видимому, не был приурочен к каким-либо астрономическим явлениям и учитывал лишь сезонные изменения водного режима реки. Однако постепенно необходимость уточнения и исправления календаря, уточнения отдельных дат, в частности связанных с религиозными праздниками, способствовала более внимательному изучению небесных явлений, накоплению знаний о звездах и других небесных телах. Так зародилась древнеегипетская астрономия.
      Нужно, однако, учитывать, что развитие астрономии в столь отдаленные времена, при объективной затрудненности познания сложнейших закономерностей Вселенной, могло совершаться только в связи с разработкой общих, иллюзорных, религиозно-мифологических представлений о Земле, небе, звездах, человеке и мироздании в целом. Естественная цикличность земледельческого производства в Египте, определившая создание соответствующего первичного календаря, непосредственно обусловливалась периодически повторявшимися из года в год наводнениями. Разлив Нила, как известно, начинается регулярно в июле и вызывается мощными тропическими ливнями, идущими в горах Абиссинии и в районе великих центральноафриканских озер. Почти вся нильская долина оказывается на несколько месяцев под водой. Лишь в конце октября река постепенно входит в свои берега. Начинается страдная пора в жизни земледельца - пахота, посев и т. д. Следующей весной, в апреле - мае, происходит созревание хлебов (пшеницы, ячменя, эммера). Наступает время жатвы и обмолота. В июле Нил разливается вновь. Календарь учитывал все эти сезонные природные и хозяйственные процессы.

      Иероглифический календарь на стене храма в Ком-Омбо

      Звездный календарь эпохи среднего царства

      Небесная богиня Нут и фигурки людей, символизирующие звезды. Изображение из гробницы Рамсеса VI
      Египетский календарный год в том виде, в каком он известен, был солнечным. Он состоял из 365 дней и подразделялся на три больших периода, по четыре месяца в каждом. Каждый месяц, в свою очередь, включал в себя 30 суток. В конце года 5 дополнительных суток посвящались богам Осирису, Исиде, Гору, Сету, Нефтиде. Названия трех периодов весьма характерны и отражают земледельческое происхождение древнеегипетского календарного года: "наводнение" ("ахет"); "выход" ("перет"); "урожай" ("шему"). Египетский календарь в целом весьма прост. Нетрудно заметить его сходство с нашим, современным, что не удивительно, поскольку григорианский календарь развился из древнеегипетского. Основной недостаток последнего состоял, однако, в том, что он делал календарный год немного короче действительного, солнечного. Как известно, Земля совершает полный оборот вокруг Солнца за 365 дней и еще примерно 1/4 часть суток. Этот небольшой излишек, не учитывавшийся древнеегипетским календарем, приводил к тому, что Новый год в древнем Египте как бы перемещался во времени, начинаясь через каждые 4 года на один день раньше.
      Календарный год торопился, опережая солнечный. Если первоначально такое опережение было малозаметным, то постепенно оно стало ощущаться. Со временем появилась необходимость закрепить начало года за каким-либо постоянным и неизменным событием или явлением. Было замечено, что на широте Мемфиса разлив Нила начинается обычно в тот день, когда на южном небосклоне ранним утром впервые становится заметен яркий блеск Сириуса, или, как его называли в эллинистическую эпоху, Сотиса (значительную часть года Сириус не виден, так как восходит поздно, когда Солнце уже стоит высоко над горизонтом). Это происходит по юлианскому календарю 19 июля. День 19 июля, день начала разлива Нила в окрестностях Мемфиса и первичного видимого появления Сириуса на утреннем небе, и был принят за исходную точку для отсчета времени. Когда именно это произошло, в каком году существовавший до того как бы стихийно, простейший календарь получил "привязку" к восходу Сириуса, сказать трудно. Несомненно только, что это могло случиться лишь после длительного предшествующего развития древнеегипетского общества, скорее всего, в эпоху Древнего царства, в III тыс. до н. э. Подходящей датой мог бы, кажется, считаться 2781 год до н. э., о чем см. ниже. "Привязку" календарного Нового года к точно фиксируемому астрономическому явлению, несомненно, следует рассматривать как большое научное достижение древних египтян.
      Установление твердой астрономической отправной точки для начала года не устраняло, однако, коренного недостатка египетского календаря. По-прежнему египетский календарный год был короче действительного, солнечного, примерно на 1/4 часть суток. По-прежнему столетиями "пропадали" отсутствовавшие в египетском календаре дополнительные часы. Это приводило к тому, что египетский год забегал вперед. За каждые 120 лет его расхождение с солнечным годом возрастало на один месяц. Естественно, что Новый год по календарю не совпадал с первым видимым появлением Сириуса на небе и началом разлива Нила. Только через 1460 лет, когда расхождение между календарным годом и солнечным оказывалось равным одному году, Новый год по календарю совпадал с астрономическим. Иными словами, такое совпадение наблюдалось только один раз в 1460 лет. Впоследствии, по-видимому, уже в эллинистическую эпоху, промежуток времени в 1460 лет получил наименование "период Сотиса", Современными, исследователями этот период используется для установления древнеегипетской хронологии. Дело в том, что в документах сохранились сведения о том, в какой день какого месяца по календарю наблюдался восход Сириуса. Достаточно в этом случае знать год начала ближайшего периода Сотиса, чтобы установить точную дату события, упоминаемого в документе.
      Благодаря сообщению римского писателя Цензорина известно, что один из периодов Сотиса начался в 139 г., н. э. Если теперь от этого года отсчитывать по 1460 ,лет в глубь веков, можно определить, когда начинались эти периоды в прошлом. Оказалось, что по современному летосчислению они начинались в 1321 г. до н. э., в 2781 г. до н. э. и в 4241 г. до и. э. Можно ли рассматривать эти. даты, например две последние, как время "введения" календаря 4241 г. до н. э., по-видимому, для этого не подходит, так как относится еще к архаическому периоду в истории Египта. Такая дата, как 2781, г. до н. э., как будто более предпочтительна. Не исключено, что именно тогда было впервые замечено совпадение начала разлива Нила в окрестностях Мемфиса с видимым восходом Сириуса. Данное наблюдение и было использовано для астрономической, точной фиксации календарного Нового года. Не о "введении" календаря при этом шла речь (календарь существовал и раньше), а всего лишь о его "привязке" к определенному астрономическому явлению.
      Как же знание начальных годов нескольких периодов Сотиса помогает установлению точных исторических дат? Один из текстов эпохи Среднего царства сообщает, например, о том, что в 7-й год царствования фараона Сенусерта III звезда Сириус впервые стала видимой на утреннем небе в 15-й день 8-го месяца по календарю. Это означает, что восход Сириуса отмечался не в календарный Новый год, а на 225 дней позднее (30x7 + 15 = 225). Если известно, что после одного полного оборота Земли вокруг Солнца расхождение между календарным египетским и солнечным годами составило примерно 1/4 часть суток" то через 4 года это расхождение уже было равно одному полному дню, или 24 часам. Следовательно, расхождение в 225 суток могло накопиться через 900 лет (225x4 = 900). Если, теперь отнять 900 лет от 2781 г. до н. э., наиболее подходящей даты начала соответствующего периода Сотиса, то окажется, что 7-й год царствования Сенусерта III по. нашему летосчислению соответствует 1881 г. дон. э.
      Древнеегипетский календарь при всех его недостатках имел и большие достоинства. Он был прост, строен, логичен и потому лег в основу используемого ныне календаря. В 46 г. до н. э. Юлий Цезарь, усовершенствовав древнеегипетский, создал новый, календарь, получивший впоследствии наименование "юлианского". Главная его особенность состояла в том, что через каждые 4 года вводились дополнительные сутки. Соответствующие годы стали называться "високосными". Юлианский календарь устранял основной недостаток древнеегипетского календарного года - компенсировал недостачу четвертой части суток. Но дело, в том, что продолжительность, солнечного хода немного меньше, чем 365 суток и 6 часов. В юлианском календаре постепенно накапливался небольшой излишек времени, и от того летосчисление по этому календарю немного отставало от действительного. Этот недостаток был устранен в 1582 г. реформой римского папы Григория XIII. Отныне начиная с 1600 г. следовало исключать високосные годы, с дополнительным 366-м днем из всех тех круглых столетних дат (типа 1700, 1800, 1900 и т. д.), у которых первые две цифры образуют число, не делящееся на четыре,. Это означает, что если 1600 и 2000 гг. являются високосными, то 1700, 1800, 1900 гг. високосными считать нельзя. Теперь календарный год практически полностью совпал с солнечным. Сохраняющееся между ними расхождение настолько незначительно (3 секунды за один год), что достигнет величины, равной 24 часам, только через 2 с лишним тысячи лет. Григорианским календарем, восходящим к древнеегипетскому, пользуются в настоящее время почти повсюду. В нашей стране он был введен после Октябрьской революции.
      Наблюдение за небесным сводом, Солнцем, звездами, планетами, вычисление ночного и дневного времени, наблюдение за календарем, за точным соблюдением религиозных праздников входили в древнем Египте в компетенцию особых жрецов, получавших соответствующую подготовку при храмах, по-видимому, в так называемых "домах жизни" ("пер анх"). Осмысление устанавливавшихся при этом конкретных астрономических явлений, естественно, могло быть только религиозно- мифологическим. Все небесные тела рассматривались как атрибуты какого-либо божества. Так, Солнце, видимый солнечный диск - это бог Ра; звезды - дети богини неба Нут. Египетские жрецы уже довольно хорошо ориентировались в видимых невооруженный глазам Звёздах, Наблюдали их восход, кульминацию, то есть прохождение через Небесный меридиан, и заход. Особенно хорошо они представляли себе структуру звездного неба в ее северной, околополюсной стороне. Звёзды они сгруппировали в созвездия, получившие наименований по животным, контуры которых, как казалось жрецам, эти созвездия напоминали. Имелись созвездия "быка", "скорпиона", "гиппопотама", "крокодила". Современным названиям созвездий они, как правило, не соответствуют. Так, Большая Медведица называлась у древних египтян "Бычья нога". Кроме звёзд, им были известны и планеты - Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн. Как и звезды, они считались атрибутами или символами различных божеств (обычно Гора, Сета, Осириса). На потолках храмов, дворцов и гробниц эпохи Нового царства, таких, как гробница Сенмута - приближенного фараона, царицы Хатшепсут (XVIII династия), как ложная гробница-"кенотаф" фараона Сети I в Абидосе (XIX династия), как дворец Рамсеса II "Рамессеум" (XIX Династия), как дворец и заупокойный храм Рамсеса III в Мединет-Абу (XX династия); как ряд гробниц других Рамессидов (XX династия), сохранились изображения довольно точных звёздных карт,таблицы звезд, позволявшие определять ночное время; расчеты наблюдений за прохождением звезд через небесный меридиан. Самый небесный свод понимался по-разному, в зависимости от использования того или иного религиозного мифа.
      При обилии в древнем Египте различных религиозных культов, связанных с почитанием многочисленных богов общеегипетского или местного, номового значения, представления о возникновении мира, в частности неба, были естественно, многообразными. Небесный свод понимался иногда как море, покоящееся на четырех опорах, иногда как небесная корова, иногда как богиня Нут в облике женщины. Последнее представление было наиболее распространенным. Оно связывалось с популярной гелиопольской концепцией создания мира богом Солнца Ра. Жрецы этого центрального древнеегипетского божества учили, что бог Ра возник сам из первобытного хаоса Нун, поднявшись из бездны в цветке лотоса. Затем Ра создал бога воздуха Шу и его супругу - богиню Тефнут. Шу и Тефнут породили богиню неба Нут и бога Земли Геба. Вначале Нут и Геб находились в Тесном соприкосновении друг с другом. Но бог Ра повелел богу воздуха Шу разделить их. Отныне бог земли Геб покоится внизу, а стоящий на нем Шу держит на поднятых руках богиню нёба Нут. Согласно мифу, Нут и Геб породили Осириса и Нейду, Сета и Нефтиду. От Осириса и Исиды произошел бог Гор, а от Сета и Нефтиды - Анубис. Богиня Нут представлялась вознесенной над землей - Гебом, которого она касалась своими вытянутыми руками и ногами, и повернувшейся лицом на запад. По ее груди и Животу Днём путешествует в своей ладье бог Солнца Ра; а ночью - Луна, звёзды, планеты. Считалось, что Ра ночью опускается на западе в подземное царство и затем плывет в обратном направлении по подземному Нилу. Что касается звёзд - детей Нут, то утром на рассвете мать поглощает их с тем, чтобы вновь родить после захода Солнца.
      В Дошедшем до нас астрономическо-мифологическом трактате, так называемом папирусе "Карлсберг N 1"2, сохранился рассказ о том, как Геб упрекает Нут за жестокое обращение с ее детьми-звездами. Текст этого папируса - весьма любопытное произведение: справочник и комментарий к изображенным на Потолках гробниц, дворцов и храмов небесным картам и вместе с тем пособие к звездным Таблицам, с помощью которых определялось время ночью, и собрание теоретических сведений по древнеегипетской космогонии. В 13 разделах папируса рассказывается о богине неба Нут, о восходе Солнца и наступлении Дня, о движений Солнца, о границах Неба, о звездах - показателях ночного времени, о заходе Солнца и Наступлений ночи, о западном входе в подземный мир, о восходе Звезд, о Гебе, требующем от Нут, чтобы она вернула звезды, которые поглотила утром, о звездах и Солнце, о восходе звезд, о Гебе и звездах, о звездах и Луне. Можно сказать, что папирус "Карлсберг N 1" содержит сочинение, представляющее собой древнейший обобщающий труд по астрономии, в котором сделана попытка объяснить основные закономерности Вселенной.
      К числу достижений древних египтян в области практической, прикладной астрономии относится разработанный ими способ определения ночного времени по звездам. Важность достигнутых при этом результатов нисколько не умаляется от того, что побуждением к соответствующим изысканиям послужили иллюзорные цели. По одному из религиозных представлений, фараон после смерти путешествовал в ладье бога Ра: днем - по небесному своду (то есть по животу богини Нут), а ночью - по подземному Нилу, протекающему в царстве теней. Считалось очень важным точно знать, в каком месте подземного мира находится образ умершего фараона в тот или иной час ночи. С эпохи Среднего царства, в связи с общей демократизацией заупокойного культа, уже каждый умерший удостаивался чести путешествовать в ладье бога Ра. Именно с конца этой эпохи появился обычай изображать на внутренней поверхности крышек саркофагов подробные таблицы звезд и созвездий, в задачу которых как бы входило сообщать покойнику ночное время с тем, чтобы он знал, в каком месте подземного мира он находится.
      Подобные звездные таблицы в большом количестве дошли до нас. Они изображены, естественно, и на потолках многих гробниц, дворцов, заупокойных храмов - в гробнице уже упоминавшегося Сенмута, в "Рамессеуме", в Мединет-Абу, в гробнице Рамсеса IV. Исключительный интерес представляет изображение на потолке гробницы Сенмута3. Здесь, помимо таблицы звезд - определителей ночного времени, показаны северная и южная стороны небосвода, северные околополюсные созвездия, кульминация звезд "Eta" и "Zeta" Большой Медведицы, кульминация звезды "Beta" Малой Медведицы (все это позволяло провести линию небесного меридиана на широте Фив). На северной стороне небосвода представлены также 12 кругов, соответствующих 12 месяцам египетского календаря, с подразделением каждого на 24 сегмента. Сегменты эти делили время от захода до восхода Солнца на 24 временных отрезка. По-видимому, каждый отрезок ночи характеризовался соответствующим расположением звезд на небе. Месячные ночные круги, изображенные на потолке гробницы Сенмута, таким образом, уточняли показания звездных таблиц.
      Структура звездных таблиц отражает познания египтян в области астрономии. Принцип организации таблиц был следующим. Жрецы - "астрономы" древнего Египта - заметили, что каждому отрезку ночи соответствует появление на небе определенной звезды. Ночь, то есть время от захода Солнца до его восхода, подразделялась на 12 частей, или "часов" (в действительности эти небольшие отрезки времени не соответствовали нашему "часу", так как продолжительность ночи менялась в зависимости от сезона). Было, кроме того, замечено, что в разные периоды года разные звезды показывают одно и то же время, причем через каждые 10 дней звезда-показатель "часа" - как бы отступает на 1/12 часть ночи назад, то есть начинает показывать время, более раннее на 1 "час". В результате накопления всех этих наблюдений были произведены следующие расчеты: весь год подразделили на 36 частей и еще 5 дополнительных дней; в каждой из 36 частей было по 10 дней; для каждой из этих десятидневок, или "декад", определялся набор тех 12 звезд или их групп-созвездий, которые показывали последовательно все 12 "часов" ночного времени в течение соответствующей "декады".
      В конце эпохи Нового царства, в период царствования фараонов Рамессидов, появился ещё один способ определения ночного времени по звездам, засвидетельствованный изображениями на стенах гробниц Рамсеса VI, Рамсеса VII и Рамсеса IX4. Этот способ, будучи разновидностью первого, заключался в следующем. В ночное время два жреца садились на корточки на крыше храма лицом друг к другу строго в направлении небесного меридиана, то есть в направлении с севера на юг. Один из них смотрел на лицо другого через маленькое отверстие простого по устройству визирного инструмента. В то же время первый жрец - наблюдатель с помощью веревочного отвеса с грузилом отмечал положение звезды на небе относительно тела противосидящего. Если какая-либо звезда находилась строго над головой последнего, это означало, что она достигла своей высшей точки на небе, то есть находится на линии небесного меридиана. Но звезда могла быть и ниже этого меридиана, по ту или иную сторону от него. Каждое подобное положение фиксировалось наблюдателем, отмечавшим, что она стоит над правым или левым глазом, над правым или левым ухом, над правым или левым плечом второго жреца. Теперь достаточно было обратиться к соответствующей звездной таблице (всего их было 24 - по 15 ночей на каждую), чтобы узнать, какому "часу" ночи соответствует установленное наблюдателем положение соответствующей звезды на небе в данную "пятнадцатидневку" года (в каждой таблице отмечалось положение на небе относительно тела жреца 12 звезд для всех 12 ночных "часов").
      Так двумя способами, весьма близкими по исходным данным, определялось в эпоху Нового царства ночное время. Дневное время устанавливалось по солнечным часам, исключительно простым по своему устройству. Они состояли из двух деревянных брусков, соединенных вместе. На одном бруске, расположенном на плоскости в направлении с востока на запад, имелись деления. Другой был поставлен своей широкой стороной перпендикулярно к первому в направлении с севера на юг. Тень, отбрасываемая вторым бруском, попадала на деления первого и таким образом фиксировала дневное время. Время это, как и ночное, делилось на 12 частей (от восхода до захода Солнца). Но, поскольку продолжительность дня летом больше, чем зимой, каждая из 12 частей дня далеко не всегда соответствовала нынешнему представлению об одном часе.
      Большим научным и техническим достижением древних египтян было изобретение водяных часов, или, как их называли греки, клепсидр. Особенно много клепсидр дошло до нас от эллинистической эпохи, но некоторые водяные часы (в том числе их макеты, предназначавшиеся для приношения в дар богам во время специальных религиозных церемоний), а также их описания и изображения восходят к эпохе Нового царства. Известен, в частности, изобретатель усовершенствованных водяных часов по имени Аменмес, "хранитель печати" фараона Аменхотепа I (XVIII династия). Водяные часы употреблялись в основном в храмах для определения ночного времени. Принцип их устройства таков. Центральная часть часов - каменный, квадратный или круглый в плане сосуд с небольшим отверстием внизу. Поскольку богом письма, счета и времени был Тот, то и посвященного ему павиана обычно изображали на одной из наружных стенок сосуда (меж ног павиана располагалось отверстие, через которое вытекала вода). Сосуд наполнялся с наступлением ночи, к утру он оказывался опорожненным. На его внутренней стенке имелись деления, определявшие время. Следует отметить, что при градуировке учитывалось сезонное изменение продолжительности ночи. Египтяне не додумались до равномерного деления суток на 24 часа. Они делили и день и ночь на 12 частей, но при этом каждая из подобных частей, или "часов", изменялась по длительности от зимы к лету. Было принято, в частности, что зимой ночь длиннее, чем летом, в пропорции 14 : 12. Это соотношение и фиксировалось на шкале времени водяных часов. Обычно шкала с делениями помещалась на внутренней стенке сосуда, из которого вытекала вода. Но были, по-видимому, и часы иного устройства, в которых градуировалась внутренняя стенка той чаши, куда вода стекала. Достижения древних египтян в астрономии были, следовательно, весьма значительны. В отличие от вавилонской астрономии египетская наука о звездах и небесных явлениях не знала астрологических увлечений. Ни в одном из древнеегипетских документов не говорится о влиянии звезд на судьбы людей. В этом смысле египетские жрецы-звездочеты явно превзошли по трезвости суждений своих вавилонских собратьев.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См. W. Wolf. Kulturgeschichte des alten Ägypten. Stuttgart. 1962, S. 94.
      2. Н. O. Larige, O. Neufеbаuer. Papyrusi Caflsberg N 1. Kobenhavrr. 1940; O. Neugebauer, R. A. Parker, Egyptian, Astronomical Texts.. Vol. I, L. ,1960, pp. 38 - 94.
      3. A. Pogo. Senmut's Astronomical Celling. "Isis", vol. XIV (2), Bruxelles, 1930, N 44, pp. 301 - 325.
      4. См. O. Neugebauer, R. A. Parker. Op. cit. Vol. II. L. 1964.
    • Хазанов А. М. Португалия и Мономотапа
      Автор: Saygo
      Хазанов А. М. Португалия и Мономотапа // Вопросы истории. - 1972. - № 1. - С. 136-149.
      История героической борьбы африканских народов против португальской колонизации еще ждет своего освещения. Особое место в этой истории занимает государство Мономотапа - "крепкий орешек" для колонизаторов. О прошлом этой страны известно пока очень мало. Что касается почти двухвековой героической борьбы Мономотапы против португальской экспансии, то многие буржуазные историки явно фальсифицируют ее, преуменьшая ее значение. Между тем опубликованные архивные документы, португальские хроники, описания путешественников и другие источники дают возможность воссоздать объективную историю этой борьбы.
      Мономотапа (дословно "владыка гор", или "владыка рудников") - одно из крупнейших ранних африканских государств. В эпоху своего расцвета (середина XV в.) оно занимало половину территории современной Родезии и часть Мозамбика (между Замбези и Саби). В источниках упоминается большое количество названий племенных групп и народов, живших здесь, которые, несомненно, принадлежали к группе банту. Некоторые из них, такие, как батонга, макаранга, маника и другие, существуют и до сих пор1. По свидетельству португальского хрониста Ж. дос Сантуша, господствующее положение в стране занимали макаранга (или каранга), а наиболее распространенным языком был язык каранга2. Позже макаранга, маника, розви и другие составили народность шона, говорящую на языке чишона. Скудные сведения источников, к сожалению, не дают возможности сколько-нибудь полно восстановить картину социально-экономических отношений, существовавших в Мономотапе, но позволяют установить, что хозяйство аборигенов, по преимуществу земледельческое, не было еще товарным и в основном оставалось близким по типу к потребительскому. "По всей вероятности, производство у них осуществлялось трудом отдельных патриархальных больших семей с материнским счетом родства", - пишет советский исследователь Л. А. Фадеев. Однако община, составлявшая важную ячейку социальной структуры Мономотапы, уже разлагалась. Налицо был процесс имущественной дифференциации, чему в значительной степени способствовал уже развивавшийся обмен3. Наибольшие материальные выгоды от обмена получали вожди племен, родовые старейшины и военачальники. К моменту появления португальцев в Мономотапе там существовал слой феодализирующейся или уже феодальной знати. Сантуш сообщает, что глава Мономотапы имел в качестве вассалов и данников "различных крупных сеньоров своего королевства, которые представляют собой то же самое, что и титулованные дворяне в Португалии, которые владеют землями и вассалами, и кафры называют их не королями, а энкоссес, или фумос"4. По всей вероятности, Сантуш допускает некоторую модернизацию существовавших в Мономотапе социальных отношений. И все же невозможно себе представить, чтобы здесь речь шла об обычных родоплеменных вождях и старейшинах.
      Фумос - это люди, которые "владеют землями и вассалами", феодалы. Наличие в Мономотапе лиц, имевших в своем распоряжении огромные земельные владения на правах условного или наследственного держания, а также феодально-иерархической структуры общества подтверждается и другими источниками. Хронист А. Бокарро перечисляет среди вассалов Мономотапы правителей: Инаморера, владевшего землями Монгас; Макобе, возглавлявшего Барве; Чиканга, вершившего власть в Маника, и других. Кроме этих наследственных правителей, источники упоминают о должностных лицах, имевших специальные титулы и тоже входивших в верховную знать страны. Наиболее важными из них были нингомоаша - канцлер, мокомоаша - губернатор и амбуйя - министр двора. Все они являлись крупными феодалами, владели землей, имели вассалов5. В то время как у рядовых жителей Мономотапы было, как правило, по одной жене, среди феодальной знати существовало многоженство. По сообщениям хрониста Д. де Гоиша, "они имеют столько жен, сколько могут прокормить, но первая считается как бы сеньорой над другими, и дети от нее являются наследниками"6.
      На вершине социальной и политической пирамиды стоял верховный правитель, также называвшийся мономотапа. Португальские авторы изображали его как всесильного монарха, имевшего право жизни и смерти в отношении подданных. Д. Барбоса писал, что "бенаметапа (так он называл мономотапу. - А. Х.) - величайший государь, имеющий под своим господством много других королей... Ежегодно он посылает во все концы королевства к своим вассалам многочисленных знатных людей, обязанных потушить все огни и дать новый огонь лишь тем, кто его попросит в знак повиновения и подчинения. Те же, кто не сделает этого, считаются мятежниками, и король тотчас посылает для их уничтожения необходимое число людей, и всюду, где они проходят, жители оплачивают все расходы"7. Сантуш утверждает, что ни один человек не говорит с королем или с его женой, не предложив подарка. "Если же он настолько беден, что не имеет ничего, чтобы предложить ему, то несет мешок земли в знак признания своего вассалитета или пучок соломы, которой кроют дома"8. Здесь, несомненно, речь идет о налоге, взимавшемся правителем со своих подданных в виде натуральных податей. Эти поборы можно рассматривать как типичное для всякого феодального общества присвоение на основе внеэкономического принуждения, имевшее форму ренты-налога.
      Не менее характерен для общества феодального типа с развитой сеньориальной структурой страх перед верховным сеньором, вассалом которого считается все население государства. В стране существовал своего рода культ мономотапы, личность которого считалась божественной. Д. де Гоиш сообщает, что жители страны "имеют, согласно религии, несколько священных дней, в число которых входит день, когда родился их король". По сведениям того же автора, "когда мономотапа пьет, кашляет или чихает, все, кто находится в доме, громким голосом желают ему многих лет, и то же делают те, кто находится вне дома..., и это пожелание переходит от одного к другому по всей местности, так что все знают, когда король пьет, кашляет или чихает"9. Любопытны приводимые Гоишем данные о символах власти, которые носил при себе мономотапа: "Этот король использует два знака отличия, из которых один - очень маленькая мотыга с наконечником из слоновой кости, которую он всегда носит за поясом, давая понять своим подданным, что они должны работать и возделывать землю и зарабатывать, чтобы жить в мире, не отбирая чужое, и другой знак отличия - два дротика, показывающих, что с помощью одного он творит правосудие, а с помощью другого защищает свой народ"10.
      Для Мономотапы было характерно своеобразное "сращивание" органов родового самоуправления с аппаратом зарождавшейся государственной власти. Согласно источникам, это раннефеодальное государство ко времени появления португальцев сохраняло еще множество элементов догосударственных форм правления, свидетельством чего, в частности, служит тот факт, что в состав государства входили племенные княжества (Монгас, Барве, Маника и др.), во главе которых стояли наследственные правители - племенные вожди, ставшие своего рода "губернаторами провинций". Наряду с феодальными и родоплеменными институтами существовал и рабовладельческий уклад.







      С начала XVI в. португальцы, привлеченные слухами о баснословных богатствах Мономотапы, начали медленное, но упорное продвижение в глубь страны. К середине века они включили ее в сферу своего политического, идеологического и экономического влияния. Огромную роль в этом сыграли миссионеры-иезуиты, вообще приложившие немало сил к духовному закабалению африканских народов. На протяжении первой половины XVI в. португальская колонизация прибрежных и глубинных районов Восточной Африки шла как бы "двумя эшелонами". Вслед за солдатами и купцами, продвигавшимися вверх по Замбези, шел "второй эшелон" - представители различных религиозных орденов. Первые португальские священники появились в Софале и Мозамбике примерно с 1506 года. В 1560 г. в Мозамбик прибыли три иезуита11. Одним из них был Гонсалу да Силвейра, который за четыре года до того покинул Лиссабон, где имел репутацию весьма красноречивого проповедника. Во время путешествия на Восток он услышал об "империи Мономотапа" и, будучи в Индии, стал добиваться разрешения возглавить миссионерскую экспедицию в эту, по его словам, "духовно пустынную землю". Силвейра прибыл на остров Мозамбик, а затем перебрался на материк и провел семь недель в краале одного африканского вождя в районе нынешнего Келимане, где уговорил этого вождя и 500 его подданных принять христианство. Оставив там двух своих Спутников-иезуитов, он поднялся вверх по Замбези и направился в столицу Мономотапы Зимбабве. Здесь проповедник рьяно взялся за работу, обнаружив истинно иезуитскую изобретательность. В докладе о путешествии отца Гонсалу, составленном иезуитской коллегией в Гоа (1561 г.), говорится: "Мономотапа послал Гонсалу Силвейре большую сумму в золоте, много коров и людей служить ему, так как португальцы сказали ему, что этот падре очень знатен и является одним из главных лиц в Индии. Но падре с великой скромностью и благодарностью за такую щедрость вернул королю его подарки". Дальше в этом документе идет многозначительная фраза, которая показывает, что мономотапа имел уже порядочный опыт общения с португальцами и хорошо изучил их разбойничьи нравы и хищнические повадки: "Король был изумлен, увидев среди португальцев человека, не пожелавшего золота, провизии или людей, которые бы ему служили"12.
      Завоевав таким образом расположение правителя, хитрый иезуит с находчивостью опытного авантюриста тотчас же изобрел еще более эффектный трюк, рассчитанный на то, чтобы окончательно сделать верховного правителя Мономотапы своим духовным пленником: "Однажды, когда он служил мессу, несколько знатных лиц королевства проходили мимо дверей и увидели на алтаре очень красивое изображение нашей мадонны, которое падре привез с собой. Они пошли к королю и рассказали, что падре имеет музинга, то есть очень красивую женщину, в своем доме и что его следует спросить об этом. Король направил ему письмо, в котором написал..., чтобы тот привел ее к нему, так как он очень хочет ее видеть. Падре завернул картину в роскошные ткани и принес королю. Но прежде, чем показать ее, сообщил ему через переводчика, что эта дама - божья матерь и что все короли и императоры мира - ее слуги". Мономотапа и его мать были в восторге от картины, которую Силвейра им подарил. Действуя столь ловко, оборотистый монах быстро продвигался к намеченной цели: примерно через 25 дней после его прибытия в страну ему удалось обратить в христианство главу государства, его мать и знатнейших людей13.
      Деятельность Силвейры вызвала растущее беспокойство у арабских купцов, которые опасались, что, став христианином, мономотапа запретит торговлю с мусульманами и будет продавать золото португальцам. Арабы убедили мономотапу, что Силвейра - португальский шпион, "наговорив ему столь много, что он приказал предать его смерти в тот же день"14. Пожалуй, ни одно событие в Африке в течение второй половины XVI в. не привлекло внимание Европы в такой степени, как убийство этого иезуита. По словам Дж. Даффи, "на короткое время внимание Рима и Лиссабона было сосредоточено на далекой африканской реке"15. Впрочем, расправа с миссионерами не была редким явлением. Почему же убийство Силвейры вызвало такой резонанс? Есть основания думать, что шумиха вокруг смерти иезуита искусственно раздувалась португальцами, так как давала удобный предлог для военного вмешательства в дела Мономотапы и установления своего контроля над ее золотыми рудниками.
      Как только известие об убийстве достигло Португалии, началась подготовка военной экспедиции, официальной целью которой было наказание мономотапы за смерть Силвейры. Предстоящая война советом высших прелатов церкви была объявлена "справедливой". Характерную черту португальской колониальной политики всегда составляло сочетание грубого насилия с изуверским ханжеством и фарисейством. Осуществляя захватнические, грабительские войны, колонизаторы заботились о том, чтобы подвести под свои действия морально-юридическое "основание" и придать им "законный характер". Иллюстрацией тому может служить составленный упомянутым советом документ от 23 января 1569 г., в котором указывалось, что "императоры Мономотапы часто убивают и грабят своих вассалов и невинных людей и чинят другие дурные дела и тиранства по самым ничтожным поводам... Один из этих императоров приказал убить падре Гонсалу, который приехал проповедовать веру Христа от имени короля, нашего сеньора, и как его посол, посланный вице-королем Индии...". Поэтому, говорилось далее, "будет вполне справедливо начать войну, низложить королей и сеньоров, которые этому сопротивляются, и назначить других"16.
      Обвиняя африканцев в убийствах, насилиях и грабежах, португальские колонизаторы под шумок этих разговоров готовили кровопролитную войну против Мономотапы. В 1557 г. на португальский трон вступил король Себастьян. Обуреваемый честолюбивыми стремлениями, он мечтал о захвате огромных колониальных владений в Африке, простиравшихся южнее Замбези, от Индийского до Атлантического океана. В качестве первого шага к осуществлению этого плана Себастьян решил прибрать к рукам золотые рудники Мономотапы. Для их захвата и эксплуатации снаряжалась экспедиционная армия. Предлогом для экспедиции было объявлено убийство Силвейры. Идея короля вызвала оппозицию со стороны меньшинства в королевском совете. В конце концов был достигнут компромисс: прежде, чем начать военные действия, командующий экспедицией направит мономотапе ультиматум: в связи с убийством португальских подданных, в том числе Г. да Силвейры, мономотапа должен был разрешить свободный въезд в свою страну португальским торговцам и миссионерам и уплатить компенсацию за "прошлые обиды". Кроме того, ему предлагалось изгнать из пределов государства арабов - главных торговых конкурентов португальцев в Восточной Африке. Командующим экспедицией, которому поручалось вручить ультиматум африканскому правителю, был назначен бывший генерал-губернатор Индии Ф. Баррету, заранее получивший титулы губернатора отторгнутых от Мономотапы земель и "завоевателя рудников"17, что прямо свидетельствовало о цели экспедиции. В качестве главного советника к Баррету был приставлен иезуит Ф. де Монкларуш, который являлся одним из двух миссионеров, сопровождавших Силвейру в Восточной Африке. В экспедиции принял также участие великий магистр ордена св. Яго В. Ф. Омем. В распоряжение Баррету была предоставлена тысяча добровольцев, в том числе много дворян, которым были пожалованы крупные суммы из королевской казны и обещано возобновлять ежегодно эти пожалования до тех пор, пока экспедиция не достигнет желаемого результата. Экспедицию щедро снабдили оружием, амуницией, вьючными животными и всевозможными припасами. Королевский двор и дворянство Португалии жаждали золота. Ради него они готовы были на любые преступления. В Мономотапе "рыцари наживы" надеялись найти то, о чем грезили. По свидетельству современника, "ввиду новизны этой экспедиции, а также того, что ее целью было открытие золотых рудников, весь Лиссабон был приведен в волнение". Королевский двор принял решение ежегодно до тех пор, пока завоевание не будет закончено, предоставлять Баррету 100 тыс. крузадо и 500 человек. "По его приказам чиновники казначейства Индии должны доставлять средства для снабжения провизией его флота"18.
      Баррету отплыл из Лиссабона в апреле 1569 г. на трех судах и, прибыв в Восточную Африку в ноябре, разбил лагерь в Сена. С началом сезона дождей многие члены экспедиции заболели лихорадкой. Португальцы заподозрили живших неподалеку арабов в отравлении продуктов. Тогда Баррету приказал окружить арабскую деревню и убить всех, кто попадется на пути. Не щадили ни женщин, ни детей. Португальцы привязывали жителей деревни попарно к пушкам. Выстрелы разрывали несчастных на куски19. Тем временем Баррету послал своего эмиссара к мономотапе, чтобы получить разрешение пройти в район рудников в Маника. Посланец, добравшись до резиденции мономотапы, стал разговаривать с ним с "позиции силы". Как сообщает современников день аудиенции эмиссар "направил какого-то португальца со стулом и ковром, которые были помещены напротив трона мономотапы и поблизости от него, после чего посол вошел со всеми португальцами, которые были (вопреки принятому в Зимбабве этикету. - А. Х.) одеты, обуты и с оружием... Мономотапа встал со своего трона и любезно приветствовал его"20.
      Вскоре эмиссар вернулся в Сена, сообщив, что правитель Мономотапы согласился удовлетворить требования португальцев21. Получив столь ободряющее известие, Баррету с 500 оставшимися в живых мушкетерами направился на юг. Ему предстояло пройти через земли Китеве, владыка которого был в полувассальной зависимости от мономотапы. По свидетельству Сантуша, Баррету пришлось вести "великие и жестокие войны с Китеве, королем земель между Софалой и Маника, ибо тот постоянно старался помешать ему пройти к упомянутым рудникам, расположенным в королевстве одного из его соседей по имени Чиканга, а губернатор не мог достигнуть рудников, не пройдя через все королевство Китеве... Причиной его отказа было отчасти нежелание, чтобы португальцы имели дело и торговлю с его врагом Чиканга и доставляли в его страну много тканей и бус для обмена их на золото из его рудников, благодаря чему тот мог стать богатым и могущественным..., а отчасти нежелание, чтобы португальцы получили сведения о его стране, пересекая все его королевство"22. Правитель Китеве призвал своих подданных оказать упорное сопротивление португальцам. По свидетельству Сантуша, он дал незваным пришельцам "много сражений, выступая против португальцев очень храбро и доставляя Баррету много трудностей...". Вооруженные лишь стрелами и дротиками, африканцы воочию убеждались в превосходстве огнестрельного оружия европейцев. Будучи не в состоянии противостоять этому оружию в открытом бою, они прибегли к тактике пассивного сопротивления: прятали на пути следования португальцев продовольствие, уходили из деревень в леса, затрудняя тем самым продвижение европейцев в глубь страны. Однако португальцам удалось добраться до города, где жил Китеве, который вынужден был бежать в горы со своими женами и большинством горожан. Баррету предал город огню23. Совершив этот традиционный мрачный церемониал португальских колонизаторов, Баррету с оставшимся войском направился в район золотых рудников. По свидетельству Сантуша, правитель княжества Чиканга послал встретить Баррету на пути с множеством провизии и коров. В ответ же он получил ткани и бусы. Воспользовавшись излишней доверчивостью этого вождя, Баррету сумел навязать ему соглашение, по которому португальцы впредь приобрели право беспрепятственного въезда в Маника и свободного обмена своих товаров на золото. Заключив столь выгодный договор, пришельцы обрели уверенность, что сумеют быстро прибрать к рукам золотые рудники. Но их ждало горькое разочарование. "Когда португальцы оказались в стране золота, - писал Сантуш, - они думали, что тотчас же смогут наполнить им мешки и унести столько, сколько найдут. Но, когда они провели несколько дней около рудников и увидели, с какими трудностями, трудом и риском для жизни кафры (африканцы. - А. Х.) извлекают его из недр земли и скал, их надежды были развеяны". После этого Баррету решил вернуться в Софалу, пройдя тем же путем, каким пришел в Маника, и готовясь к новым сражениям с владыкой Китеве. Но последний не рискнул оказать сопротивление европейцам и послал Баррету предложения о мире, "которые тот принял с большой радостью, желая обеспечить этот путь для торговцев из Софалы"24. Согласно договору, португальцы должны были выдавать Китеве ежегодно 200 кусков ткани, а взамен он обязывался разрешать им свободный проход через свои земли.
      После похода в Маника войско Баррету направилось в Чикова, где, по слухам, находились серебряные рудники. Для этого ему предстояло пройти через земли монгас - вассалов мономотапы, которые, по словам Сантуша, были "расположены на южном берегу реки (Замбези. - А. Х.), как и Сена, и Тете". Сантуш характеризует монгас как "черных язычников, очень храбрых и самых воинственных из всех племен, которые жили тогда на этих реках, и поэтому они доставили великие трудности нашим завоевателям, с которыми у них было множество битв"25. В боях с португальскими завоевателями монгас проявляли исключительное упорство и мужество26. Так, перед одним из сражений вперед вышла старая женщина, которая, бросив горсть пыли в сторону португальцев, заявила, что ослепит их всех, после чего их легко будет разбить и взять в плен. Африканцы двинулись на пришельцев, настолько уверенные в победе, что взяли с собой веревки, чтобы связать португальцев, как овец. Однако ударом из Фальконета была убита предрекавшая гибель врагу женщина. "Кафры были крайне удивлены неожиданным событием и опечалены смертью своей колдуньи, на которую очень надеялись. Однако они были не так напуганы, чтобы оставить битву, а, наоборот, начали ее и сражались весьма храбро"27.
      Баррету приказал подпустить наступавших плотными рядами монгас поближе, а затем с близкого расстояния открыть по ним огонь из Фальконетов и ружей. По словам де Коуту, "этим залпом было убито столько людей, что поле покрылось трупами, а когда дым рассеялся, кавалерия и пехота атаковали приведенную в замешательство толпу кафров. Их рубили до тех пор, пока они не отступили, оставив на поле боя более шести тысяч трупов, не считая многих, умерших в пути"28. Два дня спустя произошло еще более яростное сражение. Монгас использовали боевой порядок в виде полумесяца, который позже применили зулусы в борьбе с англичанами29. В третьем бою португальцы были вынуждены защищаться за частоколом, а затем отступить в Сена. Отряд Баррету уменьшился до 180 человек. Это были уже не прежние блиставшие выправкой и верившие в легкий успех, самонадеянные солдаты, а истощенные и больные люди, думавшие только о том, как бы "поскорее выбраться из проклятого африканского ада". Через две недели после возвращения в Сена, в мае 1573 г., Баррету умер от лихорадки. Его преемник В. Ф. Омем погрузил остатки разбитого войска на корабли и отплыл в Европу30. Итак, первый этап войны Португалии против Мономотапы закончился для португальцев бесславно. Колонизаторы на горьком опыте убедились, что захват золотых рудников - дело нелегкое. Воинственность и свободолюбие местных народов, силу и масштабы их сопротивления они явно недооценили.
      В 1574 г. Омем, собрав новую армию, отплыл в Софалу. Прибыв в этот порт, он направился к золотоносным землям Маника, путь к которым снова лежал через земли вождя Китеве. На этот раз Китеве решительно отказался пропустить европейцев, поскольку опасался, что, как только рудники будут открыты, одежда и бусы, получаемые благодаря торговле с португальцами, пойдут к Чиканга31. Будучи не в состоянии воспрепятствовать продвижению конкистадоров силой оружия, Китеве прибег к прежней тактике. Он приказал спрятать все продовольствие и засыпать колодцы. Относившийся к африканцам со свойственным португальцам презрением, де Коуту в данном случае не мог скрыть своего восхищения их изобретательностью. "Это показывает, - писал он, - что кафры уж не такие варвары, чтобы не суметь использовать ту же стратегию, которую применяли короли Персии..., когда в их королевство вторглись турки"32. После ряда стычек с аборигенами Омем достиг заветной цели и разбил свой лагерь недалеко от места, где находится современный Умтали. Осмотрев рудники, португальцы еще раз убедились, что без применения механизированного труда добыча руды будет малоэффективной. Вернувшись в Софалу, Омем решил повторить попытку завоевать Чикова, серебряные рудники которой, как он надеялся, могли бы с лихвой вознаградить его за неудачу. В Чикова португальцы предприняли интенсивные поиски серебряных рудников. Здешние жители прибегли к проверенной тактике, убегая из деревень в леса и унося с собой все продукты. Сантуш сообщает по этому поводу: "Ни один кафр не осмеливался указать точное местонахождение рудников, ибо они очень боялись, что португальцы после открытия этих рудников отнимут у них земли и выгонят их, и потому теперь все бежали, оставив страну португальцам, а также и для того, чтобы кто- нибудь из них не мог быть схвачен и принужден силой или пытками раскрыть тайну"33. Африканцы в борьбе с португальскими колонизаторами проявили массовой героизм. Народ Чикова, поголовно ушедший в леса, продемонстрировал не только большую силу духа и готовность к самопожертвованию, но и высокую степень организованности. Как видно из источников, не нашлось ни одного предателя, несмотря на "обещания и щедрые подарки, которые губернатор предложил каждому, кто покажет эти рудники"34. Тогда губернатор покинул стоянку и спустился вниз по реке к Сена, оставив в лагере 200 солдат. Укрывшись за частоколом в Чикова, они оказались в необычайно трудном положении, будучи со всех сторон окружены враждебным населением, стремившимся во что бы то ни стало избавиться от ненавистных чужеземцев. "Солдаты оставались в этом месте несколько месяцев, но не нашли никого, кто бы показал им то, что они желали знать, никого, кто бы продал им за деньги провизию, которую они просили, и потому они были вынуждены отнимать ее силой у кафров"35. Понимая, что штурм укрепленного португальского форта - дело рискованное, африканцы покончили с врагами с помощью хитрости. Они послали в португальский лагерь представителей, которые обещали показать, где находятся серебряные рудники. Оставив 40 человек для охраны форта, солдаты двинулись вслед за проводниками. Но, как только португальцы вступили в густые заросли, вышли из засады три тысячи вооруженных африканцев. Колонизаторы, атакованные со всех сторон, были почти все уничтожены. После этого удалось преодолеть и сопротивление гарнизона в форте.
      Таким образом, попытки Баррету и Омема овладеть местными богатствами окончились провалом. Португальцы не рисковали выходить далеко за пределы своих крепостей в Тете, Сена, Мозамбике, Софале и других местах, расположенных вблизи побережья. Но и там их жизнь не была безмятежной. Сантуш замечает, что "многие катастрофы случались с португальцами из-за их великой самоуверенности в этих землях и презрения, с которым они относились к кафрам"36. Хронист, отнюдь не питавший теплых чувств к африканцам, вынужден был признать, что конкистадоры часто терпели военные неудачи в борьбе с африканцами из-за своей кичливости, спеси, презрительного отношения к местному населению и недооценки интеллектуальных возможностей аборигенов. Однако с течением времени португальцы, получившие не один горький урок в сражениях с африканцами, постепенно вынуждены были менять свои оценки и стали считать их серьезными противниками: сильными, ловкими, храбрыми, умными и необыкновенно находчивыми.
      В 90-х годах XVI в. португальским пришельцам пришлось вести изнурительную войну с воинственным и свободолюбивым племенем мазимба (зимбас), жившим на северном берегу Замбези, напротив форта Сена37. А в начале XVII в. Мономотапа переживала значительные внутренние трудности вследствие восстаний вассально зависимых князей против центральной власти. Португальцы использовали эти междоусобные войны и в ряде случаев выступали подстрекателями. С помощью дипломатии, подарков и угроз им удалось добиться разгрома войсками мономотапы племени монгази, жившего на правом берегу Замбези38. Еще в конце XVI в. правителем Мономотапы стал Гатси Русере (1596 - 1627 гг.). Он вначале делал вид, что сотрудничает с колонизаторами. Но затем, накопив силы, начал бороться против них.
      Длительная подготовка его к борьбе объясняется, по-видимому, тем обстоятельством, что к этому времени португальцы стали активной политической и военной силой в Юго-Восточной Африке. Им удалось вытеснить из бассейна Замбези и с побережья Индийского океана арабских торговцев, оказывавших на протяжении всего XVI в. энергичное сопротивление проникновению в этот район португальцев. Борьба за высокодоходную торговлю с Мономотапой изобиловала острыми коллизиями, включая вооруженные столкновения, нападения, грабежи, интриги, заговоры, попытки привлечь на свою сторону африканских вождей, межплеменные конфликты и войны. Португальцы неоднократно приходили на помощь мономотапе и при этом каждый раз извлекали для себя выгоды в торговле и в использовании золотых и серебряных рудников. Первый раз они помогли Гатси Русере в 1597 - 1599 гг., когда против него восстал вождь Чунзо. В 1607 г., когда против мономотапы поднял восстание Матузианье, объявивший себя правителем Каранга, Гатси Русере оказал поддержку португальский купец из Тете Диогу Симоэнс Мадейра. Он сформировал небольшое войско из европейцев, вооруженных аркебузами, и, одержав ряд побед над Матузианье, вернул правителю Каранга почти все потерянные территории. За оказанную услугу пришлось дорого заплатить: португальцы еще более укрепили свои политические и экономические позиции в стране. Видимо, под их прямым нажимом мономотапа пожаловал Мадейре район Иньябанзо на правах личной собственности, уступил королю Португалии золотые и медные рудники, а также разрабатывавшиеся месторождения железа и олова. Под документом, санкционировавшим эту сделку, мономотапа собственноручно поставил три креста. С португальской стороны документ подписал Мадейра39.
      Это кабальное соглашение, насильственно навязанное африканскому правителю, фактически отдавало в руки португальцев огромные богатства Мономотапы. По-видимому, для того, чтобы подкрепить эти требования более убедительными аргументами и сделать их более "доходчивыми" для мономотапы, португальцы в августе 1607 г. устроили в его присутствии на берегу Мазоэ парад своих войск. Это, видимо, возымело эффект, так как мономотапа в тот же день согласился подписать документ. Однако действия Гатси Русере отнюдь не свидетельствовали о его полной капитуляции перед европейцами. Это был с его стороны лишь тактический маневр. Не имея достаточно сил для вооруженного отпора завоевателям и вынужденный отбивать атаки восставших вассалов, Гатси Русере вначале умело использовал действия португальцев в своих интересах, расправившись с их помощью с опасными соперниками. В то же время с большой долей уверенности можно предположить, что, оставаясь лояльным к португальцам, Гатси Русере рассматривал их как истинных и потенциальных соперников и, не теряя времени, накапливал силы для отпора завоевателям, военную тактику и оружие которых он тщательно изучал. Подписание мономотапой кабального соглашения с португальцами 1 августа 1607 г. обычно рассматривается буржуазными историками как триумф португальцев и полная капитуляция мономотапы. На наш взгляд, это соглашение было со стороны мономотапы вовсе не предательством интересов африканского населения, а вынужденным актом, своего рода "дипломатической хитростью" с целью выиграть время, необходимое для подготовки вооруженного отпора. Последующие события показали, что мономотапа вовсе не собирался выполнять условия соглашения, которые так и остались на бумаге. По-видимому, сами португальцы догадывались, что мономотапа ведет с ними сложную игру с тем, чтобы воспользоваться их помощью для укрепления своей власти, а потом освободиться от них. Недаром колонизаторы добивались, чтобы он послал двух своих сыновей к Д. С. Мадейре в качестве заложников. Живя в Тете, они были окрещены под именами Филиппа и Диогу и получили воспитание и образование под руководством монахов-доминиканцев40.
      Когда известие о кабальном договоре, навязанном мономотапе, достигло Мадрида, оно вызвало ликование королевского двора и его окружения. Испанский король Филипп III (в 1581 г. Португалия была присоединена к Испании) в предвкушении золота и серебра, которые, по его расчетам, должны были теперь потоком хлынуть из Африки в его казну, начал принимать спешные меры, чтобы столь неожиданно свалившееся на него богатство не выскользнуло из рук. В письме-инструкции (март 1608 г.) вице-королю Индии он приказал произвести реорганизацию колониальной администрации в Восточной Африке. С этой целью был назначен капитан-жерал (главнокомандующий). Это - высшее должностное лицо в Юго-Восточной Африке, которое, в свою очередь, подбирало капитанов отдельных фортов и регионов (капитаны в португальских колониях были облечены как военной, так и гражданской властью и имели весьма широкие права). Главная их задача состояла в поисках и эксплуатации золотых и серебряных рудников, на скорейшей разработке которых король настаивал. В письме-инструкции предусматривались постройка и усиление ключевых крепостей не только вдоль всего побережья, но и в глубинных районах Юго-Восточной Африки. В то же время король рекомендовал, чтобы будущий капитан-жерал не вмешивался во внутренние дела верховного правителя Мономотапы, дабы не оказаться втянутым в сложные перипетии африканской политики.
      В июле 1609 г. в Сена прибыл новый капитан-жерал Э. де Атайде. Послы мономотапы потребовали подарков ("куруа"), которые по традиции каждый новый португальский командующий должен был посылать правителю Мономотапы при вступлении в должность. Э. де Атайде посулил дать ткани, но не выполнил своего обещания. Действия колонизаторов, которые хищнически грабили страну, их алчность, жестокость и необузданный произвол вызывали всеобщую ненависть к ним. Отказ платить "куруа" явился поводом для открытого выступления жителей Мономотапы против португальцев. 1609 год стал тем рубежом, когда Гатси Русере перешел от накапливания сил к открытой борьбе против колонизаторов. Верховный правитель Мономотапы приказал отнять у португальских купцов все товары, которыми они торговали в его землях41. Этот акт мономотапы получил название "эмпата". Конфискацией португальской собственности, проведенной по всей стране, и убийством нескольких купцов правитель Мономотапы бросил открытый вызов португальцам, желая пресечь их произвол и избавиться от их контроля. Тогда Э. де Атайде решил начать войну против Мономотапы, получив поддержку со стороны португальских офицеров, которым военные действия сулили рабов, золото и другую богатую добычу42. В июле 1613 г. пришел приказ об отставке Э. де Атайде. Он отправился в Индию, но умер по дороге, оставив собственность в золоте и слоновой кости стоимостью в 110 тыс. крузадо43. Преемником Атайде стал Д. С. Мадейра. В 1614 г. он получил письмо от верховного правителя Мономотапы, в котором тот писал, что при условии, если ему будет прислано новым капитан-жералом товаров на 4 тыс. крузадо в качестве "куруа", Мадейра сможет пользоваться серебряными рудниками Чикова. Мадейра тотчас же послал требуемые товары. Тогда мономотапа направил своего человека к новому капитан-жералу, чтобы передать ему рудники. 15 апреля 1614 г. Мадейра вышел из Тете с сотней португальских солдат, с 600 воинами-банту и многочисленными рабами, несшими имущество и съестные припасы. 8 мая экспедиция достигла Чикова, где Мадейра построил форт Сан-Мигел. Посланец мономотапы не смог или не захотел указать местонахождение рудников, а вождь Чикова бежал, как только стала известна цель экспедиции. По требованию Мадейры верховный правитель прислал другого человека, по имени Черема. Когда Мадейра спросил его о местонахождении рудников, Черема "притворился, что ничего не знает о них, и сказал, что когда нужно серебро ему, то он приносит в жертву овец и куриц..., во сне они указывают ему, где находится серебро". Несмотря на подарки и увещевания, Черема показал только отдельные куски руды, но не сказал, где находятся сами рудники. Мадейра приказал жестоко избить его, бросить в тюрьму и "охранять так, чтобы ни один кафр не мог говорить с ним". Тогда Черема попросил о встрече с Мадейрой и сказал, что он не показывает рудники "из страха перед мономотапой, который, хотя и послал его показать их, тайно приказал ему не делать этого"44.
      Мадейра и его войско из-за отсутствия достаточного количества провизии не могли долго находиться в Чикова и, 24 июня 1614 г. покинув этот край, прибыли в Сена. По желанию испано-португальского двора Мадейра отправил солдат в Мозамбик, которому угрожало вторжение голландских конкистадоров. Выполнив этот приказ и не будучи в состоянии вести войну против Мономотапы, Мадейра решил задобрить ее правителя подарками, послав ткани и шелковое знамя. Он вернул мономотапе его старшего сына Филиппа, который возвратился к отцу в португальском костюме. Тот приказал ему тотчас же переодеться в традиционную одежду каранга. Позднее Филипп, имевший свои цели, бежал к португальцам. Мономотапа, взбешенный изменой сына, обещал награду тому, кто убьет предателя, и решил начать войну против португальцев. Главная причина такого решения крылась в нежелании отдать иноземным пришельцам Чикова45. Этого он добился, успешно атаковав в марте 1615 г. форт Сан-Мигел.
      В 1619 г. в Тете прибыл вновь назначенный капитан-жерал Н. А. Перейра с инструкциями короля Филиппа сохранить хорошие отношения с мономотапой и продолжать поиски золотых, серебряных и медных рудников. На нового капитан-жерала возлагались серьезные надежды - захватить столь желанные рудники. Перейре предписывалась "приступить к завоеванию с достаточным числом дисциплинированных солдат, привыкших к климату Мономотапы, обменяв для этого солдат, посланных из Лиссабона, на солдат, находящихся в крепости Мозамбик". Однако все усилия конкистадоров завладеть серебряными рудниками наталкивались на упорный отказ африканцев открыть их местонахождение46. Буржуазные историки обходят молчанием тот поразительный и волнующий исторический факт, что в течение многих десятилетий народ Мономотапы, несмотря на всевозможные ухищрения колонизаторов, прибегавших к подкупам, угрозам и репрессиям, скрывал от них местонахождение рудников. Эпопея героической и полной актов самопожертвования борьбы аборигенов за спасение природных богатств своей страны должна быть яркими буквами вписана в историю борьбы народов Африки против колониализма.
      В 1627 г. верховным правителем Мономотапы стал Капранзине, сын Гатси Русере. В ноябре 1628 г. Перейра направил к нему своего эмиссара Ж. де Барруша, но новый мономотапа приказал объявить "эмпата" по всей стране47. Некоторые буржуазные историки пытались объяснить эту акцию отсутствием или недостаточной ценностью подарка, который прислал Перейра Капранзине48. Это объяснение представляется малоубедительным. В действительности мономотапа был обеспокоен растущей активностью португальцев и их упорными попытками завладеть рудниками и установить контроль над его страной. Это беспокойство не осталось не замеченным португальцами.
      Капранзине решил оказать вооруженное сопротивление захватчикам. Став во главе большого войска, мономотапа атаковал форты Массапа и Луанзе. Португальцы двинулись на помощь осажденным. Решительная битва произошла около Луанзе в декабре 1628 года. Капранзине был разбит и некоторое время спустя низложен. Новым мономотапой стал ставленник португальцев Мануза (по другим источникам, Мавура), дядя Капранзине49. 24 мая 1629 г. португальские пришельцы заставили Манузу подписать кабальный договор, в котором тот признал себя вассалом короля Португалии. Согласно договору, мономотапа давал португальцам разрешение искать и эксплуатировать рудники драгоценных металлов. Он обязался в течение года изгнать из своей страны всех мусульман и разрешить португальцам конфисковать их имущество, отказался от претензий на земли, прилегающие к крепости Тете, и сам должен был посылать три куска золота каждому новому капитану Мозамбика. Миссионерам было позволено строить церкви по всей стране. Португальские послы освобождались от церемоний, предусмотренных местными традициями. Мономотапе предлагалось предоставить свободу действий португальским торговцам и не укрывать беглых рабов. Через восемь месяцев после подписания кабального договора Мануза согласился исповедовать христианство50. Договор, заключенный с марионеточным правителем, получил одобрение мадридского двора. Дж. Даффи пишет: "Первый раз в истории колонии португальцы добились нелегкого господства над большей частью племен макаранга"51.
      В апреле 1631 г. король Филипп IV направил инструкции вице-королю Индии, в которых настоятельно требовал принять меры для открытия и разработки золотых, серебряных и медных рудников Мономотапы. Вице-королю предписывалось построить крепость в центре страны и укрепить устья рек Келимане и Луабо. Три куска золота, которые обязался посылать мономотапа, предлагалось отправлять в Мадрид. "Зная, что одно из главных условий договора, заключенного с мономотапой, - писал король, - состояло в том, что он должен быть моим вассалом и давать ежегодно три куска золота капитанам Мозамбика и что они должны посылать ему взамен какой-либо подарок, считаю нужным сообщить вам, что, поскольку эти три куска золота даются как знак подчинения и вассалитета, следует представлять мне лично эту дань"52. Между тем Капранзине, оправившись от поражения, не оставил намерений изгнать европейцев. К 1631 г. он объединил под своими знаменами большое число враждебно настроенных к португальцам вождей, включая и вождя Маника.
      Освободительная война, начатая против португальских захватчиков народом каранга под руководством Капранзине, заслуживает внимания не только благодаря своим масштабам, но и как яркое свидетельство солидарности различных африканских племен и тенденции к консолидации всех сил в борьбе против завоевателей. После ряда сражений португальцы были загнаны в форты Сена и Тете. На помощь осажденным поспешил капитан Мозамбика, который нанес Капранзине поражение. По словам Даффи, "Лиссабон был окрылен такими новостями и упорно твердил о возрождении планов эксплуатации неоткрытых рудников, но все эти попытки были бессистемными и, как всегда, безуспешными. Первым практическим результатом того, что они имели марионеточного мономотапу, явились энергичная экспансия миссионерской активности и крах африканского сопротивления. Отдельные португальцы с помощью подарков или подкупов, а также взяток и угроз смогли овладеть великими путями на Замбези, которой они управляли"53. С помощью своей марионетки-мономотапы португальцы открыли в бассейне Замбези ряд факторий, установив полную монополию на торговлю в этом районе. Образовался контролируемый ими единый торговый район Марамука, где африканцы были вовлечены в торговлю с европейцами, которая носила неэквивалентный характер. Торговый обмен сопровождался, а чаще всего заменялся внеэкономическим присвоением.
      Мануза умер в 1652 г., после 22 лет правления, в течение которых он был послушным орудием в руках португальских хозяев. Законный наследник трона мономотапы - сын Капранзине задолго до этого был вывезен португальцами в Гоа, где его определили в орден доминиканцев. Португальцы провозгласили новым мономотапой сына Манузы, который принял христианство, и это событие с огромной помпой было отпраздновано в Лиссабоне и в Риме54. Однако радость была преждевременной. Хотя португальцам удавалось сажать на трон в Мономотапе своих марионеток, в стране нарастало антипортугальское движение, которое охватывало все новые и новые районы. Вскоре колонизаторам пришлось иметь дело с человеком, который положил конец португальскому засилью в Мономотапе. Имя этого человека - Домбо Чангамире - сейчас незаслуженно забыто, хотя оно должно занять свое место в ряду самых выдающихся фигур в истории африканского континента. Его происхождение неизвестно. По-видимому, он был вождем племени розви - давнего соперника каранга. Мономотапа пожаловал ему земли, соседствовавшие с "королевством" Бутуа. Чангамире вел войну против Бутуа и овладел этим "королевством". Провозгласив себя вождем Бутуа, Чангамире начал вооруженную борьбу против ненавистных ему европейцев. Ему тайно помогал и сам мономотапа, не решившийся, однако, на открытое выступление против португальцев. В борьбе против чужеземцев Чангамире опирался на поддержку подавляющего большинства коренного населения.
      Португальские колонизаторы, уверенные в своей полной безнаказанности благодаря обладанию огнестрельным оружием, грабили, убивали и обращали в рабство местное население. При этом среди них функции были четко распределены: солдаты убивали, торговцы покупали и перепродавали родственников и имущество убитых, священники отпускали грехи солдатам и купцам. Все они наживали огромные богатства на продаже в рабство десятков тысяч африканцев. Мономотапа Мануза признавал, что португальские торговцы "причиняли огромный вред туземцам, убивая одних, раня других, воруя их сынов и дочерей, а также коров из их стад"55. Особенно дикий произвол чинили португальские колонизаторы в Маника и других районах добычи золота. Они прибегали к изощренным пыткам, чтобы заставить местных жителей указать, где находятся рудники. Но их усилия были тщетными: они обычно не могли получить нужных сведений. К тому же многие аборигены бежали из этих районов, которые вскоре почти совсем обезлюдели. Насилие и произвол португальцев повсюду вызывали чувства негодования и ненависти. В конце XVII в. эти чувства нашли выход в вооруженном восстании Чангамире против португальского господства. Накопившееся возмущение вызвало взрыв, против которого оказались беспомощными и более совершенное оружие и военная организация европейцев. По словам историка Аксельсона, "волна общего чувства преодолела даже страх туземцев перед превосходством португальцев в оружии, и последние... были вдребезги разбиты"56.
      Восстание началось в 80-х годах XVII века. Первая битва между Чангамире и португальцами произошла у Маунго. Она продолжалась целый день. Воины Чангамире пять раз атаковали оборонявшихся португальцев. Хотя африканцы несли тяжелые потери, они вновь и вновь бесстрашно бросались на врага. Африканским лучникам нелегко было противостоять европейским мушкетам и аркебузам, но слабость своего оружия они восполняли необыкновенной силой духа и отвагой. Наступила ночь, а битва все продолжалась. Португальцы спешно укрепляли свой лагерь. Тогда Чангамире прибег к военной хитрости, свидетельствовавшей о его воинском даровании. Он приказал разжечь костры в разных местах на значительном расстоянии друг от друга. В португальском лагере решили, что это лагерные огни вновь прибывших подкреплений противника. Среди африканских войск в португальском лагере началась паника, и многие африканские рекруты бежали. За ними вынуждены были последовать и португальцы. Уловка Чангамире принесла ему успех. На сторону победоносного африканского вождя переходили все новые и новые племена, и его силы быстро увеличивались. Вскоре под его контролем оказалась вся северная часть современной Родезии. Португальцы перешли к обороне. Вокруг Сена и Тете спешно возводились крепостные стены. В феврале 1687 г. совет по делам заморских территорий рекомендовал отправить значительное число солдат в форт Мозамбик, "ибо эта крепость - единственный якорь спасения"57.
      В начале 90-х годов XVII в. умер мономотапа Мукомбве. Правителем стал его брат Ньякамбиро. Он пошел на открытый союз с Чангамире и посоветовал ему атаковать португальские форты. Опираясь на военную и моральную поддержку мономотапы, Чангамире в ноябре 1693 г. внезапно напал на форт Дамбараре. Застигнутые врасплох португальцы не смогли оказать сопротивления и были разгромлены. Это страшное поражение повергло португальцев в отчаяние. В поисках выхода они направили специальный отряд в Зимбабве с целью убить мятежного мономотапу. Однако отряд встретил у резиденции вождя столь многочисленную охрану, что в панике бежал, преследуемый африканцами. Между тем победоносные войска Чангамире заняли почти все земли каранга, блокировав португальские форты Сена и Тете. Не успев возвести крепостные стены вокруг города, обитатели Сена расставили вооруженные патрули на улицах и поставили пушки у городских ворот. Войска Чангамире освободили от португальцев Манику. Португальские торговцы и резиденты бежали в Софалу. Лишь внезапная кончина в середине 90-х годов Чангамире несколько изменила положение. По-видимому, он был умерщвлен наемниками португальцев.
      Несмотря на смерть Чангамире, поднятое им восстание нанесло сокрушительный удар португальцам в Юго-Восточной Африке. Оно положило конец португальскому политическому влиянию за пределами нынешних границ Мозамбика. Восстание Чангамире окончательно подорвало также и могущество Мономотапы. Некогда великая "империя" распалась на части и потеряла свое былое значение. В результате португальской колониальной экспансии и междоусобных войн внутри государства Мономотапа народ каранга оказался раздробленным. С этого времени каждое племя стало рассматривать себя как независимое. Практически португальская экспансия была главной причиной распада государства Мономотапа, завершившегося в начале XVIII века. Мономотапа сохранил лишь маленький район к югу от Замбези. Его власть стала пустой фикцией. В ряде случаев он являлся марионеткой в руках хозяйничавших в стране португальцев. Огромная территория между Замбези и Северным Трансваалем оказалась под властью династии Чангамире, которая правила здесь почти до середины XIX века.
      В течение долгого времени португальские колонизаторы не могли установить полный политический и идеологический контроль над этим государством. Борьба с народом каранга на протяжении почти двух веков стоила им таких огромных материальных и людских потерь, что это сопротивление можно рассматривать как один из факторов, обусловивших последующее крушение португальского колониального могущества в Восточной Африке и потерю португальцами всех владений за пределами современного Мозамбика. За государством Мономотапа должна быть признана, в частности, та историческая заслуга, что оно нанесло португальской колониальной империи серьезный удар в одном из жизненно важных для него районов. Народ каранга совершил замечательный подвиг, проявив лучшие качества африканцев - несгибаемое мужество, силу духа и неукротимую страсть к свободе. В упорных сражениях с колонизаторами формировались традиции освободительной борьбы, которые, подобно эстафете, передавались затем от одного поколения к другому. Эти славные традиции вдохновляют ныне народы португальских колоний в их борьбе с империалистическими угнетателями.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Подробнее см. Л. А. Фадеев. Мономотапа. Древняя африканская цивилизация. "Африканский этнографический сборник". IV. 1962; его же. Буржуазная историография генезиса средневековых государств банту в Юго-Восточной Африке. "Вопросы истории", 1962, N 4; его же. Мономотапа. (Опыт исследования общественно-экономического строя народов междуречья Замбези - Лимпопо в средние века). "Советская этнография", 1961, N 3.
      2. J. dos Santos. Ethiopia Oriental. In: G. M. Theal. Records of South-Eastern Africa. Vol. VII. Cape Town. 1964, pp. 272 - 274. Племенной состав населения Мономотапы исследован в работах: G. M. Theal. The Portuguese in South Africa. L. 1897; H. A. Junod. The Life of a South African Tribe. T. I. L. 1927; M. Correa. Racas do Imperio. Porto. 1943.
      3. Л. А. Фадеев. Мономотапа. Древняя африканская цивилизация, стр. 73 - 74; Н. А. Ксенофонтова. Машона Междуречья в конце XIX - начале XX вв. (Очерк общественных отношений.) Кандидатская диссертация. М. 1971.
      4. J. dos Santos. Op. cit., p. 286.
      5. "Extractos da Decada composta por Antonio Bocarro". In: G. M. Theal. Records... Vol. III. Cape Town. 1964, pp. 355, 357. Португальские авторы обычно называли правителей этих мелких политических образований и племенных вождей "королями" и даже "императорами", произвольно перенося на своеобразные африканские институты привычные европейские политические категории.
      6. D. de Gois. Cronica do felicissimorei D. Manuel. Coimbra. 1949 - 1955. Pt. II. Cap. X.
      7. "The Book of Duarte Barbosa". L. 1918; D. de Gois. Op. cit., p. 36.
      8. J. dos Saittos. Op. cit., p. 288.
      9. D. de Gois. Op. cit., pp. 35, 36.
      10. Ibid., p. 36. Политические, и социальные институты Мономотапы подробно исследованы в работах Л. А. Фадеева, Н. А. Ксенофонтовой и других.
      11. J. Duffy. Portuguese Africa. Cambridge. 1959, p. 107.
      12. "Da viagem do padre D. Goncalo ao Reino de Manamotapa e de seu felice transito". In: G. M. Theal. Records... Vol. II. Cape Town. 1964, p. 108.
      13. Ibid., p. 109.
      14. "Carta que Antonio Caiado escrevou de Manamotapa a outro seu amigo...". Ibid., p. 99.
      15. J. Duffy. Op. cit., p. 107.
      16. W. G. L. Randles. L'image du Sud-Est Africain. Lisboa. 1959, p. 177.
      17. "Documentacao ultramarina". Vol. II. Lisboa. 1960, p. 173; F. Ch. Danvers. The Portuguese in India. Vol. II. L. 1894, p. 13.
      18. D. de Couto. Asia: dos feitos que os portuguezes fizeram na conquista e descobrimento das terras e mares do Oriente. Iru G. M. Theal. Records.... Vol. VI. Cape Town. 1964, pp. 357 - 358.
      19. Ibid., pp. 370, 372.
      20. Ibid., pp. 372 - 373.
      21. F. Ch. Danvers. Op. cit., pp. 16 - 17.
      22. J. dos Santos. Op. cit., p. 217. Потомки племени китеве и сейчас живут в Мозамбике под этим названием.
      23. Ibid., p. 218.
      24. Ibid., pp. 218 - 219.
      25. Ibid., p. 263.
      26. J. Wills. An Introduction to the History of Central Africa. L. 1964, p. 36.
      27. J. dos Santos. Op. cit., p. 264.
      28. D. de Couto. Op. cit., pp. 376, 377.
      29. [J. G. Dubois-Fontanelle]. Anecdotes africaines depuis l'origine, ou la decouverte des differents royaumes qui composent L'Afrique, jusqu'à nos jours. P. 1775. p. 132.
      30. J. Duffy. Op. cit., p. 38.
      31. D. de Conto. Op. cit., pp. 387 - 388.
      32. Ibid., p. 388.
      33. J. dos Santos. Op. cit., p. 282.
      34. Ibid., p. 283.
      35. Ibid., pp. 283, 284.
      36. Ibid.
      37. Потомками этого племени, по-видимому, являются современные мазимба - одно из племен, говорящих на диалекте языка ньянджа.
      38. G. M. Theal. The Portuguese in South Africa, p. 130.
      39. "Extractos da Decada composta por Antonio Bocarro", pp. 367 - 370.
      40. Ibid., pp. 369, 372.
      41. Ibid., pp. 382 - 383.
      42. Ibid., p. 386.
      43. G. M. Theal. History of South Africa. Vol. II. Cape Town. 1964, p. 390.
      44. "Extractos da Decada composta por Antonio Bocarro", pp. 399, 400.
      45. E. Axelson. Portuguese in South-East Africa. 1600 - 1700. Johannesburg. 1960, p. 45.
      46. Ibid., p. 183.
      47. B. Rezende. Do estado da India. 1635. In: G. M. Theal. Records... Vol. II, p. 415.
      48. G. M. Theal. History of South Africa. Vol. II, p. 405.
      49. "Letter from the Rev. Fr. Geronimo. Advices from Goa of 1630". In: G. M. Theal. Records... Vol. II, p. 429; E. Axelson. Op. cit., p. 70.
      50. G. M. Theal. History of South Africa, pp. 406 - 407.
      51. J. Duffy. Op. cit., p. 46.
      52. "Letters from the King to the Viceroys of India". In: G. M. Theal. Records... Vol. IV. Cape Town. 1964, pp. 216, 221.
      53. J. Duffy. Op. cit., p. 47.
      54. G. M. Theal. Records... Vol. II, pp. 443 - 444; E. A. Alpers. Dynasties of the Mutapa-Rozwi Complex. "The Journal of African History", 1970, vol. XI, N 2; D. P. Abraham. Maramuca in the Combined Use of Portuguese Records and Oral Tradition. Ibid., 1961, vol. II. N 2.
      55. Ibid., p. 125.
      56. E. Axelson. Op. cit., p. 194.
      57. Ibid., p. 180.
    • Козлов О. Ф. Хованщина
      Автор: Saygo
      Козлов О. Ф. Хованщина // Вопросы истории. - 1971. - № 8. - С. 200-205.
      Смутно и тревожно было в Московском Кремле в последних числах апреля 1682 года. Умирал царь Федор Алексеевич. Бояр и придворных занимал вопрос: кто из двух братьев будет провозглашен царем - Иван или Петр? И кто будет править за нового царя? Ведь ни больной и.слабоумный юноша Иван, ни десятилетний мальчик Петр не могли управлять государством. В той обстановке резко усилилась борьба между двумя соперничавшими боярскими группировками: Милославскими и Нарышкиными. Первая намеревалась провозгласить царем Ивана, вторая - Петра. Нарышкины - родственники второй жены царя Алексея Михайловича, - заручившись поддержкой патриарха Иоакима, объявили царем Петра. Правительницей стала мать Петра, царица Наталья Кирилловна. Старые временщики Языковы, Лихачевы были удалены от двора, а их место заняли новые. Волна событий подняла выше всех брата царицы Ивана Кирилловича Нарышкина, которому в 23 года был пожалован сан боярина и оружничего, что вызвало явное неодобрение других бояр. Не обладая серьезным опытом управления, Нарышкины в предвидении возможных затруднений возлагали большие надежды на прибытие в Москву опытного администратора А. С. Матвеева.
      При Алексее Михайловиче он занимал ответственные посты в государственном аппарате, но после смерти царя происками И. М. Милославского, фактически возглавлявшего правительство при царе Федоре, был удален от двора и сослан. По прибытии в Москву А. С. Матвеев должен был стать ближайшим помощником царицы.
      Вскоре возникли осложнения: на третий день царствования Петра стрельцы подали челобитную на своих полковников, обвиняя их в "насильствах, налогах и всяких разорениях". Челобитную стрельцов поддержали солдаты полка нового строя М. О. Кравкова, также подавшие жалобу на своего полковника. Выступление московских стрельцов было настолько сильным, что обеспокоенное этим правительство Натальи Кирилловны было вынуждено удовлетворить требования стрельцов и распорядилось бить полковников батогами и взыскать с них большие суммы денег. По словам очевидца, датского резидента Розенбуша, "полковники перед приказом были раздеты, положены на брюхо и сечены до тех пор, пока стрельцы не закричали "довольно"1. Следует отметить, что это была повторная челобитная стрельцов. Первую, еще при Федоре Алексеевиче, подавали стрельцы полка Пыжова на своего полковника, который систематически не выдавал им половину денежного жалованья. Дело было решено тогда не в пользу стрельцов. Стрелецких выборных повелели бить кнутом и отправить в ссылку2.
      Совершенствование военного дела и военной техники требовало от стрельцов довольно сложной выучки, приобретаемой постоянными упражнениями. Между тем стрельцы были не только воинами. В свободное от службы время они занимались мелкой торговлей и ремеслами. Некоторые из них, накопив достаточную сумму денег, покупали в торговых рядах лавки или брали казенные подряды. Ко всем правительственным мероприятиям, связанным с изменением положения стрельцов, они относились настороженно. Особенно сильное их возмущение вызывали злоупотребления властью со стороны стрелецких полковников. Наконец, многие стрельцы являлись раскольниками. В силу этих обстоятельств стрельцы в конце XVII в. были легко возбудимой массой. Поэтому различные придворные группировки нередко старались использовать их в борьбе за власть.


      Царь Петр Алексеевич во время стрелецкого бунта. Октавия Россиньон, 1859

      Стрелецкий бунт. Н. Д. Дмитриев-Оренбургский, 1862

      Петр Великий в детстве, спасаемый матерью от ярости стрельцов. К. Штейбен, 1830

      Никита Пустосвят. Прения о вере. В. Перов, 1880-1881
      Вернемся, однако, к описываемым событиям. Добившись удовлетворения своих требований, стрельцы все же не были уверены, что правительство Натальи Кирилловны, укрепив свое положение, не расправится с ними. Поэтому их никак не устраивал приезд в Москву 11 мая А. С. Матвеева. Не желала этого и партия Милославских. И вот 15 мая в Москве ударили в набат. По его сигналу вооруженные стрельцы ворвались в Кремль. Дело в том, что к этому времени по Москве был пущен слух, будто Нарышкины тайно "извели" царевича Ивана, и стрельцы явились к царскому двору, чтобы покарать "убийц". По совету Матвеева было решено вывести на крыльцо и Петра и Ивана, чтобы стрельцы воочию убедились в ложности слуха. При появлении царевичей стрельцы и пришедшие с ними горожане несколько притихли. Некоторые стрельцы поднимались на крыльцо и спрашивали Ивана, "прямой ли он царевич Иван Алексеевич, и кто из бояр-изменников его изводит". "Меня никто не изводил, и жаловаться мне не на кого"3, - отвечал Иван. Однако стрельцы не уходили, а требовали, чтобы им выдали Матвеева и Ивана Нарышкина, который будто бы примерял царскую корону и надевал на себя бармы. Князья М. А. Черкасский и И. А. Хованский уговаривали стрельцов разойтись по домам. Тогда стрельцы подали им длинный список, в котором значились те, кого они требовали выдать на расправу: князья Ю. А. и М. Ю. Долгорукие, Г. Г. Ромодановский, К. П. и И. К. Нарышкины, А. С. Матвеев, И. М. Языков и другие. Тем временем часть стрельцов, не ожидая ответа на свои требования, прошла из сеней Грановитой палаты на Красное крыльцо и сбросила на подставленные копья боярина Матвеева. Патриарх попытался было остановить их, но ему не дали говорить, а из толпы закричали: "Не нужно нам ни от кого никаких советов, время разбирать, кто нам надобен". Расправившись с Матвеевым, стрельцы ворвались во дворец, крича, что они изведут всех государевых недоброхотов.
      Найдя в алтаре дворцовой церкви Воскресения спрятавшегося там Афанасия Нарышкина, стрельцы выволокли его на площадь и зарубили. В тот же день они убили Г. Г. Ромодановского, фаворита умершего царя Федора боярина Языкова, думного дьяка Лариона Иванова и нескольких других бояр и думных людей. Тогда же они лишили жизни М. Ю. и Ю. А. Долгоруких. На следующий день стрельцы снова пришли в Кремль и потребовали выдать им И. К. Нарышкина, грозя в противном случае перебить всех бояр. Стрельцов удалось уговорить уйти. Но вскоре они пришли снова и заявили, что на этот раз без И. К. Нарышкина не уйдут. Требование стрельцов поддержала царевна Софья, сказавшая царице: "Брату твоему не отбыть от стрельцов; не погибать же нам всем за него". Бояре, напуганные стрелецкими угрозами, также просили царицу выдать брата стрельцам. О:степени испуга бояр свидетельствует такой факт: когда Иван прощался с сестрой, к ним подошел князь Яков Одоевский и стал их торопить: "Сколько вам, государыня, не жалеть, а все уж отдать придется, а тебе, Ивану, отсюда скорее идти надобно, а то нам всем придется погибнуть из-за тебя"4. Как только Нарышкин вышел из дворца, его схватили стрельцы и потащили в застенок Константиновской башни, где стали пытать, обвиняя в государственной измене, а затем казнили на Красной площади. Спустя два дня по требованию стрельцов был пострижен в монахи дед царя Петра боярин К. П. Нарышкин.
      Став хозяевами в столице после событий 15 и 16 мая, стрельцы строго следили за порядком в городе. "Во все время кровопролития, - писал Розенбуш, - воровство и грабеж тотчас наказывались смертью, хотя бы украденная вещь не стоила алтына... Ни о каких грабежах, ни о поджогах не было слышно... Ночью по всем улицам содержалась хорошая и крепкая стража, и все утихло, как будто ничего не случилось"5. Пытаясь упрочить свое новое положение официальным актом, стрельцы добились от правительства грамоты с перечислением их заслуг. Стрелецкое войско переименовали в "надворную пехоту", а на Красной площади решено было поставить столб с перечнем заслуг стрельцов. По словам одного из иностранцев, "на площади поставлен четвероугольный столб, на нем выделаны два отверстия наподобие окон, в отверстиях будут вставлены черные доски с надписями, начертанными белыми буквами"6.
      Итак, со многими Нарышкиными расправились. Возникают вопросы: кто направлял действия стрельцов и кем был составлен "проскрипционный список"? Очевидцы событий сообщали, что список был составлен И. М. Милославским, организатором заговора против Нарышкиных. Однако - некоторые факты заставляют сомневаться - в этом. Если считать, что Милославский был главой заговора, то почему же после переворота он был смещен со всех занимаемых, им до этого постов? По словам современника событий А. А. Матвеева, И. М. Милославский, поссорившись с князем Хованским, боялся за свою жизнь, "ездя по подмосковным своим вотчинам, всячески укрываясь, как бы подземный крот"7. Непонятно также, зачем Милославскому понадобилось включать в список близких ему лиц. Среди бояр и думных дьяков там были названы думные дьяки. Аверкий Кириллов и Григорий Богданов, помощники Милославского. Если придерживаться рассматриваемой версии, то логически следовало ожидать, что немедленно после расправы над Нарышкиными Милославские объявят царем Ивана и захватят регентство в свои руки. Однако этого не случилось. Прошло восемь дней после избиения Нарышкиных, когда впервые было выдвинуто требование об избрании Ивана на царство. А ведь в таком водовороте событий восемь дней - большой срок.
      Гораздо более заметную роль в событиях сыграл князь Иван Андреевич Хованский. Потомок великого князя Литовского Гедимина, Хованский очень гордился своим происхождением и ненавидел "худородных" Лихачевых, Языковых и Нарышкиных, захвативших почетные и руководящие посты в государственном управлении, в то время как он должен был довольствоваться более чем скромным положением боярина не у дел. Сына его, князя Петра Ивановича, держали на службе вдали от столицы. Незавидное положение Хованских было усугублено еще и обеднением его рода. Все, вместе взятое, несомненно, могло заставить князя Хованского выступить на стороне восставших стрельцов и с их помощью расправиться с ненавистными временщиками. "Проскрипционный список", по мнению чл.-корр. АН СССР С. К. Богоявленского, был составлен не без участия Хованского. На это, в частности, указывает и такой факт: в список был включен Г. Г. Ромодановский, которого трудно заподозрить в симпатиях к Нарышкиным. А вот у Хованского с ним были старые счеты, забыть о которых тот, без сомнения, не мог. Истоки вражды восходят к 1668 г., когда П. И. Хованский по местническим счетам отказался быть полковым воеводой вместе с Г. Г. Ромодановским. В этом князя Петра поддержал его отец, за что по царскому указу и был посажен в тюрьму, а молодой Хованский под конвоем выслан на крестьянской телеге в полк.
      Вряд ли забыли заносчивые потомки Гедимина и "вину" думного дьяка А. Кириллова, в прошлом посадского человека, осмелившегося сделать строгое внушение П. И. Хованскому за упущение по службе в бытность его воеводой на Северной Двине. Конечно, И. А. Хованский прямо не поднимал стрельцов на восстание. Но, снискав их расположение нарочитой простотой обращения и приверженностью к старым обычаям, он стремился воспользоваться волнениями стрельцов в личных целях. Популярности Хованского среди стрельцов способствовало также и то, что он покровительствовал раскольникам, многие из которых были стрельцами. Вполне возможно, что именно им был пущен по Москве слух о том, что Иван Нарышкин задумал сделаться царем и примерял корону. Так или иначе, но волею судеб Хованский выдвинулся тогда на передний план и приобрел в столице большое влияние, что подтверждается показаниями датского посла Розенбуша. 16 мая в присутствии царицы Марфы Матвеевны (вдовы царя Федора) и царевны Софьи И. А. Хованский спрашивал стрельцов, не следует ли отправить Наталью Кирилловну в монастырь. Предложение Хованского стрельцы встретили криками одобрения8. Замысел Хованского был коварным: если Петр будет царем, то стоит только отправить Наталью Кирилловну в монастырь, и никто из Нарышкиных не сможет быть регентом по праву родства. Такой оборот дела больше всего устраивал Хованского, так как тогда вся власть могла бы перейти непосредственно к нему. Меньше всего его устраивал Иван в качестве царя, так как при нем регентом стал бы И. М. Милославский. Что касается царевны Софьи, то на первых порах после ослабления Нарышкиных ей было невыгодно заточение в монастырь царицы Натальи Кирилловны, поскольку это усиливало позиции Хованского.
      Подготавливая захват власти, Софья стала сколачивать свою партию из виднейших бояр и привлекать к себе стрельцов. Последнее ей было необходимо, чтобы лишить Хованского поддержки. Одновременно с этим в стрелецких полках намеренно вели разговоры в пользу царя Ивана: 25 мая выборные от стрельцов снова направились в Кремль, заявив, что к ним приходила постельница Федора Семенова и говорила, что царь Иван "болезнует о своем государстве, да и государыни де царевны о том сетуют". Вопрос о двоевластии был поднят еще 23 мая, и думные люди беспрекословно все "согласны учинилися". Но в этот день еще не решили, кто из двух царей будет старшим. Заявление стрельцов выдвигало на первый план царя Ивана, а Петру предназначалась второстепенная роль9. Учитывая требования стрельцов, боярская дума, патриарх и высшее духовенство 26 мая объявили выборным стрельцам и всему народу: Ивану быть первым царем, Петру - вторым. Стрельцам были выданы из казны ценные подарки; велено кормить бесплатно каждый день по два полка. Но волнения среди стрельцов продолжались. Спустя три дня их выборные пришли в Кремль с новым требованием: по молодости обоих царей управление государством поручить их сестре, царевне Софье. И это требование было выполнено.
      Теперь, когда Софья взяла власть в свои руки, ей в первую очередь захотелось расправиться с И. А. Хованским: только тогда могла она чувствовать себя полновластной правительницей. Чтобы подорвать влияние Хованского и расположить к себе стрельцов, Софья с удвоенной энергией стала удовлетворять их претензии. Им была выплачена огромная по тому времени сумма - 240 тыс. рублей. Кроме того, Софья распорядилась выдать каждому стрельцу по 10 рублей. Задача, которую поставила перед собой Софья, облегчалась тем, что положение Хованского не было прочным. Из-за своего самомнения, а главным образом потому, что он не имел никакой опоры, кроме стрельцов, он не мог создать вокруг себя постоянную и значительную группу преданных ему и влиятельных в стране людей, которых можно было бы поставить во главе приказов. Поэтому среди руководителей государственных учреждений осталось много лиц, выдвинувшихся еще при царе Федоре. Этот отряд пополнился сторонниками Софьи и Милославских, среди которых видную роль играл фаворит Софьи князь В. В. Голицын. А Хованский мог рассчитывать только на стрельцов. Но многие из них уже переметнулись на сторону Софьи, которая постепенно стала оттеснять Хованского на задний план. В день венчания на царство Ивана и Петра никто из Хованских не выполнял никаких почетных обязанностей. Перед началом церемонии было "сказано боярство" И. А. Хованскому и М. А. Плещееву, старому врагу Хованских, принадлежавшему к второстепенному дворянскому роду. Пожалование боярства Плещееву одновременно с Хованским было прямым оскорблением Хованских, которые как представители высшего дворянства имели право переходить из стольников в бояре, минуя окольничество.
      Видя, что положение его весьма непрочно, И. А. Хованский сделал ставку на раскольников, составлявших примерно половину московских стрельцов. При этом он надеялся привлечь некоторую часть московского посада, поскольку среди посадских людей тоже были раскольники. К этому времени на площадях столицы стрельцы стали вести открытый разговор о том, что настало время "постоять за старую веру". В полку Титова даже приступили к составлению челобитной, в которой от патриарха и властей требовался ответ, за что они "старые книги возненавидели и возлюбили новую, латинскую веру". Составив с помощью монаха Сергия и других слобожан челобитную, стрельцы передали ее Хованскому, который сказал их выборным: "Я и сам грешный вельми желаю, чтобы по-старому было в святых церквах единогласно и немятежно..., несумненно держу старое благочестие, чту по старым книгам и воображаю на лице своем крестное знамение двумя перстами". Хованский обещал подать челобитную государям и правительнице Софье. Договорились и о том, чтобы 23 июня на. Лобном месте или в Кремле на Соборной площади устроить диспут с патриархом и архиереями. От раскольников должен был выступить известный расколоучитель Никита Пустосвят (бывший суздальский священник Н. К. Добрынин).
      В назначенный день стрельцы и посадские раскольники, предводительствуемые Никитой Пустосвятом, пришли в Кремль, где были встречены думными дьяками во главе с И. А. Хованским, спросившим их о цели прихода, как будто бы ему ничего не было известно. Никита ответствовал, что пришли они "побить челом о старой православной вере, чтоб велено было патриарху и архиереям служить по-старому; а если патриарх не захочет служить по-старому, то пусть даст ответ, чем старые книги дурны"10. Хованский взял у них челобитную и отнес во дворец. Вернувшись, он сказал, что патриарх просит перенести диспут на 3 июля. С тем ревнители старой веры и ушли. Тем временем выяснилось, что не все стрелецкие полки готовы "постоять за старую веру". Прения о вере состоялись 5 июля, и не на Соборной площади, а в Грановитой палате. Последнее было сделано по настоянию Софьи, желавшей ограничить число участников диспута со стороны стрельцов и посадских людей. От имени раскольников к народу, набившемуся в Кремль, обратился монах Сергий со словом о разногласиях раскольников с официальной церковью. Пока Сергий поучал народ, выборные от стрельцов отправились к Хованскому узнать, где будет происходить собор. Князь велел передать раскольникам, чтобы они шли в Грановитую палату, где их уже ждали царевна Софья, патриарх Иоаким, архиереи и бояре.
      Патриарх обратился к пришедшим с вопросом: "Зачем пришли в царские палаты и чего требуете от нас?" Никита Пустосвят отвечал: "Мы пришли к царям-государям побить челом о исправлении православной веры, чтоб дали нам свое праведное рассмотрение с вами, новыми законодавцами". На это патриарх отвечал: "Не вам подобает исправлять церковные дела, вы должны повиноваться матери святой церкви и всем архиереям... Книги исправлены с греческих и наших харатейных (то есть старинных рукописных. - О. К.) книг по грамматике, а вы грамматического разума не коснулись и не знаете, какую содержит в себе силу". Затем перешли к чтению челобитной раскольников. Но, когда дошли до места, где говорилось, что патриарх Никон с монахом Арсением завладели душой царя Алексея Михайловича, Софья не выдержала и с гневом сказала: "Выходит, что и нынешние цари не цари, патриархи не патриархи, архиереи не архиереи; мы такой хулы не хотим слышать, что отец наш и брат еретики: мы пойдем все из царства вон". Однако стрельцы, на чью поддержку рассчитывала Софья, не все ее поддержали, а некоторые из выборных заявили ей: "Пора, государыня, давно вам в монастырь, полно царством-то мутить, нам бы здоровы были цари-государи, а без вас пусто не будет"11. Негодующая Софья пригрозила уйти из Москвы и собрать дворянское войско.
      Несколько иначе описывает события, происходившие в Грановитой палате, Савва Романов - один из предводителей раскольников, бывший келейник Макарьевского монастыря. Челобитную по указанию Софьи читал один из думных дьяков. Во время чтения Софья несколько раз вступала в споры с раскольниками, но всякий раз своими доводами они заставляли ее замолчать. Когда чтение было закончено, "патриарх же и вси власти против челобитной нимало ответа не дали, только сидят, повеся головы. Бояре же, друг на друга возглядываясь, улыбаются, что власти ответа не дадут; а инии зело плачут, слышавше толикое описание ересей в новых книгах и великую их неправду". Тогда Софья сказала пришедшим: "Идите же с миром". Раскольники такое окончание прений восприняли как свою победу над официальной церковью, о чем незамедлительно возвестили народу на Соборной и Красной площадях: "Победихом! Победихом! Веруйте, люди, по-нашему! Мы всех архиереев препрехом и посрамихом!" Тот же Савва Романов сообщал, что после окончания прений Софья позвала в царские палаты выборных от стрелецких полков, обещая им "дать дары и чести великия", если они уговорят стрельцов отойти от раскольников. В тот же день царевна приказала выдать выборным по 50 - 100 руб. и "велела поить на погребах, чего ни хотят"12. И затем в течение трех дней Софья склонила на свою сторону многих стрельцов; они стали бить расколоучителей, говоря: "Вы де бунтовщики и возмутители всем царством". 11 июля на Красной площади Никите Пустосвяту отсекли голову.
      Посеяв раздор среди ревнителей старой веры и частично расправившись с ними, Софья уехала в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда 29 августа переехала поближе к Москве, в село Коломенское. Через несколько дней у ворот Коломенского дворца было найдено подметное письмо, в котором говорилось, что Хованский задумал убить царей, возмутить крестьян против бояр и захватить престол. Хотя клеветнический характер письма был очевиден, Софья воспользовалась им как предлогом для созыва дворянского ополчения. 17 сентября И. А. Хованскому было приказано прибыть в подмосковное село Воздвиженское якобы для встречи послов украинского гетмана. Туда же приехала Софья вместе с боярами и вооруженными дворянами. При ней был и стрелецкий стремянной полк. Как только Хованский появился в Воздвиженском, его схватили, а затем казнили на околице села. Борьба с дворянским ополчением показалась стрельцам безнадежной. Поэтому, когда Софья объявила о своей готовности "простить" стрельцов, если они изъявят покорность, последние принесли ей повинную.
      Как видно, так называемая "хованщина" - восстание стрельцов 1682 г. - не была вызвана ни происками Софьи и Милославских, ни прямыми действиями князя Хованского. Это восстание возникло прежде всего в результате изменения экономического положения стрельцов и притеснений со стороны их начальников. К восставшим стрельцам с сочувствием относился простой люд Москвы. Стрельцы ошибочно считали, что если им удастся поставить под свой временный контроль правительство, которое возглавили бы "угодные" им царь Иван, царевна Софья и князь Хованский ("батька", как они его называли), то этим они обеспечат себе надежное положение в будущем. Но восстание было подавлено, а события 1682 г. еще раз показали, как боровшиеся между собой группировки господствующего класса использовали в своих интересах народные движения.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Цит. по: М. П. Погодин. Семнадцать первых лет в жизни императора Петра Великого. 1672 - 1689. Исследования. М. 1875, стр. 41.
      2. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. VII, т. 13. М. 1962, стр. 265 - 266.
      3. Там же, стр. 270.
      4. Там же, стр. 271 - 274.
      5. М. П. Погодин. Указ. соч., стр. 47, 49.
      6. "Повествование о московских происшествиях по кончине царя Алексея Михайловича, посланное из Москвы к архиепископу Коринфскому Франциску Мартелли". "Журнал Министерства народного просвещения", 1835, январь, стр. 80.
      7. С. К. Богоявленский. Хованщина. "Исторические записки", 1941, N 10, стр. 185.
      8. М. П. Погодин. Указ. соч., стр. 53.
      9. С. К. Богоявленский. Указ. соч., стр. 194 - 195.
      10. С. М. Соловьев. Указ. соч., стр. 279, 281.
      11. Там же, стр. 287 - 288.
      12. См. В. И. Буганов. Московские восстания конца XVII века. М. 1969, стр. 230- 231.
    • Петухов В. И. Последняя интервенция Испании в Южной Америке (1863 - 1866)
      Автор: Saygo
      Петухов В. И. Последняя интервенция Испании в Южной Америке (1863 - 1866) // Вопросы истории. - 1970. - № 7. - С. 79-94.
      Борьба народов Южной Америки за политическую независимость, за утверждение суверенитета своих национальных государств была тяжелой и длительной. На протяжении не одного десятка лет после исторической битвы при Аякучо (8 декабря 1824 г.), положившей конец испанской колониальной империи в Южной Америке, мадридский двор - один из самых реакционнейших в монархической Европе - упорно не желал признавать самостоятельность южноамериканских государств и вынашивал планы реставрации господства Испании в ее бывших колониях. Он неоднократно предпринимал попытки силой оружия восстановить хотя бы некоторые из утраченных там позиций. Последней такой попыткой мадридского двора в Южной Америке была вооруженная интервенция против Перу и Чили в начале 60-х годов прошлого столетия. Республики тихоокеанского побережья ответили на интервенцию объединением своих усилий, что позволило им в результате борьбы, продолжавшейся почти три года, принудить Испанию к окончательному уходу из этого района и к признанию независимости южноамериканских государств. События, связанные с испанской интервенцией 1863 - 1866 гг., являются важной вехой в истории Южной Америки. Опыт южноамериканских республик, единым фронтам выступивших против испанских интервентов, по-своему поучителен и в наши дни, когда США и другие империалистические державы наряду с "более благопристойными", неоколониалистскими формами грабежа и закабаления слаборазвитых стран широко пользуются также давними средствами прямого давления на них, вплоть до вооруженной интервенции.
      В середине XIX в. Испания переживала глубокий кризис своей одряхлевшей экономической и политической системы. Засилье пережитков феодализма; опирающаяся на всевластный союз земельной аристократии, военщины и католической церкви деспотическая монархия, о которой К. Маркс писал, что она должна быть приравнена к азиатским формам правления1; бесконечные междоусобицы - все это серьезно тормозило развитие капитализма в Испании и низводило ее, некогда могущественную империю, на положение отсталой страны, зависимой от других великих держав, хотя она по-прежнему старалась держаться с ними на равной ноге. Разложение династической верхушки, невообразимый хаос внутриполитической борьбы, подогреваемой интригами придворной камарильи, убивали всякую надежду на стабилизацию политического положения в стране и облегчали "появление в Испании середины прошлого века кавалькады военных диктаторов, которые составляют такую характерную особенность длинного и злосчастного царствования Изабеллы II"2. За 25 лет этого царствования (1843 - 1868 гг.) сменилось 34 правительства, а в составе правительств - 40 военных министров, 46 министров иностранных дел и 50 министров финансов.

      Салазар-и-Масарредо

      Пареха

      Испанская эскадра у островов Чинча

      Испанские солдаты

      Битва у острова Абтао

      Испанские корабли в битве при Абтао

      Бомбардировка Вальпараисо

      Вальпараисо во время бомбардировки

      План битвы при Кальяо 2 мая 1866 г.


      Бомбардировка Кальяо

      Береговые батареи Кальяо
      Внешняя политика Испании в тот период представляла собой сплошную цепь, авантюр, которые были нужны прежде всего для расправы с нарастающей оппозицией, а также для того, чтобы отвлечь общественное мнение от острых внутренних проблем и оправдать увеличение налогов и усиление эксплуатации трудящихся. После участия, совместно с Францией, в военных операциях в Индокитае (1858 г.) и новых колониальных приобретений в результате, войны в Марокко (1859 - 1860 гг.) мадридский двор решил активизировать свои действия в Латинской Америке. С ними он связывал грандиозные проекты возрождения былой колониальной империи. В начале 1861 г. Испания оккупировала Санто-Доминго, а затем выступила в авангарде вооруженной интервенции трех европейских держав в Мексике: ее войска первыми высадились на мексиканской территории, а в январе 1862 г. к ним присоединились английские и французские силы. Вооруженная интервенция, однако, захлебнулась, столкнувшись с героическим сопротивлением народов Мексики и Доминиканской Республики. "Активизация политики" в Латинской Америке привела Испанию буквально на грань катастрофы как в экономическом, так и в политическом отношении. Испанцы, убедившись, что рассчитывать на успех в Мексике бессмысленно, убрались оттуда прочь уже на четвертом месяце интервенции. Но положение в Санто-Доминго оказалось еще более тяжелым. Понеся огромные жертвы и расходы, испанцы были вынуждены, хотя и много позднее (в 1865 г.), оставить эту страну и признать ее независимость. Однако прежде, чем это произошло, Испанией была предпринята еще одна авантюра - военно-морская экспедиция в Южную Америку. Первоначально эта экспедиция, а подготовка к ней началась в 1860 г., была задумана как демонстрация силы в поддержку интервенции в Санто-Доминго и Мексике. Мадридский двор намеревался на всякий случай припугнуть молодые южноамериканские республики, показав им, сколь могущественна Испания3. Однако снарядить внушительную экспедицию не удалось. Эскадра, отплывшая из Кадиса в Южную Америку в августе 1862 г., состояла лишь из четырех кораблей. Посетив Бразилию, Уругвай, Аргентину и Чили, эскадра в июле 1863 г. появилась у берегов Перу.
      Командовал эскадрой адмирал Пинсон. Но фактически главным действующим лицом в последующих событиях стал состоявший при адмирале особый агент испанского правительства, Салазар-и-Масарредо, который, будучи депутатом кортесов, рассчитывал сделать карьеру на активной поддержке агрессивного курса мадридского двора. Ему-то и было поручено выяснить возможности и подготовить почву для реализации намеченного в Мадриде плана. Существо плана сводилось к тому, чтобы очередной военной авантюрой отвлечь внимание возбужденного общественного мнения от провала интервенции в Мексике и нараставших затруднений в Санто-Доминго, а также пополнить королевскую казну за счет Перу. Там процветала торговля ценным сырьем - гуано, огромные залежи которого находились на островах Чинча, в 20 - 30 милях от перуанского побережья. Эти острова обеспечивали в те годы три четверти всех государственных доходов Перу4. Испанцы, надеясь на превосходство своих военно-морских сил, рассчитывали без труда оккупировать острова и, закрепившись там, воздействовать на Перу и соседние южноамериканские республики.
      В порядке подготовки к интервенции в Лиму, Кальяо и другие перуанские центры были заранее засланы из Испании многочисленные эмиссары и шпионы, которые информировали Мадрид о положении в стране, занимались политическими диверсиями и устанавливали тайные контакты с влиятельными представителями местных кругов. Важное место в расчетах Мадрида отводилось связям прежде всего с крупными землевладельцами Перу, в большинстве своем испанцами по происхождению, мечтавшими о возвращении к колониальным порядкам, когда им легче было держать народ в кабале и рабском повиновении5. Для осуществления плана интервенции был использован так называемый "инцидент в Таламбо". Через месяц после того, как эскадра Пинсона стала на якорь в Кальяо, на хлопковой плантации в Таламбо (перуанская провинция Чикалайо) произошло столкновение между местными жителями и группой басков, прибывших туда для работы по контракту. Один баск был убит, четверо ранено. Возникло дело, которое за год прошло все судебные инстанции, вплоть до верховного трибунала Перу. Обвинения, выдвинутые испанцами, не подтверждались материалами. Инцидент легко можно было бы урегулировать, если бы испанская сторона желала этого. Но из Мадрида консулу Испании в Лиме последовали указания заявить в самом резком тоне перуанскому правительству, что оно несет "безмерную моральную ответственность за пролитие крови иностранных подданных" и что "королевское правительство требует безотлагательного удовлетворения"6. Напрасно консул Перу в Мадриде заверял испанское правительство, что вопрос будет рассмотрен без задержки, что Перу в отношении Испании руководствуется добрыми намерениями и сожалеет, что до сих пор не был заключен договор двух стран о мире и дружбе. Испанцы продолжали нагнетать атмосферу и отказывались вывести свою эскадру из перуанских вод.
      Салазар лично отправился в Мадрид для доклада о ходе операции и получения дальнейших указаний. 18 марта 1864 г. он снова появился в Лиме, на этот раз уже в качестве "чрезвычайного комиссара", и потребовал, чтобы правительство Перу немедленно приняло его. Салазару было заявлено, что правительство Перу готово принять его как "конфиденциального агента" королевского правительства, но не как "чрезвычайного комиссара", поскольку такой титул, напоминавший о временах испанского господства в Южной Америке, когда метрополия направляла туда своих комиссаров для наведения порядка в колониях, не соответствовал общепринятым правилам сношений между суверенными государствами и в этом смысле был оскорбительным для Перу. Не вступая в дальнейшие переговоры, Салазар выехал из Лимы и на шхуне "Ковадонга" отправился на о-ва Чинча. Там уже обосновался весь экипаж испанской эскадры, так как Салазар заблаговременно дал знать Пинсону, чтобы тот заранее стянул свои силы к островам7. Действия разворачивались так, как это было предусмотрено сценарием, составленным в Мадриде.
      Перед отъездом из Лимы Салазар направил дипломатическим представителям союзных держав меморандум, в котором, излагая претензии Испании к Перу, подчеркнул, что, "поскольку политика примирения привела лишь к обострению конфликта", наступил, как он считает, "момент, когда от дипломатических акций следует перейти к мерам более эффективным"8. Первой из таких мер была оккупация Чинча. Этому насильственному захвату чужой территории интервенты пытались придать видимость законности; по их заявлениям выходило, что, поскольку Испания не успела признать независимость Перу, она "имеет право" восстановить свою власть над всей страной или над любой ее частью9.
      Провозглашение подобной доктрины реконкисты10 уже само по себе, даже независимо от практических акций интервентов, означало вызов всем странам Латинской Америки - бывшим колониям Испании. И они незамедлительно выступили с официальным осуждением интервенционистской доктрины. Особенно резко реагировало правительство Чили. 4 мая 1864 г. оно обратилось к правительствам других стран Америки с декларацией, в которой решительно отвергало притязания испанцев на право реконкисты и, протестуя против оккупации Чинча, заявляло, что никогда не признает иностранного контроля над этими островами. В декларации выдвигалось требование, чтобы испанское правительство безотлагательно дезавуировало действия своих представителей в Перу11. Интервенты же, чтобы подкрепить свои позиции, прибегли к новой провокации. Салазар вдруг объявил себя жертвой нападения со стороны каких-то неизвестных лиц из местного населения, якобы преследовавших его во время поездки в Кальяо, "Делу" было придано, разумеется, то значение, которое отвечало целям интервенции. Перуанцам открыто угрожали расправой, им предъявляли новые претензии, стараясь еще более обострить конфликт.
      В дипломатических документах испанского правительства по этому вопросу нельзя было не увидеть серьезных противоречий, свидетельствовавших о неуклюжих попытках колонизаторов скрыть свои истинные намерения. Испанское правительство, с одной стороны, утверждало 1 циркуляре от 24 июня 1864 г., что оно не разделяет заявлений Пинсона и Салазара о непризнании Испанией независимости Перу и не одобряет предпринятой (якобы по инициативе только этих лиц) оккупации Чинча. С другой стороны, в указанных требованиях, которые были предъявлены Перу сразу же после рассылки циркуляра, подчеркивалось, что острова будут возвращены перуанскому правительству только после того, как оно примет нового "чрезвычайного комиссара"12, Иными словами, предъявлением заведомо неприемлемых требований испанское правительство в действительности пыталось просто узаконить оккупацию перуанских островов.
      Вооруженная интервенция Испании на перуанские острова вслед за событиями в Мексике и Санто-Доминго всколыхнула Латинскую Америку, заставив ее в полной мере оценить нависшую угрозу реставрации испанского колониального господства. Во многих странах происходили массовые демонстрации протеста против действий Испании. Толпы возмущенных латиноамериканцев осаждали испанские представительства, требуя прекращения интервенции. "Возмущение этих стран неописуемо, оно граничит с яростью", - докладывал в Мадрид посланник Испании в Чили Тавира13. Отражая патриотические настроения общественности, местная пресса призывала к сплочению братских народов в целях защиты независимости и территориальной целостности их государств от посягательств колониальных держав. В октябре 1864 г. в Лиме по инициативе правительства Перу был созван конгресс латиноамериканских республик, в котором приняли участие представители Перу, Чили, Боливии, Эквадора, Колумбии, Венесуэлы и Сальвадора. США было отказано в приглашении на конгресс, так как ряд латиноамериканских республик решительно возражал против этого14.
      В повестке дня конгресса значились различные проблемы латиноамериканского сотрудничества, но центральное место в его работе занял вопрос об интервенции Испании в Перу. Защита суверенитета и территориальной неприкосновенности Перу от посягательств интервентов была провозглашена на конгрессе общим делом государств Латинской Америки. Еще до официального открытия конгресса его участники направили 31 октября совместную ноту адмиралу Пинсону, пытаясь убедить его прекратить незаконную оккупацию Чинча. В декабре 1864 г. Пинсона, обвиненного в недостаточно энергичном ведении дел против Перу, сменил на посту командира эскадры адмирал Пареха, который был ранее морским министром Испании и выступал одним из вдохновителей интервенции. Именно Пареха отдал Пинсону приказ ни в коем случае не возвращать Чинча и избегать всяких переговоров по этому вопросу, поскольку испанское правительство приняло решение держать острова под своим контролем до тех пор, пока Перу не удовлетворит его требований15. Этот испанский деятель по иронии судьбы сам был родом из Перу, Его отец, занимавший видное место в колониальной администрации в Лиме, был убит южноамериканскими патриотами в одном из сражений во время войны за независимость, и Пареха испытывал по отношению к южноамериканцам нечто вроде жажды кровной мести16, Мадридский двор возлагал на него особые надежды, наделил его широкими полномочиями и предоставил возможность по собственному усмотрению вести как военные операции, так, в случае необходимости, и дипломатические переговоры.
      Накануне прибытия Парехи в Перу испанская эскадра понесла там серьезный урон: на фрегате "Триунфо", находившемся в бухте Писко, 25 ноября возник пожар, в результате которого корабль пришел в полную негодность. Это подняло боевой дух перуанцев: они получили некоторый перевес в силах на море и оказались теперь в состоянии нанести удар по интервентам. Конец испанского "Триунфо" (в переводе - триумф) мог в таком случае положить начало триумфу Перу. Народные массы требовали от правительства принятия решительных мер, Под воздействием настроений в народе перуанский парламент 26 ноября одобрил резолюцию, в которой президенту предлагалось немедленно потребовать от испанцев эвакуации Чинча, а правительству запрещалось заключать какие-либо соглашения с Мадридом до тех пор, пока испанцы не покинут эти острова "добровольно или в результате применения силы со стороны республики"17. Но президент Перу Песет и его правительство были настроены по-другому: они не собирались применять силу и, надеясь добиться урегулирования конфликта мирным путем, готовы были пойти на уступки. Данную позицию многие исследователи объясняют влиянием таких факторов, как общая неподготовленность Перу к войне, экономическая и военная слабость страны, острая борьба между различными политическими силами в перуанском обществе. Это все верно. Очевидно, однако, что не последнюю роль играли и тесные связи, которые издавна поддерживали с Мадридом люди из окружения Песета. Определенное значение имело также давление, оказанное на Лиму державами-союзницами Испании. Англия, в частности, выразила одобрение действиям Испании и заверила Мадрид, что использует все свое влияние для того, чтобы убедить правительство Перу не идти на военные осложнения18. Аналогичную позицию занимала Франция.
      Что касается США, то они, стремясь нажить политический капитал на событиях в Южной Америке, предприняли попытку выступить в роли миротворца и предложили свои "добрые услуги", которые, как и следовало ожидать, были отклонены испанской стороной. Бросалось в глаза, что в своих заявлениях по этому вопросу Вашингтон поставил агрессора и жертву агрессии на одну доску и не только не осудил действий Испании, но позаботился прежде всего о том, чтобы подчеркнуть свое дружеское расположение к ней19. Несколько позже государственный секретарь США Сьюард в указаниях американскому послу в Мадриде Кернеру заявил: "Я полагаю, что, ввиду настойчивых обращений южноамериканских государств к нашему правительству с просьбой выразить солидарность и оказать помощь, испанское правительство, как можно надеяться, поймет, что мы действуем в духе не менее дружественном к Испании, чем к Перу"20. А когда Перу после захвата испанцами Чинча обратилось к США с призывом осудить акцию интервентов и заявить, что Соединенные Штаты будут и впредь считать названные острова территорией, принадлежащей Перуанской республике, госдепартамент уклонился от этого. Он наложил также запрет на покупку перуанцами в США военных материалов и кораблей, хотя правительство Перу дало заверения, что приобретаемое вооружение будет использовано исключительно в целях обороны страны21. Многократные просьбы перуанских представителей пересмотреть столь недружественную позицию ни к чему не привели. Перу могло рассчитывать лишь на поддержку со стороны братских республик Южной Америки, собравшихся на конгресс в Лиме. Однако правительство Песета не проявляло особой заинтересованности в получении такой поддержки и предпочитало маневрировать между конгрессом и командованием испанской эскадры. Оно даже не попыталось заручиться согласием стран - участниц конгресса на коллективные действия в случае провозглашения состояния войны между Испанией и Перу. Капитулянтская линия Песета и его окружения, по существу, подрывала усилия конгресса, направленные на пресечение испанской интервенции. В декабре 1864 г. участники конгресса дважды обращались к испанскому командованию с требованием эвакуировать Чинча. Но адмирал Пареха, зная о настроениях Песета и его сторонников, отказался вести переговоры с представителями конгресса, заявив, что не признает права других государств вмешиваться в вопрос, который касается-де только Испании и Перу22. Песет молчаливо согласился с этим и в секретном порядке назначил своего представителя для двусторонних переговоров, хотя шестью месяцами ранее он заявлял, что не начнет никаких переговоров с испанцами, пока они не оставят Чинча. Участники конгресса были вынуждены открыто выразить свое недовольство по поводу того, что перуанское правительство не заняло более твердой позиции и оказалось не подготовленным к вооруженному отпору интервентам.
      Выгодный момент для нанесения удара по испанской эскадре был упущен: Пареха вскоре получил подкрепление, которое обеспечивало ему решающее превосходство на море. Эскадра была пополнена рядом новых военных кораблей. Появление у берегов Перу мощного испанского флота убедительнее всего свидетельствовало о далеко идущих агрессивных намерениях Мадрида. Вскоре в Лиме стало известно, что генерал Виванко, поддерживавший тесные связи с испанцами, ведет по уполномочию перуанского правительства тайные переговоры с Парехой, причем на территории, оккупированной интервентами, - на одном из островов Чинча. Правительство Песета своими действиями как бы заявляло, что предпочитает заниматься этим вопросом самостоятельно, без вмешательства соседей. Однако на всякий случай оно продолжало поддерживать деятельность латиноамериканского конгресса. В итоге длительных дискуссий конгрессом были подготовлены проекты двух договоров: об оборонительном союзе23 и о поддержании мира между государствами - участниками конгресса24. Оба эти договора, подписанные 23 января 1865 г., отражали стремление латиноамериканских стран, проявившееся еще с начала их совместной освободительной борьбы, рассматривать себя в качестве "одной семьи, объединенной общими принципами и общими интересами в деле поддержания своей независимости, своих автономных прав и своего национального существования"25. В обоих договорах было установлено, что присоединиться к ним могут лишь те государства, которым направлены приглашения на конгресс. США, таким образом, не допускались к участию в этом союзе. Несмотря на то, что непосредственным поводом к подписанию договоров служила интервенция европейской державы, в них, вопреки доктрине Монро, вовсе не упоминалось о Европе: союз латиноамериканских государств мыслился как орган совместной защиты от агрессивных посягательств со стороны любой державы, в том числе и США. Только тенденциозные североамериканские исследователи могли позже узреть нечто общее между этим латиноамериканским сотрудничеством и доктриной Монро26 и вывести родословную нынешней Организации американских государств от латиноамериканских конгрессов XIX века27.
      Дипломатические шаги и решения конгресса в Лиме способствовали укреплению позиций южноамериканских республик, воодушевляли их на сопротивление интервентам. Испанцы же тем временем продолжали угрожать и Перу и его соседям. Переговоры между Парехой и Виванко затянулись: командование испанской эскадры выдвигало все более жесткие требования в ожидании указаний из Мадрида о переходе к решительным действиям, а правительству Песета нужно было время, чтобы подготовить общественное мнение страны к намечавшейся капитуляции. Предвидя, что эта капитуляция может привести к восстанию в стране, правительство пыталось добиться смягчения некоторых требований, особенно об уплате огромной контрибуции. Пареха, однако, не собирался пересматривать свою позицию, утверждая, что Перу якобы обязано возместить все расходы, понесенные интервентами, поскольку, дескать, длительное пребывание эскадры в Южной Америке и оккупация Чинча были вызваны отказом перуанского правительства принять "чрезвычайного комиссара" Испании и своевременно урегулировать спорные вопросы. Как говорили уязвленные в своем достоинстве перуанцы, их страну пытались низвести на положение пленника, от которого требовали оплатить стоимость цепи, наброшенной на его же шею.
      25 января 1865 г. испанский адмирал предъявил ультиматум, угрожая по истечении сорока восьми часов начать бомбардировку Кальяо и других перуанских портов. Песет передал требования испанцев на рассмотрение парламента, который отказался удовлетворить их. Тогда президент и его министры решили действовать вопреки воле парламента. Они снова направили своего представителя к Парехе, и 27 января на борту испанского флагмана "Вилья де Мадрид" состоялось подписание договора, по которому перуанское правительство соглашалось удовлетворить все требования интервентов. Условия договора включали следующие обязательства Перу: принять "специального комиссара" Испании для расследования инцидента в Таламбо; выразить осуждение актов насилия, которые якобы пытались совершить местные жители против испанского представителя; заключить с Испанией договор о мире, дружбе, навигации и торговле, который предусматривал бы выплату перуанским правительством возмещения испанским подданным, лишившимся своей собственности в Перу или пострадавшим иным образом в результате войны за независимость и произведенных перуанскими властями конфискаций; уплатить Испании контрибуцию в размере 3 млн. испанских золотых песо28. Интервенты соглашались возвратить о-ва Чинча перуанцам только после ратификации договора и уплаты контрибуции.
      Договор вызвал крайнее возмущение в стране. Тем не менее он был передан парламенту для ратификации. После нескольких дней ожесточенных дебатов парламент предпочел разойтись, не приняв никакого решения, чтобы избежать ответственности за позорный акт. Президент имел право в этом случае созвать чрезвычайную сессию парламента, но, поскольку было очевидно, что парламент все равно не согласится одобрить договор, Песет прибег к беспрецедентной мере: игнорируя конституцию, он поручил ратифицировать договор правительству, которое немедленно приняло соответствующее решение и уведомило о том испанцев. Действия правительства встретили резкую оппозицию со стороны общественных кругов страны. В народе распространялись небезосновательные слухи, что правительство капитулировало перед испанцами после того, как Песет и Виванко получили от них солидную взятку. В Лиме и Кальяо начались волнения. Между правительством и парламентом произошел ряд столкновений, которые были использованы Песетом для расправы со своими противниками. Одним из первых подвергся аресту председатель сената, бывший президент генерал Кастилья, который обвинил Песета в предательстве национальных интересов. Старого генерала отвезли тайно в Кальяо и выпроводили из Перу на военном корабле в Англию. Вице-президент Кансеко, находившийся в родстве с Кастильей, бежал из Лимы в Арекипу29. По обвинению в заговоре было арестовано несколько военных и политических деятелей30.
      Страна оказалась в состоянии глубокого кризиса. Правительство Песета держалось у власти лишь посредством репрессий и военных мер. После того, как испанское командование добилось удовлетворения своих требований, оно решило направить очередной удар против Чили. Пареха, мечтавший о возрождении испанской колониальной империи в Южной Америке, давно вынашивал план реконкисты Чили и добивался одобрения этого плана Мадридом. Считая Чили наиболее сильной и развитой страной на тихоокеанском побережье Южной Америки, Пареха доказывал, что именно поэтому ее нужно в первую очередь поставить на колени и заставить принять требования Испании31. К тому же, по утверждению Парехи, Чили проявило большую враждебность к Испании, нежели Перу, и, следовательно, в большей мере "заслуживало наказания"32. Чили действительно занимало с самого начала испанской интервенции позицию решительного осуждения этой авантюры Мадрида и требовало ее прекращения. Вскоре после оккупации Чинча в Сант-Яго перед зданием испанской миссии состоялась массовая демонстрация протеста. Посланник Испании Тавира потребовал принятия мер против демонстрантов, утверждая, что те пытались якобы нанести оскорбление испанскому флагу. Но в ответ министр иностранных дел Чили Коваррубиас заявил, что задевшие испанцев события вызваны их заявлениями о намерении лишить Перу части его территории. Министр подчеркнул также, что считает выражение народом своих патриотических настроений естественным и справедливым делом и что любые дипломатические представления по этому поводу несостоятельны и неприемлемы. Чилийское правительство предупредило испанцев, что не может разрешить их военным кораблям снабжаться в портах Чили углем и другими припасами, так как это способствует продолжению враждебных операций против Перу. "Это противоречило бы не только долгу Чили как доброго соседа, но и его собственным интересам, а также интересам Америки", - указывалось в чилийской ноте33. Тавира пытался протестовать, ссылаясь, в частности, на то, что перуанские корабли свободно снабжаются в чилийских портах. Но в ответ ему было заявлено, что, поскольку Перу не находится в состоянии войны с Испанией, нет оснований лишать его корабли права на снабжение34.
      Еще в июне 1864 г. в Перу были отправлены две большие группы чилийских добровольцев для участия в военных действиях, которые, как предполагалось, могли возникнуть между Перу и Испанией. На протест Тавиры чилийское правительство уклончиво ответило, что отбывшие в Перу пассажиры не были вооружены и что, следовательно, не было оснований задерживать их. Тщетными оказались и попытки испанского посланника склонить чилийское правительство к принятию мер против публикации местной прессой враждебных Испании материалов. Этот вопрос был использован в дальнейшем для предъявления Испанией претензий к Чили. А пока что Пареха, как только он подписал договор с перуанским правительством, сообщил Тавире о своем намерении прибыть в Чили и в связи с этим настаивал на предъявлении чилийскому правительству требования салютовать его эскадре, выплатить возмещение за убытки, понесенные ею в связи с отказом Чили от поставок угля, и направить в Мадрид полномочного представителя, который дал бы от имени чилийского правительства удовлетворяющие Испанию объяснения по всем этим претензиям35. Тавира, однако, занял другую позицию. Он понимал, что Пареха ведет дело к войне, не сулившей Испании лавров и означавшей лишь новые огромные расходы, которые, даже в случае победы, не удалось бы возместить за счет Чили. Вследствие войны пострадали бы и испанские подданные в Чили, которые могли лишиться своей собственности и влияния. Наконец, эта война восстановила бы против Испании все латиноамериканские страны и нанесла бы непоправимый ущерб долговременным интересам ее политики в Америке. Поэтому Тавира предпочел избрать линию на мирное урегулирование. Пока вопрос об интервенции в Чили не был решен Мадридом, эта линия не расходилась с указаниями, которые имелись у посланника. Опираясь на свои связи в правительственных кругах Сант-Яго, Тавира сумел договориться с чилийцами о формуле урегулирования. 16 мая ему была направлена нота, в которой правительство Чили дало объяснения по всем инцидентам, приведшим к осложнению отношений, и выразило надежду, что это послужит ликвидации "препятствий, которые могли бы затруднить восстановление сердечного взаимопонимания между двумя странами". Тавира, в свою очередь, подтвердил в ноте, что он полностью удовлетворен этими объяснениями и считает, что они "устраняют все причины недовольства, которое испытывало испанское правительство"36.
      Но в Мадриде произошла очередная смена кабинетов, а новое правительство решило одобрить предложение Парехи о предъявлении Чили ультиматума. И вот Тавире были направлены измененные указания, которые дошли до него как раз в момент, когда он достиг соглашения с чилийским правительством. Воспользовавшись этим, Пареха обвинил посланника в том, что тот проявил нелояльность к собственному правительству и вошел в соглашение с чилийцами уже после получения новых оказаний. По настоянию Парехи, Тавира был немедленно отозван. Испанское правительство предоставило Парехе, по существу, полную свободу действий в отношении Чили. Он мог в любое время предъявить свои требования чилийскому правительству, вступить в переговоры в качестве полномочного посла Испании и в зависимости от их исхода заключить соглашение или порвать отношения с Чили, подвергнув эту страну блокаде и бомбардировкам37. Волнения в Перу задержали, однако, экспедицию против Чили: испанцы опасались, что в случае их ухода из Перу правительство Песета падет и навязанный перуанцам договор будет перечеркнут. Все же Пареха не выдержал: 7 сентября 1865 г. его эскадра снялась с якоря в Кальяо и направилась в Вальпараисо. Сразу же по прибытии туда Пареха, не вступая в переговоры, направил чилийскому правительству ультиматум, который был доставлен в Сант-Яго специально 18 сентября, в день очередной годовщины независимости Чили. Сообщив, что объяснения, сделанные чилийской стороной Тавире, признаны в Мадриде неприемлемыми, Пареха потребовал представить ему объяснения, которые удовлетворили бы испанское правительство, а также отдать салют его эскадре в виде 21 пушечного залпа. На ответ чилийцам отводилось четыре дня. Пареха угрожал, что в случае отказа он порвет дипломатические отношения с Чили и прибегнет к силе.
      21 сентября правительство Чили дало ответ, в котором решительно отвергало все домогательства Парехи. "Инсинуации, содержащиеся в заявлении господина Парехи, - указывал чилийский министр иностранных дел Коваррубиас, - заставляют думать, что данный ответ будет использован командующим испанской эскадрой для открытия военных действий против республики. Поэтому от имени своего правительства я здесь же заявляю в самой решительной и торжественной форме протест против таких действий, которые будут противоречить духу договора, действующего между Чили и Испанией, явятся сигналом к объявлению войны между двумя странами и будут представлять собой вопиющее злоупотребление силой. Вся тяжкая ответственность за такие действия ляжет на агрессора". Испанский адмирал повторил свои угрозы. 23 сентября Коваррубиас опять сообщил ему, что Чили не намерено идти на уступки агрессору38. Тогда 24 сентября Пареха заявил о разрыве дипломатических отношений и об установлении блокады чилийских портов. В ответ Чили 25 сентября объявило Испании войну.
      Блокада чилийских портов явилась, пожалуй, самым выразительным свидетельством полнейшей несостоятельности интервентов как в политическом, так и в военном отношении. Государственный министр Испании Бермудес де Кастро, направляя командующему эскадрой указания о блокаде, первоочередной целью которой он считал прекращение торговых связей Вальпараисо, вывоза угля из Лоты и меди из Кальдеры, выражал уверенность, что хватит месячной блокады, чтобы принудить Чили принять требования. Фактически же попытка семью кораблями блокировать более сорока портов была заведомо обречена на провал.
      Отдаленность баз, с которых приходилось действовать эскадре; трудности со снабжением ее углем и провиантом; утомленность экипажей, находившихся в плавании уже более трех лет и в своей массе утративших боевой дух; отсутствие условий для высадки десанта и ведения операций на суше - все это ставило интервентов в труднейшее положение, которое только усугублялось объявлением блокады. От нее должны были пострадать не столько чилийцы, сколько сами испанцы. Так и произошло в действительности.
      На первых порах интервентам удалось парализовать деятельность финансовых и коммерческих, в основном иностранных, фирм, что привело к нарушению денежного обращения в странен сокращению ее торгового оборота. Но в результате энергичных мер, принятых чилийским правительством (одной из них явилось открытие для иностранных судов 38 небольших портов с освобождением ввозимых и вывозимых через них товаров от таможенных сборов), а также благодаря обнаружившейся вскоре неэффективности блокады прежнее положение было быстро восстановлено. Испанское командование через два с половиной месяца было вынуждено ограничиться блокадой лишь двух портов - Вальпараисо и Кальдеры. 10 января 1866 г. оно объявило о снятии блокады и с Кальдеры, так как испанская эскадра столкнулась с возросшей активностью чилийцев на море. Именно там решался исход войны. Испанцы обладали подавляющим превосходством: их мощным по тому времени кораблям, на вооружении которых находилось в общей сложности 207 пушек, вначале противостояли лишь два небольших и слабо вооруженных корабля Чили - корвет "Эсмеральда" с 18 пушками и пароход "Майпу" с четырьмя пушками39. Чилийское правительство направляло все усилия к тому, чтобы изменить неблагоприятное для него соотношение сил, увеличить и укрепить свой флот.
      Прежде всего были приняты меры к мобилизации средств на оборону. Парламент предоставил правительству право на получение за границей займа в размере 20 млн. долларов. Президент получил неограниченные полномочия по набору войск, приобретению судов и вооружения. В ряд стран были направлены эмиссары для получения кредитов, покупки военных материалов и судов. Чилийское правительство развило также активную политическую и дипломатическую деятельность с целью привлечь на свою сторону другие южноамериканские государства. Оно предупреждало их, что вооруженная интервенция против Чили является частью большого плана, рассчитанного на реконкисту Испанией ее бывших колоний, и что южноамериканские страны во имя собственных национальных интересов, а также принципа континентального сотрудничества должны присоединиться к Чили в целях окончательного изгнания Испании с континента. Усилия Чили увенчались успехом, ибо семена солидарности и взаимоподдержки, посеянные конгрессом в Лиме, стали давать благодатные всходы.
      Первостепенное значение чилийское правительство придавало заключению союза с Перу, которое располагало относительно большим флотом и могло оказать существенную поддержку Чили. Сразу же после объявления войны Испании в Лиму поехал специальным уполномоченным видный чилийский политический деятель Санта-Мариа, который должен был договориться о заключении союза и объединении флотов Чили и Перу или же о продаже перуанцами своих военных кораблей чилийцам40. Правительство Песета отклонило эти предложения. Тогда эмиссар Чили установил контакт с полковником Прадо, руководителем антиправительственного движения в Южном Перу, которое в то время принимало все более широкий размах. Прадо и его сподвижники проявили себя горячими поборниками дела межамериканского сотрудничества и выразили готовность в случае успеха движения и прихода к власти объявить войну Испании и направить перуанский флот на помощь. Еще 6 ноября 1865 г. Прадо вступил в Лиму, а Песет бежал в Англию. 5 декабря перуанское правительство во главе с Прадо подписало договор о наступательном и оборонительном союзе с Чили. После ратификации этого договора обеими сторонами Перу 14 января 1866 г. объявило войну Испании. Четыре перуанских корабля, вооруженные 90 пушками, тотчас были переданы в распоряжение Чили. Порты Перу оказались закрытыми для испанской эскадры.
      Эквадор и Боливия поддержали своих соседей и также объявили войну Испании (соответственно - 27 февраля и 11 апреля 1866 г.). Хотя эти страны ввиду отсутствия у них флота не могли оказать помощи союзникам на море, Испании теперь противостоял общий фронт четырех республик. Все порты на протяжении 4 тыс. миль тихоокеанского побережья Южной Америки были закрыты для интервентов, что создало для них большие трудности в снабжении своей эскадры. Основную тяжесть борьбы несло Чили. В первые же месяцы войны оно нанесло испанцам ряд ощутимых ударов, имевших большой морально-политический эффект и способствовавших достижению соглашения о союзе с соседними республиками. Расчеты испанского командования на быструю капитуляцию Чили потерпели полный провал. Попытки настичь в море чилийские корабли и потопить их не имели успеха. Еще 26 ноября 1865 г. чилийцам удалось захватить испанскую шхуну "Ковадонга", которая вскоре приняла участие в военных операциях уже под флагом Чили. Захват "Ковадонги" вызвал ликование в стране. Он был воспринят как первый значительный успех, предвещавший победу над врагом.
      Настроение у чилийцев еще более поднялось, когда стало известно о самоубийстве Парехи. Командующий испанской эскадрой оказался в безвыходном положении. Его преследовали сплошные неудачи. Падение правительства Песета в Лиме перечеркнуло подписанное с ним соглашение. Это свело на нет результаты интервенции в Перу. Поставить чилийцев на колени оказалось невозможным. В его эскадре начались волнения. Ко всему этому - позорная потеря корабля. Адмирал предпочел уйти от ответственности и застрелиться в своей каюте на "Вилья де Мадрид", оставив завещание, в котором признавал, что нападение на Чили было ошибкой с его стороны. Обращаясь к испанскому правительству, он писал, что необходимо воспользоваться первой же возможностью для заключения мира41. Командование эскадрой было возложено на Мендеса Нуньеса, командира фрегата "Нумансиа". Он склонен был искать пути к урегулированию конфликта, но из Мадрида последовали указания иного характера. В Испании началась истерия шовинизма. Пропаганда кровавого отмщения охватила испанскую прессу, которая требовала направить в Южную Америку более мощный флот и нанести сокрушительный удар по Чили и Перу. "Война насмерть!" - неистовствовали потомки конкистадоров; "лучше со славой погибнуть во вражеских водах, чем возвратиться в Испанию опозоренными и обесчещенными", - вторил им государственный министр Бермудес де Кастро в указаниях новому командующему эскадрой42.
      Тогда Нуньес предпринял попытку расправиться с теми несколькими суденышками, которыми располагало Чили и которые маневрировали вдоль побережья, избегая при этом столкновения с эскадрой. Испанские корабли долго выискивали объект добычи. В конце 1865 г. несколько катеров с фрегатов "Нумансиа" и "Беренгуэла" вторглись в бухту Кальдерилья и захватили стоявшее там на якоре паровое судно, но еще не успели вывести его в море, как подоспевший чилийский отряд напал на испанцев. Потеряв в стычке несколько человек, последние должны были бросить трофей и спасаться бегством. В феврале 1866 г. испанцам удалось выследить чилийско-перуанскую эскадру, укрывшуюся в бухте у острова Абтао, неподалеку от Чилоэ. Когда фрегаты "Вилья де Мадрид" и "Бланка" подошли к острову, из четырех кораблей объединенной эскадры одна лишь "Ковадонга" была в состоянии передвигаться, а другие корабли стояли на капитальном ремонте, и часть их машин была переправлена на берег. Чилийцы и перуанцы первыми открыли огонь. Испанцы попытались сблизиться с противником, но мелководье преградило им путь. "Бланка" села на мель, оказалась под артиллерийским обстрелом с близкой дистанции, сильно пострадала и едва спаслась. С большими повреждениями был вынужден отойти и "Вилья де Мадрид". Бой закончился, по существу, поражением испанцев.
      После ремонта своих кораблей Нуньес решил совершить новое нападение на Абтао, рассчитывая атаковать чилийско-перуанскую эскадру. Но ее там уже не оказалось. Испанцы стали на якорь в узком канале у Тубильды, где неожиданно подверглись удару со стороны чилийских войск, находившихся в засаде на берегу. Интервенты опять отошли, понеся потери. Вскоре они обнаружили чилийско-перуанскую эскадру в районе Чилоэ, но ее позиции были неуязвимы: она стояла на якоре в бухте, вход в которую прикрывали мощные береговые батареи, а подходы были недостаточно глубоки для крупных испанских кораблей. Простояв несколько дней возле бухты, испанцы убрались восвояси.
      Убедившись в тщетности попыток разгромить чилийцев и перуанцев на море, интервенты прибегли к мере, которая, несмотря на всю ее очевидную нелепость и варварскую жестокость, должна была, по их представлению, загладить неудачи и возместить потери: в марте 1866 г. Мадрид отдал Нуньесу приказ о бомбардировке портов противника. Этот приказ всполошил иностранные компании, в руках которых находилось большинство торговых, финансовых и промышленных предприятий Чили и Перу. Еще в сентябре 1865 г., когда испанцы установили блокаду чилийских портов, иностранные компании, терпевшие из-за блокады значительные убытки, начали требовать от своих правительств вмешательства и оказания воздействия на Мадрид. Именно интересы этих компаний лежали в основе дипломатической активности, которую развили правительства Англии, Франции, США и Пруссии через своих представителей в Мадриде и Сант-Яго. В их (намерение не входило осуждение агрессора или оказание поддержки его жертве. Напротив, их проекты урегулирования учитывали прежде всего требования Испании. Так, правительства Англии и Франции в совместном меморандуме от 2 декабря 1865 г., излагая свои условия урегулирования, предложили, чтобы Чили заявило, что оно "не имело намерения нанести оскорбления Испании, честь и достоинство которой оно уважает", и что оно готово первым салютовать испанскому флагу. Такого рода предложения, как указывал министр иностранных дел Перу, представляли собой попытку принудить Чили к соглашению ради чужих интересов43.
      В этой связи следует особо остановиться на позиции и роли США в конфликте. Хотя их экономические интересы в Южной Америке были в то время еще незначительными, США не хотели отставать от других держав в попытках навязать Чили и Перу свои "добрые услуги". Они придавали важное значение соперничеству с Англией и Францией в этом деле, рассчитывая в случае успеха поднять свой престиж и обеспечить на будущее выгодные позиции для экономической экспансии в южноамериканских странах. Однако чилийское правительство особенно настороженно относилось ко всем шагам именно со стороны США. Было время, еще в начальный период испанской интервенции, когда общественные крути Чили питали надежду на то, что победа Севера в гражданской войне с Югом положит конец агрессивным вылазкам США против латиноамериканских государств, предпринимавшимся ранее в интересах рабовладельцев Юга, и что это откроет путь к сотрудничеству и дружбе44. Надежда не оправдалась: после гражданской войны Вашингтон продолжал вести политику, которая не сулила ничего хорошего Латинской Америке. Что касается Чили, то новая администрация США начала с предъявления ему, как раз в критический момент борьбы с испанской интервенцией, ряда крупных денежных претензий, основанных на исках частных американских коммерсантов и судовладельцев. Вашингтон уклонился не только от материальной помощи, но и от политической поддержки Чили в период испанской интервенции45.
      Чтобы привлечь общественное мнение США на сторону Чили, чилийское правительство в октябре 1865 г. направило в Вашингтон своим конфиденциальным агентом Бенхамина Викунью Маккенну, члена парламента, известного публициста и общественного деятеля. Одновременно на него была возложена задача приобрести военные корабли и оружие. Как писал позднее Викунья о поездке в США, он был поражен, встретив полное безразличие официального Вашингтона к делу Чили. Вашингтон, по заключению чилийского эмиссара, выступал скорее сторонником Испании. Государственный секретарь Сьюард, поддерживавший тесные дружественные связи с посланником Испании Габриэлем Тассара и "не скрывавший своего преклонения перед коронованными особами Европы", не проявил никакого интереса к положению южноамериканцев, а заботился лишь о том, чтобы не возникли трудности в отношениях с Испанией. Как ни старался Викунья убедить Сьюарда в необходимости оказать помощь Чили, он не добился разрешения ни на покупку судов, ни на получение кредитов. Более того, после ряда выступлений в печати и на общественных митингах он, несмотря на дипломатический иммунитет, был арестован американскими властями по обвинению в нарушении закона о нейтралитете и должен был покинуть США. "Доктрина Монро, - писал после этой поездки чилийский деятель, - всего лишь уловка с целью завоевать престиж среди слабых наций Америки... Чили надеялось на помощь от своего большого брата, но, будучи нейтральным, тот в действительности помогал Испании, которая не нуждалась в помощи, тогда как Чили нуждалось во всем"46.
      Ко времени возвращения Нуньеса в Вальпараисо из безуспешной экспедиции в район Чилоэ в чилийских водах появилась американская военная эскадра в составе шести кораблей, один из которых, монитор "Монаднок", превосходил по своей боевой характеристике испанские судна. Командовал эскадрой капитан Роджерс. Он вместе со вновь назначенным посланником США в Сант-Яго генералом Килпатриком занялся посредничеством между воюющими сторонами. Однако все предложения, сделанные американскими представителями, являлись лишь модификацией испанских требований, и чилийское правительство должно было отклонить их. К тому же эти предложения совершенно игнорировали Перу и других союзников Чили, без участия которых оно не могло вступать в переговоры об урегулировании конфликта.
      Мадрид тем временем торопил своего командующего, и Нуньес 27 марта объявил, что через четыре дня испанская эскадра осуществит бомбардировку Вальпараисо, если его требования не будут приняты правительством Чили. Находившиеся в порту американская и английская эскадры были в состоянии, как это подтверждал Роджерс47, предотвратить бомбардировку города, так как они превосходили силой испанскую эскадру. Для защиты города чилийцы могли построить береговые укрепления, установить батареи, наконец, использовать против испанских кораблей появившиеся тогда у них торпеды, но они отказались от всего этого по настоянию американцев и англичан, которые заявили, что подобные меры чилийской стороны послужат испанцам в качестве предлога для осуществления их угроз и лишат американских и английских представителей возможности вмешаться и предотвратить бомбардировку Вальпараисо. Чилийцы решили, что это позволяет им надеяться на помощь обеих держав.
      "Естественно было предположить, - отмечал позднее министр иностранных дел Чили, - что Соединенные Штаты и Англия предупредят осуществление акта столь бесполезного варварства, грозившего потерями многим английским подданным и североамериканским гражданам"48. Но английский и американский командующие предпочли ретироваться: "Все, что они сделали, - это отвод своих эскадр в другое место так, чтобы ускорить бомбардировку Вальпараисо". Роджерс заранее уведомил Нуньеса о выходе из игры. Он заявил испанцу: "Когда первоначально я занялся этим делом, то считал, что у Испании нет оснований (для бомбардировки. - В. П.) и что мне следует в этом случае употребить силу для защиты интересов нейтралов. Теперь я понимаю, что чилийцы ведут себя, как глупые и невоспитанные дети"49. Нуньес утверждал, что США вообще выразили согласие с позицией испанского командования50. В 8 часов утра 31 марта американская и английская эскадры покинули Вальпараисо, а через час исламские корабли открыли огонь по беззащитному городу. Бомбардировка продолжалась в течение двух часов. Испанцы выпустили более 2 тыс. снарядов. Были уничтожены или повреждены многие портовые сооружения, склады, служебные и жилые помещения. Материальный ущерб, причиненный городу в результате бомбардировки, по данным посланника США в Чили, составлял приблизительно 15 млн. долларов51. Эхо морской канонады в Вальпараисо прокатилось по всей Латинской Америке и далеко за ее пределами, вызывая повсюду возмущение тупой жестокостью и вандализмом обанкротившихся интервентов. В Чили и других странах отмечалось одновременно резкое усиление настроений против США. Посланник США в Сант-Яго в донесениях своему правительству отмечал: "Сердечность, которая долгое время существовала между народом Чили и нашей страной, нарушена, а ее место заняла холодная вежливость, если не откровенное недоброжелательство. Много причин привело к такому положению. Прежде всего мы создали у Чили впечатление, что оно рано или поздно получит помощь от США... Когда американская эскадра вышла из бухты Вальпараисо и позволила испанскому флоту подвергнуть обстрелу часть этого города, народ Чили почувствовал, как зло он обманут". Посланник констатировал: "У многих чилийцев сложилось мнение, что Соединенные Штаты проявили значительно больше действительной дружбы и симпатии к Испании и ее делу, нежели к Чили"52. Накал подобных настроений был настолько велик, что чилийское правительство приняло решение об отзыве своего посланника из Вашингтона. Североамериканцам пришлось специально обращаться к чилийскому правительству с заверениями в "беспристрастности"53.
      Через две недели после бомбардировки Вальпараисо испанская эскадра покинула Чили. В конце апреля она появилась у берегов Перу. Нуньес сразу же объявил блокаду порта Кальяо. Ему, однако, не удалось застать врасплох перуанцев, принявших необходимые меры к обороне. В Кальяо заблаговременно провели большие фортификационные работы. Береговые укрепления снабдили закупленной за границею артиллерией, превосходившей вооружение испанских кораблей. Подготовкой Кальяо к обороне руководили лично президент Прадо и военный министр Гальвес. Перуанское правительство твердо заявило, что до тех пор, пока флот интервентов не уйдет из Южной Америки, оно не вступит с Испанией в переговоры54.
      2 мая испанская эскадра подошла к Кальяо и открыла огонь. Ей ответила перуанская артиллерия. В операции участвовали семь испанских кораблей, имевших на вооружении 250 пушек. Оборона перуанцев располагала 57 орудиями, которые были установлены на башнях фортов и вдоль берега, а также на нескольких маленьких судах, укрывшихся в блокированном порту55. Бой продолжался четыре с половиной часа. Командующий испанской эскадрой был тяжело ранен, число убитых и раненых с испанской стороны превысило 300 человек. Большинство кораблей эскадры получило сильные повреждения. Потери перуанцев составляли около 200 человек56. Повреждения в порту были сравнительно невелики57. Испанская эскадра была вынуждена первой прекратить огонь и отойти основательно побитой. Вскоре, отремонтировав наспех корабли, испанцы отправились восвояси.
      Так закончилась последняя вооруженная интервенция Испании в Южной Америке. "Победа Перу была блестящей и полной. Результаты этого сражения окажут очень сильное влияние на южноамериканскую политику", - сообщал в Вашингтон посланник США в Лиме58. 2 мая было объявлено перуанцами днем национального праздника. Он и поныне отмечается в Перу и других странах - участницах войны против Испании как день окончательной победы южноамериканских республик над бывшей метрополией. Мужественное сопротивление и твердость южноамериканцев сорвали планы интервентов. Испания потерпела поражение, которое привело к дальнейшему падению ее престижа и ослаблению ее международных позиций. Вместе с тем война помогла южноамериканцам лучше разглядеть истинное лицо США, претендовавших на роль "старшего брата", а на деле ведших двойную игру и объективно содействовавших агрессору в его попытках расправиться с молодыми государствами Южной Америки. Надежда на помощь и поддержку США, посеянная некогда пропагандой пресловутой "доктрины Монро", не оправдалась. Лишь благодаря объединению своих усилий южноамериканские республики оказались в состоянии успешно противостоять натиску интервентов. Необходимость сотрудничества и взаимопомощи в борьбе против общего врага - вот главный урок, который преподала южноамериканцам эта война. Многие нынешние бедствия народов Южной Америки, оказавшихся под экономической, а порой и политической пятой американского империализма, снова и снова напоминают о непреходящем значении этого урока исторического прошлого.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Революция в Испании. Статьи и корреспонденции 1854 - 1873. М. 1937.
      2. И. М. Майский. Испания. М. 1957, стр. 229.
      3. J. Becker. Historia de las relaciones exteriores de Espana. Madrid. 1924, p. 707.
      4. W. С Davis. The Last Conquistadores. Georgia. 1950, p. 52.
      5. J. Edwards Bello. El bombardeo de Valparaiso y su epoca. Santiago. 1965, p. 67.
      6. Депеша государственного министра Испании Мирафлореса консулу Угарте от 9 октября 1863 г. (цит. по: J. Becker. Op. cit., pp. 710 - 711).
      7. J. Becker. Op. cit., p. 716.
      8. Ibid., p. 715.
      9. L. Caldames. A History of Chile. 1941, p. 307.
      10. В заявлениях Пинсона и Салазара был употреблен термин "reivindicacion" (требование о восстановлении прав).
      11. М. А. Tocornal. Circular a los gobiernos de America, May 4, 1864. "Memoria... al congreso nacional de 1864". Santiago. 1864, pp. 69 - 72.
      12. J. Becker. Op. cit., pp. 718 - 720.
      13. "Ministerio de estado. Documentos diplomaticos presentados a las Cortes, 1865". Madrid. 1865, p. 29.
      14. R. W. Frazer. The Role of the Lima Congress 1863 - 1865 in the Development of Pan-Americanism. "Hispanic American Historical Review". Vol. 29, August 1949, N 3, p. 323.
      15. P. de Novoy Colson. Historia de la guerra de Espana en el Pacifico. Madrid. 1882, p. 230.
      16. W. С. Davis. Op. cit., p. 125.
      17. Ibid., p. 119.
      18. J. Becker. Op. cit, p. 722.
      19. W. С. Davis. Op. cit., p. 131.
      20. Ibid., p. 134.
      21. Ibid., p. 130.
      22. J. N. Hurtado. La legacion de Chile en el Peru, desde abril hasta setiembre de 1864, y el conflicto peruano-espanol. Santiago. 1872, pp. 267 - 268.
      23. Текст см. "British and Foreign State Papers". L. Vol. 58, p. 420.
      24. Текст см.: R. Aranda. Congress у conferencias internacionales en que ha tornado parte el Peru. Vol. I. Lima. 1909, p 424.
      25. R. W. Frazer. Op. cit., p. 324.
      26. См., например, R. Burr, R. D. Hussey. Documents on Inter-American Cooperation. Vol. 1. Philadelphia. 1955, p. 19.
      27. См. Б. И. Гвоздарев. Эволюция и кризис межамериканской системы. М. 1966.
      28. "Peru. Ministerio de relaciones exteriores. Documentos relativos a la cuestidn espanola". Lima. 1866, pp. 20 - 21.
      29. C. R. Markham. A History of Peru. Chicago. 1892, p. 358.
      30. W. С. Davis. Op. cit., p. 167.
      31. "Pareja al Ministerio de estado, Junio 11. 1865 (Espana, Ministerio de estado. Documentos diplomaticos presentados a las Cortes, 1865)". Madrid. 1865, pp. 178 - 180.
      32. Ibid., pp. 123 - 126.
      33. Ibid., pp. 38 - 65.
      34. "Chile, Ministerio de relationes exteriores. Contra-manifesto sobre la presente guerra entre la Republica у Espana". Santiago. 1865, p. 20.
      35. "Espana, Ministerio de estado. Documentos diplomaticos", p. 122.
      36. Ibid., pp. 169 - 176.
      37. Ibid., pp. 204 - 206.
      38. Ibid., pp. 224 - 237.
      39. R. Burr. By Reason or Force. Los-Angeles. 1965, p. 98.
      40. D. Santa-Maria. Memorias politicas, 1865 - 1867. "Revista Chilena de historia y geografia". F. LXIV, enero-marzo de 1930, N 68, p. 6.
      41. Обстоятельства самоубийства Парехи описаны в донесении посланника США Нельсона госсекретарю Сьюарду от 31 декабря 1865 г. ("Congress of the United States. House of the Representatives. Executive documents, the 39th Congress, 2nd session, 1766 - 1867" (далее - HRED). Vol. I. Part 2, p. 366).
      42. J. E. Bello. Op. cit., p. 126.
      43. "Peru, Secretario de relaciones exteriores. Correspondencia diplomatica relativa a la cuestion espanola". Lima. 1867, pp. 62 - 63.
      44. Н. С. Evans. Chile and its Relations with the United States. Durham. 1927, pp. 85 - 89.
      45. "New York Times", 30.XI.1865.
      46. B. Vicuna McKenna. Diez meses de mision a los Estados Unidos de Notre America como ajente confidencial de Chile. Vol. II. Santiago. 1867, p. 211.
      47. "New York Times", 3.V.1866.
      48. HRED, p. 422.
      49. J. E. Bello. Op. cit., p. 148.
      50. HRED, pp. 415 - 416.
      51. Ibid., p. 388.
      52. HRED, pp. 408, 417.
      53. "Peru, Secretario de relaciones exteriores. Correspondencia diplomatica relative a la cuestion espanola", p. 316; HRED, pp. 413 - 414.
      54. "Peru, Secretario de relaciones exteriores. Correspondencia diplomatica...", pp. 289 - 290.
      55. С. R. Marckham. Op. cit., pp. 316 - 362.
      56. W. С. Davis. Op. cit., p. 318. (Различными исследователями приводятся противоречивые цифровые данные.)
      57. HRED, р. 641.
      58. Ibid., p. 640.