Щеголихина С. Н. Джон Джозеф Першинг

   (0 отзывов)

Saygo

На рубеже XIX-XX веков, когда стал складываться облик США, как полностью включенной в мировые отношения державы, появилась необходимость в военном лидере. Тип "военного героя" должен быть максимально приближен к "человеку, самому сделавшему себя", и заниматься он обязан, главным образом, военным делом. Такой образ военного лидера создавали с помощью средств массовой информации. Этому способствовала и государственная политика, и сам удачно выбранный кандидат - Джон Джозеф Першинг, который утверждал: "Компетентный лидер в состоянии добиться эффективной службы от плохих войск, в то же время неспособный лидер может деморализовать даже лучшие полки".

Першинг не собирался быть военным. Однако он обладал теми чертами характера, которые максимально могли способствовать американской военной карьере: был предсказуем, послушен, порой скучен и занудлив во всем, что касалось службы. Он действительно мог проявить инициативу, но только в рамках, допущенных уставами, или в соответствии с приказами вышестоящего начальства. Першинг не увлекался военной историей, как генерал Х. Лиджетт, не был склонен к политическим интригам, как генерал Л. Вуд, не так оригинален как будущие военные лидеры Д. Паттон, А. Макартур или Д. Эйзенхауэр.

Средства массовой информации, историки, политики и публицисты сделали многое, чтобы лишить Першинга живых черт. За редким исключением, они перечисляли повторяющиеся сведения из его анкеты, и их общий вывод был таков: генерал Першинг не является колоритной фигурой, имеет репутацию придирчивого начальника, хотя и знающего, и справедливого. В этом кроется загадка генерала. По имеющимся описаниям, он настолько типичен и неоригинален, что даже непонятно, почему, собственно, привлекает до сих пор внимание, вызывает интерес и даже любовь1. Почему он стал самым отмеченным американским генералом в США и одним из самых уважаемых в Европе американских военных?

500px-General_John_Joseph_Pershing_head_on_shoulders.jpg

GEN_Pershing_as_Chief_Of_Staff.jpg

CadetJPershing.jpg

CAPTJPershing.jpg

400px-John_J._Pershing_and_family.jpg

Першинг с женой Хелен и детьми

800px-File-Los_Generales%2C_Ft_Bliss_1913.jpg

Обрегон, Панчо Вилья и Першинг

800px-Pershing_at_Lafayette_Tomb.jpg

Першинг отдает честь могиле Лафайета

Биографии многих людей показывают, насколько мощной порой бывает сила обстоятельств. Жизнь Дж. Першинга представляет как раз такой пример. Всякая профессия оставляет отпечаток на внешности и характере человека. За 43 года военной карьеры Дж. Першинг превратился из второго лейтенанта, блондина с мальчишеской улыбкой, каким он запечатлен на коллективной фотографии, в образцовый тип неулыбчивого военного, которого рисуют обычно на плакатах. Каждый, кто вспоминал о генерале, упоминал, что он сам по себе приковывал внимание; не смотрелся в контексте каких-то событий, а сам являлся событием, которое, может быть, и не вызывало восхищения или поклонения, но, во всяком случае, приковывало к себе внимание. Дж. Першинг знал за собой такую особенность и неоднократно этим пользовался. Например, воплощая в Европе "образ великой державы", генерал артистично позировал у могилы Наполеона и присвоил себе первенство произнесения слов "Лафайет, мы здесь"2 при высадке американских войск на французский берег. Першинг прекрасно получался на фотографиях и доставлял массу хлопот карикатуристам, которые не могли найти ни одной черты для гротескного его изображения. В конце концов, образ генерала стали использовать для выражения величия Америки, как символ нации, а для гротеска и шаржа - образ дяди Сэма.

Дж. Першинг не был высоким, всего 5 футов и 9 дюймов (172 см), но его крепкое телосложение, квадратная челюсть, подвижность впечатляли своей внушительностью. Он всегда был в движении: постоянно приводил в порядок свою одежду, теребил перчатки, с нетерпением посматривал в сторону, никогда не позволял собеседнику расслабиться в его присутствии. Першинг был формалистом во всем, что касалось своего внешнего вида. Когда однажды на отдыхе в отдаленной сельской местности он подстрелил огромного самца оленя, то поразил своих хозяев, надев смокинг в честь этого события. Еще два штриха к его портрету позволяют сделать образ "типичного воина, железного командира со строгим взглядом" более живым и человечным. Во-первых, генерал очень любил танцевать. А, во-вторых, у него была привычка опаздывать на час или более на любую встречу. Известен случай, когда королевская семья в Бухаресте ждала на платформе прибытия поезда с американским генералом, а Першинг явился в рубашке навыпуск и намыленными для бритья щеками. Пришлось отводить поезд назад и ждать, пока генерал закончит свой туалет3.

Психоаналитики по этим чертам могли бы определить подсознательные мотивы его деятельности, комплексы и архетипы. Но насколько это было бы справедливым - вопрос спорный. Во всяком случае, характер человека формируется с детства, это вне всякого сомнения. Генерал имел эльзасские корни - его оригинальная фамилия звучит как Пфоершинг. Отец будущего генерала Джон Флетчер Першинг был главным рабочим по укладке железнодорожных путей на Северной Миссурийской железной дороги в Уорентоне (шт. Миссури). Там он встретил Эн Элизабет Томсон, и 22 марта 1859 г. состоялась их свадьба. Вскоре супруги переехали на ферму неподалеку от г. Лакледа, где 13 сентября 1860 г. родился их первый сын - Джон Джозеф Першинг. Когда началась гражданская война, Джон Флетчер переселился в Лаклед, где купил универмаг. Также он приобрел две фермы, одну в 80, другую - в 160 акров, одновременно став маркитантом части добровольческой пехоты, расквартированной тогда в Лакледе.

Детские годы Джона Джозефа пришлись на период Реконструкции. Першинги жили между Севером и Югом - в приграничном штате, потому могли быть свидетелями столкновений между сторонниками и противниками рабства. Но не это было главным в формировании характера Першинга. Гораздо важнее оказались экономические последствия гражданской войны. Семья будущего генерала разорилась. В 1870 - 1873 гг. в результате спекуляций Джон Флетчер потерял большую часть своих владений и вынужден был заняться разъездной торговлей, оставив на 13-летнего Джона Джозефа заботу о семейной ферме. Мальчик работал на этой ферме и посещал школу.

Учился Джон Джозеф в государственной нормальной школе. Как-то летом 1882 г. он увидел объявление о приеме в военную академию в Вест-Пойнте. Меньше всего Дж. Першинг собирался быть солдатом, но академия давала возможность бесплатно получить хорошее образование. По совету сестры, несмотря на то, что был уже достаточно "стар" для поступления, он сдал экзамены и стал кадетом.

В 1882 г. жизнь в Вест-Пойнте уже была не такая строгая, как во времена другого генерала участника первой мировой войны Х. Скотта (класс 1876 г.), но все же достаточно жесткая. Вся жизнь в академии регламентировалась до мельчайших деталей - правила и установления занимали более 70 страниц печатного текста мелким шрифтом. Так, например, согласно этим правилам, "кадетам разрешается надевать очки только во время учебы и выступления", "от кадета требуется, по крайней мере, раз в неделю принимать ванну", "метла должна храниться за дверью" и т. п. и т. п. Комнаты, в которых по двое жили курсанты, отличались спартанской обстановкой - стол, два стула, два открытых маленьких книжных шкафа, используемых и как гардероб, две кровати, скрытые за занавесками. Никаких украшений, картин и т.п. вешать на белоснежных стенах не разрешалось. Такая же чистота и скромность обстановки наблюдались и в других помещениях - лекционных классах, столовой, музее, библиотеке.

Обычный день начинался в 6 часов утра и продолжался до 10 часов вечера. Он состоял из классных занятий, перемежаемых гимнастикой и строевыми учениями. Отводились часы для самообразования и занятий спортом. Академия была авторитетным военным учебным заведением. В ней велось обучение и по специальным военным предметам, и по общеобразовательным - истории и литературе, особенно английской и американской, современным языкам (обязательный испанский), математике, естественным наукам, рисованию и черчению, военному законодательству, экономике и праву, а также по техническим предметам. В среде кадетов высоко ценились способности к математике, химии, инженерии, впрочем интерес к истории, философии, литературе мало помогал в достижении авторитета у коллег-курсантов. Во время учебы, Дж. Першинг проявил качества, которые не столько были связаны с учебными, научными или спортивными занятиями, сколько со способностью командовать и руководить. Кадет Першинг по возрасту был ближе к молодым инструкторам, к тому же ранний опыт самостоятельной жизни приучил его к организованности, ответственности, что отличало от остального, более молодого по возрасту "плебса".

Близость к руководству академии не мешала Джону Джозефу наслаждаться кадетской жизнью. Жизнь курсантов регламентировалась не только в дневное, но и в ночное время. В правилах академии было зафиксировано, что если кадету не требуется 8-часовой сон, он может проснуться после пяти часов утра и позаниматься до подъема. Но в десять часов вечера - отбой. Дж. Першинг вспоминал, что однажды после отбоя он хотел позаниматься французским языком (как будто предвидел, что это ему впоследствии может очень пригодиться). Он завесил окно одеялом, но это не помогло провести дежурного офицера, который наказал будущего генерала армий шестью дополнительными строевыми занятиями. Французским Першинг так и не овладел, зато за время службы очень хорошо освоил испанский. С удовольствием он слушал байки, которые рассказывал и в 50 лет сохранивший авантюрную жилку писатель Марк Твен4.

Джон Джозеф не был блестящим кадетом, он окончил академию 30-ым по списку из 77 курсантов. Но и офицеры, и однокашники признавали его особые, лидерские качества. Каждый год Першинг занимал самый высокий командный пост в кадетском батальоне, а в 1886 г. был избран президентом класса.

Его мечтой были право и бизнес, а реальностью стала военная служба. В мирное время Першинг не думал об армейской жизни, и, еще учась в военной академии, во время отпуска выражал желание серьезно заняться правом. На последнем курсе он и несколько его товарищей по Вест-Пойнту придумали ирригационный проект для Орегона, который, впрочем, так и остался проектом. Першинг писал в своих мемуарах: "со дня моего поступления в Вест-Пойнт до среднего возраста я надеялся, что придет время, когда я смогу вернуться к гражданской жизни, будучи еще довольно молодым, чтобы заняться правом или бизнесом. Но последовательные назначения, которые представляли шансы для активной полевой службы и риска, удерживали меня в армии"5. Его мечта о юридической карьере в определенной мере реализовалась, когда после 1917 г. университеты почли за честь присвоить генералу степень почетного доктора. Не самый академически отличившийся кадет Вест-Пойнта, стал доктором права университетов Небраски (1917 г.), св. Андрея (Шотландия, 1919 г.), Кембриджа (Англия, 1919 г.), Йеля (1920 г.). В 1919 г. Оксфордский университет присвоил ему степень доктора гражданского права.

Так обстоятельства первый раз серьезно повлияли на судьбу молодого, но амбициозного, стремящегося исправить свою неудачно начавшуюся жизнь человека. Однако и военная служба могла развиваться в разных направлениях. Например, Першинг мог стать преподавателем военного дела, тем более что у него был достаточно ранний педагогический опыт. Еще в возрасте 17 лет Джон Джозеф зарабатывал по 35 долларов в месяц, работая школьным учителем в негритянской школе в Лакледе. Этот доход был очень маленьким, и в октябре 1879 г. исключительно по финансовым соображениям он стал преподавателем школы в Прерии Моунд, в 9 милях от Лакледа. Дальнейший опыт преподавания уже был связан с его военной профессией. Будучи инструктором военной тактики в Университете шт. Небраски (1891 - 1895 гг.), он в 1892 г. был произведен в первые лейтенанты; там же он получил степень бакалавра права - в 1893 году. По всей видимости, именно тогда окончательно оформилось и его понимание значения и роли вооруженных сил, способов их формирования. Повсеместно были распространены пацифистские взгляды, убеждение, что больше войны не будет. Вообще же, как говорил мастер эмоциональных речей и будущий госсекретарь У. Д. Брайан, миллионная армия может быть создана за одну ночь6. Не очень большой к тому времени боевой опыт Першинга, убеждал последнего в том, что дело обстоит иначе, особенно если говорить о миллионной армии. Именно в университете, стала складываться его репутация как строгого поборника дисциплины и апологета военного дела.

Во время своего пребывания в Небраске - в 1888 г. - он был возведен в масонское звание в ложе "Линкольн" N 19, а впоследствии стал масоном 33 градуса. Среди генералов участников первой мировой войны было 11 человек, принадлежавших к белому масонству и имевших 32-ю степень - "прекрасный рыцарь королевского совета", 33-ю - "верховный инспектор" или звание "рыцарь Тамплиера". Имевшие эти высокие звания масоны считались "едино избранными людьми, очистившимися от скверны предрассудков". Посвященные становились "мстителями за попранные права человечества". Их "мстительность" была далека от миролюбивого универсального масонства голубых лож, что выражалось уже в их символе, почти императорском - орле, сжимающем в когтях меч с лентой, на которой было начертано по-латыни "Бог мое право"7. Впрочем обвинять офицеров в участии в "мировом масонском заговоре" нет никаких оснований, как и придавать этому какое-нибудь особое значение.

Масонство американских офицеров нисколько не противоречило ни доктрине "вольных каменщиков", ни американским традициям. Военный характер лож определялся только профессией входящих в нее членов. Масонские ложи никак не должны были быть связаны с войной и им следовало соблюдать нейтралитет в случае вооруженных конфликтов. Догмы и указы масонства учат любви, идея всеобщего мира базируется на доктрине универсального братства. Но масонские ложи, как организации, и масоны, как личности, не всегда совпадали в своих обязанностях и практической деятельности. Согласно тем же установлениям масонов, члены ордена должны быть патриотами, любить свою страну и служить ей, защищая во время войны от врагов. Лишь после победы масон должен был вспомнить, что поверженный враг - его брат, которого надо повести к свету, научить работать над "диким камнем" - самим собой. Таким образом, офицеры-масоны первой четверти XX в. продолжали традицию американских военных лож, формально остававшихся нейтральными, но члены которых принимали активное участие во всех значительных событиях истории США. Принадлежность к ложе была личным делом офицеров. В этом выражалась общественная позиция военных, явно государственных людей. В этом же проявлялась и особенность американского общества - стремление его членов к тому, чтобы состоять в клубах, желание каждого американца в течение жизни сыграть несколько социальных ролей, быть принятым в разных социальных кругах, обществах и общинах. За это держались как за признак демократии, и кому как не офицерам надлежало использовать такой фактор, как возможность проявить свой американский характер. К тому же офицерская служба - ритуальная, обладающая многими условиями и символами профессия, основанная на иерархии и дисциплине, а эти признаки могут служить характеристиками масонства. Естественно и понятно совмещение их в одном лице. Таким образом, принадлежность американских офицеров к масонству была главным образом символом престижа, признаком респектабельности, высокого общественного положения. В США, где человек со звездами на погонах не вызывал ни малейшего уважения, а армейский мундир был скорее предметом любопытства и недоброжелательства, чем уважения, принадлежность к масонству предоставляла отдушину, как свидетельство личного успеха в жизни, для самоутверждения8.

После службы на западе США, Першинг с 1897 г. начал преподавать тактические науки в военной академии в Вест-Пойнте. Инструктор занимался с группами по 12 человек. Инструкторами же были, как правило, выпускники академии. Просматривая биографии старших офицеров первой мировой войны, можно убедиться, что многие из них преподавали в Вест-Пойнте специальные дисциплины. Инструкторы назначались военным министром на 3 или 4 года. Их функции состояли в проверке заданий, представляемых кадетами в виде устных докладов, в их оценке, в переводе курсантов в более высокую или низкую секцию, проверке экзаменационных работ. Помимо лекционных классов инструкторы с курсантами не общались. Вряд ли их можно было назвать учителями - это была "машина для градации кадетов в зависимости от их знаний". Большинство инструкторов владело только теми знаниями, которые они получили в академии. Как правило, они не имели педагогического опыта, и кругозор их был довольно узок. Но, как считали кадеты, высокое чувство долга и стремление хорошо выполнить порученное делало их преподавание удовлетворительным9.

Кадеты считали преподавателя Першинга "холодным как лед". Он уже не блистал юмором, сохраняя его для самых близких, тех, кому он доверял. Он был настолько непопулярен, главным образом из-за своей чрезвычайной строгости, что его саркастически прозвали "Черный Джек", в память о командовании войсками негров на границе. Прозвище приклеилось, но со временем потеряло негативную окраску, лишь подчеркивая загадочность и серьезность личности. Кстати, по свидетельству Д. Макартура, тогда же курсанты наделили Першинга еще одним прозвищем - "Всемогущий Господь Бог".

Опыт работы в академии был настолько отрицательным, что Першинг сам обратился в военное министерство с просьбой избавить его от "боев с кадетами" и направить на настоящий театр военных действий. Как видно, педагогическая деятельность Першинга не была успешной. Он мог избрать для себя штабную работу - мечту всех американских офицеров. Скучная жизнь в гарнизонах не давала офицерам возможность проявить себя, как личность. Все военные, сколько-нибудь послужившие, были едины во мнении, что жизнь лейтенанта в армии - наихудшая. В основном жаловались на маленький оклад: в начале века второй лейтенант получал ежемесячно 116,67 долларов, в то время как одна форма стоила 500 долларов плюс дополнительные расходы на амуницию. Из-за небольшого жалования не каждый офицер мог позволить себе жениться: содержание семьи, снятие квартиры требовали дополнительных затрат. По мнению армейских офицеров, жалованье было настолько мало, что, говоря словами лейтенанта Е. Е. Беннета, "только патриотические мотивы или юношеская влюбленность в прелести гарнизонной жизни могли привести молодых людей в вооруженные силы"10. Индейцы изредка "предоставляли работу" кавалеристам, а в остальном жизнь, состоявшая из спорта, бриджа и гарнизонной рутины, была оторвана от мира, протекала в тишине и особых природных условиях. Поэтому стремление военных попасть на штабную работу, а еще лучше - в Вашингтон вполне можно понять: это считалось престижным, давало возможность жить в "цивилизованных" условиях, получать большее жалование, впрочем чинопроизводство и здесь было довольно медленным.

Однако, как и преподавание, штабная работа оказалась не для Першинга. Здесь возникали не зависевшие от него препятствия. Впервые о Першинге, как о штабном работнике, зашла речь в том же критическом для будущего генерала 1898 г., когда он распрощался с Вест-Пойнтом и великолепно проявил себя в американо-испанской войне. По рекомендации бывших сослуживцев и командиров (генерал-майора Н. Майлса, полковника Д. Генри, подполковника Т. А. Болдуина) в Вашингтон поступили документы на присвоение Першингу внеочередного звания и назначении его на службу в столицу США. Приказ об этом был получен в августе 1898 г., но Першинг заболел малярией, и его место занял другой. Второй случай представился только в 1904 г., когда Першинга назначили помощником начальника штаба в Оклахома-сити. Но и на этой должности он пробыл недолго. Его отозвали в Вашингтон для обучения в недавно созданном Армейском военном колледже, который он окончил в 1905 году. В 1908 г. Першинг был приписан к управлению начальника штаба, но служба его прошла в поездках по Европе, где он изучал организацию и подготовку европейских вооруженных сил.

По характеру, образу жизни, своей психологической предрасположенности идеальными условиями для Першинга в смысле реализации его личности оказалась активная боевая деятельность. Апогеем его воинской карьеры стала первая мировая война. Но для того, чтобы понять поведение генерала в Европе, его послевоенную биографию, необходимо учитывать, что 30-летняя боевая карьера сформировала опыт участия в боях, понимание им роли и места армии, как и обязанности офицера.

Успешное начало карьере было положено службой на западе и юго-западе США, где Першинг приобрел опыт сражений против, прежде всего, нерегулярных воинских формирований. Он принимал участие в нескольких кампаниях против индейцев, в том числе апачей в Нью-Мехико и сиу в Южной Дакоте в 1890 - 1891 годы. Его первая часть, 6 кавалерийская, располагалась в форте Байярд (Нью-Мексико), куда Першинг впоследствии вернется командующим мексиканской экспедицией уже в чине генерала.

В течение двух лет (1895 - 1896 гг.) Першинг командовал 10 кавалерийской частью - "солдаты Буффало" (это игра слов: выражение можно перевести как "солдаты - буйволы") в форте Ассинибойн (шт. Монтана). Часть состояла из солдат-негров. Главной задачей военных был контроль за территорией, предотвращение попыток индейцев выйти за границы резервации. Несмотря на старых лошадей, изношенное оружие и снаряжение, "10 буйволиная" часть славилась благодаря храбрости и дисциплинированности солдат. Пьянство и дезертирство, широко распространенные тогда в армии, были здесь редки, как и судебные разбирательства по военным или уголовным преступлениям. Служба в "10 кавалерии" оставила неизгладимый след не только в карьере Першинга, но и в его прозвище "Черный Джек", хотя и закрепилось оно уже во время второго пребывания в Вест-Пойнте.

Вместе со своей частью Джон Джозеф принимал участие в окружении большой группы индейцев кри и депортации их в Канаду. С той же частью во время испано-американской войны он участвовал в кампании на подступах к Сантьяго на Кубе. В его послужном списке отражено участие в битве за Сан Хуан Хил, где был отмечен за проявленную храбрость и награжден Серебряной звездой. По словам командующего генерала С. М. Б. Янга, это был "самый невозмутимый человек под огнем, какого я когда-либо видел"11. Так Першинг приобрел личный (типично американский) опыт военного дела.

Административные, дипломатические навыки Дж. Джозеф получил во время службы на Филиппинах. Через год после окончания американо-испанской войны при военном министерстве был создан Отдел по островным и таможенным делам для обеспечения деятельности военных правительств, учрежденных на новых американских территориях, захваченных на Кубе, Пуэрто-Рико, Филиппинах, Гуаме. Першинг был послан на Филиппинские острова в качестве генерал-адъютанта департамента Минданао. В службе на Филиппинах сочетались кровопролитные экспедиции против крепости Макаждамбо и одновременно дружба с некоторыми местными жителями дато с севера, с озера Ланао. Дж. Першинг успешно руководил войсками против мятежников моро (общее название мусульманских жителей провинции Минданао, включающих магинданов, маранов, иланумов, сангилов) и в то же время выучил их язык, чтобы вести разговоры и переговоры, с интересом знакомился с обычаями местного населения. Именно здесь он впервые занял действительно высокий начальственный пост, став командиром лагеря Викарс, основанного на месте захваченного форта Падапатан12.

Филиппины стали Тулоном для Першинга. Он перестал быть "одним из офицеров" армии США, приобрел известность. Его упоминал военный министр Э. Рут в частных беседах, о нем говорил в послании Конгрессу 7 декабря 1903 г. президент Т. Рузвельт. Генерал-майоры Дэвис, Саммер, Мюррей, Вуд, бригадные генералы Сангер, Берт, Пандал еще до отъезда Першинга в Вашингтон начали ходатайствовать о присвоении капитану генеральского звания за заслуги и военную доблесть, проявленные во время службы на Филиппинах.

По возвращении с Филиппин - в 1903 г., Першинг встретил в Вашингтоне Хелен Фрэнсис Уоррен, на которой в 1905 г. женился. Першингу исполнилось уже 45 лет, но это было обычным для офицеров того времени, которые поздно вступали в брак. Как это было принято у епископалистов и в офицерских семьях, супруги имели много детей. 4 ребенка Першингов (Хелен Элизабет, Анна, Фрэнсис Уоррен, Мэри Маргарет) родились друг за другом: в 1906, 1908, 1909 и 1912 годах. Трудно сказать, была ли личная жизнь генерала счастливой. Внешне это был хороший брак: дети, жена, сопровождавшая мужа в служебных поездках в Японию (Першинг был военным атташе и наблюдателем в Манчжурии во время русско-японской войны 1904 - 1905 гг.), Англию (1908 г.), на Балканы (1908 г.), во Францию (1909 г.). С другой стороны, муж редко подолгу жил с семьей, просил направлять его в места активных боевых действий, отказывался от службы в штабах, семейная же жизнь была сопряжена с известными сомнениями, проблемами и проверкой характера.

Но внешне, брак был выгодным. Тестем Першинга стал сенатор от шт. Вайоминг Фрэнсис Е. Уоррен, председатель комиссии Сената по военным делам. Когда в сентябре 1906 г. президент Т. Рузвельт произвел Першинга из капитанов в бригадные генералы (он обогнал по списку 862 старших офицеров), многие понимающе кивали головами: конечно, у Першинга были "свои" люди в Конгрессе. Завистники не обратили внимания на то, что инициатива исходила от генералов, да и сама служба говорила в пользу новоявленного генерала. С коротким перерывом (осень 1908 - осень 1909 гг.) он снова на Филиппинах, опять воюет с мусульманами (хотя официально занимает пост военного губернатора) вплоть до окончательного разоружения последних в 1913 году. Более того, когда в 1916 г. освободилось 5 вакансий на звание генерал-майора, военный министр Н. Бекер специально советовался с президентом по поводу присвоения Першингу этого звания и одним из возможных препятствий называл его родство с сенатором Ф. Уорреном13. Таким образом, еще вопрос, насколько сумел Першинг воспользоваться преимуществами своего семейного положения.

После назначения в 1913 г. генерал-губернатором Филиппин Ф. Б. Гаррисона, Дж. Першинг был почти уже готов вернуться домой. И закончить бы ему жизнь штабным генералом, но в Мексике произошел военный переворот генерала В. Хуэрта. Першинг обращается в военное министерство с просьбой направить его в Мексику, куда и прибывает в декабре 1913 года. Первоначально патрулирование на мексиканской границе вместе с 8 бригадой было достаточно спокойным. Обустроившись в форте Блисс, генерал намеревался вызвать семью к себе. Но жена с тремя маленькими девочками погибли в ночном пожаре в офицерских квартирах Пресидио в Сан Франциско 27 августа 1915 года. Выжил только 6-летний сын. Забрав сына и сестру Мей с собой в форт, генерал, всегда ревностный служака, с удвоенной энергией отдался армии и военным действиям. Многие отмечали, что генерал почти перестал улыбаться и больше не казался моложе своих лет14.

Выходит, что личная жизнь Першинга не сложилась. Впрочем "монахом" он не стал15. Женщины обращали внимание на подтянутого, стройного, с классическим профилем генерала. Внесли свой вклад и репортеры, которые особенно интересовались, как будет продвигаться карьера генерала после смерти его жены. В газетах распространились слухи, будто Першинг помолвлен с Нитой, сестрой Джорджа Паттона, также окончившего академию в Вест-Пойнте (в 1909 г.). Першинг в течение нескольких месяцев после пожара в Сан-Франциско действительно жил в доме Паттонов. По этому поводу генералу пришлось оправдываться перед тестем и опровергать слухи.

Трагедия могла бы сломить любого другого человека, но личные проблемы не препятствовали службе Першинга. Более или менее спокойное патрулирование закончилось, когда на мексиканской границе появились отряды Панчо Вильи. 15 марта 1916 г. Першинг возглавил карательную экспедицию, и личные проблемы вообще отошли на задний план. Отомстить за 35 убитых отрядом П. Вилья американцев были готовы 26 тысяч американцев, поддержанных авиацией и автомобильными частями. Во время экспедиции генерал окончательно убедился в некоторых вещах, которые настойчиво отстаивал позднее, в Европе. Речь шла о снабжении войск, совершающих марш, о четкой позиции гражданских властей при проведении военных операциях, профессиональной подготовке войск. Особенно острыми оказались вторая и третья проблемы. Сначала правительство В. Каррансы предложило США разрешить американским и мексиканским войскам пересекать границу при преследовании вооруженных отрядов. Когда же американская экспедиция вторглась на территорию Мексики, Карранса потребовал вывести войска, угрожая объявить войну. Поэтому Першингу пришлось сражаться на два фронта: против П. Вилья и против мексиканских правительственных войск. Один эпизод очень характерен для американских военных, убежденных, что и воевать надо по правилам. Начальник штаба американской армии, ведавший концентрацией войск США на мексиканской границе генерал Х. Скотт, которому надоело "неправильное поведение" главы мексиканских мятежников П. Вильи, послал ему "Правила ведения войны". Вилья долго потешался по этому поводу и удивлялся: "Я не понимаю, как это можно вести войну, руководствуясь правилами. Ведь это не игра. И какая вообще разница между войной цивилизованных стран и всякой другой войной?"16.

Дело закончилось созданием смешанной американо-мексиканской комиссии для урегулирования проблемы, Вилья был разбит войсками Каррансы, и конфликт исчерпан. 22 февраля 1917 г. Першинг был приглашен в Санта-Фе для вручения ему медали новым законодательным органом Мексики за "службу государству и нации в качестве командира карательной экспедиции". Ответным жестом была официальная благодарность командующего южным департаментом Першинга мексиканскому генералу Мургуа за "дружеские отношения, установленные между американскими и мексиканскими армейскими офицерами на этой части границы"17. Першинг окончательно убедился в том, что национальная гвардия и добровольцы не смогут заменить регулярные войска, даже в карательных экспедициях18.

Среди тех, кто участвовал в Мексиканской экспедиции (потом в первой мировой войне и прославился во второй), были профессиональные военные: в то время еще вторые лейтенанты М. Риджуей, Л. Траскотт, У. Уолкер, Д. Стратернейер, первые лейтенанты Т. Аллен, Р. Эйчелбергер, Д. Маршалл, капитан Д. Вейнрайт; адъютанты М. Крейг, Х. Драм, Д. Паттон, Л. Макнер; летчик К. Спаац.

Мировая война стала апофеозом в жизни и карьере генерала. В 1916 г., когда начиналась "кампания готовности", речь о Першинге как о претенденте на высокий руководящий военный пост еще не шла. Активно поддерживалось мнение, что у страны есть "два настоящих защитника" - генерал-майоры Ф. Фанстон и Л. Вуд. После неожиданной смерти первого от сердечного приступа 19 января 1917 г., его место занял "герой" мексиканской экспедиции Першинг, сначала в Южном военном округе, а потом и как "защитник нации". Со вступлением США в мировую войну он был назначен командующим американских экспедиционных сил (АЭС) во Франции. Военный министр Н. Бекер, выбравший генерала после 48-часового анализа личных дел претендентов, напутствовал Першинга такими словами: "Я дам вам только два приказа - один отправиться во Францию, и другой - вернуться домой. Все остальное время ваша власть во Франции будет высочайшей"19. В июне 1917 г. Першинг с группой офицеров, получившей потом наименование "Балтийская партия", прибыл в Европу и занялся организацией самостоятельных и боеспособных американских частей.

57-летний Дж. Першинг реализовал, участвуя в боевых действиях на Западном фронте мировой войны, все, чему научился и в чем приобрел собственную практику, воплотив в этом собственное видение военного дела, свою "военную теорию". Его опыт полупартизанских боев против индейцев и других нерегулярных соединений, где особое значение придавалось хорошему снабжению и опытному командующему, легли в основу его подхода к событиям в Европе. Поэтому основной заботой генерала стали отношения с начальством и союзниками, подготовка командиров и вопросы дисциплины.

Проще всего отношения складывались с президентом В. Вильсоном. Во-первых, потому, что последний был главнокомандующим американскими вооруженными силами и, с военной точки зрения, его приказы и распоряжения были беспрекословны. Во-вторых, Вильсон был осторожен, давал лишь советы, стараясь при этом ограничиваться устными указаниями. Полномочия, которые имел Першинг, прибыв в Европу, были "почти так же обширны, как мир"20.

Сложнее были отношения с военным министром Н. Бекером. Например, согласно закону от 5 мая 1917 г., исходившему из пересмотренных "Военных статей", создавались, помимо военных судов, окружные и высшие офицерские суды, занимающиеся рассмотрением дел и гражданских лиц. За военные преступления была введена смертная казнь. Однако в мае 1918 г. Першинг обратился к военному министру с просьбой о расширении полномочий. Дело в том, что согласно ст. 48 параграфа 'Д' "Военных статей" Першинг имел полномочия на приведение в исполнение смертных приговоров в случаях убийства, изнасилования, мятежа, дезертирства и шпионажа. Главнокомандующий АЭС, ссылаясь на права английского и французского коллег - Д. Хэйга и А. Петена, просил дополнить эту статью случаями неповиновения командиру перед лицом врага, активного (атака, штурм) или пассивного неподчинения приказам старших офицеров. Бекер посчитал, что этого делать не стоит, так как в военных условиях такая мера повредит имиджу армии, и общественное мнение будет настроено негативно21. Но была еще одна причина, а именно - стремление не допустить, чтобы военная элита сосредоточила в своих руках судебную власть, стала "государством в государстве".

В июле 1918 г. Бекер снова попытался ограничить обязанности и власть Першинга. По мнению министра, нужно было оставить генералу командование армиями, передав генералу Т. Блиссу дипломатические функции, а генералу Г. У. Геталсу - снабжение. При этом министр, как всегда, постарался подсластить пилюлю, настояв на кандидатурах, более приемлемых для военных. Соглашаясь, в принципе, насчет Блисса, Першинг был категорически против Геталса, усмотрев в этом покушение на свою руководящую роль. Генерал заявил, что снабжение армии должно только ей и подчиняться, и назначил на этот пост свою кандидатуру - генерала Д. Харборда22. Военный министр уступил.

Показателен и конфликт Першинга с бывшими сослуживцами. Здесь столкнулись, прежде всего, личные амбиции. Наибольшей остроты приобрела конкуренция с генералом Л. Вудом. Перед войной он был наиболее известной фигурой, и именно его европейцы ожидали увидеть во главе американских экспедиционных войск. В борьбе между Вудом и Першингом порой использовались недостойные приемы. Общаясь с английскими военными и государственными деятелями, Вуд "авторитетно" высказывал опасения по поводу компетентности всей американской администрации. Тем самым он подогревал недоверие союзников в отношении фактической роли американской помощи. В английских салонах Вуд называл Дж. Першинга бездарным, а его действия глупыми23.

Но все было бесполезно. И тогда генерал Вуд сделал акцент в своих нападках на личную жизнь главкома экспедиционных сил. Женщины для Першинга всегда были объектом пристального внимания и обсуждения в американской армии. В 1917 г. генерал заинтересовался Л. Брукс, приемным отцом которой был филадельфийский банкир- миллионер. От скуки Луиз с братом отправилась в Париж. Как писали газеты, "для поднятия духа американских солдат, воевавших против кайзера". После войны, когда генерал вернулся в Вашингтон, Луиз последовала за ним, заняла официальную должность в вооруженных силах США в качестве "стюардессы Першинга". Через год после возвращения она встретилась с Д. Макартуром, за которого вышла замуж24.

Действительно, описанный случай мог послужить основанием для критики "морального облика американского офицера". Но, как оказалось, факт этот характеризовал больше "истинных" американок. С генералом же сложилась совершенно иная ситуация. По прибытии в Париж Першинг встретил 23-летнюю художницу М. Реско, призванную на действительную службу французским правительством для изготовления официальных портретов. Она уже имела опыт рисования американских военных, среди которых был и американский адмирал У. Симс. Работа над портретом Першинга вылилась в довольно-таки романтическую историю, продолжавшуюся до конца жизни генерала. Разница в возрасте в 24 года не помешала ни многолетней влюбленности, ни для оформления их отношений в самом конце жизни Першинга. Будучи в Париже, он при каждом возможном случае уезжал к ней из штаба. Они никогда не говорили о его работе или войне, просто сидели на медвежьей шкуре перед камином и рассматривали картины или просто молчали (портрет Першинга созданный именно М. Реско, помещен в книге генерала "Мои опыты в мировой войне").

Генерал Л. Вуд, политик по своему характеру, не мог не использовать этих фактов для дискредитации соперника. Более того, когда он испытывал наиболее горькую обиду по поводу того, что его обошли, он повторял президенту, что у Першинга осталось много внебрачных детей во время пребывания последнего на Филиппинах. В свою очередь, Першинг послал секретное письмо военному министру, критикуя и принижая соперника. Вильсон и Бекер отдали предпочтение Першингу, как более послушному, менее склонному к тому, чтобы заниматься политикой, и к тому же "не внушающему энтузиазма гражданским лицам"25. Как показали события, в своем выборе они не ошиблись. Генерал хорошо сделал свое дело и даже не попытался в дальнейшем стать президентом страны, хотя подобные предложения были (например, от редактора еженедельника "Stars and Stripes" Маклафлина). Першинг был твердо уверен в том, что Белый дом не станет его послевоенной резиденцией.

Что касается начальника генерального штаба армии США П. Марча, то можно только удивляться тому, насколько редкими были разногласия между ним и Першингом. Когда Марч получил предложение стать начальником штаба армии США, он готовил войска полевой артиллерии во Франции. Ситуация в американских экспедиционных силах была ему знакома, поэтому он как мог помогал Першингу. Главную цель Марч видел в том, чтобы создать сильную, единую армию. Согласно приказу N 80 (1918 г.), начальник генерального штаба - непосредственный советник военного министра по вопросам планирования, развития и реализации армейской программы, то есть обладает весьма широкими полномочиями. А по Акту от 12 мая 1917 г. начальник штаба имеет звания и полномочия выше всех офицеров в армии26. Марч, став начальником штаба, попытался сосредоточиться на том, чтобы собрать воедино распадающуюся на относительно независимые составные части армию.

Споры Першинга и Марча не были принципиальными. Если первое разногласие - по поводу повышения в званиях находящихся на фронте и оставшихся дома - было действительно серьезным вопросом, то второе - о ношении символа боевого офицера - "ремня Сэма Брауна"27 выглядело не более как проверка силы характера. Как отмечал Першинг, система производства "по старшинству" лишала многих способных и энергичных офицеров возможности командовать большими соединениями, а ведь это могло бы подготовить их к высоким назначениям в годы войны. В свою очередь, Марч начал реорганизацию с кадровых перестановок, установив практику использования на штабных должностях только офицеров действительной службы. Дабы пресечь практику оттока опытных и инициативных офицеров в Европу, начался их отзыв, а также обмен штабных офицеров АЭС и генерального штаба армии. Першинг с пониманием отнесся к начинаниям нового начальника штаба и нет оснований преувеличивать разногласия между ними28. Цель была одна: обеспечить достойное место вооруженным силам. Генералы разными путями приближали ее. После войны Першинг, сам став начальником штаба, продолжил начатое Марчем.

Получив карт-бланш на свои действия в Европе, Першинг постарался закрепить за собой командование американскими войсками и свою независимость в отношениях с союзниками. Э. Людендорф вспоминал, что Дж. Першинг был почти незнаком европейским военным29. О нем знали лишь то, что по возвращении из Манчжурии Дж. Першинг из капитанов сразу стал генерал-майором, играл главную роль в мексиканской кампании. Европейские стратеги не думали, что американский генерал проявит такой интерес к мировой войне. Как отмечал обозреватель французской газеты, вскоре после прибытия в Париж Першинг стал весьма знаменитой личностью. Появилась даже такая шутка: французы говорят - "у нас теперь два отца (по-французски peres), ведущих войну: "папаша Жоффр" (pere Joffre) и "Першинг" (pere Shing)". Европейские военные и гражданские лица, с которыми пришлось общаться Першингу, характеризовали его так: он обладает "большими способностями, огромным упрямством, и великими амбициями"30. Под последним, как доказала практика, могли бы подписаться и маршал Ф. Фош, и Д. Ллойд Джордж, и Ж. Клемансо и многие другие.

"Опытность и характер Першинга служили гарантией: там, где он введет в дело американские войска, остановится только после достижения успеха", - писал Фош в своих воспоминаниях. Европейцам не удалось заставить Першинга поступать так, как хотели они. Переписка между Э. Хаузом, Н. Бекером, А. Бальфуром, Д. Ллойд Джорджем по военным вопросам (в том числе и касающимся армии США) не привела ни к чему. Американский генерал, приходил в негодование от одной мысли, что его пытаются лишить права на создание самостоятельных вооруженных сил. Клемансо требовал отстранить Першинга от командования и даже добивался от Фоша известий, будто французские солдаты настаивают на отозвании американского генерала. Ллойд Джордж писал 5 мая 1918 г. лорду Редингу: "Можно прийти в бешенство, когда подумаешь, что, хотя у нас есть люди, мы ставим под угрозу исход всей войны из-за близорукости одного генерала и неспособности правительства проявить власть и заставить его выполнять принятые правительством обязательства". И все-таки Першинг добился того, что войска США остались под американским командованием. В августе 1918 г. он принял командование еще и над тремя французскими корпусами, которые должны были участвовать в американском наступлении. Во фразе Д. Ллойд Джорджа - "Мы уступили Першингу" - звучали и негодование, и усталость, и восхищение31.

В последние месяцы войны Першинг выступал за суровые условия перемирия. По его мнению, союзники, в отличие от немцев, сильны материально, морально и физически. Перемирие позволяет немцам провести реорганизацию и лишает союзников полноты их военной победы. "Чего я боюсь, так это того, что немцы не поняли, что они разбиты. Если бы они дали нам еще неделю, мы бы научили их этому"32. Дж. Першинг был за политику, которая бы принесла выгоду за пролитую кровь.

Следующий урок, извлеченный Першингом из более чем 30-летней военной карьеры касался подбора командирских кадров. Многие американские офицеры готовы были отправиться с Першингом во Францию. Располагая полной свободой в подборе необходимых помощников, генерал брал в свою команду лиц, которых знал лично, а те, в свою очередь, подбирали себе в помощники знакомых им людей. Н. Бекер полностью поддержал Першинга в кадровой политике. Главком АЭС, побывав во французской и британской дивизиях, обнаружил, что ими командуют генералы в возрасте от 40 до 50 лет33. Американские же высшие чины были в возрасте далеко за 50. В письме Першингу от 10 октября 1917 г. Бекер предлагал направить американских высших командиров во Францию для ознакомления с ситуацией, а также для того, чтобы главком мог составить свое мнение об их пригодности к боевой службе. Поэтому, когда большая группа американских генералов в сентябре 1917 г. прибыла в Европу с инспекцией, они сами стали объектом внимания со стороны Першинга и его формирующегося штаба. Была введена практика периодических физических проверок высших офицеров. Ссылаясь на мнение медицинского отдела, Дж. Першинг отказал более чем половине генералов, присланных ему военным министерством34. В немногочисленном офицерском корпусе высшие и старшие офицеры в той или иной степени знали друг друга. У Першинга была почти идеальная возможность отобрать неконфликтующих людей, относящихся друг к другу, если не с симпатией, то хотя бы без вражды. Поэтому в его штабе не было интриг и тому подобных явлений. Генералы В. Сиберт, Р. Буллард были старыми знакомыми главкома, Дж. Дункан, П. Трауб - его однокашниками по Вест- Пойнту. Кроме штаба, Першинг сам отобрал офицеров для первой дивизии, со многими из которых он был знаком лично. Первую дивизию так и называли: "птенцы Першинга". По мнению начальника американского штаба в Европе Дж. Харборда, эта дивизия была для Першинга как "10-й легион для Цезаря, как старая гвардия для Наполеона"35.

Першинг предпочитал иметь в АЭС влиятельных и постоянно действующих военных священнослужителей, которые бы подчинялись военному командованию. В апреле 1918 г. главком обратился к епископу Г. Бренту с просьбой разработать рекомендации по улучшению работы военных капелланов и координации их деятельности с другими религиозными организациями. Брент был близким другом генерала и крестил его сына Уоррена, что лишний раз подтверждает, насколько генерал был лично заинтересован в создаваемой им армии, и какую политику следовало от него ожидать. При АЭС было создано бюро в составе председателя Брента (епископалиста, известного своей миссионерской деятельностью на Филиппинах, с начала 1918 г. служившего офицером по связи между главкомом АЭС и Ассоциацией христианской молодежи, в 1919 г. получившего звание майора в службе генерал-адьютанта), капеллана Ф. Б. Доуерти (офицера регулярной армии, поступившего на службу во время американо-испанской войны, представителя римско-католической церкви), и П. Д. Муди (конгрегационалиста, офицера Национальной гвардии, президента колледжа Миддлбури). 26 апреля 1918 г. положение этого бюро было зафиксировано приказом как Служба капелланов при генеральном штабе. После подписания перемирия Служба осталась при штабе американских оккупационных сил в Кобленце36.

Таким образом, формировался достаточно сложный клубок взаимоотношений: общее можно было обнаружить не только в американском гражданстве или профессии. Сближали и учеба в военной академии в один и тот же период, и совместная служба на Филиппинах, Кубе, участие в мексиканских экспедициях, наконец, просто личное знакомство. Никто в армии и не помышлял о замене главкома. Сложившаяся система позволяла американским офицерам в Европе быть уверенными друг в друге, знать, что они смогут выполнить свою задачу. Есть основание признать наличие определенного корпоративного духа в высшем эшелоне американского командования.

Однако Першинг жаловался, что среди американских офицеров, занимающих высшие военные посты, слишком много пожилых командиров, хотя сам он брал, прежде всего, тех, кого знал лично, с кем учился и служил.

Создание американских армий требовало лучше подготовленного офицерства, нежели то, что было в наличии. Поэтому встала задача научить американских офицеров методам ведения войны, применяемых союзниками, дать специальные знания и, особенно, научить штабной работе37. Организуя свою армию в Европе, генерал Першинг создавал и собственную систему образования. Центром подготовки американских офицеров в Европе был Лангре, где открылось более 12 школ. Вне Лангре располагались еще два важных центра - артиллерийская школа в Сеймуре и авиашкола в Иссодуне. Более мелкие школы предназначались для подготовки кадров вспомогательных служб - ветеринаров, поваров, кузнецов, механиков и т.п. Располагались они в местах дислокации американских частей.

Конечно, американское командование понимало, что немногие офицеры понимают концепцию войны, знают современные методы ее ведения, методы функционирования союзнического штаба38. Но было два пути: либо стать под европейское руководство, быть учеником, зависеть от союзников, занимать второстепенные позиции, либо учиться на собственном опыте и быть независимыми. Второе больше импонировало американскому характеру. Першингу не нужна была нянька, даже "такая знаменитая, как Жоффр"39. Он не желал быть гостем в Европе.

Еще одна проблема военного командования была связана с негритянскими частями в американской армии. Першинг всю жизнь по службе был связан с афро-американцами и мог видеть, насколько хороши они или плохи в качестве военных. Но все-таки генерал принадлежал своему времени. Несмотря на свой республиканизм, присущий американцам немецкого происхождения, жившим в Миссури, свое фермерское происхождение, службу в "разноцветных" войсках, в расовом вопросе он был очень осторожен. Генерал отстоял создание отдельных 92-й и 93-й "негритянских дивизий". Эти части, хотя и предназначались для ведения боевых действий, использовались главным образом для обслуживания войск. Офицерские должности занимали белые. Так, в "Буйволовой дивизии" (92-й) не было ни одного негритянского офицера в звании выше первого лейтенанта, а в "Вечнозеленой дивизии" (93-й) все офицеры были белыми. Положение негров в армии определялось рядом ограничений. Согласно приказу штаба Першинга от 7 августа 1918 г. белые офицеры не должны были принимать пищу вместе с черными, здороваться с ними за руку, разговаривать или встречаться вне службы40. Армия отражала в себе все черты тогдашнего американского общества.

Отправляясь в Европу во главе миллионной армии, Першинг понимал, что одной из самых важных проблем будет дисциплина. В американских вооруженных силах пьянство, дезертирство, неповиновение командирам были весьма распространенны. Сложность поддержания дисциплины обуславливалась и составом армии, готовящейся к мировой войне: в четырех миллионной новой армии можно было растворить не только 200- тысячную армию предвоенного времени. Призывники так и не прониклись за время подготовки в тренировочном лагере необходимостью подчиняться командирам до самоотверженности, хотя что такое демократия и права человека знали четко. С начала войны перед судом предстали (по данным военно-юридической службы) 12 357 офицеров и нижних чинов, из которых 10 873 (88%) были наказаны. Более половины обвинялись по трем основным видам нарушений: отсутствие без уведомления, пьянство, поведение, порочащее звание военного. Главком особое внимание обращал на проведение антиалкогольной компании и сексуальную чистоту вверенных войск. Старший офицер не должен забывать об одной из главных своих обязанностей - научить подчиненных дисциплине. В октябре 1917 г. штабом Першинга по американскому экспедиционному корпусу было объявлено: "Все офицеры и солдаты должны осознавать, что никогда в нашей истории дисциплина не была так важна... Нормы ее для американской армии должны быть как в Вест-Пойнте"41.

На офицеров была возложена обязанность следить за трезвостью. В приказе Першинга указывалось: "Командующий офицер обязан смотреть, чтобы все места, где продаются спиртные напитки, имели обозначение "за границей" (для американских войск), и принять необходимые меры к тому, чтобы не позволить солдатам посещать их". Впрочем малоградусная выпивка допускалась. Понимая, что не все военнослужащие, посещая в свободное время Париж, отправятся в Лувр или театр, командование вынуждено было разрешить посещение кафе и ресторанов42.

В расположении американских войск борьба за "чистоту нравов" велась постоянно. Эта работа отвлекала так много сил, что несколько нервировала европейских союзников. Клемансо даже попытался вмешаться во внутриамериканские дела. В письме американскому генеральному штабу французский премьер критиковал репрессивную политику в отношении алкоголизма и проституции и даже предлагал помощь в основании "желтых домов". Хитрый Першинг, ежедневно внимательно изучавший сводки о венерических заболеваниях и старавшийся не допускать употребления алкоголя во вверенных ему войсках, переслал это письмо Н. Бекеру. Когда военный министр дважды прочитал его, то воскликнул: "Боже упаси показать его президенту, иначе он прекратит участие Америки в войне"43. Першинг достиг сразу трех целей: продолжил свою политику за высокую нравственность в войсках, показал Клемансо, что вовсе с ним не считается, а также вбил клин между американскими и французскими властями, дабы те не объединились против генерала по другим вопросам.

Интересно мнение Першинга о русских. 31 октября 1917 г., в среду, генерал записывал в своем дневнике - "в воскресенье посетил русский лагерь для интернированных лиц в Ла Куртин, самое отвратительное и антисанитарное место, какое я когда-либо видел". И о русских офицерах: "я разговаривал с двумя русскими полковниками, высказав свое мнение по поводу отсутствия санитарного порядка. Но было ясно, что они не в состоянии заставить своих людей даже работать"44. Больше Першинга ничего не заинтересовало в русской армии, на смену которой собственно и прибыли американские войска.

Непростая ситуация сложилась по окончании военных действий и подписании перемирия. Военнослужащие США располагали массой свободного времени, радовались победе, располагали гораздо большими средствами, чем, например, французские военные. Было немало незамужних француженок, которые были не прочь порадоваться вместе с американскими защитниками концу войны, а заодно поправить свое материальное положение, а если посчастливится, то и связать свою жизнь с американцем, хотя бы на тот период, который был необходим для получения американского гражданства. Возвращение американских солдат как можно скорее домой и, желательно, здоровыми, стало важной заботой офицеров. Генерал Р. Александер вспоминал, что первый вопрос, который задал Першинг, приехав в армию с инспекцией 21 марта 1919 г., был о венерических заболеваниях. Вверенная ему армия, как с гордостью заявил Александер, оказалась чиста, кроме трех человек, только что прибывших из США.

Самыми независимыми, с кем генералу так и не удалось справиться, были летчики. Подчиняясь своей внутренней дисциплине, беспрекословно выполняя приказы своих командиров, летчики с усмешкой смотрели на других офицеров, включая самого главкома, которого называли "наш импресарио". Так, первый лейтенант Э. Пост, живший до войны в Нью-Йорке, единственный сын у матери, автора книг по этикету, на фронте стал активным участником веселых армейских компаний в тренировочной школе Иссодун, которую главнокомандующий американскими экспедиционными силами назвал "наихудшей слякотной ямой во Франции"46.

Но в целом, по мнению капеллана В. Бодетта, некоторые люди никогда не вели такую чистую жизнь на гражданке, как во время войны в армии. Курс, проводимый военным командованием, помог избежать в дополнение к пандемиям тифа и инфлюэнцы и эпидемии венерических заболеваний. Как отмечал морской министр Дж. Даниелс, "это помогло многим молодым людям вернуться домой свободными от того, что наносит больше ран, чем пули врага"47.

Первая мировая война была войной старого общества в новых технических, политических, экономических, социальных и психологических условиях. Необычность ситуации позволила выделиться в ней тем, чья жизнь определялась постоянными и многообразными изменениями, кто успел попробовать себя во многих делах. Першинг оказался среди таких. Генерал был одним из самых молодых в командовании (моложе был, пожалуй, только Э. Людендороф - 1865 г. р.), остальным - 60 и более лет. Внимание к нему привлекалось не только из-за оригинальности позиции, не только потому, что он представлял страну, на которую возлагались не всегда оправданные надежды. Першинг отличался своей независимостью и свободой от всяких условий, но тем же самым и не нравился многим.

Вернулся Першинг в США в сентябре 1919 г., после консультационной работы на Парижской мирной конференции. Тогда же специальным актом Конгресса за номером 45 от 3 сентября 1919 г. за службу в военное время ему было присвоено звание генерала армий (шестизвездный генерал), ранг, который никогда ранее не присваивался, хотя в 1799 г. он был введен Конгрессом для Дж. Вашингтона. Першинг имел все награды, которые вручались в американской армии, а также ордена и медали от британского, французского, бельгийского, итальянского, японского, чехословацкого, испанского и многих других правительств. Безусловно, было бы невозможно сразу надеть их все. Поэтому даже на самых парадных портретах Першинг изображен только с главными американскими наградами.

Эйфория американского населения при встрече своих войск из Европы не поддается описанию. Американцы действительно считали, что война выиграна, праздновали победу, в то время как в Европе основная реакция выражалась скромно: "война окончилась", без акцента на победу или поражение. Генерал Дж. Дж. Першинг был главным героем нации.

Формирование героического образа генерала началось задолго до победы в Европе. Мировая война требовала новой символики, которая бы работала на мобилизацию сил и в Европе, и в США. Авторитет и легенда создавались с американской предприимчивостью, с которой средства массовой информации все превращали в политический товар. Вообще-то американское общество мало интересовалось профессиональной армией и не очень много знало о ней. Британский наблюдатель-корреспондент А. Эгертон говорил, что американцы ничего не знают об армии и не могут привести ни одного простого факта о службе. Американский генерал У. Грэвс отмечал, что в США дискредитировать офицера ничего не стоило48. Першинг, обращаясь к репортерам, заявлял, что американцы не любят войну и мало знают об армии. Основная масса населения не была с армией в тесном контакте. "Это надо исправить", - таково было мнение генерала. При этом военные лидеры проявляли чудеса в том, чтобы сказав много, не сказать ничего. Журналисты считали Першинга обаятельной и внимательной личностью, но совершенно непригодной для получения ими от него какой-либо информации49.

Повсеместно в американских кинотеатрах показывались фильмы с весьма красноречивыми названиями: "Крестоносцы Першинга", "Ответ Америки", "Под четырьмя флагами". В 1917 - 1918 гг. Голливуд выпустил 23 военных фильма: это довольно много, если учесть, что с 1914 по 1917 было снято всего 10 военных лент при 90 в среднем картинах ежегодно50. Наиболее впечатляющей был фильм "Крестоносцы Першинга" (май 1918 г.), в котором показывалось прибытие американского экспедиционного корпуса в Европу: рыцареобразные всадники во главе с возвышающимся над ними генералом Першингом высаживались на французский берег.

Першинг все чаще становится главным героем публикаций, фотографий, картин и рисунков. Бюро карикатур в Комитете общественной информации в 1919 г. выпустило первый том "Война в карикатурах", в котором были собраны рисунки, появившиеся во время войны и среди представленных карикатур была такая: улыбающийся Першинг размахивал винтовкой и отбивал летящие на него немецкие каски. Подпись под рисунком гласила: "Великая американская игра - Першинг играет в биту". В действительности же, хотя у генерала была чудесная улыбка, "как будто солнышко выглядывало", он почти никогда не улыбался после гибели семьи. Или другой рисунок: стоящая на берегу женщина "Франция" приветствует выходящего из океанских вод мужчину, нагруженного оружием и снаряжением; подпись - "Прибытие". На деле же Франция обеспечивала американцев весьма важными видами вооружения: до конца войны войска США не имели своих танков, американские летчики летали в основном на французских самолетах. Но это было известно лишь узкому кругу лиц. Остальные - и американцы и европейцы - были убеждены в материальном могуществе АЭС, в быстрой и полной помощи, оказываемой военным из США. Чувство гордости должен был вызывать плакат, изображающий Першинга, держащего в одной руке меч, а в другой - флаг и орла. Подпись была многообещающей: "Мы сыграем свою роль"51.

Американские войска воспринимались в Европе прежде всего как фактор моральный. Их присутствие должно было воодушевлять солдат и офицеров Антанты и напугать немцев и австрийцев. Американские офицеры, как год назад их английские, французские, русские коллеги, ездили по фронтам, посещали военные лагеря и училища, были приняты самыми высокими лицами - премьерами, монархами, лордами. Некоторая неприязнь усугублялась амбициозностью и высокомерием американцев, которые проявлялись от незнания языка до отвержения европейского и превознесения американского опыта52. Более или менее приученные к дипломатии европейские офицеры с негодованием воспринимали "тупую непреклонность" американских военных руководителей, проявляемую ими даже на неофициальных раутах и приемах. Однако в целом, офицеры США оставили о себе хорошие воспоминания - о своей энергии, прямоте и желании сотрудничать на равных.

С окончанием войны, в том же 1919 г., можно считать, закончилась жизнь "Першинга - военного лидера" и началась жизнь "Першинга - старика". Он проживет еще много лет, но довольно серо по сравнению с предыдущими двумя десятилетиями.

С июля 1921 по сентябрь 1924 г. генерал занимал высшую в американской армии мирного времени должность начальника генерального штаба. В 1921 г. Военная академия в Пенсильвании присвоила ему степень доктора военных наук. Пользуясь несомненным авторитетом в вооруженных силах, Першинг завершил по образу и подобию того, который был при АЭС, формирование американского генерального штаба, начатое в 1903 году военным министром Э. Рутом. Но это была уже простая компиляция действительно оригинального, европейского решения проблемы командованием американской армией. После отставки Першинг оставался, согласно статусу, на действительной службе, как самый старший офицер армии. В 1925 г., президент К. Кулидж решил привлечь генерала к урегулированию пограничного спора между Чили и Перу. Филиппинский и мексиканский опыт Першинга предполагалось использовать в руководстве плебисцитарной комиссией. Работа этой комиссии закончилась неудачей. Это был последний, и не самый блестящий аккорд в военной биографии Першинга.

В 1936 г. исполнилось пятьдесят лет выпуска Першинга из военной академии. Генерала часто приглашали напутствовать молодых офицеров, но этот год был для него особенным. На празднике присутствовали президент Ф. Д. Рузвельт, военный министр периода первой мировой войны Н. Бекер. Першинг вручал дипломы выпускникам, среди которых был будущий командующий американскими войсками во Вьетнаме У. Уэстморленд. Сорок лет спустя, Уэстморленд попытался опереться на высокий авторитет Першинга в своем объяснении недостаточной подготовки американской армии к войне во Вьетнаме. Уэстморленд вспоминал живую речь бывшего главкома и считал, что генерал Першинг был провидцем, еще в 1936 г., определив особенность американской армии, ее отличие и силу именно в маленьких, мобильных частях, а соответственно, и возлагая большую ответственность на командиров мелких подразделений53.

В межвоенное время Першинг выполнял почетную, но ничего не значащую работу председателя Комиссии по памятникам, почетно председательствовал на всевозможных собраниях. И все чаще чувствовал усталость, головокружение, резко худел. Давали о себе знать болезни - последствия малярии, недуги сердца и почек. Филиппины оставили о себе память не только победами.

После первой мировой войны Першинг прожил еще без малого 30 лет. Он видел, как новые люди добивались славы и известности (Д. Макартур и Д. Эйзенхауэр, Д. Паттон и Д. Маршалл, его шофер, а потом летчик-ас Э. Рикенбакер, помощник генерала-адъютанта штаба Э. Карлсон и др.). Конечно, и после отставки генерала офицеры его не забыли. Так, будущий начальник штаба американской армии во время второй мировой войны Д. Маршалл всегда посылал Першингу поздравительные открытки с днем рождения, а когда второй раз женился в 1930 г., попросил бывшего главкома АЭС быть шафером на свадьбе. Во многом благодаря рекомендации Першинга президент Ф. Д. Рузвельт выбрал кандидатуру Маршалла на пост начальника штаба. Маршалл же сообщил престарелому патрону о начале второй мировой войны. Всех будущих американских героев Першинг знал лично. Превосходя их по званию, формально он был их командиром, но никогда не предпринимал он попыток активно вмешиваться в новую военную политику.

С 1941 г. генерал сделал местом своего постоянного пребывания верхний этаж специально выстроенного крыла госпиталя Уолтера Рида в Вашингтоне. Первая мировая война была уже давно в истории, но 80-летнему Першингу каждое утро его сестра, составляя режим визитов, редко когда записывала меньше 3 - 4 человек, считавших своим долгом, проезжая через Вашингтон, навестить генерала. Умер Джон Першинг во сне - 15 июля 1948 года, похоронен он на Арлингтонском кладбище.

Джон Джозеф Першинг продолжился в своих потомках. Его сын, Уоррен, реализовал мечту отца и стал бизнесменом. А два внука пошли по стопам деда, при этом оба унаследовали стремление быть в гуще событий, принимать участие в боевых действиях. Старший внук, Джон Уоррен Першинг III, дослужился до звания полковника, принимал участие в войне во Вьетнаме, был в составе специальных войск в Германии, активно сотрудничал в разработке и проведении в жизнь программы подготовки военных резервов. Младший внук, Ричард Уоррен Першинг, не успел дослужиться до больших чинов и званий, он погиб в возрасте 25 лет во Вьетнаме.

Джон Джозеф Першинг не обладал мощной харизмой. Но с ним было хорошо работать. Он, как локомотив, тащил за собой всех, кто хотел добиться славы. При этом у него не было никакой конкретной конечной цели. Он жил каждым отдельным днем, превращая его не в подготовку к будущей славе, а в ежедневную славу.

Примечания

1. HART LIDDLE В. Reputations. Ten Years After Boston. 1928; GOLDHURST R. Pipe Clay and Drill: John J. Pershing, the Classical American Soldier N.Y. 1977; MASON H. M. Jr. The Great Pursuit: General John J. Pershing's Punitive Expedition Across the Rio Grande to Destriy the Mexican Bandit Pancho Villa. N.Y. 1970; O'CONNOR R. Black Jack Pershing. Garden City. 1961; SMYTHE D. Guerilla Warrior: The Early Life of John J. Pershing. N.Y. 1973; SMYTHE D. Pershing: General of the Armies. Bloomington, 1986; VANDIVER F. E. Black Jack: The Life and Times of John J. Pershing. 2 vols. College Station. 1977; см. также: Dictionary of American Military Biography. Vol. 2. Westport; DUPUY T. The Harper Encyclopedia of Military Biography. Harper Collins Publishers. 1992; Словарь американской истории с колониальных времен до первой мировой войны. СПб. 1997; КИГАН Д., УИТКРОФТ Э. Кто есть кто в военной истории. М. 2000 и др.

2. Первым эти слова произнес полковник Стентон - MARCH P. The Nation of the War. Garden City. 1928, p. 221; Promise of Greatness. The War of 1914 - 1918. N.Y. 1968, p.347.

3. REEDER R. Heroes and Leaders of West Point. N.Y. 1970, p. 34; STALLINGS L. The Doughboys: The Story of the AEF, 1917 - 1918. N. Y. 1963, p. 28; EISENHOWER D. D. At Ease: Stories I Tell to Friends. Garden City, N.Y. 1967, p.209; LIDDLLE HART B. Op. cit., p.291.

4. MONAMY J. West Point Academy USA, From an English Point of View. - Colburn's United Service Magazine and Journal of the Army, Navy and Auxiliary Forces. Lnd. 1883, part 1, p. 52, 54, 55; BULLARD R. L. Personalities and Reminiscences of the War. N. Y. 1925 - 42 - 43; REEDER R. Op. cit., p. 31 - 32; HARBORD J. America in the World War. Boston. 1936, p. 61.

5. PERSHING J. J. My Experiences in the World War. Vol. I. N.Y. 1931, p. 3.

6. pbs.org

7. Генерал был членом Йоркского и Шотландского Уставов, в 1930 г. он получил звание "рыцарь Тамплиера" (330). СОКОЛОВСКАЯ Т. О. Масонские системы. Масонство в его прошлом и настоящем. СПб. 1914, с. 103; МОРАМАРКО М. Масонство в прошлом и настоящем. М. 1990, с. 193.

8. СОЛОВЬЕВ О. Ф. Масонство в мировой политике XX века. М. 1998, с. 10, 14; MACKEY A.G. An Encyclopedia of Freemasonry and Its Kindred Sciences. Chicago. 1927. Vol. 2, p. 484, 836 - 837; ХЕРАСКОВ И. М. Масонство в САСШ. Масонство в его прошлом и настоящем, с. 249 - 255; Краткие сведения о вооруженных силах САСШ. М. 1919, с. 5.

9. МОТТ Т. Twenty Years as Military Attachй. N.Y. 1937, p. 36, 37 - 38.

10. To Marry or Not to Marry? - Army, Navy and Air Force Journal (ANJ), 1916, Sept. 16, p. 71; The Recruiting Problem. - ANJ, 1916, June 3, p. 1284; MOSLEY L. Marshall: Hero for Our Times. N.Y. 1982, p. 28.

11. STALLINGS L. The Doughboys: The Story of the American Expedional Forces, 1917 - 1918. N.Y. 1963, p. 30.

12. BULLARD R.L. Personalities and Reminiscences of the War. N.Y. 1925, p. 44 - 45.

13. The Papers of Woodrow Wilson. Vol. 38. Princeton. 1982, p. 238 - 239.

14. STALLINGS L. Op. cit., p. 30.

15. BULLARD R.L. Op. cit., p. 43.

16. РИД Дж. Избранное. Кн. I. М. 1987, с. 445 - 446.

17. ANJ, 1917, 17 February, p. 781, 24 March, p. 960.

18. The Papers of Woodrow Wilson. Vol. 38, p. 220 - 232; CHARLES H., SADLER L. The Plan of San-Diego and the Mexican - US War Crisis of 1916: Rreexamination the Hispanic American Historical Review, 1978, Vol. 58, N 3, p. 393.

19. FREEMAN W. Awake! USA, Arc We in Danger? Are We Prepared? N.Y. 1916, p. 216; General Pershing. American Review of Reviews (ARR), 1917, July, p. 57; MACARTHUR D. Reminiscences. N.Y. 1964, p. 47; TRASK D. The AEF and Coalition Warmaking, 1917 - 1918. Lawrence. 1993, p. 112.

20. HARBORD J. America in the World War. Boston. 1936, p. 12, 27 - 28.

21. Articles 12, 13, 16, 43 in "Text of the Revised Articles of War" (ANJ, September 2, p. 5 - 8; 1916, September 2, p. 5 - 8); Papers of Woodrow Wilson. Vol. 48, p. 5 - 6; MARCH P. Op. cit., p. 264.

22. STALLINGS L. Op. cit., p. 173 - 174.

23. BAKER N. America at War. Vol 2. N.Y. 1931, p. 233 - 234; SMYTHE D. Pershing: General of the Armies. Bloomington. 1986, p. 25.

24. КУЗНЕЦОВ Л. М. Стопроцентный американец. М. 1990, с. 95.

25. HARRIES, М. and S. The Last Days of Innocence, p. 121 - 122; MARCH P. Op. cit., p. 61 - 63; BULLARD R. Op. cit., p. 47.

26. MARCH P. Op. cit., p. 41; American Military History. Ch. 17. World War 1: The First Three Years. Washington. 1969, p. 379.

27. BAKER N. Op. cit., Vol. 2, p. 410.

28. PERSHING J.J. Op. cit. Vol. 1, p. 124; MARCH P. Op. cit, p. 41; SMYTHE D. Op. cit., p. 93.

29. As They Saw Us: Foch, Ludendorff and Other Leaders Write Our War History. Garden City. 1929. p. 28 - 29.

30. HARRIES. Op.cit., p. 121; KENNETT L. AEF Through French Eyes. - Military Review, 1972, vol. 52, p. 4.

31. ФОШ Ф. Воспоминания. М., 1939, c. 312, 355, 286, 408; ЛЛОЙД ДЖОРДЖ Д. Военные мемуары. М. 1938, с. 289 - 290, 296, 298, 302; MARCH P. The Nation at War. Garden City. 1932, p. 261; STALLINGS L. Op. cit., p. 324, 328.

32. ФОШ Ф. УК. соч., с. 408; МОТТ, В. Op. cit., p. 263 - 266; SMYTHE D. Op. cit., p. 232.

33. PERSHING J.J. Op. cit, p. 124.

34. HARBORD J. America in the World War, p. 193 - 195; BAKER N. Op. cit., v. 2, p. 227 - 227.

35. HARBORD J. The American Army in France. 1917 - 1919. Boston. 1936, p. 99.

36. Religion of Soldier and Sailor. Cambridge. 1945, p. 11.

37. America on the Battle Front. - New York Times Current History. 1917. Vol. 13, p. 424; Final Report of General J.J.Pershing. - The Encyclopedia Americana. Vol. 28. N.Y. 1946, p. 492; BULLARD R. Op. cit., p. 60 - 64.

38. The American Heritage History, p. 250; MARSHALL G.S. Memoirs of My Services in the World War 1917 - 1918. Boston. 1976, p. 9; MOTT T. Op. cit., p. 237.

39. LIDDELL HART. B. Op. cit., p. 304.

40. GANOE W.A. The History of the U.S. Army. N.Y. 1942; BULLARD R. Op. cit., p. 297; BENNET L. (jr.) Before the Mayflower. A History of Black America. Chicago. 1969. p. 292; Encyclopedia of the American Military. N. Y. 1994, p. 920.

41. См.: Донесения русского военного агента в США о состоянии американской армии 1.02.1905- 22.01.1918. - Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 2000, оп.1, д. 1113, л. 14, 15, 23; д. 4269, л. 3, 8, 9, 10; д. 4276, л. 3; д. 4280, л. 16. CROWDER. Е. Report of Judge Advocate of Army. - ANJ. 1916, 9. December, p. 456. SCOTT. H. Report of the Chief of Staff. Ibid., p. 466; The New York Times Current History. 1919. Vol. 18. Jan. -March, p. 65; Final Report of General J.J. Pershing. The Encyclopedia Americana. Vol. 28, p. 492.

42. PERSHING J.J. Op. cit. Vol. I, p. 281; BLANKENHORN H. Adventures in Propaganda: Letters of an Intelligence Officer in France. Boston. 1919, p. 46.

43. COFFMAN E. The War to End All Wars. N.Y. 1968, p.132, 133.

44. PERSHING J.J. Op. cit. Vol. 1, p. 207, 211.

45. ALEXANDER R. Memoirs of the World War 1917 - 1918. N.Y. 1931, p. 305.

46. ELLIOT S.E. Wooden Crates and Gallant Pilots. Philadelphia. 1974, p. 93, 97.

47. Letters From the Front, 1898 - 1945. Madison. 1992, p. 38; DANIELS J. The Wilson Era. Years of War and After. 1917 - 1923. Chapel Hill. 1946, p. 197.

48. A British View of Our Army. ANJ. 1916, July 2, p. 1515; SCOTT H.L. Some Memoirs of a Soldier. N.Y. 1928, p. 423 - 424; ГРЭВС У. Американская авантюра в Сибири. М. 1932, с. 143.

49. ANJ, 5 February, 1916, р. 723; Pershing and the News. - The Evening Post. 1917, Sept. 12, p. 6.

50. КЕРЖЕНЦЕВ В. Милитаризм в Америке (Письмо из Нью-Йорка). - Летопись. 1916, N 9, с. 237 - 238; Кинематограф сопровождает американских солдат на фронт. - Дружеское слово. Владивосток. 1918. N 2, с. 14; ЛАСВЕЛЬ Г. Техника пропаганды в мировой войне. М. -Л. 1929, с. 179.

51. DOHERTY, Т. Hollywood, American Culture and World War 2, p. 89; The War in Cartoons. N.Y. 1919, p. 72, 73; DANIELS J. Op. cit., p. 175; American Military History. Washington. 1969, p. 376; Ллойд Джордж Д. УК. соч., с. 286.

52. РГВИА, ф. 2000. оп. I, д. 4279, л. 56; The Evening Post, 1917, June 9, p. 1; MARSHALL G.S. Memoirs of My Services in the World War 1917 - 1918. Boston. 1976, p. 213 - 225; BULLARD R. Op. cit., p. 266.

53. WESTMORELAND W. A Soldier Reports. Garden City. 1976, p. 12.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
      Автор hoplit Добавлен 25.11.2018 Категория Китай
    • "Примитивная война".
      Автор: hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia &the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
      - P. D'Arcy. Maori and Muskets from a Pan-Polynesian Perspective // The New Zealand journal of history 34(1):117-132. April 2000. 
      - Andrew P. Vayda. Maoris and Muskets in New Zealand: Disruption of a War System // Political Science Quarterly. Vol. 85, No. 4 (Dec., 1970), pp. 560-584
      - D. U. Urlich. The Introduction and Diffusion of Firearms in New Zealand 1800–1840 // The Journal of the Polynesian Society. Vol. 79, No. 4 (DECEMBER 1970), pp. 399-41
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.

    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.