Sign in to follow this  
Followers 0

Щеголихина С. Н. Джон Джозеф Першинг

   (0 reviews)

Saygo

На рубеже XIX-XX веков, когда стал складываться облик США, как полностью включенной в мировые отношения державы, появилась необходимость в военном лидере. Тип "военного героя" должен быть максимально приближен к "человеку, самому сделавшему себя", и заниматься он обязан, главным образом, военным делом. Такой образ военного лидера создавали с помощью средств массовой информации. Этому способствовала и государственная политика, и сам удачно выбранный кандидат - Джон Джозеф Першинг, который утверждал: "Компетентный лидер в состоянии добиться эффективной службы от плохих войск, в то же время неспособный лидер может деморализовать даже лучшие полки".

Першинг не собирался быть военным. Однако он обладал теми чертами характера, которые максимально могли способствовать американской военной карьере: был предсказуем, послушен, порой скучен и занудлив во всем, что касалось службы. Он действительно мог проявить инициативу, но только в рамках, допущенных уставами, или в соответствии с приказами вышестоящего начальства. Першинг не увлекался военной историей, как генерал Х. Лиджетт, не был склонен к политическим интригам, как генерал Л. Вуд, не так оригинален как будущие военные лидеры Д. Паттон, А. Макартур или Д. Эйзенхауэр.

Средства массовой информации, историки, политики и публицисты сделали многое, чтобы лишить Першинга живых черт. За редким исключением, они перечисляли повторяющиеся сведения из его анкеты, и их общий вывод был таков: генерал Першинг не является колоритной фигурой, имеет репутацию придирчивого начальника, хотя и знающего, и справедливого. В этом кроется загадка генерала. По имеющимся описаниям, он настолько типичен и неоригинален, что даже непонятно, почему, собственно, привлекает до сих пор внимание, вызывает интерес и даже любовь1. Почему он стал самым отмеченным американским генералом в США и одним из самых уважаемых в Европе американских военных?

500px-General_John_Joseph_Pershing_head_on_shoulders.jpg

GEN_Pershing_as_Chief_Of_Staff.jpg

CadetJPershing.jpg

CAPTJPershing.jpg

400px-John_J._Pershing_and_family.jpg

Першинг с женой Хелен и детьми

800px-File-Los_Generales%2C_Ft_Bliss_1913.jpg

Обрегон, Панчо Вилья и Першинг

800px-Pershing_at_Lafayette_Tomb.jpg

Першинг отдает честь могиле Лафайета

Биографии многих людей показывают, насколько мощной порой бывает сила обстоятельств. Жизнь Дж. Першинга представляет как раз такой пример. Всякая профессия оставляет отпечаток на внешности и характере человека. За 43 года военной карьеры Дж. Першинг превратился из второго лейтенанта, блондина с мальчишеской улыбкой, каким он запечатлен на коллективной фотографии, в образцовый тип неулыбчивого военного, которого рисуют обычно на плакатах. Каждый, кто вспоминал о генерале, упоминал, что он сам по себе приковывал внимание; не смотрелся в контексте каких-то событий, а сам являлся событием, которое, может быть, и не вызывало восхищения или поклонения, но, во всяком случае, приковывало к себе внимание. Дж. Першинг знал за собой такую особенность и неоднократно этим пользовался. Например, воплощая в Европе "образ великой державы", генерал артистично позировал у могилы Наполеона и присвоил себе первенство произнесения слов "Лафайет, мы здесь"2 при высадке американских войск на французский берег. Першинг прекрасно получался на фотографиях и доставлял массу хлопот карикатуристам, которые не могли найти ни одной черты для гротескного его изображения. В конце концов, образ генерала стали использовать для выражения величия Америки, как символ нации, а для гротеска и шаржа - образ дяди Сэма.

Дж. Першинг не был высоким, всего 5 футов и 9 дюймов (172 см), но его крепкое телосложение, квадратная челюсть, подвижность впечатляли своей внушительностью. Он всегда был в движении: постоянно приводил в порядок свою одежду, теребил перчатки, с нетерпением посматривал в сторону, никогда не позволял собеседнику расслабиться в его присутствии. Першинг был формалистом во всем, что касалось своего внешнего вида. Когда однажды на отдыхе в отдаленной сельской местности он подстрелил огромного самца оленя, то поразил своих хозяев, надев смокинг в честь этого события. Еще два штриха к его портрету позволяют сделать образ "типичного воина, железного командира со строгим взглядом" более живым и человечным. Во-первых, генерал очень любил танцевать. А, во-вторых, у него была привычка опаздывать на час или более на любую встречу. Известен случай, когда королевская семья в Бухаресте ждала на платформе прибытия поезда с американским генералом, а Першинг явился в рубашке навыпуск и намыленными для бритья щеками. Пришлось отводить поезд назад и ждать, пока генерал закончит свой туалет3.

Психоаналитики по этим чертам могли бы определить подсознательные мотивы его деятельности, комплексы и архетипы. Но насколько это было бы справедливым - вопрос спорный. Во всяком случае, характер человека формируется с детства, это вне всякого сомнения. Генерал имел эльзасские корни - его оригинальная фамилия звучит как Пфоершинг. Отец будущего генерала Джон Флетчер Першинг был главным рабочим по укладке железнодорожных путей на Северной Миссурийской железной дороги в Уорентоне (шт. Миссури). Там он встретил Эн Элизабет Томсон, и 22 марта 1859 г. состоялась их свадьба. Вскоре супруги переехали на ферму неподалеку от г. Лакледа, где 13 сентября 1860 г. родился их первый сын - Джон Джозеф Першинг. Когда началась гражданская война, Джон Флетчер переселился в Лаклед, где купил универмаг. Также он приобрел две фермы, одну в 80, другую - в 160 акров, одновременно став маркитантом части добровольческой пехоты, расквартированной тогда в Лакледе.

Детские годы Джона Джозефа пришлись на период Реконструкции. Першинги жили между Севером и Югом - в приграничном штате, потому могли быть свидетелями столкновений между сторонниками и противниками рабства. Но не это было главным в формировании характера Першинга. Гораздо важнее оказались экономические последствия гражданской войны. Семья будущего генерала разорилась. В 1870 - 1873 гг. в результате спекуляций Джон Флетчер потерял большую часть своих владений и вынужден был заняться разъездной торговлей, оставив на 13-летнего Джона Джозефа заботу о семейной ферме. Мальчик работал на этой ферме и посещал школу.

Учился Джон Джозеф в государственной нормальной школе. Как-то летом 1882 г. он увидел объявление о приеме в военную академию в Вест-Пойнте. Меньше всего Дж. Першинг собирался быть солдатом, но академия давала возможность бесплатно получить хорошее образование. По совету сестры, несмотря на то, что был уже достаточно "стар" для поступления, он сдал экзамены и стал кадетом.

В 1882 г. жизнь в Вест-Пойнте уже была не такая строгая, как во времена другого генерала участника первой мировой войны Х. Скотта (класс 1876 г.), но все же достаточно жесткая. Вся жизнь в академии регламентировалась до мельчайших деталей - правила и установления занимали более 70 страниц печатного текста мелким шрифтом. Так, например, согласно этим правилам, "кадетам разрешается надевать очки только во время учебы и выступления", "от кадета требуется, по крайней мере, раз в неделю принимать ванну", "метла должна храниться за дверью" и т. п. и т. п. Комнаты, в которых по двое жили курсанты, отличались спартанской обстановкой - стол, два стула, два открытых маленьких книжных шкафа, используемых и как гардероб, две кровати, скрытые за занавесками. Никаких украшений, картин и т.п. вешать на белоснежных стенах не разрешалось. Такая же чистота и скромность обстановки наблюдались и в других помещениях - лекционных классах, столовой, музее, библиотеке.

Обычный день начинался в 6 часов утра и продолжался до 10 часов вечера. Он состоял из классных занятий, перемежаемых гимнастикой и строевыми учениями. Отводились часы для самообразования и занятий спортом. Академия была авторитетным военным учебным заведением. В ней велось обучение и по специальным военным предметам, и по общеобразовательным - истории и литературе, особенно английской и американской, современным языкам (обязательный испанский), математике, естественным наукам, рисованию и черчению, военному законодательству, экономике и праву, а также по техническим предметам. В среде кадетов высоко ценились способности к математике, химии, инженерии, впрочем интерес к истории, философии, литературе мало помогал в достижении авторитета у коллег-курсантов. Во время учебы, Дж. Першинг проявил качества, которые не столько были связаны с учебными, научными или спортивными занятиями, сколько со способностью командовать и руководить. Кадет Першинг по возрасту был ближе к молодым инструкторам, к тому же ранний опыт самостоятельной жизни приучил его к организованности, ответственности, что отличало от остального, более молодого по возрасту "плебса".

Близость к руководству академии не мешала Джону Джозефу наслаждаться кадетской жизнью. Жизнь курсантов регламентировалась не только в дневное, но и в ночное время. В правилах академии было зафиксировано, что если кадету не требуется 8-часовой сон, он может проснуться после пяти часов утра и позаниматься до подъема. Но в десять часов вечера - отбой. Дж. Першинг вспоминал, что однажды после отбоя он хотел позаниматься французским языком (как будто предвидел, что это ему впоследствии может очень пригодиться). Он завесил окно одеялом, но это не помогло провести дежурного офицера, который наказал будущего генерала армий шестью дополнительными строевыми занятиями. Французским Першинг так и не овладел, зато за время службы очень хорошо освоил испанский. С удовольствием он слушал байки, которые рассказывал и в 50 лет сохранивший авантюрную жилку писатель Марк Твен4.

Джон Джозеф не был блестящим кадетом, он окончил академию 30-ым по списку из 77 курсантов. Но и офицеры, и однокашники признавали его особые, лидерские качества. Каждый год Першинг занимал самый высокий командный пост в кадетском батальоне, а в 1886 г. был избран президентом класса.

Его мечтой были право и бизнес, а реальностью стала военная служба. В мирное время Першинг не думал об армейской жизни, и, еще учась в военной академии, во время отпуска выражал желание серьезно заняться правом. На последнем курсе он и несколько его товарищей по Вест-Пойнту придумали ирригационный проект для Орегона, который, впрочем, так и остался проектом. Першинг писал в своих мемуарах: "со дня моего поступления в Вест-Пойнт до среднего возраста я надеялся, что придет время, когда я смогу вернуться к гражданской жизни, будучи еще довольно молодым, чтобы заняться правом или бизнесом. Но последовательные назначения, которые представляли шансы для активной полевой службы и риска, удерживали меня в армии"5. Его мечта о юридической карьере в определенной мере реализовалась, когда после 1917 г. университеты почли за честь присвоить генералу степень почетного доктора. Не самый академически отличившийся кадет Вест-Пойнта, стал доктором права университетов Небраски (1917 г.), св. Андрея (Шотландия, 1919 г.), Кембриджа (Англия, 1919 г.), Йеля (1920 г.). В 1919 г. Оксфордский университет присвоил ему степень доктора гражданского права.

Так обстоятельства первый раз серьезно повлияли на судьбу молодого, но амбициозного, стремящегося исправить свою неудачно начавшуюся жизнь человека. Однако и военная служба могла развиваться в разных направлениях. Например, Першинг мог стать преподавателем военного дела, тем более что у него был достаточно ранний педагогический опыт. Еще в возрасте 17 лет Джон Джозеф зарабатывал по 35 долларов в месяц, работая школьным учителем в негритянской школе в Лакледе. Этот доход был очень маленьким, и в октябре 1879 г. исключительно по финансовым соображениям он стал преподавателем школы в Прерии Моунд, в 9 милях от Лакледа. Дальнейший опыт преподавания уже был связан с его военной профессией. Будучи инструктором военной тактики в Университете шт. Небраски (1891 - 1895 гг.), он в 1892 г. был произведен в первые лейтенанты; там же он получил степень бакалавра права - в 1893 году. По всей видимости, именно тогда окончательно оформилось и его понимание значения и роли вооруженных сил, способов их формирования. Повсеместно были распространены пацифистские взгляды, убеждение, что больше войны не будет. Вообще же, как говорил мастер эмоциональных речей и будущий госсекретарь У. Д. Брайан, миллионная армия может быть создана за одну ночь6. Не очень большой к тому времени боевой опыт Першинга, убеждал последнего в том, что дело обстоит иначе, особенно если говорить о миллионной армии. Именно в университете, стала складываться его репутация как строгого поборника дисциплины и апологета военного дела.

Во время своего пребывания в Небраске - в 1888 г. - он был возведен в масонское звание в ложе "Линкольн" N 19, а впоследствии стал масоном 33 градуса. Среди генералов участников первой мировой войны было 11 человек, принадлежавших к белому масонству и имевших 32-ю степень - "прекрасный рыцарь королевского совета", 33-ю - "верховный инспектор" или звание "рыцарь Тамплиера". Имевшие эти высокие звания масоны считались "едино избранными людьми, очистившимися от скверны предрассудков". Посвященные становились "мстителями за попранные права человечества". Их "мстительность" была далека от миролюбивого универсального масонства голубых лож, что выражалось уже в их символе, почти императорском - орле, сжимающем в когтях меч с лентой, на которой было начертано по-латыни "Бог мое право"7. Впрочем обвинять офицеров в участии в "мировом масонском заговоре" нет никаких оснований, как и придавать этому какое-нибудь особое значение.

Масонство американских офицеров нисколько не противоречило ни доктрине "вольных каменщиков", ни американским традициям. Военный характер лож определялся только профессией входящих в нее членов. Масонские ложи никак не должны были быть связаны с войной и им следовало соблюдать нейтралитет в случае вооруженных конфликтов. Догмы и указы масонства учат любви, идея всеобщего мира базируется на доктрине универсального братства. Но масонские ложи, как организации, и масоны, как личности, не всегда совпадали в своих обязанностях и практической деятельности. Согласно тем же установлениям масонов, члены ордена должны быть патриотами, любить свою страну и служить ей, защищая во время войны от врагов. Лишь после победы масон должен был вспомнить, что поверженный враг - его брат, которого надо повести к свету, научить работать над "диким камнем" - самим собой. Таким образом, офицеры-масоны первой четверти XX в. продолжали традицию американских военных лож, формально остававшихся нейтральными, но члены которых принимали активное участие во всех значительных событиях истории США. Принадлежность к ложе была личным делом офицеров. В этом выражалась общественная позиция военных, явно государственных людей. В этом же проявлялась и особенность американского общества - стремление его членов к тому, чтобы состоять в клубах, желание каждого американца в течение жизни сыграть несколько социальных ролей, быть принятым в разных социальных кругах, обществах и общинах. За это держались как за признак демократии, и кому как не офицерам надлежало использовать такой фактор, как возможность проявить свой американский характер. К тому же офицерская служба - ритуальная, обладающая многими условиями и символами профессия, основанная на иерархии и дисциплине, а эти признаки могут служить характеристиками масонства. Естественно и понятно совмещение их в одном лице. Таким образом, принадлежность американских офицеров к масонству была главным образом символом престижа, признаком респектабельности, высокого общественного положения. В США, где человек со звездами на погонах не вызывал ни малейшего уважения, а армейский мундир был скорее предметом любопытства и недоброжелательства, чем уважения, принадлежность к масонству предоставляла отдушину, как свидетельство личного успеха в жизни, для самоутверждения8.

После службы на западе США, Першинг с 1897 г. начал преподавать тактические науки в военной академии в Вест-Пойнте. Инструктор занимался с группами по 12 человек. Инструкторами же были, как правило, выпускники академии. Просматривая биографии старших офицеров первой мировой войны, можно убедиться, что многие из них преподавали в Вест-Пойнте специальные дисциплины. Инструкторы назначались военным министром на 3 или 4 года. Их функции состояли в проверке заданий, представляемых кадетами в виде устных докладов, в их оценке, в переводе курсантов в более высокую или низкую секцию, проверке экзаменационных работ. Помимо лекционных классов инструкторы с курсантами не общались. Вряд ли их можно было назвать учителями - это была "машина для градации кадетов в зависимости от их знаний". Большинство инструкторов владело только теми знаниями, которые они получили в академии. Как правило, они не имели педагогического опыта, и кругозор их был довольно узок. Но, как считали кадеты, высокое чувство долга и стремление хорошо выполнить порученное делало их преподавание удовлетворительным9.

Кадеты считали преподавателя Першинга "холодным как лед". Он уже не блистал юмором, сохраняя его для самых близких, тех, кому он доверял. Он был настолько непопулярен, главным образом из-за своей чрезвычайной строгости, что его саркастически прозвали "Черный Джек", в память о командовании войсками негров на границе. Прозвище приклеилось, но со временем потеряло негативную окраску, лишь подчеркивая загадочность и серьезность личности. Кстати, по свидетельству Д. Макартура, тогда же курсанты наделили Першинга еще одним прозвищем - "Всемогущий Господь Бог".

Опыт работы в академии был настолько отрицательным, что Першинг сам обратился в военное министерство с просьбой избавить его от "боев с кадетами" и направить на настоящий театр военных действий. Как видно, педагогическая деятельность Першинга не была успешной. Он мог избрать для себя штабную работу - мечту всех американских офицеров. Скучная жизнь в гарнизонах не давала офицерам возможность проявить себя, как личность. Все военные, сколько-нибудь послужившие, были едины во мнении, что жизнь лейтенанта в армии - наихудшая. В основном жаловались на маленький оклад: в начале века второй лейтенант получал ежемесячно 116,67 долларов, в то время как одна форма стоила 500 долларов плюс дополнительные расходы на амуницию. Из-за небольшого жалования не каждый офицер мог позволить себе жениться: содержание семьи, снятие квартиры требовали дополнительных затрат. По мнению армейских офицеров, жалованье было настолько мало, что, говоря словами лейтенанта Е. Е. Беннета, "только патриотические мотивы или юношеская влюбленность в прелести гарнизонной жизни могли привести молодых людей в вооруженные силы"10. Индейцы изредка "предоставляли работу" кавалеристам, а в остальном жизнь, состоявшая из спорта, бриджа и гарнизонной рутины, была оторвана от мира, протекала в тишине и особых природных условиях. Поэтому стремление военных попасть на штабную работу, а еще лучше - в Вашингтон вполне можно понять: это считалось престижным, давало возможность жить в "цивилизованных" условиях, получать большее жалование, впрочем чинопроизводство и здесь было довольно медленным.

Однако, как и преподавание, штабная работа оказалась не для Першинга. Здесь возникали не зависевшие от него препятствия. Впервые о Першинге, как о штабном работнике, зашла речь в том же критическом для будущего генерала 1898 г., когда он распрощался с Вест-Пойнтом и великолепно проявил себя в американо-испанской войне. По рекомендации бывших сослуживцев и командиров (генерал-майора Н. Майлса, полковника Д. Генри, подполковника Т. А. Болдуина) в Вашингтон поступили документы на присвоение Першингу внеочередного звания и назначении его на службу в столицу США. Приказ об этом был получен в августе 1898 г., но Першинг заболел малярией, и его место занял другой. Второй случай представился только в 1904 г., когда Першинга назначили помощником начальника штаба в Оклахома-сити. Но и на этой должности он пробыл недолго. Его отозвали в Вашингтон для обучения в недавно созданном Армейском военном колледже, который он окончил в 1905 году. В 1908 г. Першинг был приписан к управлению начальника штаба, но служба его прошла в поездках по Европе, где он изучал организацию и подготовку европейских вооруженных сил.

По характеру, образу жизни, своей психологической предрасположенности идеальными условиями для Першинга в смысле реализации его личности оказалась активная боевая деятельность. Апогеем его воинской карьеры стала первая мировая война. Но для того, чтобы понять поведение генерала в Европе, его послевоенную биографию, необходимо учитывать, что 30-летняя боевая карьера сформировала опыт участия в боях, понимание им роли и места армии, как и обязанности офицера.

Успешное начало карьере было положено службой на западе и юго-западе США, где Першинг приобрел опыт сражений против, прежде всего, нерегулярных воинских формирований. Он принимал участие в нескольких кампаниях против индейцев, в том числе апачей в Нью-Мехико и сиу в Южной Дакоте в 1890 - 1891 годы. Его первая часть, 6 кавалерийская, располагалась в форте Байярд (Нью-Мексико), куда Першинг впоследствии вернется командующим мексиканской экспедицией уже в чине генерала.

В течение двух лет (1895 - 1896 гг.) Першинг командовал 10 кавалерийской частью - "солдаты Буффало" (это игра слов: выражение можно перевести как "солдаты - буйволы") в форте Ассинибойн (шт. Монтана). Часть состояла из солдат-негров. Главной задачей военных был контроль за территорией, предотвращение попыток индейцев выйти за границы резервации. Несмотря на старых лошадей, изношенное оружие и снаряжение, "10 буйволиная" часть славилась благодаря храбрости и дисциплинированности солдат. Пьянство и дезертирство, широко распространенные тогда в армии, были здесь редки, как и судебные разбирательства по военным или уголовным преступлениям. Служба в "10 кавалерии" оставила неизгладимый след не только в карьере Першинга, но и в его прозвище "Черный Джек", хотя и закрепилось оно уже во время второго пребывания в Вест-Пойнте.

Вместе со своей частью Джон Джозеф принимал участие в окружении большой группы индейцев кри и депортации их в Канаду. С той же частью во время испано-американской войны он участвовал в кампании на подступах к Сантьяго на Кубе. В его послужном списке отражено участие в битве за Сан Хуан Хил, где был отмечен за проявленную храбрость и награжден Серебряной звездой. По словам командующего генерала С. М. Б. Янга, это был "самый невозмутимый человек под огнем, какого я когда-либо видел"11. Так Першинг приобрел личный (типично американский) опыт военного дела.

Административные, дипломатические навыки Дж. Джозеф получил во время службы на Филиппинах. Через год после окончания американо-испанской войны при военном министерстве был создан Отдел по островным и таможенным делам для обеспечения деятельности военных правительств, учрежденных на новых американских территориях, захваченных на Кубе, Пуэрто-Рико, Филиппинах, Гуаме. Першинг был послан на Филиппинские острова в качестве генерал-адъютанта департамента Минданао. В службе на Филиппинах сочетались кровопролитные экспедиции против крепости Макаждамбо и одновременно дружба с некоторыми местными жителями дато с севера, с озера Ланао. Дж. Першинг успешно руководил войсками против мятежников моро (общее название мусульманских жителей провинции Минданао, включающих магинданов, маранов, иланумов, сангилов) и в то же время выучил их язык, чтобы вести разговоры и переговоры, с интересом знакомился с обычаями местного населения. Именно здесь он впервые занял действительно высокий начальственный пост, став командиром лагеря Викарс, основанного на месте захваченного форта Падапатан12.

Филиппины стали Тулоном для Першинга. Он перестал быть "одним из офицеров" армии США, приобрел известность. Его упоминал военный министр Э. Рут в частных беседах, о нем говорил в послании Конгрессу 7 декабря 1903 г. президент Т. Рузвельт. Генерал-майоры Дэвис, Саммер, Мюррей, Вуд, бригадные генералы Сангер, Берт, Пандал еще до отъезда Першинга в Вашингтон начали ходатайствовать о присвоении капитану генеральского звания за заслуги и военную доблесть, проявленные во время службы на Филиппинах.

По возвращении с Филиппин - в 1903 г., Першинг встретил в Вашингтоне Хелен Фрэнсис Уоррен, на которой в 1905 г. женился. Першингу исполнилось уже 45 лет, но это было обычным для офицеров того времени, которые поздно вступали в брак. Как это было принято у епископалистов и в офицерских семьях, супруги имели много детей. 4 ребенка Першингов (Хелен Элизабет, Анна, Фрэнсис Уоррен, Мэри Маргарет) родились друг за другом: в 1906, 1908, 1909 и 1912 годах. Трудно сказать, была ли личная жизнь генерала счастливой. Внешне это был хороший брак: дети, жена, сопровождавшая мужа в служебных поездках в Японию (Першинг был военным атташе и наблюдателем в Манчжурии во время русско-японской войны 1904 - 1905 гг.), Англию (1908 г.), на Балканы (1908 г.), во Францию (1909 г.). С другой стороны, муж редко подолгу жил с семьей, просил направлять его в места активных боевых действий, отказывался от службы в штабах, семейная же жизнь была сопряжена с известными сомнениями, проблемами и проверкой характера.

Но внешне, брак был выгодным. Тестем Першинга стал сенатор от шт. Вайоминг Фрэнсис Е. Уоррен, председатель комиссии Сената по военным делам. Когда в сентябре 1906 г. президент Т. Рузвельт произвел Першинга из капитанов в бригадные генералы (он обогнал по списку 862 старших офицеров), многие понимающе кивали головами: конечно, у Першинга были "свои" люди в Конгрессе. Завистники не обратили внимания на то, что инициатива исходила от генералов, да и сама служба говорила в пользу новоявленного генерала. С коротким перерывом (осень 1908 - осень 1909 гг.) он снова на Филиппинах, опять воюет с мусульманами (хотя официально занимает пост военного губернатора) вплоть до окончательного разоружения последних в 1913 году. Более того, когда в 1916 г. освободилось 5 вакансий на звание генерал-майора, военный министр Н. Бекер специально советовался с президентом по поводу присвоения Першингу этого звания и одним из возможных препятствий называл его родство с сенатором Ф. Уорреном13. Таким образом, еще вопрос, насколько сумел Першинг воспользоваться преимуществами своего семейного положения.

После назначения в 1913 г. генерал-губернатором Филиппин Ф. Б. Гаррисона, Дж. Першинг был почти уже готов вернуться домой. И закончить бы ему жизнь штабным генералом, но в Мексике произошел военный переворот генерала В. Хуэрта. Першинг обращается в военное министерство с просьбой направить его в Мексику, куда и прибывает в декабре 1913 года. Первоначально патрулирование на мексиканской границе вместе с 8 бригадой было достаточно спокойным. Обустроившись в форте Блисс, генерал намеревался вызвать семью к себе. Но жена с тремя маленькими девочками погибли в ночном пожаре в офицерских квартирах Пресидио в Сан Франциско 27 августа 1915 года. Выжил только 6-летний сын. Забрав сына и сестру Мей с собой в форт, генерал, всегда ревностный служака, с удвоенной энергией отдался армии и военным действиям. Многие отмечали, что генерал почти перестал улыбаться и больше не казался моложе своих лет14.

Выходит, что личная жизнь Першинга не сложилась. Впрочем "монахом" он не стал15. Женщины обращали внимание на подтянутого, стройного, с классическим профилем генерала. Внесли свой вклад и репортеры, которые особенно интересовались, как будет продвигаться карьера генерала после смерти его жены. В газетах распространились слухи, будто Першинг помолвлен с Нитой, сестрой Джорджа Паттона, также окончившего академию в Вест-Пойнте (в 1909 г.). Першинг в течение нескольких месяцев после пожара в Сан-Франциско действительно жил в доме Паттонов. По этому поводу генералу пришлось оправдываться перед тестем и опровергать слухи.

Трагедия могла бы сломить любого другого человека, но личные проблемы не препятствовали службе Першинга. Более или менее спокойное патрулирование закончилось, когда на мексиканской границе появились отряды Панчо Вильи. 15 марта 1916 г. Першинг возглавил карательную экспедицию, и личные проблемы вообще отошли на задний план. Отомстить за 35 убитых отрядом П. Вилья американцев были готовы 26 тысяч американцев, поддержанных авиацией и автомобильными частями. Во время экспедиции генерал окончательно убедился в некоторых вещах, которые настойчиво отстаивал позднее, в Европе. Речь шла о снабжении войск, совершающих марш, о четкой позиции гражданских властей при проведении военных операциях, профессиональной подготовке войск. Особенно острыми оказались вторая и третья проблемы. Сначала правительство В. Каррансы предложило США разрешить американским и мексиканским войскам пересекать границу при преследовании вооруженных отрядов. Когда же американская экспедиция вторглась на территорию Мексики, Карранса потребовал вывести войска, угрожая объявить войну. Поэтому Першингу пришлось сражаться на два фронта: против П. Вилья и против мексиканских правительственных войск. Один эпизод очень характерен для американских военных, убежденных, что и воевать надо по правилам. Начальник штаба американской армии, ведавший концентрацией войск США на мексиканской границе генерал Х. Скотт, которому надоело "неправильное поведение" главы мексиканских мятежников П. Вильи, послал ему "Правила ведения войны". Вилья долго потешался по этому поводу и удивлялся: "Я не понимаю, как это можно вести войну, руководствуясь правилами. Ведь это не игра. И какая вообще разница между войной цивилизованных стран и всякой другой войной?"16.

Дело закончилось созданием смешанной американо-мексиканской комиссии для урегулирования проблемы, Вилья был разбит войсками Каррансы, и конфликт исчерпан. 22 февраля 1917 г. Першинг был приглашен в Санта-Фе для вручения ему медали новым законодательным органом Мексики за "службу государству и нации в качестве командира карательной экспедиции". Ответным жестом была официальная благодарность командующего южным департаментом Першинга мексиканскому генералу Мургуа за "дружеские отношения, установленные между американскими и мексиканскими армейскими офицерами на этой части границы"17. Першинг окончательно убедился в том, что национальная гвардия и добровольцы не смогут заменить регулярные войска, даже в карательных экспедициях18.

Среди тех, кто участвовал в Мексиканской экспедиции (потом в первой мировой войне и прославился во второй), были профессиональные военные: в то время еще вторые лейтенанты М. Риджуей, Л. Траскотт, У. Уолкер, Д. Стратернейер, первые лейтенанты Т. Аллен, Р. Эйчелбергер, Д. Маршалл, капитан Д. Вейнрайт; адъютанты М. Крейг, Х. Драм, Д. Паттон, Л. Макнер; летчик К. Спаац.

Мировая война стала апофеозом в жизни и карьере генерала. В 1916 г., когда начиналась "кампания готовности", речь о Першинге как о претенденте на высокий руководящий военный пост еще не шла. Активно поддерживалось мнение, что у страны есть "два настоящих защитника" - генерал-майоры Ф. Фанстон и Л. Вуд. После неожиданной смерти первого от сердечного приступа 19 января 1917 г., его место занял "герой" мексиканской экспедиции Першинг, сначала в Южном военном округе, а потом и как "защитник нации". Со вступлением США в мировую войну он был назначен командующим американских экспедиционных сил (АЭС) во Франции. Военный министр Н. Бекер, выбравший генерала после 48-часового анализа личных дел претендентов, напутствовал Першинга такими словами: "Я дам вам только два приказа - один отправиться во Францию, и другой - вернуться домой. Все остальное время ваша власть во Франции будет высочайшей"19. В июне 1917 г. Першинг с группой офицеров, получившей потом наименование "Балтийская партия", прибыл в Европу и занялся организацией самостоятельных и боеспособных американских частей.

57-летний Дж. Першинг реализовал, участвуя в боевых действиях на Западном фронте мировой войны, все, чему научился и в чем приобрел собственную практику, воплотив в этом собственное видение военного дела, свою "военную теорию". Его опыт полупартизанских боев против индейцев и других нерегулярных соединений, где особое значение придавалось хорошему снабжению и опытному командующему, легли в основу его подхода к событиям в Европе. Поэтому основной заботой генерала стали отношения с начальством и союзниками, подготовка командиров и вопросы дисциплины.

Проще всего отношения складывались с президентом В. Вильсоном. Во-первых, потому, что последний был главнокомандующим американскими вооруженными силами и, с военной точки зрения, его приказы и распоряжения были беспрекословны. Во-вторых, Вильсон был осторожен, давал лишь советы, стараясь при этом ограничиваться устными указаниями. Полномочия, которые имел Першинг, прибыв в Европу, были "почти так же обширны, как мир"20.

Сложнее были отношения с военным министром Н. Бекером. Например, согласно закону от 5 мая 1917 г., исходившему из пересмотренных "Военных статей", создавались, помимо военных судов, окружные и высшие офицерские суды, занимающиеся рассмотрением дел и гражданских лиц. За военные преступления была введена смертная казнь. Однако в мае 1918 г. Першинг обратился к военному министру с просьбой о расширении полномочий. Дело в том, что согласно ст. 48 параграфа 'Д' "Военных статей" Першинг имел полномочия на приведение в исполнение смертных приговоров в случаях убийства, изнасилования, мятежа, дезертирства и шпионажа. Главнокомандующий АЭС, ссылаясь на права английского и французского коллег - Д. Хэйга и А. Петена, просил дополнить эту статью случаями неповиновения командиру перед лицом врага, активного (атака, штурм) или пассивного неподчинения приказам старших офицеров. Бекер посчитал, что этого делать не стоит, так как в военных условиях такая мера повредит имиджу армии, и общественное мнение будет настроено негативно21. Но была еще одна причина, а именно - стремление не допустить, чтобы военная элита сосредоточила в своих руках судебную власть, стала "государством в государстве".

В июле 1918 г. Бекер снова попытался ограничить обязанности и власть Першинга. По мнению министра, нужно было оставить генералу командование армиями, передав генералу Т. Блиссу дипломатические функции, а генералу Г. У. Геталсу - снабжение. При этом министр, как всегда, постарался подсластить пилюлю, настояв на кандидатурах, более приемлемых для военных. Соглашаясь, в принципе, насчет Блисса, Першинг был категорически против Геталса, усмотрев в этом покушение на свою руководящую роль. Генерал заявил, что снабжение армии должно только ей и подчиняться, и назначил на этот пост свою кандидатуру - генерала Д. Харборда22. Военный министр уступил.

Показателен и конфликт Першинга с бывшими сослуживцами. Здесь столкнулись, прежде всего, личные амбиции. Наибольшей остроты приобрела конкуренция с генералом Л. Вудом. Перед войной он был наиболее известной фигурой, и именно его европейцы ожидали увидеть во главе американских экспедиционных войск. В борьбе между Вудом и Першингом порой использовались недостойные приемы. Общаясь с английскими военными и государственными деятелями, Вуд "авторитетно" высказывал опасения по поводу компетентности всей американской администрации. Тем самым он подогревал недоверие союзников в отношении фактической роли американской помощи. В английских салонах Вуд называл Дж. Першинга бездарным, а его действия глупыми23.

Но все было бесполезно. И тогда генерал Вуд сделал акцент в своих нападках на личную жизнь главкома экспедиционных сил. Женщины для Першинга всегда были объектом пристального внимания и обсуждения в американской армии. В 1917 г. генерал заинтересовался Л. Брукс, приемным отцом которой был филадельфийский банкир- миллионер. От скуки Луиз с братом отправилась в Париж. Как писали газеты, "для поднятия духа американских солдат, воевавших против кайзера". После войны, когда генерал вернулся в Вашингтон, Луиз последовала за ним, заняла официальную должность в вооруженных силах США в качестве "стюардессы Першинга". Через год после возвращения она встретилась с Д. Макартуром, за которого вышла замуж24.

Действительно, описанный случай мог послужить основанием для критики "морального облика американского офицера". Но, как оказалось, факт этот характеризовал больше "истинных" американок. С генералом же сложилась совершенно иная ситуация. По прибытии в Париж Першинг встретил 23-летнюю художницу М. Реско, призванную на действительную службу французским правительством для изготовления официальных портретов. Она уже имела опыт рисования американских военных, среди которых был и американский адмирал У. Симс. Работа над портретом Першинга вылилась в довольно-таки романтическую историю, продолжавшуюся до конца жизни генерала. Разница в возрасте в 24 года не помешала ни многолетней влюбленности, ни для оформления их отношений в самом конце жизни Першинга. Будучи в Париже, он при каждом возможном случае уезжал к ней из штаба. Они никогда не говорили о его работе или войне, просто сидели на медвежьей шкуре перед камином и рассматривали картины или просто молчали (портрет Першинга созданный именно М. Реско, помещен в книге генерала "Мои опыты в мировой войне").

Генерал Л. Вуд, политик по своему характеру, не мог не использовать этих фактов для дискредитации соперника. Более того, когда он испытывал наиболее горькую обиду по поводу того, что его обошли, он повторял президенту, что у Першинга осталось много внебрачных детей во время пребывания последнего на Филиппинах. В свою очередь, Першинг послал секретное письмо военному министру, критикуя и принижая соперника. Вильсон и Бекер отдали предпочтение Першингу, как более послушному, менее склонному к тому, чтобы заниматься политикой, и к тому же "не внушающему энтузиазма гражданским лицам"25. Как показали события, в своем выборе они не ошиблись. Генерал хорошо сделал свое дело и даже не попытался в дальнейшем стать президентом страны, хотя подобные предложения были (например, от редактора еженедельника "Stars and Stripes" Маклафлина). Першинг был твердо уверен в том, что Белый дом не станет его послевоенной резиденцией.

Что касается начальника генерального штаба армии США П. Марча, то можно только удивляться тому, насколько редкими были разногласия между ним и Першингом. Когда Марч получил предложение стать начальником штаба армии США, он готовил войска полевой артиллерии во Франции. Ситуация в американских экспедиционных силах была ему знакома, поэтому он как мог помогал Першингу. Главную цель Марч видел в том, чтобы создать сильную, единую армию. Согласно приказу N 80 (1918 г.), начальник генерального штаба - непосредственный советник военного министра по вопросам планирования, развития и реализации армейской программы, то есть обладает весьма широкими полномочиями. А по Акту от 12 мая 1917 г. начальник штаба имеет звания и полномочия выше всех офицеров в армии26. Марч, став начальником штаба, попытался сосредоточиться на том, чтобы собрать воедино распадающуюся на относительно независимые составные части армию.

Споры Першинга и Марча не были принципиальными. Если первое разногласие - по поводу повышения в званиях находящихся на фронте и оставшихся дома - было действительно серьезным вопросом, то второе - о ношении символа боевого офицера - "ремня Сэма Брауна"27 выглядело не более как проверка силы характера. Как отмечал Першинг, система производства "по старшинству" лишала многих способных и энергичных офицеров возможности командовать большими соединениями, а ведь это могло бы подготовить их к высоким назначениям в годы войны. В свою очередь, Марч начал реорганизацию с кадровых перестановок, установив практику использования на штабных должностях только офицеров действительной службы. Дабы пресечь практику оттока опытных и инициативных офицеров в Европу, начался их отзыв, а также обмен штабных офицеров АЭС и генерального штаба армии. Першинг с пониманием отнесся к начинаниям нового начальника штаба и нет оснований преувеличивать разногласия между ними28. Цель была одна: обеспечить достойное место вооруженным силам. Генералы разными путями приближали ее. После войны Першинг, сам став начальником штаба, продолжил начатое Марчем.

Получив карт-бланш на свои действия в Европе, Першинг постарался закрепить за собой командование американскими войсками и свою независимость в отношениях с союзниками. Э. Людендорф вспоминал, что Дж. Першинг был почти незнаком европейским военным29. О нем знали лишь то, что по возвращении из Манчжурии Дж. Першинг из капитанов сразу стал генерал-майором, играл главную роль в мексиканской кампании. Европейские стратеги не думали, что американский генерал проявит такой интерес к мировой войне. Как отмечал обозреватель французской газеты, вскоре после прибытия в Париж Першинг стал весьма знаменитой личностью. Появилась даже такая шутка: французы говорят - "у нас теперь два отца (по-французски peres), ведущих войну: "папаша Жоффр" (pere Joffre) и "Першинг" (pere Shing)". Европейские военные и гражданские лица, с которыми пришлось общаться Першингу, характеризовали его так: он обладает "большими способностями, огромным упрямством, и великими амбициями"30. Под последним, как доказала практика, могли бы подписаться и маршал Ф. Фош, и Д. Ллойд Джордж, и Ж. Клемансо и многие другие.

"Опытность и характер Першинга служили гарантией: там, где он введет в дело американские войска, остановится только после достижения успеха", - писал Фош в своих воспоминаниях. Европейцам не удалось заставить Першинга поступать так, как хотели они. Переписка между Э. Хаузом, Н. Бекером, А. Бальфуром, Д. Ллойд Джорджем по военным вопросам (в том числе и касающимся армии США) не привела ни к чему. Американский генерал, приходил в негодование от одной мысли, что его пытаются лишить права на создание самостоятельных вооруженных сил. Клемансо требовал отстранить Першинга от командования и даже добивался от Фоша известий, будто французские солдаты настаивают на отозвании американского генерала. Ллойд Джордж писал 5 мая 1918 г. лорду Редингу: "Можно прийти в бешенство, когда подумаешь, что, хотя у нас есть люди, мы ставим под угрозу исход всей войны из-за близорукости одного генерала и неспособности правительства проявить власть и заставить его выполнять принятые правительством обязательства". И все-таки Першинг добился того, что войска США остались под американским командованием. В августе 1918 г. он принял командование еще и над тремя французскими корпусами, которые должны были участвовать в американском наступлении. Во фразе Д. Ллойд Джорджа - "Мы уступили Першингу" - звучали и негодование, и усталость, и восхищение31.

В последние месяцы войны Першинг выступал за суровые условия перемирия. По его мнению, союзники, в отличие от немцев, сильны материально, морально и физически. Перемирие позволяет немцам провести реорганизацию и лишает союзников полноты их военной победы. "Чего я боюсь, так это того, что немцы не поняли, что они разбиты. Если бы они дали нам еще неделю, мы бы научили их этому"32. Дж. Першинг был за политику, которая бы принесла выгоду за пролитую кровь.

Следующий урок, извлеченный Першингом из более чем 30-летней военной карьеры касался подбора командирских кадров. Многие американские офицеры готовы были отправиться с Першингом во Францию. Располагая полной свободой в подборе необходимых помощников, генерал брал в свою команду лиц, которых знал лично, а те, в свою очередь, подбирали себе в помощники знакомых им людей. Н. Бекер полностью поддержал Першинга в кадровой политике. Главком АЭС, побывав во французской и британской дивизиях, обнаружил, что ими командуют генералы в возрасте от 40 до 50 лет33. Американские же высшие чины были в возрасте далеко за 50. В письме Першингу от 10 октября 1917 г. Бекер предлагал направить американских высших командиров во Францию для ознакомления с ситуацией, а также для того, чтобы главком мог составить свое мнение об их пригодности к боевой службе. Поэтому, когда большая группа американских генералов в сентябре 1917 г. прибыла в Европу с инспекцией, они сами стали объектом внимания со стороны Першинга и его формирующегося штаба. Была введена практика периодических физических проверок высших офицеров. Ссылаясь на мнение медицинского отдела, Дж. Першинг отказал более чем половине генералов, присланных ему военным министерством34. В немногочисленном офицерском корпусе высшие и старшие офицеры в той или иной степени знали друг друга. У Першинга была почти идеальная возможность отобрать неконфликтующих людей, относящихся друг к другу, если не с симпатией, то хотя бы без вражды. Поэтому в его штабе не было интриг и тому подобных явлений. Генералы В. Сиберт, Р. Буллард были старыми знакомыми главкома, Дж. Дункан, П. Трауб - его однокашниками по Вест- Пойнту. Кроме штаба, Першинг сам отобрал офицеров для первой дивизии, со многими из которых он был знаком лично. Первую дивизию так и называли: "птенцы Першинга". По мнению начальника американского штаба в Европе Дж. Харборда, эта дивизия была для Першинга как "10-й легион для Цезаря, как старая гвардия для Наполеона"35.

Першинг предпочитал иметь в АЭС влиятельных и постоянно действующих военных священнослужителей, которые бы подчинялись военному командованию. В апреле 1918 г. главком обратился к епископу Г. Бренту с просьбой разработать рекомендации по улучшению работы военных капелланов и координации их деятельности с другими религиозными организациями. Брент был близким другом генерала и крестил его сына Уоррена, что лишний раз подтверждает, насколько генерал был лично заинтересован в создаваемой им армии, и какую политику следовало от него ожидать. При АЭС было создано бюро в составе председателя Брента (епископалиста, известного своей миссионерской деятельностью на Филиппинах, с начала 1918 г. служившего офицером по связи между главкомом АЭС и Ассоциацией христианской молодежи, в 1919 г. получившего звание майора в службе генерал-адьютанта), капеллана Ф. Б. Доуерти (офицера регулярной армии, поступившего на службу во время американо-испанской войны, представителя римско-католической церкви), и П. Д. Муди (конгрегационалиста, офицера Национальной гвардии, президента колледжа Миддлбури). 26 апреля 1918 г. положение этого бюро было зафиксировано приказом как Служба капелланов при генеральном штабе. После подписания перемирия Служба осталась при штабе американских оккупационных сил в Кобленце36.

Таким образом, формировался достаточно сложный клубок взаимоотношений: общее можно было обнаружить не только в американском гражданстве или профессии. Сближали и учеба в военной академии в один и тот же период, и совместная служба на Филиппинах, Кубе, участие в мексиканских экспедициях, наконец, просто личное знакомство. Никто в армии и не помышлял о замене главкома. Сложившаяся система позволяла американским офицерам в Европе быть уверенными друг в друге, знать, что они смогут выполнить свою задачу. Есть основание признать наличие определенного корпоративного духа в высшем эшелоне американского командования.

Однако Першинг жаловался, что среди американских офицеров, занимающих высшие военные посты, слишком много пожилых командиров, хотя сам он брал, прежде всего, тех, кого знал лично, с кем учился и служил.

Создание американских армий требовало лучше подготовленного офицерства, нежели то, что было в наличии. Поэтому встала задача научить американских офицеров методам ведения войны, применяемых союзниками, дать специальные знания и, особенно, научить штабной работе37. Организуя свою армию в Европе, генерал Першинг создавал и собственную систему образования. Центром подготовки американских офицеров в Европе был Лангре, где открылось более 12 школ. Вне Лангре располагались еще два важных центра - артиллерийская школа в Сеймуре и авиашкола в Иссодуне. Более мелкие школы предназначались для подготовки кадров вспомогательных служб - ветеринаров, поваров, кузнецов, механиков и т.п. Располагались они в местах дислокации американских частей.

Конечно, американское командование понимало, что немногие офицеры понимают концепцию войны, знают современные методы ее ведения, методы функционирования союзнического штаба38. Но было два пути: либо стать под европейское руководство, быть учеником, зависеть от союзников, занимать второстепенные позиции, либо учиться на собственном опыте и быть независимыми. Второе больше импонировало американскому характеру. Першингу не нужна была нянька, даже "такая знаменитая, как Жоффр"39. Он не желал быть гостем в Европе.

Еще одна проблема военного командования была связана с негритянскими частями в американской армии. Першинг всю жизнь по службе был связан с афро-американцами и мог видеть, насколько хороши они или плохи в качестве военных. Но все-таки генерал принадлежал своему времени. Несмотря на свой республиканизм, присущий американцам немецкого происхождения, жившим в Миссури, свое фермерское происхождение, службу в "разноцветных" войсках, в расовом вопросе он был очень осторожен. Генерал отстоял создание отдельных 92-й и 93-й "негритянских дивизий". Эти части, хотя и предназначались для ведения боевых действий, использовались главным образом для обслуживания войск. Офицерские должности занимали белые. Так, в "Буйволовой дивизии" (92-й) не было ни одного негритянского офицера в звании выше первого лейтенанта, а в "Вечнозеленой дивизии" (93-й) все офицеры были белыми. Положение негров в армии определялось рядом ограничений. Согласно приказу штаба Першинга от 7 августа 1918 г. белые офицеры не должны были принимать пищу вместе с черными, здороваться с ними за руку, разговаривать или встречаться вне службы40. Армия отражала в себе все черты тогдашнего американского общества.

Отправляясь в Европу во главе миллионной армии, Першинг понимал, что одной из самых важных проблем будет дисциплина. В американских вооруженных силах пьянство, дезертирство, неповиновение командирам были весьма распространенны. Сложность поддержания дисциплины обуславливалась и составом армии, готовящейся к мировой войне: в четырех миллионной новой армии можно было растворить не только 200- тысячную армию предвоенного времени. Призывники так и не прониклись за время подготовки в тренировочном лагере необходимостью подчиняться командирам до самоотверженности, хотя что такое демократия и права человека знали четко. С начала войны перед судом предстали (по данным военно-юридической службы) 12 357 офицеров и нижних чинов, из которых 10 873 (88%) были наказаны. Более половины обвинялись по трем основным видам нарушений: отсутствие без уведомления, пьянство, поведение, порочащее звание военного. Главком особое внимание обращал на проведение антиалкогольной компании и сексуальную чистоту вверенных войск. Старший офицер не должен забывать об одной из главных своих обязанностей - научить подчиненных дисциплине. В октябре 1917 г. штабом Першинга по американскому экспедиционному корпусу было объявлено: "Все офицеры и солдаты должны осознавать, что никогда в нашей истории дисциплина не была так важна... Нормы ее для американской армии должны быть как в Вест-Пойнте"41.

На офицеров была возложена обязанность следить за трезвостью. В приказе Першинга указывалось: "Командующий офицер обязан смотреть, чтобы все места, где продаются спиртные напитки, имели обозначение "за границей" (для американских войск), и принять необходимые меры к тому, чтобы не позволить солдатам посещать их". Впрочем малоградусная выпивка допускалась. Понимая, что не все военнослужащие, посещая в свободное время Париж, отправятся в Лувр или театр, командование вынуждено было разрешить посещение кафе и ресторанов42.

В расположении американских войск борьба за "чистоту нравов" велась постоянно. Эта работа отвлекала так много сил, что несколько нервировала европейских союзников. Клемансо даже попытался вмешаться во внутриамериканские дела. В письме американскому генеральному штабу французский премьер критиковал репрессивную политику в отношении алкоголизма и проституции и даже предлагал помощь в основании "желтых домов". Хитрый Першинг, ежедневно внимательно изучавший сводки о венерических заболеваниях и старавшийся не допускать употребления алкоголя во вверенных ему войсках, переслал это письмо Н. Бекеру. Когда военный министр дважды прочитал его, то воскликнул: "Боже упаси показать его президенту, иначе он прекратит участие Америки в войне"43. Першинг достиг сразу трех целей: продолжил свою политику за высокую нравственность в войсках, показал Клемансо, что вовсе с ним не считается, а также вбил клин между американскими и французскими властями, дабы те не объединились против генерала по другим вопросам.

Интересно мнение Першинга о русских. 31 октября 1917 г., в среду, генерал записывал в своем дневнике - "в воскресенье посетил русский лагерь для интернированных лиц в Ла Куртин, самое отвратительное и антисанитарное место, какое я когда-либо видел". И о русских офицерах: "я разговаривал с двумя русскими полковниками, высказав свое мнение по поводу отсутствия санитарного порядка. Но было ясно, что они не в состоянии заставить своих людей даже работать"44. Больше Першинга ничего не заинтересовало в русской армии, на смену которой собственно и прибыли американские войска.

Непростая ситуация сложилась по окончании военных действий и подписании перемирия. Военнослужащие США располагали массой свободного времени, радовались победе, располагали гораздо большими средствами, чем, например, французские военные. Было немало незамужних француженок, которые были не прочь порадоваться вместе с американскими защитниками концу войны, а заодно поправить свое материальное положение, а если посчастливится, то и связать свою жизнь с американцем, хотя бы на тот период, который был необходим для получения американского гражданства. Возвращение американских солдат как можно скорее домой и, желательно, здоровыми, стало важной заботой офицеров. Генерал Р. Александер вспоминал, что первый вопрос, который задал Першинг, приехав в армию с инспекцией 21 марта 1919 г., был о венерических заболеваниях. Вверенная ему армия, как с гордостью заявил Александер, оказалась чиста, кроме трех человек, только что прибывших из США.

Самыми независимыми, с кем генералу так и не удалось справиться, были летчики. Подчиняясь своей внутренней дисциплине, беспрекословно выполняя приказы своих командиров, летчики с усмешкой смотрели на других офицеров, включая самого главкома, которого называли "наш импресарио". Так, первый лейтенант Э. Пост, живший до войны в Нью-Йорке, единственный сын у матери, автора книг по этикету, на фронте стал активным участником веселых армейских компаний в тренировочной школе Иссодун, которую главнокомандующий американскими экспедиционными силами назвал "наихудшей слякотной ямой во Франции"46.

Но в целом, по мнению капеллана В. Бодетта, некоторые люди никогда не вели такую чистую жизнь на гражданке, как во время войны в армии. Курс, проводимый военным командованием, помог избежать в дополнение к пандемиям тифа и инфлюэнцы и эпидемии венерических заболеваний. Как отмечал морской министр Дж. Даниелс, "это помогло многим молодым людям вернуться домой свободными от того, что наносит больше ран, чем пули врага"47.

Первая мировая война была войной старого общества в новых технических, политических, экономических, социальных и психологических условиях. Необычность ситуации позволила выделиться в ней тем, чья жизнь определялась постоянными и многообразными изменениями, кто успел попробовать себя во многих делах. Першинг оказался среди таких. Генерал был одним из самых молодых в командовании (моложе был, пожалуй, только Э. Людендороф - 1865 г. р.), остальным - 60 и более лет. Внимание к нему привлекалось не только из-за оригинальности позиции, не только потому, что он представлял страну, на которую возлагались не всегда оправданные надежды. Першинг отличался своей независимостью и свободой от всяких условий, но тем же самым и не нравился многим.

Вернулся Першинг в США в сентябре 1919 г., после консультационной работы на Парижской мирной конференции. Тогда же специальным актом Конгресса за номером 45 от 3 сентября 1919 г. за службу в военное время ему было присвоено звание генерала армий (шестизвездный генерал), ранг, который никогда ранее не присваивался, хотя в 1799 г. он был введен Конгрессом для Дж. Вашингтона. Першинг имел все награды, которые вручались в американской армии, а также ордена и медали от британского, французского, бельгийского, итальянского, японского, чехословацкого, испанского и многих других правительств. Безусловно, было бы невозможно сразу надеть их все. Поэтому даже на самых парадных портретах Першинг изображен только с главными американскими наградами.

Эйфория американского населения при встрече своих войск из Европы не поддается описанию. Американцы действительно считали, что война выиграна, праздновали победу, в то время как в Европе основная реакция выражалась скромно: "война окончилась", без акцента на победу или поражение. Генерал Дж. Дж. Першинг был главным героем нации.

Формирование героического образа генерала началось задолго до победы в Европе. Мировая война требовала новой символики, которая бы работала на мобилизацию сил и в Европе, и в США. Авторитет и легенда создавались с американской предприимчивостью, с которой средства массовой информации все превращали в политический товар. Вообще-то американское общество мало интересовалось профессиональной армией и не очень много знало о ней. Британский наблюдатель-корреспондент А. Эгертон говорил, что американцы ничего не знают об армии и не могут привести ни одного простого факта о службе. Американский генерал У. Грэвс отмечал, что в США дискредитировать офицера ничего не стоило48. Першинг, обращаясь к репортерам, заявлял, что американцы не любят войну и мало знают об армии. Основная масса населения не была с армией в тесном контакте. "Это надо исправить", - таково было мнение генерала. При этом военные лидеры проявляли чудеса в том, чтобы сказав много, не сказать ничего. Журналисты считали Першинга обаятельной и внимательной личностью, но совершенно непригодной для получения ими от него какой-либо информации49.

Повсеместно в американских кинотеатрах показывались фильмы с весьма красноречивыми названиями: "Крестоносцы Першинга", "Ответ Америки", "Под четырьмя флагами". В 1917 - 1918 гг. Голливуд выпустил 23 военных фильма: это довольно много, если учесть, что с 1914 по 1917 было снято всего 10 военных лент при 90 в среднем картинах ежегодно50. Наиболее впечатляющей был фильм "Крестоносцы Першинга" (май 1918 г.), в котором показывалось прибытие американского экспедиционного корпуса в Европу: рыцареобразные всадники во главе с возвышающимся над ними генералом Першингом высаживались на французский берег.

Першинг все чаще становится главным героем публикаций, фотографий, картин и рисунков. Бюро карикатур в Комитете общественной информации в 1919 г. выпустило первый том "Война в карикатурах", в котором были собраны рисунки, появившиеся во время войны и среди представленных карикатур была такая: улыбающийся Першинг размахивал винтовкой и отбивал летящие на него немецкие каски. Подпись под рисунком гласила: "Великая американская игра - Першинг играет в биту". В действительности же, хотя у генерала была чудесная улыбка, "как будто солнышко выглядывало", он почти никогда не улыбался после гибели семьи. Или другой рисунок: стоящая на берегу женщина "Франция" приветствует выходящего из океанских вод мужчину, нагруженного оружием и снаряжением; подпись - "Прибытие". На деле же Франция обеспечивала американцев весьма важными видами вооружения: до конца войны войска США не имели своих танков, американские летчики летали в основном на французских самолетах. Но это было известно лишь узкому кругу лиц. Остальные - и американцы и европейцы - были убеждены в материальном могуществе АЭС, в быстрой и полной помощи, оказываемой военным из США. Чувство гордости должен был вызывать плакат, изображающий Першинга, держащего в одной руке меч, а в другой - флаг и орла. Подпись была многообещающей: "Мы сыграем свою роль"51.

Американские войска воспринимались в Европе прежде всего как фактор моральный. Их присутствие должно было воодушевлять солдат и офицеров Антанты и напугать немцев и австрийцев. Американские офицеры, как год назад их английские, французские, русские коллеги, ездили по фронтам, посещали военные лагеря и училища, были приняты самыми высокими лицами - премьерами, монархами, лордами. Некоторая неприязнь усугублялась амбициозностью и высокомерием американцев, которые проявлялись от незнания языка до отвержения европейского и превознесения американского опыта52. Более или менее приученные к дипломатии европейские офицеры с негодованием воспринимали "тупую непреклонность" американских военных руководителей, проявляемую ими даже на неофициальных раутах и приемах. Однако в целом, офицеры США оставили о себе хорошие воспоминания - о своей энергии, прямоте и желании сотрудничать на равных.

С окончанием войны, в том же 1919 г., можно считать, закончилась жизнь "Першинга - военного лидера" и началась жизнь "Першинга - старика". Он проживет еще много лет, но довольно серо по сравнению с предыдущими двумя десятилетиями.

С июля 1921 по сентябрь 1924 г. генерал занимал высшую в американской армии мирного времени должность начальника генерального штаба. В 1921 г. Военная академия в Пенсильвании присвоила ему степень доктора военных наук. Пользуясь несомненным авторитетом в вооруженных силах, Першинг завершил по образу и подобию того, который был при АЭС, формирование американского генерального штаба, начатое в 1903 году военным министром Э. Рутом. Но это была уже простая компиляция действительно оригинального, европейского решения проблемы командованием американской армией. После отставки Першинг оставался, согласно статусу, на действительной службе, как самый старший офицер армии. В 1925 г., президент К. Кулидж решил привлечь генерала к урегулированию пограничного спора между Чили и Перу. Филиппинский и мексиканский опыт Першинга предполагалось использовать в руководстве плебисцитарной комиссией. Работа этой комиссии закончилась неудачей. Это был последний, и не самый блестящий аккорд в военной биографии Першинга.

В 1936 г. исполнилось пятьдесят лет выпуска Першинга из военной академии. Генерала часто приглашали напутствовать молодых офицеров, но этот год был для него особенным. На празднике присутствовали президент Ф. Д. Рузвельт, военный министр периода первой мировой войны Н. Бекер. Першинг вручал дипломы выпускникам, среди которых был будущий командующий американскими войсками во Вьетнаме У. Уэстморленд. Сорок лет спустя, Уэстморленд попытался опереться на высокий авторитет Першинга в своем объяснении недостаточной подготовки американской армии к войне во Вьетнаме. Уэстморленд вспоминал живую речь бывшего главкома и считал, что генерал Першинг был провидцем, еще в 1936 г., определив особенность американской армии, ее отличие и силу именно в маленьких, мобильных частях, а соответственно, и возлагая большую ответственность на командиров мелких подразделений53.

В межвоенное время Першинг выполнял почетную, но ничего не значащую работу председателя Комиссии по памятникам, почетно председательствовал на всевозможных собраниях. И все чаще чувствовал усталость, головокружение, резко худел. Давали о себе знать болезни - последствия малярии, недуги сердца и почек. Филиппины оставили о себе память не только победами.

После первой мировой войны Першинг прожил еще без малого 30 лет. Он видел, как новые люди добивались славы и известности (Д. Макартур и Д. Эйзенхауэр, Д. Паттон и Д. Маршалл, его шофер, а потом летчик-ас Э. Рикенбакер, помощник генерала-адъютанта штаба Э. Карлсон и др.). Конечно, и после отставки генерала офицеры его не забыли. Так, будущий начальник штаба американской армии во время второй мировой войны Д. Маршалл всегда посылал Першингу поздравительные открытки с днем рождения, а когда второй раз женился в 1930 г., попросил бывшего главкома АЭС быть шафером на свадьбе. Во многом благодаря рекомендации Першинга президент Ф. Д. Рузвельт выбрал кандидатуру Маршалла на пост начальника штаба. Маршалл же сообщил престарелому патрону о начале второй мировой войны. Всех будущих американских героев Першинг знал лично. Превосходя их по званию, формально он был их командиром, но никогда не предпринимал он попыток активно вмешиваться в новую военную политику.

С 1941 г. генерал сделал местом своего постоянного пребывания верхний этаж специально выстроенного крыла госпиталя Уолтера Рида в Вашингтоне. Первая мировая война была уже давно в истории, но 80-летнему Першингу каждое утро его сестра, составляя режим визитов, редко когда записывала меньше 3 - 4 человек, считавших своим долгом, проезжая через Вашингтон, навестить генерала. Умер Джон Першинг во сне - 15 июля 1948 года, похоронен он на Арлингтонском кладбище.

Джон Джозеф Першинг продолжился в своих потомках. Его сын, Уоррен, реализовал мечту отца и стал бизнесменом. А два внука пошли по стопам деда, при этом оба унаследовали стремление быть в гуще событий, принимать участие в боевых действиях. Старший внук, Джон Уоррен Першинг III, дослужился до звания полковника, принимал участие в войне во Вьетнаме, был в составе специальных войск в Германии, активно сотрудничал в разработке и проведении в жизнь программы подготовки военных резервов. Младший внук, Ричард Уоррен Першинг, не успел дослужиться до больших чинов и званий, он погиб в возрасте 25 лет во Вьетнаме.

Джон Джозеф Першинг не обладал мощной харизмой. Но с ним было хорошо работать. Он, как локомотив, тащил за собой всех, кто хотел добиться славы. При этом у него не было никакой конкретной конечной цели. Он жил каждым отдельным днем, превращая его не в подготовку к будущей славе, а в ежедневную славу.

Примечания

1. HART LIDDLE В. Reputations. Ten Years After Boston. 1928; GOLDHURST R. Pipe Clay and Drill: John J. Pershing, the Classical American Soldier N.Y. 1977; MASON H. M. Jr. The Great Pursuit: General John J. Pershing's Punitive Expedition Across the Rio Grande to Destriy the Mexican Bandit Pancho Villa. N.Y. 1970; O'CONNOR R. Black Jack Pershing. Garden City. 1961; SMYTHE D. Guerilla Warrior: The Early Life of John J. Pershing. N.Y. 1973; SMYTHE D. Pershing: General of the Armies. Bloomington, 1986; VANDIVER F. E. Black Jack: The Life and Times of John J. Pershing. 2 vols. College Station. 1977; см. также: Dictionary of American Military Biography. Vol. 2. Westport; DUPUY T. The Harper Encyclopedia of Military Biography. Harper Collins Publishers. 1992; Словарь американской истории с колониальных времен до первой мировой войны. СПб. 1997; КИГАН Д., УИТКРОФТ Э. Кто есть кто в военной истории. М. 2000 и др.

2. Первым эти слова произнес полковник Стентон - MARCH P. The Nation of the War. Garden City. 1928, p. 221; Promise of Greatness. The War of 1914 - 1918. N.Y. 1968, p.347.

3. REEDER R. Heroes and Leaders of West Point. N.Y. 1970, p. 34; STALLINGS L. The Doughboys: The Story of the AEF, 1917 - 1918. N. Y. 1963, p. 28; EISENHOWER D. D. At Ease: Stories I Tell to Friends. Garden City, N.Y. 1967, p.209; LIDDLLE HART B. Op. cit., p.291.

4. MONAMY J. West Point Academy USA, From an English Point of View. - Colburn's United Service Magazine and Journal of the Army, Navy and Auxiliary Forces. Lnd. 1883, part 1, p. 52, 54, 55; BULLARD R. L. Personalities and Reminiscences of the War. N. Y. 1925 - 42 - 43; REEDER R. Op. cit., p. 31 - 32; HARBORD J. America in the World War. Boston. 1936, p. 61.

5. PERSHING J. J. My Experiences in the World War. Vol. I. N.Y. 1931, p. 3.

6. pbs.org

7. Генерал был членом Йоркского и Шотландского Уставов, в 1930 г. он получил звание "рыцарь Тамплиера" (330). СОКОЛОВСКАЯ Т. О. Масонские системы. Масонство в его прошлом и настоящем. СПб. 1914, с. 103; МОРАМАРКО М. Масонство в прошлом и настоящем. М. 1990, с. 193.

8. СОЛОВЬЕВ О. Ф. Масонство в мировой политике XX века. М. 1998, с. 10, 14; MACKEY A.G. An Encyclopedia of Freemasonry and Its Kindred Sciences. Chicago. 1927. Vol. 2, p. 484, 836 - 837; ХЕРАСКОВ И. М. Масонство в САСШ. Масонство в его прошлом и настоящем, с. 249 - 255; Краткие сведения о вооруженных силах САСШ. М. 1919, с. 5.

9. МОТТ Т. Twenty Years as Military Attachй. N.Y. 1937, p. 36, 37 - 38.

10. To Marry or Not to Marry? - Army, Navy and Air Force Journal (ANJ), 1916, Sept. 16, p. 71; The Recruiting Problem. - ANJ, 1916, June 3, p. 1284; MOSLEY L. Marshall: Hero for Our Times. N.Y. 1982, p. 28.

11. STALLINGS L. The Doughboys: The Story of the American Expedional Forces, 1917 - 1918. N.Y. 1963, p. 30.

12. BULLARD R.L. Personalities and Reminiscences of the War. N.Y. 1925, p. 44 - 45.

13. The Papers of Woodrow Wilson. Vol. 38. Princeton. 1982, p. 238 - 239.

14. STALLINGS L. Op. cit., p. 30.

15. BULLARD R.L. Op. cit., p. 43.

16. РИД Дж. Избранное. Кн. I. М. 1987, с. 445 - 446.

17. ANJ, 1917, 17 February, p. 781, 24 March, p. 960.

18. The Papers of Woodrow Wilson. Vol. 38, p. 220 - 232; CHARLES H., SADLER L. The Plan of San-Diego and the Mexican - US War Crisis of 1916: Rreexamination the Hispanic American Historical Review, 1978, Vol. 58, N 3, p. 393.

19. FREEMAN W. Awake! USA, Arc We in Danger? Are We Prepared? N.Y. 1916, p. 216; General Pershing. American Review of Reviews (ARR), 1917, July, p. 57; MACARTHUR D. Reminiscences. N.Y. 1964, p. 47; TRASK D. The AEF and Coalition Warmaking, 1917 - 1918. Lawrence. 1993, p. 112.

20. HARBORD J. America in the World War. Boston. 1936, p. 12, 27 - 28.

21. Articles 12, 13, 16, 43 in "Text of the Revised Articles of War" (ANJ, September 2, p. 5 - 8; 1916, September 2, p. 5 - 8); Papers of Woodrow Wilson. Vol. 48, p. 5 - 6; MARCH P. Op. cit., p. 264.

22. STALLINGS L. Op. cit., p. 173 - 174.

23. BAKER N. America at War. Vol 2. N.Y. 1931, p. 233 - 234; SMYTHE D. Pershing: General of the Armies. Bloomington. 1986, p. 25.

24. КУЗНЕЦОВ Л. М. Стопроцентный американец. М. 1990, с. 95.

25. HARRIES, М. and S. The Last Days of Innocence, p. 121 - 122; MARCH P. Op. cit., p. 61 - 63; BULLARD R. Op. cit., p. 47.

26. MARCH P. Op. cit., p. 41; American Military History. Ch. 17. World War 1: The First Three Years. Washington. 1969, p. 379.

27. BAKER N. Op. cit., Vol. 2, p. 410.

28. PERSHING J.J. Op. cit. Vol. 1, p. 124; MARCH P. Op. cit, p. 41; SMYTHE D. Op. cit., p. 93.

29. As They Saw Us: Foch, Ludendorff and Other Leaders Write Our War History. Garden City. 1929. p. 28 - 29.

30. HARRIES. Op.cit., p. 121; KENNETT L. AEF Through French Eyes. - Military Review, 1972, vol. 52, p. 4.

31. ФОШ Ф. Воспоминания. М., 1939, c. 312, 355, 286, 408; ЛЛОЙД ДЖОРДЖ Д. Военные мемуары. М. 1938, с. 289 - 290, 296, 298, 302; MARCH P. The Nation at War. Garden City. 1932, p. 261; STALLINGS L. Op. cit., p. 324, 328.

32. ФОШ Ф. УК. соч., с. 408; МОТТ, В. Op. cit., p. 263 - 266; SMYTHE D. Op. cit., p. 232.

33. PERSHING J.J. Op. cit, p. 124.

34. HARBORD J. America in the World War, p. 193 - 195; BAKER N. Op. cit., v. 2, p. 227 - 227.

35. HARBORD J. The American Army in France. 1917 - 1919. Boston. 1936, p. 99.

36. Religion of Soldier and Sailor. Cambridge. 1945, p. 11.

37. America on the Battle Front. - New York Times Current History. 1917. Vol. 13, p. 424; Final Report of General J.J.Pershing. - The Encyclopedia Americana. Vol. 28. N.Y. 1946, p. 492; BULLARD R. Op. cit., p. 60 - 64.

38. The American Heritage History, p. 250; MARSHALL G.S. Memoirs of My Services in the World War 1917 - 1918. Boston. 1976, p. 9; MOTT T. Op. cit., p. 237.

39. LIDDELL HART. B. Op. cit., p. 304.

40. GANOE W.A. The History of the U.S. Army. N.Y. 1942; BULLARD R. Op. cit., p. 297; BENNET L. (jr.) Before the Mayflower. A History of Black America. Chicago. 1969. p. 292; Encyclopedia of the American Military. N. Y. 1994, p. 920.

41. См.: Донесения русского военного агента в США о состоянии американской армии 1.02.1905- 22.01.1918. - Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 2000, оп.1, д. 1113, л. 14, 15, 23; д. 4269, л. 3, 8, 9, 10; д. 4276, л. 3; д. 4280, л. 16. CROWDER. Е. Report of Judge Advocate of Army. - ANJ. 1916, 9. December, p. 456. SCOTT. H. Report of the Chief of Staff. Ibid., p. 466; The New York Times Current History. 1919. Vol. 18. Jan. -March, p. 65; Final Report of General J.J. Pershing. The Encyclopedia Americana. Vol. 28, p. 492.

42. PERSHING J.J. Op. cit. Vol. I, p. 281; BLANKENHORN H. Adventures in Propaganda: Letters of an Intelligence Officer in France. Boston. 1919, p. 46.

43. COFFMAN E. The War to End All Wars. N.Y. 1968, p.132, 133.

44. PERSHING J.J. Op. cit. Vol. 1, p. 207, 211.

45. ALEXANDER R. Memoirs of the World War 1917 - 1918. N.Y. 1931, p. 305.

46. ELLIOT S.E. Wooden Crates and Gallant Pilots. Philadelphia. 1974, p. 93, 97.

47. Letters From the Front, 1898 - 1945. Madison. 1992, p. 38; DANIELS J. The Wilson Era. Years of War and After. 1917 - 1923. Chapel Hill. 1946, p. 197.

48. A British View of Our Army. ANJ. 1916, July 2, p. 1515; SCOTT H.L. Some Memoirs of a Soldier. N.Y. 1928, p. 423 - 424; ГРЭВС У. Американская авантюра в Сибири. М. 1932, с. 143.

49. ANJ, 5 February, 1916, р. 723; Pershing and the News. - The Evening Post. 1917, Sept. 12, p. 6.

50. КЕРЖЕНЦЕВ В. Милитаризм в Америке (Письмо из Нью-Йорка). - Летопись. 1916, N 9, с. 237 - 238; Кинематограф сопровождает американских солдат на фронт. - Дружеское слово. Владивосток. 1918. N 2, с. 14; ЛАСВЕЛЬ Г. Техника пропаганды в мировой войне. М. -Л. 1929, с. 179.

51. DOHERTY, Т. Hollywood, American Culture and World War 2, p. 89; The War in Cartoons. N.Y. 1919, p. 72, 73; DANIELS J. Op. cit., p. 175; American Military History. Washington. 1969, p. 376; Ллойд Джордж Д. УК. соч., с. 286.

52. РГВИА, ф. 2000. оп. I, д. 4279, л. 56; The Evening Post, 1917, June 9, p. 1; MARSHALL G.S. Memoirs of My Services in the World War 1917 - 1918. Boston. 1976, p. 213 - 225; BULLARD R. Op. cit., p. 266.

53. WESTMORELAND W. A Soldier Reports. Garden City. 1976, p. 12.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Мусульманские армии Средних веков
      By hoplit
      Maged S. A. Mikhail. Notes on the "Ahl al-Dīwān": The Arab-Egyptian Army of the Seventh through the Ninth
      Centuries C.E. // Journal of the American Oriental Society,  Vol. 128, No. 2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 273-
      284
      David Ayalon. Studies on the Structure of the Mamluk Army // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London
      David Ayalon. Aspects of the Mamlūk Phenomenon // Journal of the History and Culture of the Middle East
      Bethany J. Walker. Militarization to Nomadization: The Middle and Late Islamic Periods // Near Eastern Archaeology,  Vol. 62, No. 4 (Dec., 1999), pp. 202-232
      David Ayalon. The Mamlūks of the Seljuks: Islam's Military Might at the Crossroads //  Journal of the Royal Asiatic Society, Third Series, Vol. 6, No. 3 (Nov., 1996), pp. 305-333
      David Ayalon. The Auxiliary Forces of the Mamluk Sultanate // Journal of the History and Culture of the Middle East. Volume 65, Issue 1 (Jan 1988)
      C. E. Bosworth. The Armies of the Ṣaffārids // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London,  Vol. 31, No. 3 (1968), pp. 534-554
      C. E. Bosworth. Military Organisation under the Būyids of Persia and Iraq // Oriens,  Vol. 18/19 (1965/1966), pp. 143-167
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army //  Studia Islamica,  No. 45 (1977), pp. 67-99
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army (Conclusion) // Studia Islamica,  No. 46 (1977), pp. 147-182
      Nicolle, D. The military technology of classical Islam. PhD Doctor of Philosophy. University of Edinburgh. 1982
      Patricia Crone. The ‘Abbāsid Abnā’ and Sāsānid Cavalrymen // Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain & Ireland, 8 (1998), pp 1­19
      D.G. Tor. The Mamluks in the military of the pre-Seljuq Persianate dynasties // Iran,  Vol. 46 (2008), pp. 213-225
      J. W. Jandora. Developments in Islamic Warfare: The Early Conquests // Studia Islamica,  No. 64 (1986), pp. 101-113
      B. J. Beshir. Fatimid Military Organization // Der Islam. Volume 55, Issue 1, Pages 37–56
      Andrew C. S. Peacock. Nomadic Society and the Seljūq Campaigns in Caucasia // Iran & the Caucasus,  Vol. 9, No. 2 (2005), pp. 205-230
      Jere L. Bacharach. African Military Slaves in the Medieval Middle East: The Cases of Iraq (869-955) and Egypt (868-1171) //  International Journal of Middle East Studies,  Vol. 13, No. 4 (Nov., 1981), pp. 471-495
      Deborah Tor. Privatized Jihad and public order in the pre-Seljuq period: The role of the Mutatawwi‘a // Iranian Studies, 38:4, 555-573
      Гуринов Е.А. , Нечитайлов М.В. Фатимидская армия в крестовых походах 1096 - 1171 гг. // "Воин" (Новый) №10. 2010. Сс. 9-19
      Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Армии мусульман // Крылов С.В., Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Saarbrücken: LAMBERT Academic Publishing, 2015.
      Нечитайлов М.В., Гуринов Е.А. Армия Саладина (1171-1193 гг.) (1) // Воин № 15. 2011. Сс. 13-25.
      Нечитайлов М.В., Шестаков Е.В. Андалусские армии: от Амиридов до Альморавидов (1009-1090 гг.) (1) // Воин №12. 2010. 
       
      Kennedy, Hugh. The Armies of the Caliphs : Military and Society in the Early Islamic State Warfare and History. 2001
      Blankinship, Khalid Yahya. The End of the Jihâd State : The Reign of Hisham Ibn Àbd Al-Malik and the Collapse of the Umayyads. 1994.
    • Интервенция в России
      By Чжан Гэда
      Итальянцы отметились у нас в Сибири - смотреть тут (на анг. яз.).
      Сюда можно нести все, кроме китайской интервенции - по ней валидного в нашей стране есть только моя статья. Остальное - в качестве историографического курьеза.
      По китайской интервенции если интересно - сделаем отдельную ветку.
    • Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в.
      By Saygo
      Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в. // Вопросы истории. - 2011. - № 10. - С. 108-121.
      В 1688 - 1689 гг. в Англии в ходе Славной революции был свергнут последний монарх-католик - Яков II Стюарт (1685 - 1688). Однако, несмотря на легкую и сравнительно бескровную победу революции, у детронизированного короля осталось в Британии немало сторонников, которые начали борьбу за его возвращение на престол. По имени своего формального лидера представители данного политического движения получили название "якобитов". После смерти Якова II в эмиграции в 1701 г. его приверженцы не сложили оружия. Провозгласив своим королем сначала сына, а затем внука низложенного монарха, якобиты активно действовали в течение почти всего XVIII века.
      Якобитское движение является одной из самых ярких Страниц британской истории нового времени. На данную тему написано множество исследований как учеными Великобритании, так и их коллегами в США, Франции, Ирландии, Италии и других странах. Тем не менее, отдельные аспекты этой проблемы все еще остаются неизученными, в частности - возникновение и деятельность партии якобитов в России. Частично эта проблема затронута в коллективной монографии шотландских историков П. Дьюкса, Г. П. Хэрда и Дж. Котилэна "Стюарты и Романовы: становление и крушение особых отношений". Проблеме эмиграции якобитов в Россию посвящены также работы их соотечественников Р. Уиллс и М. Брюса, однако оба автора касаются более позднего периода в развитии движения, последовавшего за поражением якобитского восстания 1715 года1.
      В отечественной историографии деятельность "русских якобитов" в первое десятилетие после Славной революции является практически неизученной. Во второй половине XIX в. историк А. Брикнер, основываясь на изданном М. Ф. Поссельтом сокращенном варианте "Дневника"2 находившегося на русской службе генерала Патрика Гордона, высказал предположение о том, что большая часть британских подданных, проживавших в Московском государстве, после Славной революции продолжала поддерживать низложенного Якова II3. Решительный прорыв в этом направлении был сделан в последние десятилетия старшим научным сотрудником ИВИ РАН Д. Г. Федосовым. Главной заслугой российского ученого стала публикация обширного "Дневника" П. Гордона, хранящегося в Российском государственном военно-историческом архиве, продолжающаяся и в настоящее время. На данный момент изданы сохранившиеся части дневниковых записей генерала, охватывающие период с 1635 по 1689 годы4. Основываясь на этих материалах, Федосов пришел к выводу, что Патрик Гордон стал главным представителем якобитского движения при русском дворе в конце XVII века. Историк обращает особое внимание на то, что в 1686 г. Яков II назначил П. Гордона чрезвычайным посланником Британии в России, и вплоть до своей смерти в 1699 г. шотландский генерал отстаивал интересы своего сюзерена перед русским правительством5. Автор высказывают глубокую благодарность Д. Г. Федосову за предоставление уникальных документов, помощь в переводе архивных материалов и многократные консультации при написании настоящей статьи.
      Настоящее исследование основывается на материалах отечественных архивов: неопубликованных пятом и шестом томах "Дневника" и переписке П. Гордона, посвященных событиям 1690 - 1699 г. и хранящихся в РГВИА, а также дипломатических документах, касающиеся русско-британских и русско-нидерландских отношений, представленных в фондах N 35 ("Отношения России с Англией") и N 50 ("Отношения России с Голландией") Российского государственного архива древних актов.
      Первый вопрос, которым задается историк при изучении поставленной проблемы, - почему в нашей стране вообще стало возможным появление подобной партии? При поверхностном взгляде возникает недоумение, почему британцы, оторванные от своей родины и проживавшие практически на другом краю Европы, столь остро восприняли события Славной революции 1688- 1689 гг. и продолжали считать своим законным монархом Якова II, в то время как в самой Британии основная масса населения предпочла остаться в стороне от политической борьбы. Примечательно, что если в других европейских странах основу якобитской эмиграции составили лица, бежавшие с Британских островов непосредственно после свержения Якова II и поражения якобитского восстания 1689 - 1691 гг., и их политические мотивы остаются достаточно ясными, то в нашей стране якобитскую партию составили британцы, покинувшие свою родину задолго до событий 1688 - 1689 годов. Кроме того, некоторые, как, например, Джеймс Гордон, родились уже в Московии и по своему происхождению были британцами лишь наполовину.
      Возникновение якобитской партии в России, на мой взгляд, можно объяснить несколькими факторами. Из ряда источников известно, что ее основу составили военные. Среди британских офицеров, поступавших на русскую службу во второй половине XVII в. в связи с формированием полков "иноземного строя", было много лиц, покинувших "Туманный Альбион" во время или после Английской буржуазной революции 1640 - 1658 годов. Для многих из них главным мотивом эмиграции стала верность династии Стюартов и католической церкви. Роялисты не приняли Славную революцию, поскольку рассматривали ее в качестве своеобразного продолжения революционных событий 1640 - 1658 гг. и воспринимали Вильгельма Оранского как "нового Кромвеля". Католики поддерживали Якова II, поскольку он был их единоверцем, и справедливо опасались, что с его свержение и приходом к власти кальвиниста Вильгельма III Оранского может серьезно ухудшиться положение их братьев по вере, оставшихся в Британии6.

      Главным местопребыванием "русских якобитов" была находившаяся недалеко от Москвы Немецкая слобода, а руководителем партии являлся Патрик Гордон (1635 - 1699). Он был выходцем из Шотландии и принадлежал к одному из самых знатных кланов - Гордонам.
      Еще в юности Патрик покинул родину. В 1655 - 1661 гг. он был наемником в шведской и польской армиях, а в 1661 г. поступил на службу к русскому царю Алексею Михайловичу. "Русский шотландец" принял участие во многих важнейших событиях истории Московского государства второй половины XVII в.: в подавлении Медного бунта 1662 г. и стрелецкого восстания 1698 г., государственном перевороте 1689 г., в Чигиринских (1677 - 1678 гг.), Крымских (1687 и 1689 гг.) и Азовских (1695 и 1696 гг.) походах. В России Гордон дослужился до звания генерала пехоты и контр-адмирала флота. Отечественный историк А. Брикнер отмечал, что "едва ли кто-нибудь из иностранцев, находившихся в России в XVII столетии, имел столь важное значение, как Патрик Гордон", а современный канадский исследователь Э. Б. Пэрнел подчеркивает, что Гордон стал "наперсником царя Петра Великого" и был, "без сомнения, одним из самых влиятельных иностранцев в России"7.
      Патрик Гордон не случайно занял положение фактического главы партии якобитов в России в 1689 - 1699 годах. Он был ревностным католиком и принадлежал к клану, широко известному в Шотландии своими роялистскими традициями. Во время гражданских смут в Шотландии в середине XVII в. почти все Гордоны выступили на стороне короля. Отец будущего петровского генерала одним из первых взялся за оружие. Во время Славной революции глава клана Гордонов и личный патрон Патрика, герцог Гордон (1649 - 1716), в течение нескольких месяцев удерживал от имени Якова II одну из главных крепостей Шотландии - Эдинбургский замок. П. Гордон вполне разделял политические убеждения своего клана. Оливера Кромвеля он считал "архиизменником". Брикнер предполагает, что Гордон в 1657 г. принимал участие в заговоре британских роялистов, служивших наемниками в шведкой армии и намеревавшихся убить посла английской республики, направлявшегося в Россию через оккупированную шведами территорию. В 1685 г. во время службы в Киеве Гордон назвал один из островов Днепра "Якобиной" в честь своего единоверца и наследника британского престола Якова, герцога Йорка. Первое знакомство шотландского офицера со своим будущим покровителем произошло несколько ранее - во время его визита в Лондон в 1666 - 1667 гг. в качестве дипломатического представителя России. В дневниковой записи за 19 января 1667 г. Гордон отмечает, что "с большой милостью" был принят герцогом Йорком8.
      Важным этапом в жизни Патрика Гордона стал 1686 год. После смерти родителей и старшего брата шотландский генерал стал единственным наследником небольшого имения. В связи с необходимостью вступить в права наследования Гордон просил русское правительство предоставить ему временный отпуск на родину. Однако в стремлении шотландского генерала посетить Британию, вероятно, был еще один мотив. Получив в 1685 г. известие о восшествии на британский престол Якова II, Гордон надеялся получить при монархе-католике высокий пост на родине9. В январе 1686 г. разрешение на поездку было получено. Хотя в этот раз шотландский генерал прибыл в пределы монархии Стюартов как частное лицо, Яков II принял его с таким почетом, который оказывался далеко не всем иностранным послам. Если отдельные дипломаты порой месяцами дожидались в Лондоне приема при дворе, то Патрику Гордону уже на второй день была предоставлена королевская аудиенция.
      В течение месяца, проведенного в Лондоне, "московитекий шотландец" почти ежедневно встречался с королем, сопровождал его в поездках по Англии, на богослужениях, торжественных обедах и при посещениях театра. Яков II лично представил Гордона королеве Марии Моденской. Кроме того, Гордон был удостоен высокой чести сопровождать короля во время прогулок по паркам Лондона и Виндзора. Из "Дневника" шотландского "солдата удачи" известно, что Яков II имел с ним продолжительные беседы и особенно интересовался военной карьерой Гордона и, в частности, подробно расспрашивал "о деле при Чигирине"10. Федосов полагает, что Яков II "очевидно, был немало впечатлен его (Гордона - К. С.) военным опытом и кругозором"11. Из текста "Дневника" следует, что Яков II высоко оценил военный талант и преданность Гордона и наметил его в качестве одного из лиц, из которых король формировал новую опору престола. При отъезде шотландского генерала из Лондона Яков II удостоил его личной аудиенции, во время которой объявил Гордону, что будет просить русское правительство о его возвращении на родину.
      Поскольку в России не было постоянного британского дипломатического представителя, грамоту английского короля русскому правительству передал нидерландский посол в Лондоне Аорнуот ван Ситтерс через голландского резидента в Москве Йохана Биллем ван Келлера. Яков II просил самодержцев "Великия, Малыя и Белыя России" уволить со службы и отпустить на родину генерал-лейтенанта Патрика Гордона ввиду того, что тот является его подданным и в настоящее время король нуждается в опытных военных специалистах. Хотя формально послание Якова II было адресовано малолетним царям Ивану и Петру, в действительности рассмотрением дела занялись царевна Софья, которая в 1682 - 1689 гг. фактически правила Россией, и ее главный фаворит князь В. В. Голицын, которые не желали предоставить Гордону увольнение, так как Патрик Гордон был лучшим генералом русской армии, и в Москве не хотели лишиться столь опытного полководца.
      Получив отказ русского правительства, Яков II не оставил намерения использовать такого преданного и способного соратника как Гордон в интересах британского престола. В ответ на просьбу князя Голицына прислать в Россию "посла или посланника" Яков II 25 октября 1686 г. назначил Гордона британским чрезвычайным посланником в Москве. Хотя в начале февраля 1687 г. в Лондоне уже были готовы "верительные грамоты, инструкции и снаряжение" для чрезвычайного посланника Якова II в Москве, в России Гордона не утвердили в новой должности12. Тем не менее, отечественный исследователь Федосов отмечает, что "и без формального дипломатического ранга он на высоком уровне представлял интересы своего законного сюзерена в России"13. С 1686 г. вплоть до своей смерти в 1699 г. Гордон выполнял традиционные дипломатические функции: пытался урегулировать торговые отношения между двумя странами, информировал правительство Якова II о внутренней и внешней политике России, направлял в Лондон инструкции о приеме русских послов14. В то же время, Патрик Гордон регулярно информировал русский двор о положении в Англии. В 1689 г. французский дипломат де Ла Невиль, побывавший в Москве, был изумлен информированностью князя Голицына о положении дел на Британских островах. Отечественный историк А. Б. Соколов полагает, что главным источником сведений для него явился дьяк Василий Постников, побывавший в 1687 г. с миссией в Лондоне, однако А. Брикнер доказывает, что "Голицын своим знанием английских дел был обязан главным образом Гордону"15. Таким образом, важнейшим итогом бурных событий 1686 г. явилось то, что Патрик Гордон фактически стал главным доверенным лицом и агентом Якова II в России.
      На дипломатическом поприще генерал Гордон выступил уже в первые месяцы своего пребывания в России. В частности, он использовал регулярные контакты с влиятельным князем Голицыным, чтобы смягчить "дурное мнение о нашем короле", сложившееся при русском дворе, где о Якове II говорили, что "он горделив выше всякой меры".
      Славная революция 1688 - 1689 гг. предоставила Гордону возможность активнее проявить себя в роли дипломата, поскольку ему пришлось защищать при русском дворе права своего государя на потерянный им престол. В деятельности Парика Гордона в России в качестве агента и представителя Якова II ключевое значение имели четыре фактора: роль, которую он играл в Немецкой слободе, личное влияние на царя Петра I, широкие связи с русской аристократией и, наконец, тот факт, что благодаря своим обширным знакомствам по всей Европе и интенсивной переписке, Гордон, "по праву считался одним из самых" информированных людей в России16.
      Благодаря своему опыту, талантам и быстрому усвоению местных обычаев, Гордон выдвинулся на первое место среди иноземцев, проживавших в Московском государстве. В качестве неофициального главы Немецкой слободы он, с одной стороны, мог оказывать влияние на политическую позицию других британских подданных и вступать в переговоры с дипломатическими представителями европейских дворов, пребывавших в Москве, с другой, высокое положение Гордона, занимаемое им среди иностранцев, повышало его вес в глазах политической элиты России17.
      Важнейшим каналом влияния Гордона при русском дворе являлись его близкие отношения с Петром I. Брикнер и Федосов убедительно доказывают, что из числа иноземцев ближайшим соратником первого русского императора был именно Патрик Гордон, а не женевец Франц Лефорт18. Поворотным пунктом в военной и дипломатической карьере Гордона в России стал переворот 1689 г., в результате которого была низложена правительница Софья и началось единоличное царствование Петра I. Согласно данным источников, в конце 1689 - 1690 г. шотландский генерал вошел в круг ближайшего окружения молодого русского царя, на которое тот опирался в первые годы своего единовластного правления. По всей видимости, подобной чести Гордон был обязан, прежде всего, тому, что в сентябре 1689 г. сыграл ключевую роль в переходе на сторону Петра иноземных офицеров и, в целом, Немецкой слободы, что оказалось немаловажным фактором в конечной победе молодого царевича в его противоборстве с партией Милославских.
      О повышении политического статуса Гордона в России после прихода к власти Петра I свидетельствуют следующие факты. Согласно данным архивных и опубликованных источников с января 1690 г. он участвовал в обсуждении важных государственных дел в официальном кругу приближенных Петра I. С мая того же года по личному приглашению государя он принимал участие в крупнейших торжествах при русском дворе, на которых шотландский генерал чествовал молодого царя в кругу виднейших бояр и русских сановников. Кроме того, главный якобитский агент в России был удостоен чести присутствовать на приеме Петром I послов иностранных держав.
      С сентября 1689 г. Гордон получил возможность ежедневно бывать в обществе царя на военных учениях и парадах. Дневниковые записи генерала свидетельствуют, что с декабря 1689 г. он регулярно бывал во дворце. Наконец, 30 апреля 1690 г. во время первого в русской истории посещения царем Немецкой слободы Петр I остановился именно в доме Гордона. Впоследствии такие визиты стали регулярными. "Шкоцкий" генерал сопровождал будущего русского императора во время Кожуховского и Азовских походов. Гордон был ближайшим соратником Петра I не только в военных и государственных делах: они часто вместе проводили часы досуга.
      Постоянное нахождение в обществе Петра I давало "чрезвычайному посланнику" Якова II в России возможность обсуждать важнейшие события, в том числе - политическое положение Британии после Славной революции и планы Якова II и его сторонников по реставрации. В письмах своим коммерческим агентам в Лондоне Гордон просил приобрести для него "книги или документы, призывающие к поддержке короля Якова". Современные шотландские историки полагают, что, опираясь на эти политические трактаты, Гордон в беседах с Петром I отстаивал права своего сюзерена на британский престол. Возможно, не в последнюю очередь благодаря влиянию своего шотландского наставника, Петр I не решился направить в Лондон посольство с целью поздравить Вильгельма III с капитуляцией в 1691 г. последней крупной крепости, удерживаемой якобитами на Британских островах, - ирландского порта Лимерика.
      В немалой степени повышению авторитета и влияния Гордона при русском дворе способствовало его высокое положение в составе новой, создаваемой Петром I, армии. О статусе генерала Гордона в вооруженных силах России свидетельствует ряд фактов. 23 февраля 1690 г. командование военным парадом по случаю рождения наследника русского престола было поручено шотландскому якобиту (а не кому-либо из русских воевод или офицеров-иноземцев), и именно Гордон "от имени всего войска" обратился к царю с поздравительной речью. "Московитский шотландец" командовал одним из первых регулярных полков русской армии - Бутырским. В 1699 г. Патрик Гордон получил исключительное право назначать офицеров.
      Глава якобитской партии располагал широкими связями среди русской знати. В 1689 - 1699 гг. шотландский генерал часто наносил визиты или, напротив, принимал у себя в доме членов нового русского правительства: дядю царя боярина Л. К. Нарышкина, возглавлявшего правительство в начале единоличного правления Петра I, князей Ф. Ю. Ромодановского (фактического правителя России во время "Великого посольства" 1697 - 1698 гг.), Б. А. Голицына, И. В. Троерукова, Ф. С. Урусова, М. И. Лыкова, бояр Т. Н. Стрешнева и П. В. Шереметьева, думного дьяка Е. И. Украинцева, ставшего в 1689 г. начальником Посольского приказа. Шотландский генерал поддерживал близкие отношения и с новыми фаворитами молодого царя: русским дипломатом А. А. Матвеевым, ставшим с конца 1690-х гг. послом России в Нидерландах, боярином А. П. Салтыковым, генеральным писарем Преображенского полка И. Т. Инеховым, стольником В. Ю. Леонтьевым, спальником A. M. Черкасским, ставшим во время "Великого посольства" градоначальником Москвы, будущим президентом Юстиц-коллегии П. М. Апраксиным. Таким образом, генерал Гордон располагал широкими связями в среде русской политической элиты, что усиливало его влияние и авторитет при дворе.
      Политической деятельности Гордона в России в значительной степени способствовала его прекрасная информированность о положении дел в Британии и в Европе в целом. Он имел своих корреспондентов в крупнейших городах Европы и переписывался даже с представителями иезуитской миссии в Китае. Шотландский генерал получал выпуски "Курантов" и следил за всеми иностранными газетами, поступавшими в Москву. Кроме того, Патрик Гордон, будучи корреспондентом "Лондонской газеты" в России, располагал сводками британских и европейских новостей19.
      Дневниковые записи и личные письма "московитского" шотландца свидеельствуют, что Славная революция 1688 - 1689 гг. стала для Патрика Гордона тяжелой личной трагедией и означала "крах его надежд на достойную службу на родине"20. В письме главе своего клана герцогу Гордону он признавался: "Прискорбная революция в нашей стране и несчастья короля, кои Ваша С[ветлость] во многом разделяет, причинили мне великое горе, что привело меня к болезни и даже почти к вратам смерти". В письме графу Мелфорту от 8 мая 1690 г. Гордон заявлял, что готов "отдать жизнь ... в защиту законного права Его Величества".
      События 1688 - 1689 гг. Гордон характеризовал как ""великий замысел" голландцев", "новое завоевание [Британии] сборищем иноземных народов", "злосчастную революцию", "смуту". Главную причину революции "московитский якобит" видел в доверии Якова II к "недовольным и злонамеренным лицам", коим он поручил "высокие посты", и вероломстве "английских подданных". Установившийся после 1688 г. в стране режим Патрик Гордон именовал не иначе как "иноземное иго". Нового британского монарха Вильгельма III Оранского петровский генерал именовал "Голландским Зверем" (явно сопоставляя его с образом Антихриста) и "узурпатором". В то же время Якова II он неизменно называл "Его Священным Величеством" и после его свержения.
      Гордон надеялся, что в Англии и Шотландии "со временем возникнет сильная партия и станет решительно действовать для реставрации Его В[еличест]ва" и полагал, что Вильгельм III недолго продержится на британском престоле. Патрик Гордон был уверен в прочности позиций Якова II в Шотландии. В своих письмах единомышленникам "русский якобит" выражал уверенность в скорых политических "переменах в Шотландии, ибо, несомненно, правительство там не может долго существовать". Гордон с прискорбием отмечал в своем дневнике, что после смерти британской королевы Марии II в конце 1694 г. "английский парламент принял решение признать и сохранить Вильгельма (королем - К. С.)"21.
      Генерал Гордон сожалел, что в 1686 г. Яков II отпустил его в Россию и не позволил остаться в Шотландии, "хотя бы даже без должности". В этом случае, полагал петровский генерал, его военный опыт чрезвычайно пригодился бы в кампании ноября-декабря 1688 г. против войск Вильгельма Оранского22. Федосов считает, что если бы в распоряжении Якова II было несколько "генералов уровня Гордона", английский король "мог бы разбить голландцев после их высадки"23.
      Якобитизм Патрика Гордона (в отличие от многих его единомышленников) не ограничивался одними эмоциями и высказываниями, а выражался в конкретных действиях. Гордон планировал начать в России вербовку офицеров из иностранцев, находившихся на русской службе, для "защиты законного права Его Величества (Якова II - К. С.)". С целью участия в подготовке реставрации Якова II Гордон собирался самовольно покинуть Россию и в письме к графу Мелфорту просил о получении разрешения короля на свой приезд в Париж24.
      После 1688 г. сложилась своеобразная ситуация, когда Британию при московском дворе одновременно представляли два агента: генерал Патрик Гордон отстаивал интересы находившегося в эмиграции Якова II, а нидерландский резидент барон ван Келлер - действующего короля Вильгельма III. Йохам Виллем ван Келлер (ум. в 1698) был опытным дипломатом и первым постоянным представителем Нидерландов в Московском государстве. В 1689 г. Вильгельм Оранский назначил его дипломатическим представителем Британии. "Протестант, враг иезуитов и католиков" - так характеризует ван Келлера отечественный историк М. И. Белов. Келлер рассматривал "московитского якобита" в качестве опасного политического противника. Назначение Гордона в Лондоне чрезвычайным британским посланником в Россию в 1686 г. нидерландский резидент прокомментировал следующим образом: "Теперь у нас на шее - злостные и пагубные иезуиты".
      Голландский резидент располагал обширной сетью информаторов, которая действовала в Посольском приказе, "самых различных учреждениях Москвы, вплоть до царских покоев" и за рубежом. Как и Патрик Гордон барон ван Келлер имел широкие связи среди русской политической элиты. В его лице после 1689 г. Патрик Гордон обрел достойного и опасного противника25.
      Перед русским правительством возникла непростая дилемма: кого же из двух британских правительств - в Лондоне или в Сен-Жермен - считать законным. Согласно отчетам Патрика Гордона о своей деятельности, русское правительство в течение 1690 г. не без его влияния отвечало отказом на все попытки Келлера вручить царям грамоту от Вильгельма III, в которой тот извещал "всея Великия и Малыя и Белыя России" самодержцев о том, что "прошением и челобитьем всех чинов" английского народа "изволил есть великий неба и земли Бог ... нас и нашу королевскую супругу королеву на престол Великобритании, Франции, Ирландии возвести". В первый раз предлогом для отклонения "любительной грамоты" Вильгельма Оранского послужило неточное написание титулов русских царей, во второй - грамота не была "удостоена ... внимания под предлогом, что в ней" не было указано имя британского резидента - барона Й. В. ван Келлера. По всей видимости, Гордон, располагая широкими связями при русском дворе, нашел каналы, чтобы воспользоваться щепетильностью дьяков Посольского приказа в подобных вопросах. Чрезвычайный посланник Якова II сделал в своем "Дневнике" следующее заключение: "Итак, кажется, они (правительство в Лондоне - К. С.) должны обзавестись третьей (грамотой - К. С.), да и тогда вопрос, будет ли она принята", и, намекая на свою роль в этой интриге, лаконично добавил: "по разным причинам".
      В ходе "дипломатической дуэли" с Гордоном барон ван Келлер смог добиться принятия грамоты лишь в конце января следующего года, и только 5 марта 1691 г. получил на нее ответ. Примечательно, что ответную "любительную грамоту" новому английскому послу вручили не сами цари (как это полагалось по дипломатическому этикету), а "думный дьяк". На запрос Келлера в Посольском приказе ему ответили, что ввиду наступления времени Великого поста "великих Государей пресветлых очей видеть ему, резиденту, ныне невозможно". Велика вероятность, что и в данном случае не обошлось без вмешательства Патрика Гордона. Из текста ответной грамоты русских царей следует еще одна любопытная деталь: в Посольском приказе, несмотря на то, что барон ван Келлер еще два года назад был официально назначен дипломатическим представителем Британии в Москве, его продолжали именовать "голландским резидентом". Таким образом, в результате активной деятельности Гордона при дворе Петра I Вильгельм III был признан Россией законным правителем Англии лишь спустя два года после своего фактического прихода к власти.
      Гордон пользовался любой возможностью, чтобы заявить о своей позиции как дипломатического представителя Якова II. 22 ноября 1688 г. Патрик Гордон "имел долгую беседу" со вторым фаворитом Софьи - окольничим Ф. Л. Шакловитым и несколькими русскими сановниками о положении дел в Англии ввиду начавшейся там революции. 18 декабря того же года на обеде у В. В. Голицына, где присутствовали Шакловитый "и прочие" представители русской политической элиты, Гордон выступил с заявлением "об английских делах" и говорил "даже со страстью". 25 ноября и 16 декабря по этому же вопросу чрезвычайный посланник Якова II встречался с польским резидентом Е. Д. Довмонтом. 1 и 13 января 1689 г. Гордон, вероятно, обсуждал этот вопрос с тайным агентом иезуитов в России Ф. Гаускони. Чтобы обратить внимание русского правительства на то, что революция в действительности носит характер вооруженной иностранной интервенции, Гордон 10 декабря 1688 г. приказал перевести на русский язык полученную им из редакции "Лондонской газеты" сводку, где происходящие события подавались именно в таком ключе, и передал данное сообщение русскому правительству. В 1696 г. на пиру, устроенном Ф. Лефортом в честь Петра I в Воронеже, был провозглашен тост за английского короля Вильгельма III. Однако Гордон демонстративно отказался пить здравицу за "узурпатора британского престола" и вместо этого поднял свой кубок "за доброе здравие короля Якова".
      Как глава якобитской партии в России Гордон вел постоянную и активную переписку с главными соратниками Якова II - шотландским фаворитом низложенного короля графом Мелфортом, знатью своего клана (герцогом Гордоном, графами Абердином, Эрроллом, Нетемюром), архиепископом Глазго и сэром Джорджем Баркли, который в 1696 г. возглавил заговор якобитов с целью убийства Вильгельма III. В своей корреспонденции Патрик Гордон пытался воодушевить своих единомышленников, оставшихся в Шотландии и претерпевавших различные притеснения от правительства26.
      Один из документов, хранящихся в архиве г.Абердина и изданный историком П. Дьюксом, позволяет установить канал связи между якобитами в Британии и России. Из Шотландии письма поступали в Лондон на имя давнего друга Патрика Гордона коммерсанта С. Меверелла. Он отправлял их доверенным лицам "московитского шотландца" в Роттердам, Данциг или Гамбург, а оттуда они попадали к шотландским купцам Дж. Фрейзеру, Т. Лофтусу и Т. Мору, проживавшим в Прибалтике. Далее через Псков корреспонденция переправлялась в Москву и Немецкую Слободу. В обратном направлении письма уходили по тем же каналам27.
      Гордон каждый год (за редким исключением) 14 октября на свои средства устраивал торжественные празднования дня рождения Якова II, причем однажды он хлопотал о сообщении о подобных мероприятиях в "Лондонской газете". Среди якобитов в России эта традиция продолжалась и после Славной революции. В "Дневнике" Патрика Гордона упоминается о присутствии в отдельные годы на этом празднестве британских подданных "высшего звания" и послов иностранных государств. Примечательно, что в 1696 г. "в пятом часу утра" на "пирушку" британцев-якобитов пожаловал сам Петр I. На одном из таких пиров, даваемых Гордоном, польский резидент Довмонт заметил: "счастлив король, чьи подданные столь сердечно поминают его на таком расстоянии".
      Патрик Гордон тщательно следил за ходом первого якобитского восстания и успехами армии Людовика XIV, поддерживавшего своего кузена Якова II против войск Аугсбургской лиги. Сведения о восстании петровский генерал частично получал от своего сына Джеймса, принимавшего в нем личное участие. В одном из писем Гордон-отец просил последнего регулярно сообщать ему, "каковы надежды в деле его старого господина (Якова II - К. С.)". В мае 1691 г. Патрик Гордон в письме одному из своих знакомых в северо-восточной Шотландии просил дать ему подробный "отчет о том, что происходило [с моего отъезда] в нашей стране, и кто впутался в партии, а кто остался нейтрален". В своих посланиях за 1690 - 1691 гг. Гордон выказывает неплохую осведомленность о событиях в Ирландии и справедливо указывает одну из главных причин неудач якобитов: "недостаток достойного поведения и бдительности". Известие о поражении войск Якова II при р. Войн Патрик Гордон отметил краткой и полной горечи заметкой: "Печальные вести о свержении короля Якова в Ирландии". После поражения якобитского выступления 1689 - 1691 гг. Гордон внимательно следил за общественными настроениями в Англии и Шотландии и отмечал любые признаки проявления недовольства британцев существующим режимом. Одновременно он следил за составом и численностью войск Вильгельма III и его союзников и сопоставлял их с военным потенциалом Франции.
      В отличие от Патрика Гордона сведений о других представителях якобитской партии в России и о ее численности сохранилось чрезвычайно мало. Однако ряд опубликованных и архивных документов позволяет ответить на вопрос, что представляла собой партия сторонников Якова II в России в конце XVII века. Ядро якобитской партии в России образовывала группа британских офицеров, входивших в ближайшее окружение генерала Гордона.
      Среди соратников Патрика Гордона "по якобитскому делу" следует выделить, прежде всего, его среднего сына - Джеймса (1668 - 1727). Как и отец он был строгим католиком и получил образование в нескольких иезуитских колледжах в Европе. Весной 1688 г. Патрик Гордон отправил Джеймса в Англию на службу Якову II, причем поручил его заботам своего давнего друга - графа Мидлтона. Благодаря влиянию последнего, Джеймсу удалось поступить в гвардию Якова II под командование известного в будущем якобита Дж. Баркли. Однако через несколько месяцев грянула революция, и Джеймс был вынужден вслед за своим монархом эмигрировать во Францию, а оттуда прибыл на "Изумрудный остров", где участвовал в восстании ирландских якобитов. В июле 1689 г. вместе с другими шотландскими офицерами по приказу Якова II капитан Джеймс Гордон был переброшен в Горную Шотландию в составе полка А. Кэннона и, таким образом, оказался в повстанческой армии виконта Данди. Московский уроженец шотландских кровей принял участие в знаменитой битве при Килликрэнки (27 июля 1689 г.), в которой горцы-якобиты наголову разбили правительственные войска, однако сам был тяжело ранен. В течение 1688 - 1690 гг. Патрик Гордон через своих родственников в Шотландии и друзей в Лондоне пытался узнать о судьбе своего сына в охваченной "бедствиями и раздорами" Британии.
      Переписка Патрика Гордона со своим сыном-якобитом является уникальным источником, дошедшим до наших дней, повествующим о трудностях и опасностях, которым подвергались участники якобитского восстания 1689- 1691 гг., пытавшиеся после его поражения выбраться из британских владений Вильгельма III в различные концы Европы. Ввиду разветвленной агентурной сети принца Оранского, бывшие повстанцы не могли чувствовать себя в безопасности даже на европейском континенте, особенно в странах, входивших в Аугсбургскую лигу. В немецких землях и на шведской территории Патрик Гордон рекомендовал своему сыну "раздобыть проезжую грамоту" от местных властей, дабы не вызвать подозрений. Однако лучшим "пропуском" опытный шотландский генерал считал "шпагу ... и пару добрых французских пистолетов". Гордон-отец настоятельно советовал Джеймсу всячески скрывать то, что он - бывший участник якобитского восстания, и выдавать себя за армейского вербовщика, который по случайности был арестован шотландскими властями. В своих письмах Патрик Гордон недоумевает и, порой, возмущается поспешностью своего сына, который с такой быстротой покидал один европейский город за другим, что не успевал получать писем от отца. Однако, вероятно, причиной такой спешки Джеймса была опасность быть арестованным.
      В сентябре 1690 г. Джеймс прибыл в Россию и, по ходатайству отца, был принят офицером в русскую армию. Он отличился в боях во время Азовского похода 1695 г. и Северной войны 1700 - 1721 годов. За военные заслуги был произведен Петром I в бригадиры. Как и отец, Джеймс в течение 1690-х гг. питал надежду на скорую реставрацию Якова II. В 1691 г. в письме двоюродному деду Джеймс Гордон подчеркивал свою убежденность в том, что приверженцы Якова II вскоре увидят "дело его Величества [короля] Великобритании в лучшем положении", а о неудачах якобитов говорил, чти они "лишь временные". В 1693 г. в одном из частных писем Патрик Гордон отмечает, что средний сын не хочет связывать себя женитьбой в России, "ожидая перемен в Шотландии". Джеймс состоял в постоянной переписке со многими якобитами в России, Англии и Шотландии.
      Благодаря связям и влиянию отца, Джеймс Гордон был приближен к Петру I, был лично знаком с молодым русским-государем, являвшимся почти его сверстником. Джеймс Гордон нес службу в Кремлевском дворце, принимал участие в опытах юного Петра I по устройству фейерверков и не единожды был приглашен на торжественные пиры, устраиваемые царем или его дядей - боярином Нарышкиным. Таким образом, Джеймс пользовался определенным политическим влиянием (хотя, конечно, более ограниченным, чем отец) на русского царя и в среде офицерства русской армии.
      Другим видным соратником Патрика Гордона был генерал-лейтенант Дэвид Уильям, граф Грэм. Он был первым британцем со столь высоким титулом, принятым на русскую службу. Граф также принадлежал к шотландскому клану, известному своими роялистскими традициями, и являлся одним из лидеров католической общины в России. Вместе с Гордоном граф Грэм в 1684 г. подписал челобитную об открытии первого костела в России. Грэм был профессиональным "солдатом удачи" и до поступления на службу к русскому царю в 1682 г. воевал в составе армий германского императора, шведской, испанской и польской корон. Основным его местопребыванием в Московии в рассматриваемый период был белгородский гарнизон. В марте 1691 г. Патрик Гордон с негодованием писал графу Грэму, что "этот п[ретендент] на к[оролевский] трон, У[ильям], совещается и сговаривается со своими приспешниками в Гааге", между тем как в самой Британии "прелаты подобно королю требуют деньги ... с низшего духовенства" на войну против Людовика XIV - главного союзника их низложенного сюзерена Якова II. В том же письме глава якобитской партии в России выражал надежду, что "король Франции готовит давно задуманную кампанию, которую стоит ожидать в ближайшее время" и которая разрушит все планы "Голландского Зверя".
      Согласно косвенным данным, к якобитской партии принадлежали друзья и давние сослуживцы П. Гордона - шотландцы генерал-майор Пол Мензис, прибывший в Россию вместе с Патриком Гордоном в 1661 г., и полковник Александр Ливингстон. Оба отличились в военных кампаниях России против Турции: участвовали в Чигиринских и Крымских походах. Ливинстон погиб во время второго Азовского похода. Мензис известен также тем, что пользовался особым доверием при русском дворе. В 1672 - 1674 гг. царь Алексей Михайлович отправил его с важной дипломатической миссией в Рим, Венецию и германские земли с целью создания военного союза против Османской империи.
      Сопоставительный анализ писем Патрика Гордона, хранящихся в РГВИА, с архивными документами из городского архива г. Абердина, опубликованными шотландским историком П. Дьюксом, позволяет установить принадлежность к якобитской парии любопытной фигуры - капитана Уильяма Гордона. По сравнению со всеми вышеперечисленными офицерами, он имел самый низкий чин, однако сохранившиеся источники позволяют утверждать, что как приверженец Якова II он был наиболее активен. У. Гордон был связан тесными родственными узами со всеми ведущими якобитами в России: приходился родственником П. Гордону, а П. Мензис называл его своим племянником. Капитан У. Гордон обладал широкими связями и в Шотландии. В частности, в "Дневнике" П. Гордона упоминается, что он состоял в переписке с главой их клана - герцогом Гордоном.
      Главной функцией Уильяма Гордона была курьерская деятельность. В начале 1690-х гг. он служил своеобразным связующим звеном между якобитами в России и Британии. Дважды, в конце лета - начале осени 1691 г. и в начале 1692 г., он предпринимал поездки на "Туманный Альбион" из Москвы с поручениями от Пола Мензиса, Патрика Гордона и его сына Джеймса. Однако "якобитская" карьера Уильяма Гордона оказалась недолгой. Во время второго путешествия по неизвестным причинам он скончался. Миссии "капитана Гордона" (так он обозначался в документах сторонников Якова II) носили столь секретный характер, что в своих письмах якобиты (как в Шотландии, так и в России) не упоминали ни его имени, ни страны, откуда он ехал, ни места прибытия. В шотландской корреспонденции не указывались даже имя отправителя и место отправления письма. В 1691 г. У. Гордон встречался в Лондоне с полковником Джорджем Баркли. Главной задачей "капитана Гордона" было передать последнему "подробный отчет" о положении и деятельности в России Патрика Гордона. Во время поездки Уильяма Гордона в Шотландию в следующем году он также должен был встретиться с видными якобитами - графами Абердином и Нетемюром. Однако следы курьера теряются по пути на Британские острова в Прибалтике.
      Ближайшее окружение П. Гордона постоянно расширялось в результате его активной деятельности по приглашению в Россию военных специалистов из Европы, в первую очередь, со своей родины, среди которых было немало членов его собственного клана. В 1691 - 1695 гг. в Россию прибыли родственники Патрика: Эндрю, Френсис, Джордж, Хэрри и Александр Гордоны. В документах РГВИА и в ряде опубликованных материалов имеются данные, позволяющие утверждать, что, по крайней мере, последние двое принадлежали к якобитской партии.
      Обширная корреспонденция генерала Гордона помогает выявить еще несколько лиц, верных Якову II, находившихся в 1690-е гг. на русской службе. Так, в письме архиепископу Глазго "московитский шотландец" отмечает, что его нарочный, прибывший в Шотландию из России, (имя и фамилию которого, как и во всех подобных случаях, Патрик Гордон, опасающийся, что послания могут быть перехвачены правительственными агентами, не упоминает) "разделяет Вашу скорбь" о низложенном короле. В письмах Гордон несколько раз упоминает о том, как помог устроиться на службу в России родственникам якобитов или лицам, рекомендованным ему видными сторонниками Якова II в Шотландии - герцогом Гордоном и архиепископом Глазго. Учитывая клановую солидарность шотландцев, а также тот факт, что и шотландские патроны этих лиц, и их московский ходатай были ярыми якобитами, можно предположить, что и сами протеже являлись сторонниками Якова II28.
      Следует отметить, что среди "русских якобитов" были не только англичане и шотландцы, но и выходцы с "Изумрудного острова". Самым известным из них был Питер Лейси. Свою военную карьеру он начал в тринадцатилетнем возрасте знаменосцем одного из полков гарнизона г. Лимерик - последнего оплота якобитов в Ирландии, осажденного в 1691 г. войсками Вильгельма III. Проведя несколько лет наемником в составе французских войск, в 1700 г. Лейси предложил свою шпагу Петру I. Якобит-ирландец верно служил России в течение полувека и был удостоен звания фельдмаршал29.
      Сторонниками Якова II среди британских эмигрантов в России были не только военные. По мнению А. Брикнера, их было немало и среди гражданских лиц. К сожалению, на протяжении всего своего "Дневника", упоминая о ежегодных празднованиях дня рождения Якова II, Гордон ни разу не указывает состав собравшихся и не называет даже наиболее выдающихся имен. Однако в источнике имеются две заметки, позволяющие пролить некоторый свет если не на состав, то, по крайней мере, на численность якобитской партии в России. 14 октября 1696 г. Патрик Гордон пишет, что послал приглашения на празднование дня рождения Якова II всем своим "соотечественникам", которые в этот момент находились в Немецкой слободе. 14 октября 1692 г. Гордон отмечает, что праздновал день рождения короля в Немецкой слободе "со столькими земляками, сколько могли собрать". В дневниковой записи за 28 мая 1690 г. имеется заметка: "... англичане ужинали у меня"30. Учитывая немногословность автора, можно предположить, что в данном случае речь шла о якобитах, тем более что друзья Гордона собрались накануне 30-летней годовщины Реставрации Стюартов в Англии и были представлены, как следует из источника, исключительно британцами. Можно только сожалеть о том, что автор дневника не указывает имен хотя бы наиболее именитых гостей.
      В конце 1690-х гг. стало очевидным, что все надежды якобитов на поддержку Россией реставрации Якова II на британском престоле являются тщетными. В ходе "Великого посольства" 1697 - 1698 гг. состоялось несколько дружественных встреч между Петром I и Вильгельмом III сначала в Утрехте, а затем в Лондоне. "Похититель британского престола" подарил русскому царю яхту и устроил в его честь морские военные учения. "Любительную грамоту", направленную Петру I в 1700 г., Вильгельм III начинал с того, что подчеркивал особую "к вашему царскому величеству дружбу"31.
      Таким образом, согласно данным архивных и опубликованных источников, большинство проживавших в России в конце XVII - начале XVIII в. британских подданных принадлежало к партии якобитов - сторонников низложенного после Славной революции последнего короля-католика Якова II Стюарта. Главой якобитской партии и де-факто дипломатическим представителем низложенного британского монарха в нашей стране был выдающийся полководец и один из реформаторов русской армии генерал Патрик Гордон. "Шкоцкий" фаворит Петра Великого заложил при русском дворе основы влияния партии якобитов, которое длилось до середины XVIII века. Находившиеся вдали от родины сторонники Якова II делали все возможное для защиты его интересов. В частности, "русским якобитам" и, в первую очередь, Патрику Гордону удалось на два года задержать признание Россией Вильгельма III Оранского законным монархом Британии. Некоторые косвенные данные позволяют утверждать, что влияние этой партии в среде тогдашней политической элиты России стало одной из причин, удерживавших Петра I от открытых демаршей в сторону нового английского короля в первой половине 1690-х годов. Группа сторонников низложенного Стюарта, проживавшая в России, не была изолированной общиной, она поддерживала интенсивные контакты со своими единомышленниками как в самой Британии, так и в крупнейших центрах якобитской эмиграции - Париже и Риме.
      Примечания
      1. BRUCE M. Jacobite Relations with Peter the Great. - The Slavonic and East European Review, vol. XIV, 1936, N 41, p. 343 - 362; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Stuarts and Romanovs. The Rise and Fall of a Special Relationship. Dundee. 2008; WILLS R. The Jacobites and Russia, 1715 - 1750. East Linton. 2002.
      2. Tagebuch des Generals Patrick Gordon. Bd.I. Moskau. 1849; Bd. II-III. St. Petersburg. 1851 - 1853.
      3. БРИКНЕР А. Патрик Гордон и его дневник. СПб. 1878, с. 123.
      4. ГОРДОН П. Дневник, 1635 - 1659. М. 2000; 1659 - 1667. М. 2003; 1677 - 1678. М. 2005; 1684 - 1689. М. 2009.
      5. ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца. ГОРДОН П. Дневник, 1635 - 1659, с. 231.
      6. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 241; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Op. cit., p. 168 - 169.
      7. Послужной список Патрика Гордона в России. ГОРДОН П. Дневник, 1677 - 1678, с. 100- 101; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 1; PERNAL A.B. The London Gazette as a primary source for the biography of General Patrick Gordon - Canadian Journal of History. 2003 (April).
      8. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 846, оп. 15, N 5, л. 225; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 62, 191; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 54, 56.
      9. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 242.
      10. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 86 - 110. Во врем осады Чигирина турками в 1678 г. Гордон руководил всеми инженерными работами по обороне города.
      11. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 243.
      12. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 35, оп. 2, N 113, л. 2 - 2об., 4; ф. 50, оп. 1 (1678 г.), N 1, л. 34 - 41; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 110, 128 - 132, 136, 217 - 218, 220, 299 - 300.
      13. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 248.
      14. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 48, 140 об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 218 - 230.
      15. БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 157; СОКОЛОВ А. Б. Навстречу друг другу: Россия и Англия в XVI и XVII вв. Ярославль. 1992, с. 135.
      16. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 129, 174, 217, 222 - 223; ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 255.
      17. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 1об. -4об., 7 - 8, 11об., 16, 17, 18 - 18об., 20, 22об., 25, 26, 28, 29об., 32 - 32об., 33об., 37об., 63об., 66, 67об. -69об., 73, 75, 76, 77об. -78об., 81 - 81об., 83 - 83об., 85, 86об. -87, 88 - 88об., 92, 93об. -94об., 97 - 97об., 98об., 101, 103, 104, 106- 106об., 107 - 107об., 108об., 272об.
      18. БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 75 - 76, 79, 88, 90 - 94, 97; ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца, с. 231; ЕГО ЖЕ. От Киева до Преображенского, с. 256.
      19. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 1 - 7об., 9об., 10об. -14, 15 - 16, 17об., 18об. -19, 20 - 21об., 23, 25 - 25об., 26об. -27, 28об., 29об. -30об., 31об. -32, 33 - 34, 35 - 36об., 37 об. -38, 51, 58, 59, 63 - 66 67 - 67об., 68об., 69об., 70об. -71, 72 - 73об., 75об., 76об., 78, 79 - 81, 82, 84об., 86 об. -87об., 88об., 89, 90об., 92об. -93об., 94об., 96 - 103об., 104об. -105, 106об. -108, 109об., 131, 136, 168, 193об., 221об., 225, 264 - 264об., 268, 281 - 281об., 320об.; БЕЛОВ М. И. Россия и Голландия в последней четверти XVII в. Международные связи России в XVII- XVIII вв. М. 1966, с. 82; ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца, с. 242; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Op. cit., p. 181; WILLS R. Op. cit., p. 39. Каждую пятницу П. Гордон получал сводку, включавшую сообщения от примерно пятидесяти корреспондентов, находившихся в различных частях Англии, официальные уведомления о новых назначениях в правительстве и при дворе, заседаниях английского парламента и сведения, подаваемые государственными секретариатами, о важнейших событиях в других странах Европы.
      20. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 258.
      21. Вильгельм Оранский во многом занял британский престол благодаря наследственным правам своей жены, которая была родной дочерью Якова II, и таким образом прямая линия наследования Стюартов формально не нарушалась. Поэтому в связи со смертью Марии II якобиты активизировали свои попытки по возвращению британской короны ее отцу. Из этой заметки следует, что в 1695 г. надежды на благоприятный исход дела для Якова II в Англии разделял и Патрик Гордон.
      22. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 6, 15об., 25об., 37, 47об., 48об. -49, 50, 52, 55, 57, 58об., 59об., 134об., 135об. -136, 140об., 144, 225, 460об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 181 - 182, 185.
      23. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 258.
      24. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 52, 56об.
      25. РГАДА, ф. 50, оп. 1 (1678 г.), N 1, л. 34 - 41; БЕЛОВ И. М. Письма Иоганна ван Келлера в собрании нидерландских дипломатических документов. Исследования по отечественному источниковедению. М. -Л. 1964, с. 376; ЕГО ЖЕ. Россия и Голландия в последней четверти XVII в., с. 73; EEKMAN Т. Muscovy's International Relations in the Late Seventeenth Century. Johan van Keller's Observations. California Slavic Studies. 1992, vol. XIV, p. 45, 50.
      26. РГАДА, ф. 35, оп. 1, N 259, л. 2 - 3, 6, 18 - 22, 24, 30; ф. 50, оп. 1. 1691 г., N 2, л. 1 - 15; РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 3, 5, 11об., 25об., 29об., 33, 37, 46 - 47об., 52, 58об. -59об., 65 - 65об., 68об., 79, 80, 85об., 87, 90, 98, 107об. -108об., 140об., 144, 156, 224об. -225об.; N 6, л. 6об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 181 - 185.
      27. DUKES P. Patrick Gordon and His Family Circle: Some Unpublished Letters - Scottish Slavonic Review. 1988, N 10, p. 49.
      28. РГВИА, ф. 490, оп. 2, N 50, л. 11; ф. 846, оп. 15, N 5, л. 3, 6, 10об., 15, 19об., 21, 22, 26 - 27об., 29об., 30об., 32об., 36, 37об., 48 - 48об., 50, 51об., 53 - 54, 55об., 57 - 57об., 58об., 59об., 60об. -61, 64об., 69об., 72, 77об., 79, 81об., 87, 88, 134об. -135, 136, 137 - 139, 140об., 144, 196 - 196об., 262 - 262об., 265об., 271об., 274об., 281об., 350 - 351об., 439; N 6, л. 6об., 79об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 29, 77, 81 - 82, 93, 107 - 108, 128, 165, 178, 182, 188, 199, 229 - 230; Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. VII. СПб. 1864, с. 946 - 947; DUKES P. Op. cit., p, 19 - 49; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 13 - 14; ЦВЕТАЕВ Д. В. История сооружения первого костела в Москве. М. 1885, с. 26, 28, 32 - 33, 36, 59; The Caledonian Phalanx: Scots in Russia. Edinburgh. 1987, p. 18.
      29. Kings in Conflict. The Revolutionary War in Ireland and its Aftermath, 1689 - 1750. Belfast. 1990, p. 91; WILLS R. Op. cit., p. 38.
      30. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5., л. 13об., 196об.; N 6, л. 79об.; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 123.
      31. РГАДА, ф. 35, оп. 1, N 271, л. 1 об.; оп. 4, N 9, л. 4об. -5.
    • Патрик Гордон и партия якобитов в России
      By Saygo
      Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в. // Вопросы истории. - 2011. - № 10. - С. 108-121.
    • Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России
      By Saygo
      Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 35-51.
      Вопрос о влиянии военной реформы Петра I на систему социальных отношений в России не стал предметом самостоятельной научной разработки, несмотря на определенный интерес к этой теме историков разных поколений и школ.
      Между тем в социальной реконструкции и подготовительных шагах к ней, предпринятых Петром Великим, армии отводилась ключевая роль. Точкой отсчета в создании регулярной армии можно считать 1699 г., когда был объявлен призыв "даточных" людей - по существу первый в России набор рекрутов-воинов, поставляемых податными сословиями. Первоначально к решению этой задачи привлекались землевладельцы, которым предписывалось обеспечить не менее одного воина с 50 крестьянских дворов, а служившие по московскому списку должны были дополнительно представить по одному конному даточному со 100 дворов. С 1705 г. рекрутские наборы становятся систематическими, а ответственность за выделение рекрутов перекладывалась с землевладельцев на городские и сельские общины. Тогда же норма поставки рекрутов возросла до одного человека с 20 дворов. Вместе с тем дворянство полностью не отстранялось от участия в рекрутском наборе: за ним закреплялся контроль над общинным сбором воинов, а для тех, кто не мог обеспечить затребованного количества, норма удваивалась. В дополнение к этому владельцы имений должны были подготовить по одному кавалеристу с 80 дворов1. Только из среды сельских жителей к 1711 г. в армию было отправлено 139 тыс. человек2.
      В отличие от предшествующего времени, когда даточные служили во вспомогательных войсках, теперь они становились солдатами регулярной армии - основой вооруженной силы. Заботу об их содержании, обучении, применении брало на себя государство. Поскольку рекрутская повинность являлась общинной, выбор кандидатов и очередность участия семей в отбывании повинности определяла община. Военная служба была пожизненной - сданный государству рекрут выбывал из своего прежнего социального состояния и по сути дела навсегда прощался со своей малой родиной и сородичами.
      Другим источником комплектования армии являлся прием волонтеров - из "вольницы", так называемых вольных гулящих людей. Под эту категорию подпадали беглые холопы, крепостные, вольноотпущенники. Государство шло навстречу их стремлению служить в армии - поступаясь тяглецом, но приобретая взамен солдата. Уже в первый набор 1699 г. из вольницы было поверстано в службу 276 человек3. В дальнейшем их приток в армию неуклонно возрастал вплоть до второй половины XVIII в., когда таких соискателей стали отсылать назад4.
      Третьим постоянным каналом пополнения вооруженных сил была мобилизация дворянского сословия на военную службу. В отличие от податных сословий, для которых рекрутская повинность носила общинный, но не личный характер, дворянство привлекалось к личной поголовной и пожизненной службе.

      Император Пётр I за работой. Худояров В. П.
      Воинская повинность ложилась тяжелой ношей на все сословия. Вместе с тем рискнем заметить, что в наибольшей степени она давила на дворянство, ломая привычные устои его жизни. Так, к началу Северной войны служилый характер поместья был уже не более чем фикцией. По образному выражению И. Т. Посошкова, дворянство хотело "великому государю служить, а сабли б из ножон не вынимать"5. Заставить дворянина навсегда сменить домашний шлафрок на военный мундир можно было только, поместив его в перекрестие разных форм давления: силовых приемов, моральных и материальных стимулов, правовых санкций. В это "аккордное" воздействие входили указ о единонаследии от 1714 г. и разрешение приобретать недвижимость по истечении определенного стажа общественно-полезной деятельности, выталкивавшие молодых дворян на государственную службу. Однако в любом случае в системе мер, воздействующих на дворянство, преобладал язык ультиматумов и насилия. До известных пределов эта метода была эффективной. Если в середине XVII в. в армии числилось 16 980 дворян, то в начале XVIII в. - 30 тысяч6. Разница в цифрах связана не только и не столько с естественным приростом корпуса служилых по отечеству, сколько с всеохватывающим государственным учетом и контролем над отбытием дворянами воинской повинности.
      Ужесточение норм дворянской службы шло сразу по нескольким линиям. Во-первых, снижался призывной возраст с 16 лет до 13 - 147. Во-вторых, периодическое исполнение воинского долга заменялось постоянной службой. В-третьих, осуществлялась максимально полная мобилизация на службу. Наибольшее неудобство, однако, заключалось в том, что эти требования угрожали экономическим основам существования дворянства. Оставшиеся без хозяйского попечения имения быстро приходили в упадок, либо служили обогащению приказчиков.
      Установив служилый статус феодального землевладения, власть позаботилась и о том, чтобы посредством земельных раздач и конфискаций повысить качество дворянской службы. Так, например, за добросовестное исполнение воинского долга в пехотных и кавалерийских полках при Петре Великом получили поместья 34 иностранных полковника. По неполным данным за первую половину XVIII в. обширные земельные владения были розданы 80 лицам, причем наивысшая интенсивность таких раздач совпала по времени с созданием и "обкаткой" регулярной армии в 1700 - 1715 годы. Подобно тому, как наделение землей с крестьянами поощряло энтузиазм на служебном поприще, земельные конфискации, производившиеся через специальное учреждение - Канцелярию конфискации, служили радикальным средством расчета с теми, кто отказывался следовать правительственным директивам. Лишь за первую половину XVIII в., по неполным данным, были ослаблены отпиской, либо вовсе ликвидированы 128 владений; при этом только у 8 владельцев за этот период времени было отобрано 175 тыс. крепостных крестьян8. Политика Петра I целенаправленно подрывала полуавтономное положение дворянства в социальном порядке и вовлекала его в полезную деятельность сугубо по правилам, предписанным верховной властью.
      В этом отношении следует признать не слишком убедительным взгляд на этот предмет, который утвердился в отечественной историографии. Исходя из представления о самодержавии как органе диктатуры дворянства, советская историческая наука в свое время затратила немало усилий для того, чтобы подогнать под ту же схему и деятельность Петра I. В частности, в качестве иллюстрации тезиса о "классовом неравенстве" и "эксплуататорском обществе", упрочившихся при Петре I, приводился факт получения первого офицерского чина половиной дворянских служащих либо при поступлении в армию, либо через год после начала службы. Под тем же углом зрения освещалось и сравнительно медленное насыщение командной верхушки русской армии выходцами из податных сословий9. Некоторые авторы акцентировали внимание на высказывавшихся Петром I соображениях о том, чтобы "кроме гвардии, нигде дворянам в солдатах не быть", "нигде дворянским детям сначала не служить, только в гардемаринах и гвардии", о преимущественном зачислении в морскую гвардию царедворцев (то есть бывших служащих по московскому списку)10. Определенную дань этим оценочным суждениям отдал и английский исследователь Дж. Кип. По его мнению, установленная при Петре I процедура баллотирования соискателей офицерского звания в офицерском собрании полка позволяла скрытым консерваторам сдерживать карьерный натиск со стороны сослуживцев неблагородного происхождения11. Однако такой подход представляется все же односторонним и предвзятым.
      Даже при том, что Петру I скорее всего было небезразлично, с каких стартовых позиций начинали свой служебный путь отпрыски благородных родов, а у защитников дворянских прерогатив имелись определенные способы затормозить восхождение к высоким чинам ретивых "подлорожденных", вектор социального отбора на военной службе определялся не личными пристрастиями отдельных лиц, будь то даже сам царь. Решающим фактором был спрос поднимающейся армии и молодой державы на эффективные кадры, из каких бы страт они не исходили. Что касается использования дворянского потенциала, то весьма разборчивое отношение к нему явственно обозначилось уже на этапе становления регулярной армии. Лишь 6 тыс. из 30 тыс. числившихся на военной службе дворян вошли в состав высшего командного звена. А остальные, то есть основная масса, подвизались рядовыми и младшими командирами в пехоте и коннице12. Наконец, призвав под знамена молодую дворянскую поросль, власть вовсе не собиралась давать ей послабления. Перспектива выйти в офицеры большинству улыбалась не ранее чем через 5 - 6 лет службы в солдатах, что ставило их на одну ступень с бывшими холопами и крепостными. Вместо искусной имитации ратных трудов, когда дворянские ополченцы прежних времен во время боя отсиживались в лощинах, либо гнали впереди себя боевых холопов, либо подставлялись под легкое ранение ради почетного комиссования, теперь предлагалось реальное участие в боевых операциях, без подставных фигур и театральных эффектов. На протяжении всех войн петровского времени в повышенный тонус дворянство приводили царские распоряжения, звучавшие как грозный окрик для балованных чад знатных родителей. Так, в 1714 г. царь строго-настрого указывал, чтобы дети дворян и офицеров, не служивших солдатами в гвардии, "ни в какой офицерский чин не допускались", а также чтобы "чрез чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить"13. Эта же установка, облеченная в форму закона, повторялась и в Табели о рангах (п. 8). Выказывая уважение к аристократическим титулам, законодатель все же настаивал на абсолютном приоритете чина и ранга, достигнутого на службе, над всеми прочими знаками достоинства: "однако ж мы для того никому какова рангу дать не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут, и за оные характера не получат"14.
      Твердое намерение власти в отношении служилого дворянства состояло в том, чтобы поставить его в авангарде своих начинаний, установив соответствующую меру спроса. Принцип возрастающего наказания по мере повышения в чине и социальном статусе декларировался и в Воинском артикуле: "Коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оной и накажется. Ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собой оказать, что оные чинить имеют"15. Таким образом, Петр I активно старался учесть в нормативных актах высказывавшееся им в частных беседах мнение, что "высокое происхождение - только счастливый случай, и не сопровождаемое заслугами учитываться не должно"16.
      По мнению иностранцев, именно дворянство в наибольшей степени испытало на себе тяжелую длань окрепшего самодержавия: Петр I "подлинно заставил своих дворян почувствовать иго рабства: совсем отменил все родовые отличия, присуждал к самым позорным наказаниям, вешал на общенародных виселицах самих князей царского рода, упрятывал детей их в самые низкие должности, даже делал слугами в каютах". Впрочем, петровская перестройка коснулась не только тех дворян, которые отбывали службу, но и престарелых ветеранов, пребывавших на покое: невзирая на "страдания и вздохи", как писал Фоккеродт, царь переселил их в Петербург17.
      Вместе с тем нетерпимость Петра I к благородным бонвиванам, анахоретам или непокорным отщепенцам еще не означала замаха на изменение сословной структуры общества. Петр I не был антидворянским царем, точно также как он не являлся и продворянским монархом. Он не изменил сословного деления общества и не посягнул на крепостное право ввиду того, что эти институты представляли собой немалое удобство с точки зрения мобилизации всех наличных ресурсов для выполнения государственных программ. Однако он успешно осуществил другую, более локальную задачу - расширения каналов вертикальной мобильности и внедрения принципов меритократии в процессы социальной селекции и возвышения.
      В 1695 г. был введен запрет на производство служилых людей в стольники и стряпчие. А в 1701 г., одновременно с началом создания регулярной армии, было приостановлено пожалование в московские чины. В противовес княжеским титулам были учреждены новые графские и баронские, которыми наделялись активные деятели реформ, зачастую совсем неблагородных кровей, а также ордена святых Андрея Первозванного и Александра Невского, которыми награждали особо отличившихся службистов. Параллельно корпус служащих обретал новую структуру, окончательно оформленную в 1722 г. в виде лестницы чинов и рангов18.
      Людей, не погруженных в российскую реальность так глубоко, как подданные Петра I, крайне удивляла скорость освоения дворянством стандартов поведения, заложенных в чиновной субординации и уставах. Уже в 1709 г. датский посланник Ю. Юль засвидетельствовал глубокое проникновение начал чинопочитания в строй межличностных отношений. По его отзыву, офицеры проявляли подобострастное почтение к генералам, "в руках которых находится вся их карьера": они падают перед ними ниц на землю, прислуживают им за столом, наподобие лакеев. Иностранцы связывали этот феномен с личным примером царя, который последовательно прошел все ступени военно-морской карьеры, дослужившись в 1710 г. до звания шаутбенахта (чина, соответствующего конр-адмиралу). С немалой потехой Юль взирал на те сложные эволюции, которые в 1710 г. проделывал властелин огромной империи для того, чтобы получить от генерал-адмирала командование над бригантинами и малыми судами в предстоящем походе на Выборг. Датского посланника завораживала и та щепетильная уважительность к вышестоящему по званию и должности, которую неизменно демонстрировал Петр I. Приказы генерал-адмирала он выслушивал стоя, сняв головной убор, а после того, как приказ был отдан, надевал головной убор и старательно принимался за работу. Юль подмечал, что, находясь на судне, царь по собственной инициативе слагал с себя преимущества царского сана и требовал обращения с собой, как с шаутбенахтом. От внимания иностранцев не укрылся и тот факт, что в многочисленных поездках по стране Петр I выступал не в царском обличий и не под собственным именем, а в звании генерал-лейтенанта, предварительно получив подорожную от А. Д. Меншикова. Самоценность офицерского чина, всячески культивируемая царем, подкреплялась и весьма убедительным показом сопутствующих ему прав и льгот. Фактически офицерский чин бронировал для его обладателя место в клубе избранных. Именно такой характер царь пытался придать офицерскому корпусу, неизменно посещая крестины, родины, свадьбы, похороны в домах офицеров, в том числе младших, всегда, когда оказывался поблизости19.
      Царские резиденции в новой столице отстраивались в окружении жилищ офицерских семей, лишний раз подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь и высокую доверительность отношений. Обязательное включение офицеров в список гостей на придворных торжествах и церемониях, распространение на членов их семей почестей, сопряженных с чином, поручения по управлению отдельными территориями, учреждениями, социальными группами с установлением в ряде случаев верховенства над бюрократическими инстанциями - все это утверждало офицерскую организацию в качестве ведущей референтной группы в общем корпусе государственных служащих. В 1714 г. дворянам с офицерским званием царь приказал называться не шляхтичами, как гражданским лицам, а офицерами, тем самым однозначно поставив принцип выслуги выше принципа благородства по рождению, а офицерское звание выше аристократического титула20.
      Впрочем, прокламированный государственной властью престиж был не единственным притягательным магнитом, который влек в офицерский корпус любого новичка, вступавшего на стезю карьеры. Кураж молодого службиста серьезно подстегивался материальными стимулами, в особенности много значившими для вчерашних крепостных, холопов, "вольницы" без кола и без двора. Для подавляющего большинства из них с первых же дней армия предоставляла, пусть небезопасное, зато надежное убежище от голода, холода и прочих напастей, подстерегавших маргинала на крутых маршрутах жизненного пути. Принимая под свое покровительство весь этот разношерстный сброд, верховная власть и военное командование гарантировали ему крышу над головой, обмундирование и отличное довольствие. Суточная норма солдатского порциона состояла из двух фунтов (820 г) хлеба, фунта (410 г) мяса, двух чарок (0,24 л) вина, гарнца (3,3 л) пива. Кроме того, ежемесячно выдавалось по 1,5 гарнца крупы и 2 фунта соли. По мере повышения в звании размер порциона возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Так, прапорщику на день полагалось 5 таких пайков, капитану - 15, полковнику - 50, генерал-фельдмаршалу - 200. В кавалерии к порциону добавлялся рацион - годовая норма фуражного довольствия для лошади. (Для капитана предусматривалась выдача от 5 до 20 рационов, для полковника - от 17 до 55, для генерал-фельдмаршала - 20021.)
      Солдат петровской армии получал денежное вознаграждение в размере 10 руб. 32 коп. годовых, в кавалерии - 12 рублей22. Такое же жалованье выплачивалось в гвардейских частях, однако, старослужащие солдаты гвардии получали двойное содержание, а их женам отпускалось месячное довольствие - хлеб и мука. Жалованье офицера было солидным: поручику платили 80 руб. в год, майору - 140 руб., полковнику - 300, а полному генералу - 3600 рублей. Характерно, что за время петровского царствования жалованье офицерам пересматривалось в сторону повышения пять раз23! Возможность быстро выправить свое материальное и социальное положение определялась тем, что еще по ходу тяжелых боевых действий первой половины Северной войны, Петр I ввел порядок производства в офицеры за доблесть и мужество в бою. А уже в 1721 г. специальным указом царя было узаконено правило включения обер-офицеров с их потомством в состав дворянского сословия24. Годом позже этот принцип был закреплен в Табели о рангах: отныне любой военнослужащий, достигший первого обер-офицерского звания прапорщика обретал права потомственного дворянства.
      Революционное значение этих новаций в полном объеме можно оценить лишь с учетом того факта, что по каналам рекрутчины и вольного найма в армию вливались представители социальных потоков, безнадежно забракованных в своих прежних популяциях. Крестьянская община, занимавшаяся с 1705 г. раскладкой рекрутской повинности, очень быстро превратила последнюю в канализационный сток для девиантов, являвшихся бельмом на глазу у сельского мира: пьяниц, бузотеров, тунеядцев, воров, сутяг. Эту тенденцию всячески поддерживала и поместная администрация, требовавшая избавления поселений при помощи рекрутчины от людей с уголовными наклонностями и неуживчивым характером. Сельские власти старались сбыть с рук нетяглоспособных крестьян, рассматривавшихся как балласт при распределении налогов и повинностей внутри общины25. Еще более клейменная публика притекала в армию через прием разгульной "вольницы", впитывавшей в себя наиболее криминогенный субстрат.
      Собрав под военными знаменами социальных париев, армия не только выводила их из социального тупика, но и вручала мандат на неограниченный рост в чинах и званиях. Это решение принесло абсолютный выигрыш как обществу, частично разгрузившемуся от переизбытка правонарушителей, так и армии, получившей в свое распоряжение мощный костяк из людей, готовых поставить на кон собственную жизнь ради шанса вырваться из приниженного социального положения. Уже к концу Северной войны в руководящем составе русской армии, главным образом в пехоте, насчитывалось 13,9% выходцев из податных сословий. 1,7% состояли в командной верхушке самого аристократического рода войск - кавалерии26. А в элитных гвардейских полках - Семеновском и Преображенском - их удельный вес достигал 56,5% (в рядовом составе он доходил до 59%, а у унтер-офицеров - 27%)27.
      Достигаемый статус облегчался и тем, что широкая кость простолюдина, закаленного своим прошлым существованием, лучше, чем тонкая дворянская "косточка", приспосабливалась к тем перегрузкам, которые приходились на сражающуюся армию молодой державы. Юль, наблюдая русскую армию в различных перипетиях ее боевой деятельности, выделял как две стороны одной медали: склонность к буйству, проступавшую в особенности на оккупированной территории в моменты ослабления начальственного контроля, и готовность к преодолению любых препятствий при исполнении приказов командования28.
      Помещенное в общую среду обитания с "отбросами" общества и в сферу действия единых стандартов службы, родовое дворянство испытало тяжелый психологический шок. Отголоски сильнейших переживаний и злопыхательства по этому поводу доносились из аристократических кабинетов и гостиных и в конце XVIII века. Тираническим произволом княгиня Е. Р. Дашкова считала приобщение дворян к азам рабочих профессий на службе, так как это уничтожало различия между благородной и плебейской кровью29. А просвещенный консерватор М. М. Щербатов усматривал величайшую несправедливость в том, что "вместе с холопами... писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойных их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялися начальниками господам своим и бивали их палками"30.
      Однако именно в этом, доселе незнакомом дворянству ощущении зависти и ревности к успехам своих "подлорожденных" сослуживцев был сокрыт могучий источник социального преобразования. Если указы, насылавшие кары за уклонение дворян от дела, обеспечивали его физическую явку в воинские части, то совместная служба с напиравшими простолюдинами навязывала соревновательную гонку. Иными словами, она пробуждала в любом дворянине начала здоровой конкуренции и карьеризма, которые пребывали в дремотном состоянии вследствие закоренелой местнической традиции. Ведя коварную игру с привилегиями старинного шляхетства, петровская практика ставила его перед необходимостью подтвердить нелегкими трудами свое первенствующее положение среди остальных сословных групп. Острота ситуации заключалась в том, что состязательная борьба требовала от дворянства, переступая через свое естество, перенимать те качества, которые обусловливали высокую конкурентоспособность армейских выдвиженцев из социальных низов: отвязанную смелость вчерашнего подранка, стойкое перенесение невзгод, быструю практическую обучаемость, мощный посыл к ускоренному движению вверх по лестнице чинов.
      Тонкий расчет, заложенный в петровскую программу подготовки и переподготовки кадров, видели и понимали некоторые из наиболее проницательных политических "обозревателей". Дипломатический агент австрийского двора О. А. Плейер в 1710 г. доносил своему государю о чудодейственном средстве, изобретенным русским царем для максимизации отдачи от своих военнослужащих. По его словам, наказывая нерадивых и публично вознаграждая храбрых и добросовестных, "он внушил большинству русских господ самолюбие и соревнование, да сделал еще и то, что, когда они теперь беседуют вместе, пьют и курят табак, то больше уже не ведут таких гнусных и похабных разговоров, а рассказывают о том и другом сражении, об оказанных тем или другим лицом хороших и дурных поступках при этом, либо о военных науках"31.
      Датский посланник Юль, внимательно следивший в 1709 г. за учениями русских пехотинцев, признавал, что они могут дать фору любому европейскому войску. В письме к коллеге в Дании дипломат писал, что "датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии". А после Пруте кого похода он во всеуслышание заявлял, что не знает другой армии, которая выдержала бы все неисчислимые бедствия, выпавшие на долю русских солдат и офицеров во время этого злоключения32. Вывод Юля подтверждал его личный секретарь Р. Эребо, пораженный общностью нестерпимых лишений, которые делили все участники похода - от первых генералов до последнего рядового. В качестве примера беспредельной выносливости русской армии Эребо приводил обеденное меню из "блюда гороха с пометом саранчи, постоянно в него падавшим", которым благодарно довольствовались на марше русские генералы33.
      Однако, пожалуй, самое оглушительное впечатление произвело русское воинство на шведов. Переоценив значение своей победы под Нарвой в 1700 г., Карл XII переключил внимание на других участников антишведской коалиции и упустил из виду рывок своего русского противника, сделанный между 1700 - 1709 годами. Взяв на вооружение сильные стороны каролинской армии - динамичное наступление с беспрерывным движением и ведением огня, а также кавалерийскую атаку в сверхплотном строю - "колено за колено", русская армия, по оценке шведских историков, сравнялась со шведами в технике боя и в то же время превзошла их своей волей к победе и профессиональной ответственностью. Различие между этими армиями было тем более разительным, что в технологии их строительства было немало схожего. Подобно тому, как это было заведено Петром Великим, шведская армия еще с XVII в. комплектовалась за счет поселенной рекрутской системы, при которой поставки солдат и содержание армии были возложены на гражданское население. Так же, как это позднее произошло и в России, в угоду военным потребностям государства в Швеции были урезаны привилегии дворян. В 1680 г. была произведена редукция дворянских земельных владений и упразднены их иммунитетные права. В 1712 г. на дворян был распространен чрезвычайный поимущественный налог34. Кроме того, Карл XII, прирожденный воин, умел возбудить в своих подданных страсть к военному ремеслу и жажду военных трофеев35. Однако участие в боевых операциях не открывало никаких новых социальных перспектив перед лично свободным шведским крестьянином и тем более перед дворянином, а по мере затягивания войны вообще воспринималось как бессмысленное и неблагодарное занятие. Совсем иначе - в России. Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд, и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты.
      Примечательно, что выдержавшее экзамен на социальную и профессиональную пригодность дворянство не только не возводило хулу на преобразователя, но и внесло решающую лепту в романтизацию эпохи и создание культа Петра Великого. Идея метаморфозиса, или преображения под действием преодоленных трудностей, явно или имплицитно, вошла в дворянское понимание человеческой ценности. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания и поступки деятелей петровской и послепетровской эпохи. Так, получая в 1721 г. назначение на рискованное, если не сказать, зловещее место российского резидента в Стамбуле, морской офицер И. И. Неплюев бросился благодарить царя за оказанное доверие. Вот как он сам впоследствии описывал свой порыв: "Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал". А еще через некоторое время он писал с нового места службы своему покровителю Г. П. Чернышеву: "Ныне же нахожусь... отпуская ... курьера и во ожидании - как мои дела приняты будут, в безмерном страхе, и, если оные, к несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истине я жить более не желаю"36.
      Несколько десятилетий спустя, отправляя этого сановника по его собственному желанию на заслуженный отдых, императрица Екатерина II попросила его кого-нибудь рекомендовать на свое место. На это престарелый ветеран прямодушно ответил: "Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться"37. Позицию младших "птенцов гнезда Петрова" очень точно отражало и сообщение В. А Нащокина, начавшего свою военную карьеру в 1719 г., о горьких сетованиях в кругу его юных сослуживцев на то, что застали лишь финал героической эпохи, в то время как их отцы сложились и возмужали в ней: "Блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать"38.
      Процесс перевоспитания личности, или попросту, говоря словами самого Петра I, "обращения скотов в людей"39, проходил через всю систему социальных связей и положений, в которые помещался военнослужащий. Азбучную грамоту взаимодействия с непохожим на себя социальным субъектом дворянин усваивал из военного законодательства. Еще в 1696 г. указами царя офицерству воспрещалось пользоваться трудом нижних чинов в личных целях40. Для услужения офицерам в приватной жизни вводился институт денщиков. Воинский артикул 1715 г вводил особую шкалу санкций за превышение полномочий в обращении с подчиненными. За отдачу приказа, не относящегося к "службе его величества", офицер подлежал наказанию по воинскому суду (артикул N 53). За принуждение солдат "к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа", офицеру угрожало лишение чести, чина и имения (артикул N 54). Добровольная работа солдат на офицера по портновскому или сапожному ремеслу допускалась, но только в свободное время, с разрешения начальства и с обязательным условием оплаты этих услуг (артикул N 55).
      Закон ограждал солдат и от офицерского произвола: за нанесение побоев "без важных и пристойных причин, которые к службе его величества не касаются", офицер должен был ответить перед воинским судом, а за неоднократные проявления подобной жестокости лишался чина (артикул N 33). За убийство подчиненного, преднамеренное или непреднамеренное, офицер приговаривался к смертной казни через отсечение головы. Если же смерть подчиненного произошла в результате справедливо понесенного, но чрезмерно жестокого наказания, командир подлежал разжалованию, денежному штрафу или тюремному заключению (артикул N 154). Разворовывание жалованья, провианта, удержание сверх положенных сумм мундирных денег каралось лишением офицера чина, ссылкой на галеры или даже смертной казнью (артикул N 66). Офицеру так же возбранялось отнимать у своих подчиненных взятые на войне трофеи (артикул N 110)41.
      Петровское военное законодательство старательно пыталось вытравить помещичьи замашки из привычек дворян-офицеров. Остальное доделывали принцип выслуги, положенный в основу продвижения для любого военнослужащего, и общность фронтовой судьбы, заставлявшей тянуть лямку благородному бок о бок с "подлорожденным". Потенциальная возможность для рядового из социальных низов дослужиться до офицерского звания выбивала из рук родовитого дворянства последний козырь безраздельной исключительности и умеряла сословную спесь. А тяготы и опасности бесконечной походной жизни склоняли любого природного шляхтича к тому, чтобы увидеть в своем незначительном сослуживце не бессловесную тварь, а боевого товарища. Высокая интенсивность военных действий, сопутствующая всему петровскому царствованию, придавала особый динамизм становлению военно-корпоративного единства.
      Иностранцы подмечали особую манеру русских командиров высокого ранга во внеслужебной обстановке держаться запанибрата с самыми младшими из своих подчиненных. Такое поведение, как считал Юль, в Дании - более свободной и цивилизованной стране чем Россия, "считалось бы неприличным и для простого капрала"42. Однако в России оно воспринималось как само собой разумеющееся и распространялось на отношения младших офицеров и солдат. Между тем реалии, которые, на первый взгляд, отменяли субординационные образцы отношений, на самом деле тесно уживались с ними, придавая лишь некоторый национальный колорит универсальной модели. Феномен, выпадавший, с точки зрения сторонних наблюдателей, из общего ряда, находит свое прямое объяснение в социальной психологии. Б. Ф. Поршнев подчеркивал унификацию социально-психических процессов, побуждений, линии поведения внутри дифференцированной общности в условиях противостояния враждебным силам. Перед лицом конкретного противника субординационная огранка отношений и иерархическая структура большого коллектива, вроде армии, неизбежно тускнеют: "чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность и соответственно более осязаемо ощущение "мы"43.
      Почти полное равенство шансов и возможностей при формировании корпуса военнослужащих было тесно связано с возросшими возможностями власти. Опыт Петра Великого показывал, что во многих случаях авторитарная власть была склонна направлять свои полномочия на благо всему социуму, быстро и эффективно справляясь с наиболее патогенными зонами внутри него.
      Вытолкнув дворянство из родовых гнезд и вытянув его по струнке военных уставов, правительственная власть устранила опасность превращения его в злокачественный нарост на государственном теле. Военное строительство Петра I повлекло за собой окончательную и бесповоротную ресоциализацию дворянства. Ее важнейшим итогом стало насильственное разрешение межролевого конфликта, в котором постоянно сталкивались интересы помещика-землевладельца и служилого человека. Выдавленное из своих имений дворянство быстро осваивало новые стандарты поведения, училось подходить к событиям не по меркам местнических отношений и локального сообщества, а с точки зрения общегосударственных интересов. Старавшийся дезавуировать дела Петра I князь Щербатов мог привести в пользу своей точки зрения - о приоритете государственного подхода в поступках старомосковской боярской знати - всего лишь два-три примера (о стойкости московского посла Афанасия Нагого в плену у крымского хана, да о сбережении государственной казны боярином П. И. Прозоровским)44. Между тем, примеры жертвенного патриотизма дворян в петровскую и послепетровскую эпоху исчислялись тысячами.
      В сознании дворянства - и родового, и выслуженного - прочно утвердился государственнический этос, положенный на целый свод правил поведения. В данной системе координат чин рассматривался лишь как некий агрегирующий показатель полезной деятельности, а сама служба - как единственный тест ценных качеств личности. Отсюда вытекали и ее идеальные каноны: начинать служебный путь с самых низших ступеней, без нытья брать трудные барьеры, не заискивать перед сильными мира сего, не ронять воинской чести не только на поле брани, но и на житейском поприще. Впитывая из семейных преданий образцы воинской доблести, любой юный дворянин мерил по ним и собственные достижения. Ветеран всех российских войн конца XVIII - начала XIX вв. полковник М. М. Петров рассказывал об отцовском наказе, данным ему и брату в придачу к фамильной дворянской грамоте: "Посмотрите - этот пергамент обложен кругом рисовкою по большей части полковыми знаменами, штандартами и корабельными флагами, обставленными военным оружием, и атлас, его покрывающий... предназначает огненно-кровавым цветом своим уплату за эту честь огнем и кровию войн под знаменами Отечества"45.
      Интересно, что в условиях послепетровского смягчения дворянской службы дворяне самого младшего поколения порой проявляли себя большими максималистами по части соблюдения петровских традиций, чем их старшие родичи. Так, генерал П. И. Панин, будущий покоритель Бендер в русско-турецкой войне 1768 - 1774 гг., был отдан в службу в возрасте 14 лет, но через несколько месяцев был возвращен отцом домой уже для "заочного" роста в чинах. Однако родительское решение привело в негодование подростка, заявившего, что оно "ввергает его в стыд и презрение подчиненных его чину; что он звания своего меньше еще знает, нежели они, и что он будет их учеником, а не они будут его учениками"46. "Доброе намерение, труды и прилежание" - девиз братьев П. И. и Н. И. Паниных - разделялся большинством честных и толковых дворянских служивых XVIII-XIX веков.
      Однако радикальный пересмотр норм и рамок деятельности служилого корпуса был отнюдь не единственным следствием петровского военного строительства. Сильные токи от него шли в сельскую глубинку. Здесь ключевая роль принадлежала военному присутствию, которое делало непрерывными контакты военных и гражданских общностей. В 1718 г., с началом работы военных ревизоров, армия была придвинута к местам расселения основной массы налогоплательщиков. С 1724 г. началось планомерное расселение полков по провинциям, где им предстояло собирать подушные деньги на свое содержание. За самое короткое время военный элемент столь прочно вписался в сельский ландшафт, что даже последующие правительственные попытки его оттуда исторгнуть оказались безрезультатными.
      Указами от 9 и 24 февраля 1727 г. армейские части подлежали выводу из сельской местности в города, а их функции по сбору податей передавались воеводам. Однако почти сразу же власть убедилась в неравноценности произведенной замены и снова обратилась к услугам военных. В январе 1728 г. в помощь губернаторам и воеводам от полков выделялось по одному обер-офицеру с капралом и 16 солдатами в каждый дистрикт, соответственно месту приписки полка. Через два года количество военнослужащих, находящихся у сбора налогов, удваивалось. А в мае 1736 г. сенатским указом Военной коллегии предписывалось выделить еще 10 - 20 человек сверхкомплектных военнослужащих в каждую губернию. Кроме того, к губернским и провинциальным канцеляриям систематически отсылались военные команды, специализирующиеся на понуждении к уплате подушных денег и взыскании недоимок. Таким образом, стремление послепетровской власти противостоять наплыву служащих действующей армии в зону ответственности местной администрации показало свою преждевременность. Отчасти эту проблему удалось решить только в 1763 г., когда обязанности военных команд при сборе подушной подати перешли к воеводским товарищам47. На протяжении четырех десятилетий порядок взимания подушной подати поддерживал высокую интенсивность контактов военнослужащих с гражданским населением. До 1731 г. они строились в соответствии с тремя приемами в сборе налога: в январе-феврале, марте-апреле, октябре-ноябре. В 1731 г. время нахождения воинских команд в селах ограничивалось двумя, хотя и более удлиненными, сроками: январь-март и сентябрь-декабрь. Таким образом, почти круглый год, за вычетом времени посевной и летней страды, земледелец становился вынужденным клиентом военных.
      Кроме необходимости уплаты налогов, тесное общение обусловливалось и размещением армии по "квартирам" в местах расселения сельских жителей. Первоначальный замысел Петра I состоял в том, чтобы силами крестьян отстроить ротные слободы и полковые дворы, расположенные обособленно от гражданских поселений. В этих целях местным жителям предписывалось закупить и доставить строительные материалы, а солдатам оперативно приступить к строительным работам с таким расчетом, чтобы сдать объекты в 1726 году. На первое время разрешалось проживание военных у крестьян. Однако вскоре обнаружилась невыполнимость этого плана: отягощенное другими поборами крестьянство оказалось не в состоянии обеспечить заготовку строительных материалов. Поэтому, реагируя на сигналы с мест, указом от 12 февраля 1725 г. правительство отменяло свое прежнее распоряжение об обязательном возведении ротных слобод и санкционировало подселение военнослужащих в качестве постояльцев к обывателям48.
      Таким образом, вторичное войсковое нашествие в уезды ознаменовалось и новым масштабным воссоединением с гражданским населением. Отсутствие казенных средств на постройку казарм и жилых военных анклавов в уездах, свернутое строительство ротных слобод делало на длительное время систему постоя практически единственно возможным способом обустройства военнослужащих. Несмотря на принятый военной комиссией 1763 - 1764 гг. план перевода войск в казарменные корпуса вокруг специально организованных лагерей, положение дел не менялось до начала XIX в., а во многих случаях и позднее49. А "Плакат о сборе подушном и протчем" от 26 июня 1724 г., регламентировавший отношения военнослужащих и местных жителей, по большинству пунктов оставался в силе и после Петра I. Предусматривая самые разнообразные финансовые, юридические, житейско-бытовые ситуации, связанные с сосуществованием военных и гражданских лиц, этот документ воссоздавал объемную картину военного присутствия на местах.
      Продолжая линию более ранних актов военного законодательства на защиту мирного селянина от притеснений военных, "Плакат" стремился предотвратить разбой военных чинов. Законодатель запрещал им вмешиваться в ход сельскохозяйственных работ, ловить рыбу, рубить лес, охотиться на зверя в тех местах, которые служили нуждам жителей. Подводы, натуральные сборы, отработочные повинности, которые сверх подушной подати налагались на население, подлежали оплате. При отсутствии денежных средств для оплаты фуража и провианта военным командирам полагалось выдать поставщику зачетную квитанцию, засчитывавшую сданные продукты как часть подушной подати50. В послепетровское время обеспечение армии довольствием путем сборов с местного населения заменялось централизованными закупками у помещиков с последующим распределением по военным частям через склады-магазины51.
      Закон разрешал местным жителям, чьи хозяйственные интересы были ущемлены, обжаловать неправомерные действия военных перед полковым начальством52. Разрешая искать управу на бесцеремонных квартирантов у войскового командования, "Плакат" утверждал принцип двусторонности отношений военных и гражданских лиц. Разумеется, в реальной действительности предписанные нормы взаимодействия могли подвергаться искажениям. Скажем, знаменитый прожектер и публицист петровского времени И. Т. Посошков горько жаловался на бесчинства военных, вспоминая как в 1721 г. его с женой выбивал "из хором" капитан Преображенского полка И. Невесельский, а другой военный чин - полковник Д. Порецкий "похвалялся... посадить на шпагу". Подав же челобитную на самоуправство полковника, он так и не добился правды: оказалось, что тот подсуден Военной коллегии, а не местной власти. Свое разочарование Посошков изливал в пессимистической сентенции: "Только что в обидах своих жалуйся на служивой чин богу"53.
      Вполне очевидно, что большое коммунальное хозяйство, в которое вовлекались военные и гражданские ячейки, не обходилось без свар. Однако в любом случае такое общежитие диктовало необходимость взаимной притирки и выработки неформального устава. Густая паутина отношений возникала по ходу таких рутинных занятий, как выпас скота, заготовка сена и дров. Общие будничные заботы содействовали обмену опытом. Не случайно через посредничество военных законодатель стремился передать в крестьянскую массу полезные хозяйственные навыки. Еще более плотное общение оформлялось в рамках совместного проживания солдат и унтер-офицеров под одним кровом с крестьянами или же их найма на вольные сезонные работы в зажиточные крестьянские хозяйства. Некоторые из этих подрядов завершались брачными союзами, при этом закон указывал помещику не чинить препятствий в женитьбе на крепостной женщине военнослужащего, если тот был готов уплатить за нее положенную сумму "вывода", то есть покупки вольной54.
      Наконец, пребывание военных среди сельского населения принесло с собой и первый опыт межсословной кооперации. Поставленная Петром I задача постройки полковых дворов и ротных слобод повлекла за собой череду областных съездов, на которые делегировались уполномоченные от всех проживающих в областях групп населения. Иллюстрацией представительности этих собраний может служить списочный состав депутатов кашинского дистрикта угличской провинции. Среди 170 человек, съехавшихся в марте 1725 г. обсуждать выдвинутое правительством условие, присутствовали: представители церковного землевладения, депутаты от землепашцев монастырских вотчин, 13 мелкопоместных дворян, управляющие от крупных землевладельцев, крестьяне и приказчики от дворцовых вотчин, государственных деревень, крестьяне и даже холопы от владельческих имений. М. М. Богословский, современник становления органов всесословного самоуправления в пореформенной России, сравнивал их со съездами, порожденными петровским военным строительством, и находил много общего55.
      Важным элементом сословного сотрудничества становилось и ответственное участие дворянства: не вкладываясь в отличие от тяглых сословий материально в общее дело, оно тем не менее исправно поставляло из своих рядов выборных должностных лиц - земских комиссаров. Последние служили в качестве надзирателей за строительством военных объектов, уполномоченных от общества по сбору подушной подати, раскладке постойной и подводной повинностей, организаторов полицейского порядка и были подотчетны областным съездам. Удачное сочетание обстоятельств, при котором полковое начальство следило за регулярностью проведения съездов и выборами земских комиссаров, понуждало их к деятельности, а качество их работы оценивало само общество, помогало устояться этому эксперименту. Несмотря на прекращение строительной "лихорадки" после Петра I, должность выборного земского комиссара была подтверждена правительственными актами в 1727 году56.
      Военно-гражданское взаимодействие продолжалось в рамках трудовых мобилизаций. Военные приводили в движение и организовывали потоки граждан, в принудительном порядке привлекаемых к военно-строительным работам. Собственно, подобными эпизодами пронизана вся эпоха Петра I, начиная со сгона в село Преображенское, а потом в Воронеж в конце XVII в. тысяч окрестных жителей, главным образом крестьян, для постройки военных судов. После завоевания Азова к корабельной повинности были привлечены монастыри, служилые люди, купцы. Последние в обязательном порядке записывались в "кумпанства" (в качестве санкции за отказ назначалась конфискация имущества). Однако наибольший груз таких "совместных проектов" ощущало на себе крестьянство, поделенное на определенные количественные группы (обычно по тысяче человек) поставщиков материалов для постройки одного корабля. При взятом государстве темпе на руках тяглецов не успевали зажить мозоли между очередными работами по возведению укреплений, рытью каналов, прокладке дорог, постройке общественных зданий.
      С 1702 г. по "разнорядке" властей десятки тысяч крестьян прибывали на строительные работы в Петербург, Кронштадт. Трудовая повинность, падавшая на "посоху" (то есть крестьян прилегающих к стройке уездов) в прежние времена, как отмечает Е. В. Анисимов, носила эпизодический характер и никогда не охватывала территории всей страны - от Смоленского уезда до Сибири. Постоянной и всеохватывающей она стала только при Петре I. Ежегодно работники из разных уездов направлялись в двухмесячные командировки по заданному адресу. В Петербург каждое лето их стекалось не менее 40 тыс. человек57. В каждом подобном эпизоде участия в жизнеобеспечении армии, флота, возведении государственных специальных объектов крестьянину приходилось включаться в коллективы военные или в гражданские, руководимые военными специалистами. В любом случае общиннику - крестьянину или жителю городской слободы - здесь впервые доводилось окунуться в мир иных привычек и требований, нежели тот, в котором протекала его прошлая повседневность.
      Помимо овладения новыми производственными технологиями, с помощью армейского аппарата крестьяне впервые приобщались к режиму суточного времени. И это имело значение не меньшее, чем первое обретение. Привязанный к годовому природному циклу или календарю церковных праздников, крестьянский мир не знал учащенной пульсации времени. Рассадниками другой, рациональной парадигмы использования времени - с жестким распорядком всех затрат - были рабочие статуты, действовавшие в странах-пионерах первоначального накопления с XIV по XIX век. В XVIII в. рабочие статуты, составлявшиеся чиновниками, дополнили графики рабочего времени, создававшиеся предпринимателями58. В России распространителями учетного и подотчетного времени стали армейцы - прорабы больших и малых строек подхлестываемой войной модернизации Петра. Незаметно для участников этой гонки в ее недра просачивались передовые элементы организации труда. А в наиболее застойных сегментах общества в известном смысле заблаговременно подготавливался резерв индустриального общества.
      Пересечение путей селянина и военного либо по маршрутам движения и местам дислокации армии, либо на строительных площадках и корабельных верфях имело далеко идущие последствия. Разнесенное по своим клеткам-общинам, крестьянство здесь впервые переходило границы привычных отношений с привычным набором местных контрагентов (помещика, управляющего, приказчика, попа). Втягиваясь в коммуникации, настоятельно требовавших принятия роли "другого", оно овладевало механикой отношений поверх социальных барьеров. По тонкому наблюдению мексиканского философа XX в., Л. Сеа, "человек, встретивший другого человека, нуждается в нем для того, чтобы осознать свое собственное существование, так же, как тот другой, осознает и делает осознанным существование первого"59. Именно такой опыт и позволяет разным социальным персонажам вступать в диалог друг с другом и выстраивать отношения, основанные на взаимопонимании и сопереживании. По словам французского специалиста по сельской социологии, А. Мендра, навык подобного общения не знаком традиционному крестьянскому сообществу: для того, чтобы поддерживать отношения там, где о другом все наперед известно, вовсе не обязательно ставить себя на его место. Наоборот, в индустриальных обществах с множеством свойственных им ролей без этой практики было не обойтись60. Итак, в русском крестьянском быту доиндустриальной эпохи намечалась боковая ветвь социализации, отклонявшаяся от накатанных схем общества - гемайншафта. В этом плане армейскую машину на местах можно сравнить с разрыхлителем наиболее жестких и непроницаемых из локальных структур. Таким образом, еще до этого, партикуляризм местных сообществ (так называемых изолятов - по терминологии социологов) был взломан нарождением всероссийского рынка, индустриализацией первой волны и целенаправленной политикой власти, подготовительная работа была уже проделана военно-гражданским симбиозом, заложенным Петром I.
      Пожалуй, в этой плоскости следует искать разгадку парадоксальной коммерциализации российского крестьянства в XVIII - первой половине XIX в., протекавшей на фоне ужесточения крепостного права, сохранения сословной парадигмы общества, замедленной урбанизации. Так, скажем, в 1722 - 1785 гг. сложилась и активно заявила о себе такая сословная группа, как "торгующие крестьяне", занимавшиеся доходной коммерцией, хотя и без закрепления в городе. Непрерывно, несмотря на трудные условия перехода в сословия мещан и купцов, рос поток переселенцев из деревни в город: в 1719 - 1744 гг. он составлял - 2 тыс. человек, в 1782 - 1811 гг. - 25 тыс., в 1816 - 1842 гг. - уже 450 тыс. человек. Показательна и другая тенденция: неуклонное увеличение доли деревни по отношению к доле города в сосредоточении промышленных предприятий и рабочей силы в XVIII века61.
      Крестьянское предпринимательство в стране с крепостным правом неизменно удивляло иностранных наблюдателей - от путешественников до исследователей. По компетентному мнению мастера сравнительно-исторического изучения Ф. Броделя, " кишевшие в мелкой и средней торговле крестьяне характеризовали некую весьма своеобразную атмосферу крепостничества в России. Счастливый или несчастный, но класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности"62. По-видимому, традиционное объяснение данного феномена - ростом денежной феодальной ренты, государственных податей в XVIII в. (в частности, подушной подати), вынужденной активизацией неземледельческих промыслов крепких крестьянских хозяйств при нивелирующих установках передельной общины в сельском хозяйстве, влиянием дворянского предпринимательства - недостаточно. Перечисленные факторы указывают скорее на возможную экономическую мотивацию крестьянских миграций и коммерческих занятий, однако, не проливают свет на ту внутреннюю предрасположенность к ним, без которой желаемое не могло превратиться в действительное.
      Не пытаясь свести весь многосложный процесс крестьянского предпринимательства к единственной причине военно-гражданского симбиоза, все же попробуем уточнить ее вес, смоделировав ситуацию от "обратного". Такая возможность открывается из сравнения с польским крестьянством XVIII - начала XIX века. Не зараженного никакими особыми предубеждениями иностранца неизменно изумляла его погруженность в блокадное существование: из всех социальных персонажей, кроме себе подобных, польский крестьянин знал лишь своего пана и не имел понятия о государстве63. Княгиня Е. Р. Дашкова, получившая от Екатерины II богатые имения опального графа Огинского, застала в них сонное царство убогих поселян. На фоне ее великорусских крепостных, которые даже из далеких новгородских сел умудрялись возить на московскую ярмарку изделия собственного производства, польские шокировали своим растительным существованием64. Эта же неповоротливость польского крестьянина дала о себе знать на этапе перехода к капиталистическим отношениям: в этом процессе задавали тон королевские и крупные мещанские мануфактуры, помещичьи фольварки, а польский крестьянин (кстати, освобожденный от крепостной зависимости в 1807 г., на полстолетия раньше русского) плелся в хвосте65. Жалкое положение польского крестьянства бросалось в глаза и русскому офицерству, прошедшему вместе с армией через территорию герцогства Варшавского на обратном пути из заграничного похода66.
      Точно также в среде польских крестьян идея государства постепенно обесценивалась. Напротив, в русском крестьянстве, во многом благодаря той же армии она неуклонно поднималась в своем значении. Армия, наиболее подвижная и связанная с государственным аппаратом российская организация, отчасти подменяла собой еще не существовавшие средства массовой коммуникации. Подобно странствующим проповедникам, коммивояжерам и бродячим артистам, военные, которые несли на подошвах своих сапог пыль дальних странствий, утоляли информационный голод местного населения. Они же служили его приобщению к государственной политике, которая порождала массу легенд и противоречивых толков. Нередко поставлявшая материал для репрессивно-карательных органов по линии печально знаменитого "государева слова и дела"67, подобная форма политизации все же неуклонно подтачивала отчужденность социальных низов от той жизни, которая кипела за географическими границами их локальных мирков. Похожий механизм беспроволочного телеграфа, стягивающего по ходу движения военных отрядов оторванные друг от друга районы в единое информационное поле, хорошо описан солдатом первой мировой войны - французским историком Марком Блоком. По его словам, "на военных картах, чуть позади соединяющих черточек, указывающих передовые позиции, можно нанести сплошь заштрихованную полосу - зону формирования легенд"68. И если для большинства европейских стран нового времени армейцы как посредники в информационном обмене регионов все же были знамением военного времени, то для России - длительным, если не постоянным явлением. Разумеется, в таких несовершенных линиях передач возникали шумы и помехи. Тем не менее они служили освоению значительного массива фактов, отфильтрованных задачами государственного строительства, экономической модернизации, осознания страной своего нового геополитического статуса. В этом плане военнослужащий был сродни миссионеру, открывающему новые горизонты перед отсталыми этносами. Идея государственного интереса в ее военной подаче, глубоко усвоенная крестьянским сознанием, дает ключ к пониманию массового отношения к российским войнам, в частности, дружного отпора, оказывавшемуся интервентам на территории России.
      Подведем некоторые итоги. Отсутствие слоев гражданского населения, способных предоставить сознательную и сплоченную поддержку реформаторским начинаниям Петра I, было удачно восполнено созданием регулярной армии. Организация воинской службы, адекватная задачам модернизации, и дисциплинарный порядок, гарантирующий четкое исполнение приказов власти, с естественной необходимостью делали армию главным локомотивом преобразовательного процесса. Преобразовательные ее функции в отношении социального пространства неуклонно расширялись. Втягивание широких масс населения в зону влияния военной машины нарушало вековую непроницаемость и неподвижность социальных структур в сельских конгломератах, обусловливало их восприимчивость к инновациям и готовность к социальному партнерству. Таким образом, при активном участии военных агентов верховной власти в области гражданских отношений, хотя и с меньшей степенью выраженности, утверждались те же начала, которые действовали в самой военной организации.
      Вышедшие из рук одних и тех же военных исполнителей реформы первой четверти XVIII в. отличались высокой степенью взаимной согласованности и увязки. "Все у Петра шло дружно и обличало одну сторону. Система была проведена повсюду", - такую оценку методологии реформ даст впоследствии С. М. Соловьев69. Достигнутая на этой основе координация перемен облегчала их вживление в ткань социальной жизни и обеспечивала преемственность в историческом времени.
      Опыт российской модернизации, рассмотренный в сравнительно-исторической перспективе, выявляет формирующую роль военного строительства по отношению к сфере общегражданских отношений. В странах, где военные реформы проводились на старой военно-ленной основе, ограничивались частичными изменениями воинской службы и не затрагивали устоявшихся привилегий феодальной знати, наблюдалось прогрессирующее отпадение от нормативного порядка высшего сословия и дезинтеграция общества. Эти тенденции обусловили упадок Османской империи, открыв простор и для возрастающего давления на нее западных держав с конца XVIII века. По тем же причинам держава Моголов, основанная в XVI в. воинственным правителем Бухары Бабуром, постепенно погружалась в застой, утрачивала способность к сплочению защитных сил перед лицом внешней угрозы, а в 1761 г. была вынуждена признать свою капитуляцию в борьбе с английской Ост-Индийской компанией. Военная реформа Лавуа и Людовика XVI в более передовой Франции, хотя и вывела ее в разряд сильной военной державы, из-за серьезных перекосов в распределении воинских обязанностей между стратами усилила конфликтность в ее социальном развитии.
      Привлечение к исполнению воинского долга на общих основаниях - социальных низов через рекрутскую повинность и дворянства через поголовную мобилизацию - позволило в России осуществить прорыв в деле государственной обороны, одновременно дав толчок оформлению консолидационных механизмов в обществе.
      Примечания
      1. KEEP J.L.H. Soldiers of the Tsar Army and Society in Russia. 1462 - 1874. Oxford. 1985, p. 106 - 107.
      2. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719- 1728 гг. Л. 1982, с. 154.
      3. РАБИНОВИЧ М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны. - Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX века. М. 1969, с. 223.
      4. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии в 4-х т. Т. 1. От Нарвы до Парижа. М. 1992, с. 51.
      5. ПОСОШКОВ И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М. 1951, с. 268.
      6. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Служилое дворянство в России в конце XVII - начале XVIII в. - Вопросы военной истории России, с. 234, 237.
      7. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М. 1958, с. 68.
      8. ИНДОВА Е. К вопросу о дворянской собственности в поздний феодальный период. - Дворянство и крепостной строй в России. XVI-XVIII вв. М. 1975, с. 277 - 278, 280.
      9. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны. - Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 166, 170.
      10. ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Е. П. К вопросу о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. (по записным книжкам и "мемориям" Петра I). - Дворянство и крепостной строй России, с. 186 - 188.
      11. KEEP J.L.H. Op. cit., p. 126.
      12. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Ук. соч., с. 237 - 238.
      13. ТРОИЦКИЙ СМ. Русский абсолютизм и дворянство XVIII в. М. 1974, с. 43.
      14. Российское законодательство X-XX вв. В 9-ти т. Т. 4. М. 1986, с. 62.
      15. Там же, с. 346.
      16. БРЮС П. Г. Из мемуаров. - БЕСПЯТЫХ Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л. 1991, с. 184.
      17. ФОККЕРОДТ И. Г. Россия при Петре Великом. - Неистовый реформатор. М. 2000, с. 33- 34, 86.
      18. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 104 - 118.
      19. ЮЛЬ Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. - Лавры Полтавы. М. 2001, с. 65, 91, 95, 152, 162.
      20. Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. N 2467.
      21. ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Размер денежного довольствия офицера представляется предметом первостепенной важности. - Военно-исторический журнал. 1997. N 1, с. 5.
      22. ПСЗ. Т. IV. N 2319.
      23. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с 195; ПСЗ. Т. IV. N 2319; ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Ук. соч., с. 5.
      24. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 43.
      25. ХОК С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии. М. 1993, с. 142 - 143, 146.
      26. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров, с. 170.
      27. СМИРНОВ Ю. Н. Русская гвардия в XVIII веке. Куйбышев. 1989, с. 26.
      28. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 210.
      29. ДАШКОВА Е. Р. Записки. 1743 - 1810. Л. 1985, с. 127 - 128.
      30. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М. 1983, с. 80.
      31. ПЛЕЙЕР О. А. О нынешнем состоянии государственного управления в Московии в 1710 году. - Лавры Полтавы, с. 398.
      32. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 57, 64, 315.
      33. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Россию. - Лавры Полтавы, с. 380.
      34. УРЕДССОН С. Карл XII. - Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М. 1999, с. 36, 58.
      35. АРТЕУС Г. Карл XII и его армия. - Там же, с. 166.
      36. НЕПЛЮЕВ И. И. Записки. - Империя после Петра. 1725 - 1765. М. 1998, с. 420, 423.
      37. Воспоминания И. И. Голикова об И. И. Неплюеве. - Империя после Петра, с. 448.
      38. НАЩОКИН В. А. Записки. - Там же, с. 236.
      39. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 179.
      40. ПСЗ. Т. III. N 1540; ПСЗ. Т. V. N 2638.
      41. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 327 - 365.
      42. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 73.
      43. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 95 - 96, 107 - 108.
      44. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова, с. 70 - 71.
      45. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова. - 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного исторического музея. М. 1991, с. 117.
      46. Граф Никита Петрович Панин. - Русская старина. 1873. Т. 8, с. 340.
      47. ГОТЬЕ Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М. 1913, с. 36 - 37, 42, 134, 319.
      48. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 367.
      49. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 308.
      50. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 204 - 206.
      51. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 119.
      52. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 207.
      53. ПОСОШКОВ И. Т. Ук. соч., с. 44 - 45.
      54. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 206 - 207.
      55. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 368, 370.
      56. ГОТЬЕ Ю. В. Ук. соч., с. 37.
      57. АНИСИМОВ Е. В. Юный град Петербург времен Петра Великого. СПб. 2003, с. 97.
      58. САВЕЛЬЕВА И. М., ПОЛЕТАЕВ А. В. История и время. В поисках утраченного. М. 1997, с. 561.
      59. СЕА Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки. М. 1984, с. 82.
      60. МЕНДРА А. Основы социологии. М. 2000, с. 69 - 70.
      61. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб. 1999, с. 131, 137, 311.
      62. БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV - XVIII вв. Т. 3. М. 1992, с. 463.
      63. Там же, с. 40.
      64. ДАШКОВА Е. Р. Ук. соч., с. 136.
      65. ОБУШЕНКОВА Л. А. Королевство Польское в 1815 - 1830 гг. М. 1979, с. 47, 61, 126.
      66. Дневник Александра Чичерина. 1812 - 1813. М. 1966, с. 105, 108.
      67. СЕМЕВСКИЙ М. И. Слово и дело. 1700 - 1725. СПб. 1884, с. 11 - 12, 48 - 51.
      68. БЛОК М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973, с. 61.
      69. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 174.