Селиванова И. В. Реформы испанских Бурбонов и торговая система Новой Испа­нии

   (0 отзывов)

Saygo

Во второй половине XVIII в. испанскими Бурбонами были про­ведены реформы в своих американских владениях, которые охва­тывали все области жизни колоний. Сильнее всего реформи­рованию подверглась торговая система колоний. Во многом это объясняется тем, что именно через торговлю с колониями Испания стремилась с одной стороны закрепить колониальный статус своих владений, а с другой дать новый импульс развитию экономики метрополии. Структура торговых отношений, сложившаяся между Испанией и Новой Испанией, призванная обеспечивать мо­нопольное положение в торговле метрополии и крупных столич­ных торговцев колонии, постепенно изживала себя и превращалась в тормоз для дальнейшего развития колонии. Соблюдая принцип торговой монополии, Испания уже к концу XVII в. не могла обес­печить бесперебойной отправки флотилий в свои американские владения. Объем внешней торговли Испании со своими владения­ми в Новом Свете на протяжении XVII в. неуклонно сокращался. С 1600 по 1604 гг. в Америку было отправлено 55 кораблей, из Аме­рики в Испанию прибыло 56 торговых судов; с 1670 по 1680 их ко­личество сократилось соответственно до 17 и 19; с 1701 - 1710 — 8 и 7 кораблей1. С 1710 по 1721 гг. Испания вообще не могла по­слать ни одной флотилии в Испанскую Америку, а с 1720 по 1778 гг. в Веракрус прибыло всего 13 флотилий. Интервалы между ними растягивались от 2 до 5 лет. Одной из причин этого явилось со­кращение производства в Испании и непомерная дороговизна ис­панских товаров. Неизмеримо высокие цены на испанскую про­дукцию вызвали увеличение импорта иностранных товаров, хлы­нувших в Испанию. Ограничения иностранного импорта неизбеж­но вызывали увеличение контрабанды. Постоянное увеличение по­следней было прямым следствием налоговой политики испанского правительства. Ради увеличения доходов короны повышались по­шлины и торговые налоги, что вызывало сокращение массы испан­ских товаров и уменьшение числа торговых сделок; с другой сто­роны, рост количества дешевых иностранных товаров, поступаю­щих в метрополию и в колонии, в основном в обход таможен, увеличивал утечку драгоценных металлов, минуя Испанию в другие страны Европы.

Viceroyalty_of_the_New_Spain_1800_(without_Philippines).png
Новая Испания в 1800 году (с Луизианой)
Ferdinand_VI_of_Spain.jpg
Фердинанд VI
800px-Charles_III_of_Spain_high_resolution.jpg
Карл III
AntonioMariadeBucareliyUrsua.jpg
Антонио Мария де Букарели и Урсуа, вице-король Новой Испании
JuanVicentedeGuemesPachecoyPadilla.jpg
Хуан Висенте де Гомеш, 2-ой граф Ревильяхихедо, вице-король Новой Испании

 

Таким образом, налоговая политика вместо того, чтобы увели­чивать доходы испанской короны от торговли с колониями, раз­рушала систему торговых отношений между метрополией и её вла­дениями. В таких условиях Севилья (позже Кадис), имевшая моно­полию на торговлю с колониями Нового Света, превращалась в простой перевалочный пункт, через которые серебро и золото Америки попадали в другие страны Европы. Увеличение контра­бандной торговли европейских стран в Испанской Америке, а так­же прямые захваты испанских кораблей и нападение на её владе­ния, все больше подрывали основы колониальной системы испан­ской короны. Английским контрабандистам, воспользовавшимся полученным в 1714 г. правом “асьенто”, удалось заработать с 1714 по 1739 гг. 224 млн песо, в то время как сама Испания с 1708 по 1721 гг. получила от своих торговых флотилий прибыль всего лишь в 24 млн. песо2. Сильное воздействие на испанскую корону оказал пример с Гаваной, захваченной англичанами в 1762 гг. Вме­сто обычных 5 - 6 торговых кораблей, посылаемых из Испании, в открытый англичанами порт Гаваны за один только 1762 гг. вошло 300 кораблей. Торговые пошлины при этом составили 400000 песо, по сравнению с обычно получаемыми испанскими властями 30000 песо. Пример столь ярко говорящий о неэффективности торговой системы Испании, заставил Карла III создать специальную хунту (Junta Técnica), которая должна была представить королю отчет о причинах упадка колониальной торговли и план её реформирова­ния. Кризисное состояние испанской экономики и её торговых свя­зей с колониями делало неизбежным выработку программ кон­кретных действий, которые должны были бы изменить ситуацию. Перед пришедшими к власти Бурбонами встала задача изменить колониальную систему таким образом, чтобы не только сохранить, но и усилить свои позиции в колониях.

 

В первой половине XVIII в. в Испании появилась плеяда уче­ных экономистов, сторонников меркантилизма, выступающих за активное участие государства в хозяйственной жизни страны. Многие из них занимали государственные посты в правительстве и некоторые положения их программ были применены позже, во второй половине XVIII в., когда Карл III начал проводить комплекс реформ в отношении испанских колоний. Один из первых и самых значительных экономистов Испании Херонимо де Устарис занимал в правительстве Бурбонов ряд высокопоставленных должностей: члена Королевского совета, Совета по делам торговли и финансов, королевского секретаря Совета по делам Индий. Позднее он стал одним из высших чиновников испанского адмиралтейства. В 1724 г. был опубликован его известный труд “Теория и практика тор­говли и мореплавания” (Teoria y practica del comercio y de la marina). Эта книга явилась настоящей энциклопедией торговой жизни Европы в первой четверти XVIII в. В ней детально исследо­вались торговля и экономическая политика Франции, Голландии, Англии, таможенные системы многих государств. Главный вывод, к которому в этой работе пришел автор, — это то, что Испания имеет пассивный торговый баланс, т. е. иностранцы продают Испа­нии товаров на большую сумму, чем Испания может продать ино­странцам. Сторонник меркантилизма Устарис считал, что торгов­лю Испании необходимо сделать активной. Достичь же этого Испании не удастся до тех пор, пока в стране не будет восстановлено производство. По мнению Устариса, Испания имеет обширный рынок сбыта своих товаров в американских колониях. Автор на­стаивал на значительном уменьшении налогов, чтобы сделать ис­панские товары конкурентоспособными, и таким образом обеспе­чить рынок в испанских владениях.

 

Другим испанским экономистом, разрабатывающим программу экономического возрождения Испании, был главный алькальд Се­вильи Бернардо де Ульоа. В 1734 г. он написал труд “Восстанов­ление мануфактур и торговли в Испании”(Restablecimiento de las fabricas y comercio espanol). Ульоа обращался к тем же проблемам экономического развития, что и Устарис. Выводы их во многом совпадают. Также как Устарис, он считал главным залогом разви­тия торговли Испании, восстановление её производства, прежде всего текстильного, которое позволило бы производить в Испании более дешевые ткани. Для улучшения торговли Испании с коло­ниями, он защищал систему флотилий и выступал за еще более строгий контроль над ней, поскольку точное расписание торговой флотилии обеспечило бы успех развитию торговых отношений Ис­пании с её колониями. Основные предложения Устариса и Ульоа были включены в “Регламент и королевские тарифы свободной торговли Испании и Индий”, изданный в 1778 г.

 

Одним из самых энергичных министров Филиппа V (1700 - 1746) был Хосе Кампийо и Коссьо — министр финансов и воен­ных дел. Он написал работу “Новая система экономического управления для Америки” в 1743 г. в которой предлагал умень­шить налоги, собираемые в колониях, ограничить или даже отме­нить монополию Кадиса, отменить системы торговых флотилий3.

 

В 1746 г. испанский король Фердинанд VI назначил министром Торговой палаты Бернардо Варда. В 1762 г. Вардом была написана книга “Экономический проект”. Автор исходил из изменившегося экономического положения, вырабатывая свою программу эконо­мических реформ. С середины XVIII в. в Испании началось посте­пенное возрождение производства, были восстановлены некоторые мануфактуры, особенно быстро развивалось производство хлопча­тобумажных тканей. Подъем экономического развития Испании потребовал еще более быстрого проведения реформ как в самой Испании, так и в её колониях. Растущему производству в метропо­лии стал нужен широкий рынок сбыта, который ей могли предло­жить испанские колонии. Также необходимыми для Испанской промышленности стали богатые ресурсы американских владений. Для достижения этих целей необходимо было изменить торговую систему Испании с колониями. Вард доказывал необходимость введения в американских колониях режима “свободной торговли”. Свободная торговля превратила бы колонии в широкий рынок для испанской продукции. При этом Вард отмечал, что даже если ис­панская промышленность сможет удовлетворять часть потребно­стей колоний, необходимо разрешить торговать с колониями иностранцам4.

 

Во время правления Карла III (1759-1783 гг.) в Испании рабо­тала целая плеяда выдающихся государственных деятелей: Кам­поманес, граф Флоридабланка, граф Аранда, которые и осуществ­ляли программу экономической модернизации страны. Способст­вуя развитию страны, “министры-просветители” были уверены, что только экономически сильное государство сможет решить по­ставленные перед ним задачи.

 

В самой Новой Испании также появились проекты экономиче­ского развития вице-королевства. Антонио де Сан Хосе Муро, мо­нах, прибывший в Новую Испанию в 1784 г., сообщал о благопри­ятных последствиях введения в колонии “свободной торговли”, но отмечал усиливающееся влияние крупных торговцев Веракруса, которые, используя предоставленные им торговые преимущества, в частности, создание собственного консуладо (гильдия торговцев), стремились монополизировать торговлю Новой Испании. Муро предлагал развивать систему региональных ярмарок в вице-­королевстве, чтобы ослабить влияние веракрусских торговцев5. Секретарь консуладо Веракруса Хосе Мария де Кирос написал в 1816 г. работу “Размышления о свободной торговле в Америке”, в которой раскрывал преимущества режима “свободной торговли” для испанских владений.

 

В начале 1765 г. Карл III непосредственно приступил к разра­ботке реформ, касающихся колониальной системы. 14 февраля 1765 г. в Мадриде была созвана Хунта по вопросам заморской тор­говли. В ходе работы хунта пришла к выводам, которые были из­ложены в рапорте и представлены Карлу III. Хунта пыталась определить, в чем состояли причины торговой стагнации Испании и её колоний. Самым главным препятствием была названа торговая мо­нополия Кадиса. Хунта высказывалась за отмену монополии и открытие для торговли с колониями новых испанских портов. По ее мнению, налоговая политика Испании оказывала отрицательное влияние на торговлю. Такие налоги, как налог на тоннаж, налог с объема — существенно сокращали ввоз испанских товаров и спо­собствовали процветанию контрабанды. Хунта предложила отменить указанные налоги. В отношении торговых флотилий, монопо­лизировавших торговлю с американскими владениями, хунта вы­сказывалась за её отмену и предоставление права торговли с коло­ниями всем желающим в любой удобной для них форме. В амери­канских колониях хунтой было предложено открыть для торговли с Испанией 35 портов.

 

Через восемь месяцев после предоставления Карлу III отчета хунты, был принят указ о свободной торговле. 16 октября 1765 г. Карл III издал декрет, который открывал для торговли с Кубой, Санто-Доминго, Пуэрто-Рико и Маргарита и Тринидад испанские порты: Кадис, Севилью, Аликанте, Картахену, Малагу, Барселону, Сантандер, Корунью, Гихон. Кампече получил привилегию ввозить товары прямо из Веракруса, минуя распределение их через Мехи­ко. 31 мая 1774 г. был разрешен торговый обмен между Перу, Но­вой Испанией, Новой Гранадой и Гватемалой при сохранении не­которых ограничений. Колонии могли обмениваться только мест­ными изделиями, местными фруктами и овощами, а также из Перу в Новую Испанию можно было ввозить золото и серебро, медь и олово. Испанскими и европейскими товарами колонии не имели права обмениваться, китайские ткани и филиппинские изделия не должны были попадать в другие колонии. Перу, Новая Гранада и Гватемала могли ввозить свою продукцию в Новую Испанию только через порт Акапулько. В Новой Испании активизировалась кон­трабандная торговля. Вице-король Букарели сообщал о том, что в Пануко и Тампико заходит до 200 кораблей, везущие контрабанд­ный товар6. 12 октября 1778 г. вышел самый важный декрет Карла III о свободной торговле “Регламент и тарифы для свободной тор­говли”.

 

Согласно этому указу право торговать с американскими коло­ниями теперь получали 13 испанских портов. “Регламент” предос­тавлял свободу торговли для 24 портов в колониях. Крупные и мелкие порты различались разными размерами налогов, которыми облагались товары, ввозимые в них. Так, в крупных портах за ис­панские товары платили пошлины в размере 3%, иностранные — 7%, а в мелких: за испанские — 1,5% и иностранные — 4%. 28 февраля 1789 г. был принят декрет о “свободной торговле” для Но­вой Испании7. Введение режима “свободной торговли” должно бы­ло полностью изменить существующую до этого времени структу­ру торговых отношений Испании со своими колониями. Прежде всего, “свободная торговля” означала отмену системы флотилий. Последняя флотилия прибыла в Веракрус в 1778 г. под руково­дством известного путешественника Антонио де Ульоа8. Послед­ний “манильский галеон” прибыл в Акапулько в 1811 г. Во время войны за независимость город оказался в руках Хосе Мария Мо­релоса, в результате чего торговые корабли, прибывающие с Фи­липпин, входили в порт Сан Блас, а ярмарка, все еще проводив­шаяся до этого в Акапулько, была перенесена в город Тепик.

 

Названные в регламенте 1778 г. испанские порты имели право торговать с испанскими колониями. Сначала торговцы получали индивидуальное разрешение властей, а затем торговля осуществ­лялась без ограничений. Отмена системы флотилий должна была устранить существующую для Новой Испании на протяжении всей колониальной эпохи, торговую монопольную ось: Севилья (Кадис) — Веракрус — Мехико — Акапулько — Манила, в которой два порта — Веракрус и Акапулько, служили перевалочными пункта­ми, а все привилегии от торговли доставались Мехико и Кадису. Теперь ситуация должна была измениться. Кадис и Мехико теряли монопольное положение в торговле, уступая место другим горо­дам. Однако в действительности невозможно было сразу после провозглашения декрета о “свободной торговле”, уничтожить мо­нополию городов, существовавшую на протяжении почти трех столетий. Кадис ещё долго, до самой войны за независимость, продолжал оставаться во главе колониальной торговли, что видно из таблицы прибытия испанских кораблей в Веракрус.

 

[table]

Годыиз Кадисаиз Барселоныиз Малагииз Сантандераиз др.
1785136816
1787155402
17891421435
17902620180
1795181610419[/table]
После 1789 г. неуклонно растет количество кораблей, прибывающих в Веракрус как из Испании, так и из колоний:

 

[table]

ГодыВсегоиз Испаниииз колоний
1790603129
17921207743
1802220103117
181023810213610[/table]
Увеличивался и тоннаж кораблей, прибывающих в Веракрус после введения режима “свободной торговли”. Стоимость товаров, ввезенных и вывезенных из Веракруса в 1802 г., составляла 37 млн.песо: на долю экспорта приходилось 22 млн.песо, импорта - 15 млн.

 

После реформ торговли в структуре экспорта из Испании на первое место выходят текстильные и бумажные изделия: изделия текстильных мануфактур — 48,70%, бумага — 15,08%, водка — 12,77%, вино — 7,83%, железо — 5,31%, др. — 10,24%. Из Ката­лонии в колонии отправлялись ткани хлопчатобумажные, из Валенсии - шелковые, бумага привозилась из Валенсии и Каталонии. Такая структура испанского экспорта говорит о том, что колонии превращались в рынки сбыта для её возрождающейся, прежде все­го, текстильной промышленности. Среди экспорта Новой Испании на первом месте продолжал оставаться вывоз серебра (61% стои­мости экспорта товаров из Веракруса в 1802 г.), затем следовали кошениль и сахар.

 

Реформы затронули не только систему флотилий, но и сбор на­логов в колонии. Для оживления торговли многие торговцы как в Испании, так и в Новой Испании выступали за снижение и отмену многих налогов. Королевским указом от 16 октября 1765 г. были ликвидированы пресловутые налоги на тоннаж и на объем товаров и вместо них был введен единый налог (ad valorem)11. Многие тор­говцы просили снижения размеров альмохарифасго и алькабалы. Альмохарифасго в конце XVIII в. взимался при ввозе товаров в размере 3% с испанских товаров и 7% с иностранных, при вывозе его размеры колебались от 2 до 3%. Рост торговых операций ска­зывался на увеличении поступлений от алькабалы. Если в 1765 - 1778 гг. в Новой Испании сборы алькабалы составили 19844053 песо, то с 1779 по 1791 уже 34218462 песо. Только после 1802 г. размер алькабалы в Новой Испании был снижен до 3%.

 

Увеличения поступлений в королевскую казну способствовало возникновению во многих городах Новой Испании торговых та­можен. Если до реформ таможни существовали только в Мехико, Веракрусе, Акапулько, то после 1786 г. таможни были созданы в Пуэбле, Оахаке, Тласкале, Керетаро, Табаско, Толуке, Гвадалахаре, Орисабе, Сакатекасе, Гуанахуато, Дуранго, Халапе и других горо­дах вице-королевства. В одном только Мехико в 1790 г. таможней было собрано 38730 песо12.

 

Некоторые муниципальные налоги, взимаемые во время ввоза товаров в города — сиса и аверия, были отменены во второй по­ловине XVIII в. Но с другой стороны в результате создания новых консуладо происходило увеличение сбора торговых пошлин. Если раньше консуладо Мехико и Кадиса взимали около 2% с торговых операций, то теперь сборы в пользу купеческих гильдий выросли до 8%.

 

Веракрус постепенно превращался из простого перевалочного пункта в крупный торговый центр, в который съезжались торговцы за получением товаров. Одновременно с возвышением Веракруса, Мехико терял свое монопольно привилегированное положение в торговле. Однако процесс этот происходил медленно, столичные купцы продолжали бороться за свои привилегии, и до конца коло­ниального периода Мехико сопротивлялся возрастающему влия­нию Веракруса. Оплотом сопротивления столичных торговцев ста­ло консуладо.

 

Еще до введения в Новой Испании режима “свободной тор­говли”, 30 октября 1787 г. в Мехико был направлен королевский указ, призывающий членов консуладо поддержать идею “свобод­ной торговли”. Однако собранная 31 мая 1788 г. генеральная хунта членов консуладо высказала отрицательное отношение к этому. Консуладо выступало за восстановление системы торговых фло­тилий и ограничение ввоза европейских товаров в Новую Испа­нию. Европейские товары предлагалось ввозить флотилиями, ре­гулярно прибывающими в Новую Испанию, сохраняя монопольное право на их сбыт в руках крупных столичных торговцев. Тор­говцы-оптовики, пользующиеся преимуществами торговой моно­полии, выступали против реформ Карла III, затронувших их при­вилегированное положение. Для развития торговли консуладо представило королю свои рекомендации. Консуладо предлагало сократить налоги, которые губительно сказывались на торговых отношениях в вице-королевстве, особенно пресловутую алькабалу. Большинство ввозимых в Новую Испанию товаров привозилось вначале в Мехико, где платилась первая алькабала, а потом разво­зилось по всему вице-королевству, где приходилось снова платить этот налог. В результате алькабала так завышала цены, что прак­тически затруднялся сбыт товаров. Члены консуладо предлагали выплачивать алькабалу только один раз, кроме того, просили сни­зить размер этого налога для города Мехико с 8 до 4%, поскольку в столице существовал широкий рынок сбыта и снижение алькабалы лишь еще больше активизировало бы торговлю и не вызвало бы снижении доходов казны. С продажи маиса в вице-королевстве, даже вне пределов алондиги, предлагалась не взимать алькабалу, поскольку маис был основным продуктом питания большинства населения. Консуладо доказывало необходимость сохранения за Мехико значения распределительного центра в вице-королевстве, поскольку, по их мнению, торговцам здесь выгоднее покупать то­вары, чем в Халапе и Веракрусе, т. к. в нем представлен наиболее полно весь ассортимент товаров13.

 

Сразу после введения режима “свободной торговли” в Новой Испании вице-король Ревильяхихедо обратился в июне 1791 г. к консуладо с просьбой представить ему опрос мнения всех членов гильдии о введении в стране “свободной торговли”. Из опрошен­ных 22 человек: 7 высказали в целом поддержку, 11 были против и 4 воздержались. При этом 20 человек выступали за возвращение системы флотилий14.Система торговых флотилий полностью уст­раивала членов консуладо, поскольку обеспечивала им высокие прибыли от торговли без риска конкуренции со стороны других торговцев. Консуладо столицы стремилось оказать на королевскую администрацию давление, чтобы укрепить свои пошатнувшиеся позиции, прибегая к множеству обещаний и авансов. Консуладо одолжило из своей казны вице-королю де Круильос (1760-1766) 105000 песо, чтобы создать полк драгун в Веракрусе. Визитадору Хосе де Гальвесу было предоставлено 100000 песо на организацию разведывательных экспедиций. Консуладо взяло на себя расходы по строительству и содержанию осушительного канала Уэуэтока в Мехико, ремонту столичной тюрьмы. Кроме того, члены консуладо обещали активно способствовать перестройке общественных зда­ний в городе, таких как таможня, поддерживать порядок в столи­це.

 

Особенно активно консуладо столицы боролось против созда­ния новых торговых гильдий в других городах вице-королевства, поскольку их создание означало бы потерю для консуладо Мехико монопольного положения в торговле. В 1784 г. манильские тор­говцы просили разрешения создать в Маниле консуладо, и в 1785 г. была организована Real compania de Filipines.

 

Торговцы Веракруса долго добивались права на создание своей купеческой гильдии. В 1781 г. торговцы Веракруса через визитадора Гальвеса просили испанское правительство разрешить им уч­редить консуладо. В 1787 г. в Веракрусе было создано “Экономи­ческое общество друзей отечества”, члены которого также активно поддерживали идею организации консуладо. В 1789 г. их просьбу поддержал интендант Веракруса, и, наконец, в этом же году вице­-король Ревильяхихедо направил петицию торговцев Веракруса в Совет Индий. Но в силу ещё сохранившегося влияния консуладо Мехико, которое через своего представителя в Совете требовало защиты интересов столичных торговцев, создание нового консуладо было отложено. 28 апреля 1794 г. консуладо Мехико отправило в Испанию протест против создания новых торговых организаций15. Вице-король Ревильяхихедо в отчете за 1792 г. обвинил сто­личное консуладо в желании подчинить экономические интересы страны своей собственной выгоде. Он призывал если не к отмене этой организации, то, по меньшей мере, к созданию похожих ин­ститутов, способных к активным действиям, в других городах ви­це-королевства. В 1791 г. 48 торговцев Гвадалахары также напра­вили прошение в Испанию о создании в их городе торговой гиль­дии. 17 января 1795 г. и 6 июня 1795 г. были изданы королевские указы, разрешавшие создание консуладо в Веракрусе и Гвадалахаре16. Это означало потерю для столичного консуладо монопольно­го положения в торговле. Консуладо Мехико теряло юридическую власть как единственная судебная организация по торговым тяж­бам и спорам. Юрисдикция консуладо Г вадалахары распространя­лась на Новую Галисию, торговая гильдия Веракруса имела постоянную депутацию в Халапе. Консуладо Веракруса неуклонно стало усиливать свои позиции и влияние в вице-королевстве, что отчет­ливо видно по результатам спора из-за строительства в начале XIX в. новой дороги от Веракруса до Мехико. Крупные торговцы Ме­хико настаивали, чтобы дорога проходила через город Орисабу, члены же консуладо Веракруса хотели, чтобы дорога шла через Халапу, поскольку именно в этом районе были сильны их позиции, и они поддерживали отношения с местными торговцами. В резуль­тате долгих споров, вновь прибывший в Новую Испанию вице­король Хосе Итурригарай (1803-1808) поддержал консуладо Ве­ракруса и одобрил строительство дороги через Халапу. Сразу по­сле создания консуладо Веракруса в 1795 г., оно стало стремиться приобрести привилегированное положение в торговле колонии. Консуладо издавало свои экономические журналы и газеты (“Эко­номический журнал” и “Газету Веракруса”), составляло торговые балансы, в которых появились точные данные об импорте и экс­порте Веракруса. Секретари веракрусского консуладо составляли ежегодные доклады, в которых находила отражение деятельность торговой гильдии и отмечались преимущества режима “свободной торговли” для развития внешней торговли. Стараясь усилить свое влияние, столичное консуладо в начале XIX в. создало депутации в других городах Новой Испании - Орисабе, Пуэбле, Вальядолиде, Оахаке, Керетаро, Гуанахуато, Акапулько, Толуке. Во время войны за независимость многие из них перестали действовать, а на основе представительства столичного консуладо в Пуэбле в 1821 г. воз­никла самостоятельная торговая организация. Конституция Мекси­ки, принятая в 1824 г., отменяла все консуладо в стране. И уже в независимой стране создаются новые торговые организации (juzgado mercantil в Веракрусе в 1832 г. и juntas и tribunales в сто­лицах штатов).

 

Реформы торговой системы резко ограничили привилегиро­ванное положение Мехико, как во внешней, так и во внутренней торговле в качестве единственного центра через который прохо­дили все значительные торговые пути вице-королевства. Ярмарки, происходившие в Халапе, утратили свое значение еще раньше, в 1777 г., когда была разрешена каботажная торговля. Товары, вво­зимые в Новую Испанию из Европы, теперь не везлись в Мехико, а распродавались прямо в Веракрусе. Торговые дома мексиканских купцов-оптовиков сохранили свое положение на столичном рынке, но их монопольные позиции во внешней и внутрирегиональной торговле пошатнулись. Вице-король Ревильяхихедо сообщал, что после торговых реформ крупные столичные торговцы, потерявшие возможность бесконкурентной торговли, стали предпочитать вкла­дывать свои капиталы не в торговлю, а в сельское хозяйство, гор­ное дело и приобретать недвижимость. Крупные торговцы Мехико ещё раньше практиковали вложение капиталов в другие отрасли хозяйства, помимо торговли. После введения режима “свободной торговли” подобная практика стала нормой. Члены консуладо Ме­хико предпочитают все чаще покупать сельские поместья, приоб­ретать горные рудники на севере страны, текстильные обрахе. Крупный торговец Мехико Хуан де Гуардамино финансировал два обрахе в Керетаро и Сан Хуан дель Рио взамен на продукцию, ко­торую он сам и реализовывал. Столичный торговец Антонио Бассоко в 1774 г. вложил в создание пекарни в Мехико на улице Альпаро 8000 песо. Став совладельцем пекарни, он имел право на по­лучение 50% доходов. Несколько позже Бассоко участвовал в соз­дании мясной лавки в Мехико, за предоставление денег для покуп­ки животных, он получал 1/3 доходов. Крупные столичные торгов­цы становились совладельцами горных рудников. Многие члены консуладо были владельцами горных шахт. Торговец Мехико Ан­тонио Бассоко в 1784 г. вместе с двумя другими столичными куп­цами приобрели главные шахты Боланьоса на сумму 600000 песо. В 1786 г. он стал главным акционером компании, созданной Фагоага (торговец Мехико) для осушительных работ шахты Ветагранде в Сакатекасе17.

 

Реформы системы торговых отношений вызвали изменения ус­тоявшихся внутрирегиональных экономических связей. В 1774 г. по королевскому указу была разрешена торговля между Перу, Но­вой Испанией, Новой Гранадой и Гватемалой, в результате чего через Акапулько налаживался торговый обмен национальными продуктами этих колоний. Новая Испания не выдержала конку­ренции со стороны более дешевой муки США, и Кубы переориен­тировалась на торговлю с Соединенными Штатами. После разре­шения в 1807 г. реэкспортировать европейские товары из Гаваны, активизировались торговые связи между ней и Веракрусом. С это­го времени по 1820 г. из Гаваны в Веракрус было вывезено товаров на 16 млн. песо. Мексиканские купцы устанавливали связи с аме­риканскими торговцами, в Веракрусе торговцы из Соединенных Штатов имели своих представителей. Претерпели изменения и традиционные связи Новой Испании с Венесуэлой. Поставки в Ме­хико и Веракрус какао из Каракаса почти прекратились в это вре­мя, но существенно возросли поставки какао из Маракайбо и Гуая­киля, разрешенные в 1774 г. С 1784 до 1795 г. в Веракрус из Кара­каса прибыло только 13 кораблей, а из Маракайбо 57. За год с 1774 по 1775 в Новую Испанию из Гуанкиля было ввезено 74075 фанег какао, из Маракайбо — 15832 фанег. При этом в Мехико поступала уже не столь значительная часть ввозимого в страну какао. Так, ес­ли с 1774 по 1775 гг. в Веракрус было ввезено 44497 фанег какао, то в Мехико только 1369418.

 

В начале XIX в. постепенно устанавливаются более прочные и стабильные торговые связи между портами атлантического океана Новым Орлеаном, Тампико, Веракрусом, Коацакоалькосом и Кам­пече. В 1798 г. был издан указ, разрешающий торговлю между портами Гватемалы и Сан Бласом на Тихоокеанском побережье Новой Испании. Торговые внутрирегиональные связи после ре­форм Карла III переориентируются таким образом, что Мехико на­чинает терять былую роль распределительного центра, уступая её новым портам вице-королевства.

 

Экономические реформы затронули и внутреннюю торговлю Новой Испании. Возможность прямого получения ввезенных в ко­лонию европейских товаров прямо в Веракрусе изменила систему внутриторговых связей, сориентированных прежде на Мехико. Мехико постепенно теряет роль центра, связывающего и контро­лирующего торговлю севера и юга. Расстраивалась отлаженная система распространения европейских товаров и закупки местных изделий в северных и южных районах вице-королевства. Если раньше столичные торговцы через своих агентов и государ­ственных чиновников осуществляли торговлю на окраинах вице­-королевства, то теперь на их место пришли новые торговцы Ве­ракруса, а также местные купцы сами обеспечивали себя необхо­димыми товарами. В результате создания купеческой гильдии в Веракрусе, порт превращается из простого перевалочного пункта между Мехико и Кадисом в крупный торговый центр колонии и начинает претендовать на монополию в районе атлантического по­бережья Новой Испании. Население Веракруса с 1791 до 1818 гг. удвоилось. Торговцы Веракруса стремились не допустить прямой торговли между портами Кампече и Тампико, а также не допустить прямой торговли с европейскими странами. А. Гумбольдт во время посещения Новой Испании отмечал, что, несмотря на наличие у нее многих портов на атлантическом побережье, вся внешняя тор­говля вице-королевства сведена к одному порту Веракрусу19. В 1816 г. Кампече удалось добиться возможности прямой торговли с Тампико без вмешательства Веракруса. В начале XIX в. торговцы порта Коацакоалькос пытались разрушить монопольную торговлю Веракруса, ссылаясь на неблагоприятный климат в городе и неспо­собность одного порта справляться со всей европейской торговлей. И только по указу испанских кортесов в 1820 г. на Мексиканском побережье для внешней торговли были открыты порты Тлакохальпан, Матаморос, Сото ла Марина, Тампико; на Тихоокеанском по­бережье — Сан-Блас и Масатлан.

 

Одинаково отрицательное отношение консуладо Мехико и Ве­ракруса было вызвано разрешением нейтральной торговли для Но­вой Испании в 1797 г. Протесты крупных торговцев Новой Ис­пании, а также Испании были настолько многочисленны, что ис­панское правительство было вынуждено запретить нейтральную торговлю в 1799 г., хотя позднее она и была возобновлена.

 

Испания была вынуждена разрешить нейтральную торговлю по ряду причин: из-за необходимости обеспечивать внутренние рынки колоний товарами, сама она еще не была в состоянии удов­летворить все потребности, а также облегчить вывоз местной ко­лониальной продукции на нейтральных судах, что давало возмож­ность увеличить объем торговли.

 

Таким образом, на смену монополистической организации тор­говцев столицы, пришла другая корпоративная организация, пы­тающаяся такими же устаревшими способами обеспечить при­вилегированное положение в торговле колонии. Система торговых отношений, сложившаяся в Новой Испании задолго до реформ Карла III не могла быть изменена немедленно. Однако это не озна­чает, что экономические реформы не принесли перемен. Ликвида­ция монополии одного центра давало возможность другим городам включаться в торговлю, открывала новые возможности для созда­ния внутреннего рынка страны, но процессы эти были слишком сложные и требовали длительного времени и больших усилий.

 

Место Мехико в системе внешнеторговых связей Испанской Америки, региональной и внутренней торговли Новой Испании по­зволяют определить его как крупнейший колониальный торговый центр Нового Света. Мехико играл ключевую роль в процессе ин­теграции испанских колоний в мировую экономку, стимулировал развитие торговых связей внутри Новой Испании. Реформы Испа­нии, направленные на усиление своих позиций в колониях, нанесли удар по торговой монополии Мехико. Зависимый статус столицы Новой Испании ограничивал самостоятельное развитие Мехико, сохраняя за ним до конца колониального периода прежде всего функции обеспечения колониального синтеза и подчинения вице­королевства интересам метрополии.

 

Примечания

 

1. Hamnett B. R. Politics and trade in Southern Mexico 1750-1821. Cambridge, 1971, P. 177
2. Три века колониальной Америки. С-Пб, 1992, С. 112
3. Brading D. A. Mineros y comerciants en el Mexico Borbonico 1763­1810. Mexico. 1971, P. 289.
4. Documentos para la historia economica de Mexico. Por Chavez Orozco L. Mexico. 1934. Vol II, P.5
5. Leiby J. S. Colonial bureaucrats and the mexican economy. Growth of a Patrimonial State. N-Y. 1986. P. 7.
6. Historia documental de Mexico. T. I. Mexico. 1984. P.378
7. Documentos para la historia economica colonial. Viajes e informes. Por Arellano Moreno. Caracas, 1970. P. 489.
8. Humboldt A. Ensayo politico sobre el reino de la Nueva Espana. La Habana, 1980. P. 497.
9. Ortiz de la Tabla D. Comercio exterior de Veracruz 1778-1821. Sevilla, 1978. P.145.
10. Smith R. S. Shipping in the port of Veracruz 1790-1821 // HAHR 1943, Vol.27.P.8.
11. Documentos para la historia economica... T.II, P.7
12. Leiby J. S. Op. cit. P.82, 92
13. Documentos para la historia economica... T.II, P.44.
14. Ortiz de la Tabla D. Op. cit. P. 10.
15. Hamnett B. R Op. cit. P. 100.
16. Smith R. S. The institution of the Consulado in New Spain.// HAHR 1944, Vol. 24. P. 77.
17. Leiby J. S. Op. cit. P. 84.
18. Ortiz de la Tabla D. Op. cit. P. 140.
19. Humboldt A. Op.cit. P. 471.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Ударить мечом с коня - легко без руки остаться. Этому как раз учиться надо. Видимо, поэтому сильного распространения мечи на фронтире и не получили. Но все же есть свидетельства, что у индейцев мечи бытовали. 
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Я просто к тому, что про тимуков и чинуков Стукалин и не писал - это Флорида и Орегон. Это не его эпоха и не его регион. А апачи конца 17 и 18 века - "не совсем его эпоха и географическая периферия его интереса", как-то так.    Так "владеть" - понятие растяжимое. Хряпнуть по голове - особого умения не надо, благо деревянные мечи-дубинки, временами - довольно большие, в регионе использовали. А фехтовать... Хорошо фехтовать и в Европе-то мало кто умел.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Просто еще стоит отметить, что владение длинным клинком - это надо реально уметь.  Правда, на испанском фронтире было изрядное количество метисов (у тумы - бисовы думы), которые могли научить местное население владеть кавалерийским мечом. Чинуки здесь только для того, чтобы показать, что, помимо красивых, оправленных в серебро, вещей (это могло быть и для понтов племенной верхушки) индейцы брали и обычные мечи. А культура тут не причем - просто индейцы, независимо от условий обитания и ХКТ, могли применять длинные клинки.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Это говорит только об одном - нельзя абсолютизировать. Хотя я подозреваю, что шкуры Сегессера - это может быть и заказуха (особенно в отношении французов), даже "я художник, я так вижу" (в отношении конных латников). Но свидетельства от Джонса - это интересно и без иконографии, но вполне однозначно.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      У Стукалина, все-таки, имеет смысл делать скидку на регион и эпоху. Великие Равнины, преимущественно - не ранее самого конца 18 века. При этом север с черноногими и сиу его интересует куда как больше, чем команчи, не говоря об апачах и ютах. Помянутые чинуки - это культуры северо-запада. Апачи и  тимуки имели контакты с испанцами (и не только с ними) с 17 и 16 века, соответственно. Это обитатели "испанского пограничья".Те же сиу на Равнины только в самом конце 18 века выкатились. На северных равнинах металлические наконечники для стрел - это конец 18 века, о чем тот же Стукалин пишет. Лошади и ружья там тоже вторая половина 18 века. А дальше... Ни для американских регуляров, ни для жителей фронтира длинномерный холодняк в 19-м веке, в общем, не был особо характерен. А те же томагавки индейцы с удовольствием покупали и использовали.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Гроссман А. С. Вступление фашистской Италии во Вторую мировую войну
      Автор: Saygo
      Гроссман А. С. Вступление фашистской Италии во Вторую мировую войну // Вопросы истории. - 1970. - № 2. - С. 63-84.
      Период второй мировой войны с сентября 1939 г. до мая 1940 г. получил, как известно, наименование "странной войны". В течение этого периода, когда на Западном фронте практически бездействовали развернутые друг против друга германская и англо-французская армии, Германия сначала нанесла поражение Польше, затем оккупировала ряд других стран Западной Европы, а потом ее вооруженные силы вторглись с севера во Францию. Старая, мюнхенская политика западных держав, преследовавшая цель направить фашистского агрессора в сторону СССР, обанкротилась. Гитлеровцы тщательно подготовили удар по Франции, разбили ее, после чего осуществили в 1940 - начале 1941 г. некоторые другие захватнические акции. Важная роль в планах гитлеровского блока, рассчитанных на достижение мировой гегемонии, отводилась итальянскому союзнику Германии, в частности, его участию в весенне-летней кампании 1940 г. на Западном фронте. Италия вступила во вторую мировую войну фактически уже после разгрома вермахтом французской армии, накануне капитуляции Франции. Эти события середины 1940 г. явились одной из вех в консолидации фашистского блока. Вместе с тем в итало-германских отношениях началась новая фаза, когда фашистская Италия, превратившись в военного партнера Германии, стала играть подчиненную роль в "оси". Ниже предпринята попытка на основании некоторых архивных данных и новейшей литературы осветить ход указанного процесса в течение первой половины 1940 года.
      Конец 1939 г. в Западной Европе характеризовался продолжением политики "странной войны" со стороны Англии и Франции, а также усиленной подготовкой гитлеровской Германии к дальнейшему развертыванию агрессии. С сентября 1939 г. до марта 1940 г. общая численность действующей армии Германии возросла с 2760 тыс. до 3300 тыс. человек1. В немецких штабах разрабатывались будущие варианты вторжения в СССР, в результате чего в конце 1940 г, созрел небезызвестный план "Барбаросса" (план "Барбаросса" - окончательная Директива N 21 верховного главнокомандования - был подписан Гитлером 18 декабря 1940 года). Надеясь на ускорение антисоветской агрессии, англо-французские правящие круги пожертвовали Польшей, а затем интенсивно побуждали Финляндию развязать военный конфликт с СССР на Карельском перешейке. Видный английский военный деятель Б. Монтгомери писал: "Франция и Британия не шелохнулись, когда Германия проглотила Польшу. Мы продолжали бездействовать даже тогда, когда немецкие армии перебрасывались на запад с совершенно очевидной целью атаковать нас! Мы терпеливо ожидали, пока на нас нападут, и на протяжении всего этого периода время от времени бомбили Германию листовками. Я не понимал, война ли это?"2.

      Галеаццо Чиано

      Состав с углем на перевале Бреннер

      Муссолини объявляет войну

      Маршал Грациани

      Итальянцы в Альпах




      Защитники форта Понт-Сен-Луи

      Итальянцы в Ментоне

      Маршал Бадольо диктует условия перемирия

      Что касается фашистской Италии, то к концу 1939 - началу 1940 г. она испытывала серьезные сомнения относительно вступления в войну на стороне Германии в ближайшее же время. Наиболее полно эти сомнения итальянских правителей отражены в письме Муссолини к Гитлеру от 3 января 1940 года3. Это письмо является также документом, подтверждающим наличие определенных противоречий между Германией и Италией. Затронув вопрос о перспективах войны в Европе и позиции Италии, Муссолини, в частности, писал: он "не уверен, что удастся поставить на колени или разъединить французов и англичан. Так считать - значит поддаться обману". Тем более, что, по мнению Муссолини, Соединенные Штаты "не допустят полного поражения демократий". Сделав это предварительное замечание, Муссолини перешел затем к характеристике позиции Италии: "Вместе с тем я форсирую темпы военных приготовлений. Италия не может и не хочет участвовать в длительной войне; ее вступление в войну должно последовать в наиболее выгодный и решающий момент" (по поводу этой неоднократно высказывавшейся Муссолини точки зрения Чиано говорил, что тот "просто хочет стать мародером")4. В целом Муссолини весьма неопределенно высказался о сроках вступления Италии в войну на стороне Германии. Он рассматривал такую возможность в чисто теоретическом плане, да и то со многими оговорками5. Фашистская Италия хочет быть в данное время лишь резервом Германии, писал Муссолини; если Германия стремится к политико-дипломатическому решению, то Италия явится ее резервом с политической и дипломатической точек зрения; экономическим резервом в том смысле, чтобы оказать Германии всестороннюю поддержку в ее борьбе с блокадой; и, наконец, Италия согласна быть резервом Германии с военной точки зрения, если итальянская помощь не будет обременительной и принесет пользу (этот последний вариант, добавил он, должны изучить военные)6. Намекнув на то, что необходимо тщательно исследовать вопрос о целесообразности вступления Италии в войну ("ведь в войне с Польшей для Германии именно неучастие Италии оказалось более выгодным, чем участие, которое было бы абсолютно бессмысленным"), Муссолини выразил надежду, что немецкий народ по-прежнему убежден в том, что позиция Италии в настоящий момент целиком определяется рамками германо-итальянского союзного договора.
      Муссолини пришлось довольно долго ждать ответа от Гитлера на свое письмо от 3 января (Гитлер написал Муссолини 8 марта 1940 г.)7. Дело в том, что в начале января, а также в течение февраля в гитлеровском руководстве детально обсуждался вопрос о состоянии германо-итальянских отношений и целесообразности для Германии вступления Италии в войну8. Большинство нацистских главарей высказывалось, даже с учетом недостаточной военной подготовленности Италии, в пользу участия Италии в войне после начала германского наступления на западе. По утверждению адмирала Редера, сторонника участия Италии в войне9, Гитлер был за вступление Италии в войну, так как итальянский флот, в котором имелось много подводных лодок, можно было бы использовать сразу же после начала активных действий на западе, учитывая, что Германия к 1 сентября 1939 г. еще не выполнила своей военно-морской программы. С другой стороны, было ясно, что в силу своей экономической и военной слабости Италия не сможет вести длительную войну и что ресурсы Германии будут истощены гораздо быстрее, если Италия вступит в войну, нежели если она останется "невоюющей стороной". Было ясно также, что Италия вступит в войну лишь в условиях успешного германского наступления на западе, и не раньше. Не оставляла нацистов и мысль о том, что в случае какой-либо новой "мирной инициативы" западных держав Муссолини опять выступит в роли посредника и таким образом помешает осуществлению германских планов агрессии. Эти опасения гитлеровцев особенно усилились, когда в Европу с особой миссией прибыл специальный уполномоченный президента США, заместитель государственного секретаря С. Уэллес10. Наконец, нацистские лидеры до самого последнего момента опасались тайного сговора Италии с западными державами.
      Боясь этой "измены" со стороны своего союзника, немцы убеждали итальянцев, что вступление Италии в войну принесет ей неоспоримые выгоды; что позиция Англии и Франции делает, дескать, нереальными какие-либо попытки мирного урегулирования; что после начала германского наступления на западе последует молниеносный разгром Франции и что в этих условиях выступление Италии, которое должно осуществиться в соответствующий момент, безопасно. Одновременно при каждом удобном случае итальянцев порицали за их отказ вступить в войну еще в сентябре 1939 г., за то, что они снабжают западные державы оружием, а также за колебания11. Когда 10 января 1940 г. Риббентроп встретился с Аттолико в Берлине12, он затронул многие из вопросов, по которым у Германии и Италии имелись серьезные расхождения и о которых, кстати, частично упомянул Муссолини в письме к Гитлеру от 3 января 1940 года. "Я заявил Аттолико, - записал Риббентроп, - что у меня создалось впечатление, будто письмо дуче содержит в первую очередь совет воздержаться от развязывания настоящей войны с Англией и Францией" и попытаться найти основу для заключения с ними мира. Однако такие попытки, подчеркнул Риббентроп, не имели успеха в прошлом и обречены на провал сейчас. Позиции Англии "мы можем противопоставить, - заявил Риббентроп, - лишь... волю к уничтожению. Мы полны решимости разбить Англию и поставить ее на колени". Вместе с тем Риббентроп вновь выразил убеждение в "прочности и незыблемости" германо-итальянской дружбы. Через две недели, 24 января, в конфиденциальной беседе с Вальтером Вустером, генконсулом и атташе по культурным вопросам германского посольства в Риме, Риббентроп откровенно пояснил, почему, по его мнению, фашистская Италия не сможет разорвать германо-итальянскую "дружбу": "Судьбы обоих авторитарных государств настолько прочно связаны друг с другом, что либо оба одержат победу, либо оба погибнут"13.
      Муссолини понимал, что ему не удастся вырваться из крепких "объятий" германского союзника и что германский и итальянский фашизм связали свои судьбы воедино. Поэтому, а также в связи с активной подготовкой гитлеровцев к удару на западе итальянские империалисты продолжали делать все необходимое, чтобы страна вступила в войну на стороне Германии. В 20-х числах января 1940 г. правительство Италии обсудило и приняло государственный бюджет на 1940/41 финансовый год. В соответствии с принятым бюджетом расходы были определены в сумме почти 35 млрд. лир, а доходы - 29 млрд. лир (дефицит около 6 млрд. лир предполагалось покрыть за счет выпуска займа). Принятый бюджет, писал один из. ведущих фашистских журналистов Италии В. Гайда, "является военным бюджетом, так как он составлен в разгар европейской войны. Налогоплательщик также является солдатом"14. 23 января, во время обсуждения бюджета, Муссолини выступил с речью о международном положении. Он сказал, что, по его мнению, в данный момент Англия и Франция "уже не могут выиграть войну" и что Италия не сумеет до бесконечности оставаться нейтральной. "Сохраняя нейтралитет до конца войны, - заявил он, - мы окажемся в положении, когда должны будем играть вторую скрипку среди европейских держав". Однако Муссолини подчеркнул, что состояние военных приготовлений Италии не позволит ей вступить в войну ранее "второй половины 1940 г. или... начала 1941 года". Кроме того, итальянским фашистам приходилось учитывать и недовольство народа дальнейшим ухудшением условий жизни в связи с милитаризацией экономики. Министр полиции Боккини, записал 8 февраля Чиано, подготовил сообщение о том, "что общественное мнение страны становится все более и более неустойчивым и он опасается в ближайшем будущем прискорбных инцидентов и беспорядков"15.
      В начале 1940 г. крайне напряженными были германо-итальянские экономические отношения. На их характер в большой степени влияла, помимо тех специфических причин, которые были связаны с агрессивным курсом Германии и Италии (милитаризация экономики, политика автаркии и т. п.), также общая международная ситуация. В итальянской экономике заметную роль играли поставки германского угля, осуществлявшиеся главным образом морским путем (из 12 - 13 млн. т угля в год, импортировавшегося в Италию, 3/4 поступало морем). К весне 1940 г. блокада на море стала причинять Италии чувствительный ущерб, особенно после того, как в феврале последовал разрыв англо-итальяиских торговых отношений. В этих условиях итальянцам не оставалось ничего иного, как обратиться за помощью к немцам. Гитлеровцы воспользовались удобным случаем. Когда в январе-феврале 1940 г. проходили ежегодные переговоры о возобновлении германо-итальянского торгового соглашения, они, рассмотрев просьбу итальянцев о поставке в 1940 г. в Италию 12 млн. т угля, ответили, что Германия согласна поставлять по 500 тыс. т ежемесячно и что для перевозки остальных 500 тыс. т Италия должна выделить 5 тыс. вагонов16. Кроме того, гитлеровцы потребовали увеличить поставки в Германию из Италии меди, ртути, пеньки, подвижных составов, автомобильных моторов17.
      При каждом удобном случае гитлеровцы упрекали итальянцев за их торговые сделки с западными державами. Эти сделки, особенно военного характера, как усиленно подчеркивали немцы, наносят политический ущерб державам "оси". Неоднократные попытки итальянцев убедить немцев в том, что Италия ведет с западными державами лишь выгодную для "оси" торговлю, не имели успеха. Германский посол в Риме Маккешен сообщал в Берлин о поставках итальянских военных материалов Англии и Франции. "Слухи об этих поставках, - писал Маккензен 4 января 1940 г., - не прекращаются, хотя итальянский министр иностранных дел и другие опровергают их". И если из Англии и Франции Италия получала армейское обмундирование (военное сукно, одеяла, сапоги), то западные державы, подчеркивал Маккензен, получают от итальянцев гораздо более важные военные материалы: "В первую очередь речь идет о поставках из Италии во Францию самолетов и авиамоторов.., а также танков (фирмой Фиат) ...Фирма Инноченти (Милан) должна поставить во Францию несущие конструкции, волнистое железо и детали для строительства авиационных ангаров". Маккензен сообщал также о торговых сделках военного характера между французской фирмой "Гном и Роне" и итальянской фирмой "Изотта Фраскини". "Суммируя сказанное, - подчеркивал Маккензен, - можно заключить, что Англией и Францией ведутся с итальянскими фирмами в широком объеме переговоры о покупке военных материалов и что итальянские правительственные органы и участвующие в переговорах итальянские предприятия ни в коем случае не намерены им препятствовать"18.
      "Немцы, - записал 14 января Чиано, - заявили нам резкий протест по поводу продажи Франции итальянских авиационных моторов. Дуче хочет запретить экспорт военных материалов союзникам (то есть Англии и Франции. - А. Г.). Но после долгой дискуссии ...он убедился, что мы очень скоро останемся без иностранной валюты и, следовательно, без сырья, столь необходимого для военных приготовлений. Из-за девальвации итальянской лиры это сырье может быть приобретено только с помощью иностранной валюты. По этой причине я мог совершенно откровенно сказать о немцах. Я составил ноту, в которой изложил нашу точку зрения. Немцы будут взбешены, но это даст нам возможность гарантировать себе большую свободу в международной торговле, которая в настоящее время вполне благоприятна для нас"19. 3 февраля 1940 г. статс-секретарь германского министерства иностранных дел Вейцзекер отправил Маккензену в Рим инструкцию, которая содержала германские требования к итальянскому союзнику в области экономических поставок в Германию, а также прямо указывала на существование между обеими державами "оси" разногласий и недоразумений20. "Мы, немцы, - писал Вейцзекер, - не должны отказываться от своего основного тезиса, а именно: Италия обязана, - учитывая напряжение всех сил Германии, ведущей войну и идущей на всевозможные тяжелые жертвы для поддержания товарооборота с Италией (прежде всего в отношении снабжения последней углем), - также поддерживать нас экономически и не оказывать никакого содействия нашим врагам". Вейцзекер просил Маккензена передать итальянцам, что Германия никогда не согласится на важные в военном отношении поставки Италии западным государствам21.
      На основании полученных из Берлина инструкций Маккензен и находившийся с осени 1939 г. в Риме Клодиус (заместитель начальника политико-экономического отдела министерства иностранных дел) 20 февраля посетили Чиано и передали ему от имени германского правительства довольно резкое заявление22. В Берлине считают, говорилось в этом заявлении, что в нынешней ситуации Италия должна оказывать Германии всемерную экономическую поддержку. Однако до сих пор складывается впечатление, что этого не происходит. Особенно это относится к итальянским поставкам сырья и итальянским требованиям в отношении немецких контрпоставок, в вопросе о транзите и т. д. Благоприятные итоги (в отношении итальянских поставок сырья в Германию. - А. Г.) имеют место лишь в отдельных случаях, когда лично вмешивается дуче. Военные поставки из Германии необходимых для Италии сырьевых продуктов (бензола, толуола, нафталина) ставят Германию в исключительно трудное положение, и ее "жертвы" в этом отношении могут быть компенсированы лишь соответствующими поставками из Италии. До сих пор чинятся препятствия со стороны итальянских таможенных органов германскому транзиту через Италию в оба направления, что является недопустимым. Необходимо также, чтобы итальянское правительство положило конец неблагоприятной для рейхсмарки спекуляции на курсе лиры.
      В ответ Чиано заверил Маккензена и Клодиуса, что Италия готова сделать все возможное, чтобы увеличить поставки в Германию сырья. Позиция дуче в этом отношении, подчеркнул Чиано, неизменна. Сделанная Чиано в этот же день запись отражает то резкое недовольство, которое проявляли правящие круги Италии в связи с диктатом со стороны "союзника", без стеснения вмешивавшегося в торговлю Италии с другими державами. "Клодиус и Маккензен пришли, чтобы заявить протест по поводу трудностей, возникших в торговых отношениях, - записал Чиано. - Чего они хотят от нас? Я откровенно сказал им, что до тех пор, пока мы будем проводить враждебную в отношении Англии и Франции политику, мы будем испытывать растущие трудности в обеспечении самих себя сырьем. Они не вправе также требовать от нас..., чтобы мы отказались от нашего балканского рынка"23.
      Узнав о германском демарше, Муссолини срочно созвал совещание с участием Чиано, министра финансов П. Таон-ди-Ревеля, министра внешней торговли Риккарди и других. Было принято следующее решение, переданное 22 февраля в германское посольство24: будет сделано все необходимое для увеличения итальянских сырьевых поставок в Германию; вместе с тем было подчеркнуто, что Италия надеется, что поставки из Германии необходимого Италии сырья не будут прекращены и что "ответственные лица в Германии не бросят Италию в этом отношении на произвол судьбы". 24 февраля 1940 г. в Риме после двухмесячных переговоров был подписан германо-итальянский экономический договор - так называемый "4-й секретный протокол"25. В соответствии с достигнутым соглашением Германия обещала поставить в Италию 12 млн. т угля в 1940 г., но при условии, что Италия выделит для этой цели 5 тыс. вагонов (сама Германия может поставлять лишь 500 тыс. т ежемесячно); 10 тыс. т бензола; 1,5 тыс. т толуола; 2,5 тыс. т нафталина, а также ацетон и магний. Италия со своей стороны обещала поставить Германии бокситы (100 тыс. т), цинковую руду (35 - 40 тыс. т), серу (70 тыс. т), коноплю (25 тыс. т), а также серный колчедан, ртуть, борную кислоту и большое количество продовольствия, табака и других товаров.
      После подписания договора Италия попала в трудное экономическое положение, а ее зависимость от германского союзника еще более возросла. В последующее время экономическая зависимость Италии от Германии продолжала увеличиваться, равно как и политическая. Так, когда в июне 1940 г., в первые же дни после вступления Италии в войну на стороне Германии, между обоими партнерами по "оси" начались экономические переговоры, завершившиеся подписанием "5-го секретного протокола"26, Италия по 
      условиям этого соглашения должна была значительно увеличить поставки сырья в Германию (бокситов - 200 тыс. т, цинковой руды - 45 тыс. т, серы - 122 тыс. т и т. д.). Что касается пожеланий итальянской стороны об увеличении германских поставок сырья, прежде всего угля, поставки которого германская сторона не выполняла, - пожеланий, которые, как писал Муссолини 13 июня 1940 г., "чрезвычайно скромны", то гитлеровцы весьма прохладно реагировали на них. Как записал 12 июня Клодиус, Гитлер рекомендовал "сдержанно обсудить итальянские пожелания", которые могут быть "удовлетворены лишь частично и в ограниченном объеме". Другой участник германо-итальянских экономических переговоров в Риме, генерал Томас, записал 12 июня: "Италия: фюрер придерживается точки зрения, что, поскольку Италия бросила нас осенью на произвол судьбы, сейчас нет никакого повода что-либо давать. Во всяком случае, итальянские пожелания должны быть сначала детально изучены"27.
      К концу февраля - началу марта 1940 г. гитлеровцы стали особенно энергично убеждать итальянское руководство в необходимости принять, наконец, решение и вступить в войну на стороне Германии. Надо сказать, что итальянские фашисты в это время начали все более к этому склоняться. Они по-прежнему в своем большинстве считали, что война разрешит все или значительную долю тех трудностей, внутренних и внешнеполитических, которые не могло преодолеть итальянское правительство. Участились проходившие под председательством Муссолини заседания так называемого Верховного совета обороны. 15 февраля 1940 г. "Tribuna" в следующих словах резюмировала суть очередного заседания, на котором обсуждались вопросы гражданской и экое омической мобилизации, экономического самообеспечения Италии в случае войны и другие аналогичные вопросы: "Тотальная подготовка к тотальной войне!". Готовность гитлеровцев со дня "а день начать новые акты агрессии подстегивала итальянское руководство и разжигала его воинственный дух. "Дуче все более утверждается в мнении, - записал 25 февраля Чиано, - что союзники проиграют воину, и вся его политика базируется на этой уверенности. Он вновь заговорил о претензиях к Франции и повторил свой тезис о необходимости свободного выхода к открытому океану, без чего Италия никогда не станет империей".
      27 февраля Муссолини сказал Чиано: "В Италии все еще есть преступники и глупцы, которые считают, что Германия будет разбита. Можешь мне поверить, что Германия победит"28.
      8 марта Гитлер после длительного молчания направил Муссолини ответ на его письмо от 3 января29. Вручить это послание он поручил Риббентропу, прибывшему 10 марта в Рим30. Гитлер писал, что позиция Германии в вопросе о сохранении спокойствия на Балканах неизменна и что в этом отношении обе державы "оси" единодушны; вновь и вновь он убеждал, что Германия намерена сражаться до тех пор, пока ее враги не будут вынуждены окончательно отказаться от идеи уничтожения тоталитарных государств. "Решимость Германии сражаться непоколебима" тем более, что тоталитарные государства обладают растущим превосходством над западными державами, подчеркивал Гитлер. Он "абсолютно убежден", что исход войны решит судьбу не только Германии, но и Италии. Гитлер намекнул на то, что если Италия хочет остаться в будущем "скромным европейским государством", то тогда он, может быть, и ошибается. Но если Италия хочет стать страной, в которой ее народу будут обеспечены "жизненные права", тогда, подчеркивал Гитлер, "вам, дуче, в конце концов придется встретиться с тем же врагом, с которым сегодня ведет борьбу Германия". Заканчивая свое послание, Гитлер еще раз выразил надежду, что судьба сложится так, что "оба народа будут сражаться вместе", ибо место Италии - на стороне Германии, а место Германии - на стороне Италии.
      Изложенные положения были уточнены и дополнены Риббентропом во время его бесед с Муссолини, проходивших в Палаццо Венеция в присутствии Чиано и Маккензена 10 и 11 марта31. Риббентроп приложил все усилия, чтобы вырвать у дуче обещание вступить в войну на стороне Германии. Прежде всего Риббентроп указал на то, что Гитлер не думает уже ни о каком мирном решении вопроса. "Фюрер... полон решимости еще в нынешнем году атаковать Францию и Англию, будучи абсолютно убежден в том, что летом он разобьет французскую армию, а к осени сумеет выбросить англичан из Франции. Он, Риббентроп, также со своей стороны считает и надеется, что еще до наступления осени французская армия будет разбита и что после этого на континенте не останется англичан, разве что в качестве военнопленных". Риббентроп сообщал, что к началу военных действий на западе Германия выставит 205 полностью укомплектованных и хорошо обученных дивизий и что, таким образом, соотношение вооруженных сил Германии и западных держав будет 3:1. Воля немецкого народа к победе "непоколебима", добавил Риббентроп; "каждый немецкий солдат уверен, что победа будет одержана еще в этом году". Муссолини, в свою очередь, подчеркнул, что Гитлер абсолютно прав, когда он говорит об "общности судеб" немецкой и итальянской наций. Касаясь итало-английских отношений, Муссолини проговорился, что Англия обратилась к Италии с просьбой о продаже ей целого ряда военных изделий. Он тут же поспешил заявить, что "англичанам в данный момент должно быть абсолютно ясно, что на их обращение о поставках из Италии пушек, танков или самолетов-бомбардировщиков, о чем они просили, будет дан абсолютно категорический отрицательный ответ. Они, - добавил Муссолини, - не получат для военных целей ни одного гвоздя". Италия, заявил Муссолини, вскоре вступит в войну на стороне Германии, так как она "также намерена решить свои проблемы", среди которых первой он назвал проблему свободного выхода в океан. "Время действий, - продолжал он, - все ближе. Италия чрезвычайно преуспела в отношении военных приготовлений..., для чего пришлось пожертвовать жизненными интересами населения... Создано 4 линкора водоизмещением 35 тыс. т каждый (у англичан таких - 2); к маю будут готовы 120 подводных лодок, а в апреле во флот будут мобилизованы 150 тыс. военнообязанных. Больших успехов добилась Италия и в области авиации... К маю вооруженные силы достигнут 2 млн. человек".
      В ответ на настойчивые вопросы Риббентропа о времени вступления Италии в войну, Муссолини заявил: "Вопрос о сроке является деликатным, так как он хотел бы выступить лишь тогда, когда он полностью подготовится, чтобы не быть для своего партнера балластом. Но в любом случае он уже теперь должен сказать откровенно, что в финансовом отношении Италия не сможет выдержать длительной войны". Дальнейшие переговоры проходили под знаком уклончивой позиции Муссолини, который то делал воинственные заявления о своей решимости немедленно вступить в войну, то, припертый к стене Риббентропом, добивавшимся от него конкретных обещаний и точных сроков, вновь пускался в общие рассуждения. В заключение Муссолини еще раз подтвердил, что в силу "общности судеб" Италии и Германии вступление Италии в войну неизбежно. Он согласился также на переданное ему Риббентропом предложение о встрече с Гитлером на Бреннере32. 12 марта начальник штаба оперативного руководства вооруженными силами Германии генерал Иодль записал в дневнике: "Фюрер очень удовлетворен переговорами Риббентропа в Риме. Дуче сохраняет стойкость, хочет на следующей неделе лично встретиться с фюрером на Бреннере"33.
      Встреча на Бреннере состоялась 18 марта. Это была первая после начала второй мировой войны встреча двух фашистских диктаторов. Если Гитлер шел на эту встречу с целью добиться от итальянского союзника твердого обязательства вступить в войну после начала германской атаки на западе, то Муссолини и его окружение, понимая, что Гитлер потребует от Муссолини "сделать выбор", испытывали одновременно и страх перед принятием последнего решения и боязнь "упустить время". "Дуче нервничает, - записал Чиано в дневнике 13 марта. - До сих пор он жил под впечатлением, что настоящая война не начнется. Перспектива приближающегося столкновения, в котором он может остаться аутсайдером, беспокоит и, говоря его словами, унижает его. Он все еще надеется, хотя и в меньшей степени, чем раньше, что он сможет повлиять на Гитлера и убедить его отказаться от его намерения начать наступление на западе". Муссолини хотел бы, отметил на следующий день Чиано, добиться от Гитлера, если последний все же решил начать атаку, принятия согласованного документа, который оставил бы за Италией свободу действий. Однако это нереально, подчеркнул Чиано, так как "Гитлер никогда не простит себе, если он плохо разыграет свои карты и не воспользуется его итальянским козырем". Единственным шансом для Италии остаться вне конфликта, как считал Чиано, является такая позиция на переговорах, когда Муссолини заявит немцам, что Италия не готова, и намекнет, что они ведут себя сейчас так же, как в августе 1939 г., когда они поставили союзника в последний момент перед фактом начала войны, к которой Италия не была готова тогда и не готова сейчас. Не очень-то веря, что такая попытка увенчается успехом, Чиано, тем не менее, считал, что Муссолини следует придерживаться подобных исходных позиций. "Они поступают, как им вздумается, не консультируясь с нами и обычно вопреки нашей точке зрения. Их нынешнее поведение, как и прежде, представляет удобный предлог настоять на нашей свободе действий"34.
      Однако переговоры на Бреннере проходили совсем не так, как надеялись итальянские правители. Переговоры Гитлера и Муссолини скорее напоминали монолог, а не диалог. Почти все время говорил один Гитлер. Муссолини жаловался на следующий день Чиано, что он чрезвычайно недоволен этим фактом, так как "он многое хотел сообщить Гитлеру, а вместо этого должен был большую часть времени молчать"35. Позднее генерал Ринтелен, в 1936 - 1943 гг. являвшийся германским военным атташе в Риме, узнал от Гитлера подробности этой беседы. Как передает Ринтелен, "Муссолини, по словам фюрера, встретил его явно смущенный, как школьник, который плохо приготовил свое задание"; он "заверил, что, как только итальянская армия будет готова, он вступит в войну на стороне Германии". "С момента этой встречи, - резюмировал Ринтелен, - Муссолини вновь занял твердую прогерманскую позицию и принял решение о скором вступлении в войну. Он снова подпал под влияние Гитлера"36.
      В начале беседы37 Гитлер заявил, что он ни на секунду не сомневается в том, что разобьет Францию и что иного пути завершить настоящий конфликт нет. Однако он просит принять решение о позиции Италии независимо от сказанного, полностью исходя из истинного положения дел и интересов Италии. Если Италия, добавил он, хочет ограничиться Средиземным морем ("которое, включая Адриатику и другие районы, совершенно не интересует Германию") и позицией второстепенной державы, тогда ей, конечно, не нужно и впредь что-либо предпринимать. Но если она хочет быть первостепенной средиземноморской державой, то Англия и Франция всегда будут препятствовать ей в этом. Германия же, в случае, если она одержит победу, намерена осуществить "всеобщее урегулирование" только вместе с ее великим союзником - Италией. "У Германии, - подчеркнул Гитлер, - есть только один союзник и друг - Италия... В Европе есть только два партнера - Германия и Италия".
      Затем Гитлер остановился на том, как будут развиваться события дальше и какую роль, по его мнению, может сыграть в них Италия. Либо Германия нанесет "молниеносный сокрушительный удар" Западу, и "потребуется лишь нанести еще один, последний удар, чтобы рухнула вся система Запада. И тогда дуче смог бы обдумать вопрос..., должна ли Италия нанести этот последний удар", или же начнется долгая борьба между Германией и Западом, в которой Запад будет постепенно измотан. "Но, вступив однажды в борьбу, Германия уже больше не отступит. И если тогда борьба затянется, то, может быть, Италия в определенный момент явится той "последней гирей", которая окончательно склонит чашу весов в благоприятную для Германии и Италии сторону". Гитлер согласился с тем, что Италия не сможет вести длительную войну, так как "положение с углем и железом делает для Италии продолжительную войну невозможной". Тем не менее он намекнул, что Германия приветствовала бы "волевое решение" дуче, а затем, отбросив дипломатию, сказал, что прибыл на эту встречу лишь с одним желанием - чтобы Муссолини определил время вступления Италии в конфликт. Речь в данном случае идет не о том, чтобы просить Италию о помощи, добавил Гитлер, а только о том, чтобы Муссолини определил наиболее благоприятное время для вступления Италии в войну на стороне Германии.
      Муссолини поспешил заверить Гитлера в своем полном согласии с ним по всем затронутым вопросам и заявил, что вступление Италии в войну неизбежно, так как итальянское правительство, фашистская партия и народ не желают оставаться до окончания войны нейтральными. Изменение позиции Италии по отношению к Англии и Франции невозможно. Сотрудничество с этими странами исключено. "Мы ненавидим их", - добавил Муссолини. Италия хочет вступить в войну не для того, чтобы оказать помощь Германии, ибо ни в Польше, ни на западе Германия не нуждалась и не нуждается в такой помощи. Вступления Италии в войну, подчеркнул Муссолини, "требуют ее честь и интересы". Что же касается времени вступления в войну, то это большая проблема. Ее решение при любых условиях должно определяться следующим фактором - Италия должна быть "полностью подготовлена". Однако финансовое положение не позволяет Италии вести длительную войну ("невозможно тратить каждый месяц по миллиарду")38. Муссолини подтвердил, что, как только Германия нанесет первый успешный удар, он выступит, "не теряя времени". Но, если война затянется и "Германия будет лишь постепенно добиваться успеха, тогда он, дуче, подождет". В настоящее время, сказал он, Италия будет продолжать военные приготовления с тем, чтобы через 3 - 4 месяца быть готовой. Германские империалисты были довольны итогами встречи Гитлера и Муссолини. Гитлеровцы добились срыва попыток западных держав привлечь на свою сторону Италию. Муссолини обещал, что Италия вступит в войну на стороне Германии, хотя и сделал оговорку, что это произойдет лишь тогда, когда для этого создастся благоприятная обстановка. 19 марта Иодль записал в дневнике: "Фюрер возвращается после свидания с дуче, сияя от радости и в самом довольном настроении. Достигнуто полное взаимопонимание. Дуче решился присоединиться к фюреру; вот только продолжительной войны он вести не может... В заключение переговоров дуче сказал Чиано: "Мое решение принято. Фюрера вы слышали". 27 марта Йодль отметил: "Фюрер развивает свои цели перед итальянцами, вступающими в дело"39. Гальдер еще более точно резюмировал позицию итальянских фашистов и мнение германского командования. 27 марта он записал: "Совещание у фюрера... Он подчеркнул, что полностью доверяет Муссолини, который, однако, ввиду его слабости, сможет выступить только в том случае, если Франции уже будет нанесен сильный удар. ...Мы должны, - подчеркнул Гальдер, имея в виду германское верховное командование, - когда начнем наступление, потребовать от Италии привести свою армию в готовность. Для мобилизации Италии потребуется 14 дней. В течение этих 14 дней станет ясно, есть ли у нас шансы на крупный успех или нет. Если у нас такие шансы будут, Италия выступит"40.
      Что касается вопроса о характерен длительности предстоящей борьбы с западными державами, то не только Италия рассчитывала на ее "молниеносность". Как свидетельствует бывший начальник организационного отдела генштаба гитлеровской армии генерал-майор Мюллер-Гиллебранд, нацистское руководство хорошо знало, что Германия тоже не может в силу ее экономической неподготовленности вести длительную войну. По оценке военно-промышленного штаба Германии, запасов металла должно было хватить на 9 - 12 месяцев войны, каучука - на 5 - 6 месяцев, нефти - на 4 - 5 месяцев. О том, что Германия не была подготовлена к успешному ведению длительной войны с западными державами, обладавшими превосходящим военно-экономическим потенциалом, свидетельствовали также секретные военно-экономические сводки, ежемесячно издававшиеся военно-промышленным штабом при главном штабе вооруженных сил Германии41. Гитлер, которому представлялись эти сводки, отвергал мысль о том, что придется вести длительную, пожирающую огромные ресурсы войну и а несколько фронтов. Он был убежден, что сможет добиться своих политических целей, не допустив превращения войны в затяжную42. Кроме того, он верил в нежелание западных правящих кругов вести "решительную войну" и понимал их стремление повернуть вермахт в сторону СССР. Муссолини, по свидетельству Чиано, после встречи на Бреннере стал открыто говорить о вступлении Италии в войну на стороне Германии, и эту позицию все больше поддерживали многие представители фашистской иерархии. Вместе с тем, записал Чиано 23 марта, "войны не хотят все слои населения"43. Решение итальянских фашистов вступить в войну на стороне Германии в значительной мере объяснялось теми военными успехами, которые весной - летом 1940 г. одержала германская армия. Прежде чем начать вторжение во Францию, германское командование предприняло операции против Норвегии и Дании. Верные своей тактике информировать итальянского союзника в последний момент или даже после начала очередной агрессивной акции, немцы лишь 9 апреля, то есть тогда, когда уже началось вторжение германских войск в Скандинавию, известили об этом итальянских фашистов44. А захват гитлеровцами Дании и Норвегии еще раз наглядно показал всему миру стремление германских фашистов осуществить планы установления своего господства в Европе и во всем мире. Вместе с тем был нанесен еще один удар по политике "умиротворения" агрессоров, по беспочвенным и преступным замыслам мюнхенцев "канализовать" германскую агрессию на восток, против Советского Союза.
      Успехи вермахта в Дании и Норвегии гитлеровцы использовали для новой активной обработки итальянского союзника с целью его вовлечения в войну. Руководители фашистской Италии, со своей стороны, заверяли немцев, что сроки вступления их страны в войну приближаются. 11 апреля Муссолини, например, писал Гитлеру, что флот приведен в боевую готовность, что подготовка сухопутной армии и авиации также близка к завершению45 и что "итальянский народ, который хотел бы лучше подготовиться, уже осознает в данный момент, что войны не удастся избежать". О том, насколько далеко от истины было утверждение Муссолини в отношении того, что итальянцы твердо решили воевать и лишь хотят "лучше подготовиться", свидетельствует следующая запись в дневнике Чиано от 11 апреля: "Сегодня утром Муссолини был мрачен. Он вернулся от короля, беседа с которым его не удовлетворила. Он сказал: "Король предпочитает, чтобы мы вмешались только для того, чтобы собрать осколки разбитых тарелок... Но в таком случае мы сами будем виноваты в том, что вынуждены будем пережить унижение, так как другие напишут историю. Несущественно, кто одержит победу. Чтобы сделать народ великим, его необходимо послать в сражение, даже если для этого придется дать ему пинка в зад. Это как раз то, что я сделаю"46. 18 апреля и 2 мая Муссолини отправил Гитлеру письма, в которых он сообщал, что военные приготовления идут полным ходом и что время вступления Италии в войну против западных держав приближается. Во время скандинавской кампании позиция итальянского правительства постепенно превращалась из позиции "невоюющей стороны" в позицию "предвоенную". Увеличился призыв, в итальянскую армию (если к осени 1939 г. итальянская армия насчитывала 900 тыс. человек, то к маю 1940 г., то есть ко времени вступления Италии в войну, - 1,5 млн. человек47). Росли ассигнования на военные нужды. Подготовка к войне еще более ухудшила и без того тяжелое экономическое положение в стране. Сырьевые и валютные запасы продолжали уменьшаться. "Положение с нашими запасами металла... очень печально, - записал 7 апреля Чиано. - Италия лишилась всех ее зарубежных рынков, и даже то небольшое количество золота, которое мы в состоянии потратить, не может быть обращено в необходимый для нас металл. Внутренние ресурсы скудны, и мы уже использовали лимит по сбору медной посуды и железных решеток. Все использовано. Истина заключается в тем, что мы сегодня обеспечены резервами гораздо хуже, чем в сентябре (1939 г. - А. Г.). Наших запасов хватит лишь на несколько месяцев войны... Как же мы можем в этих условиях рисковать вступлением в войну?"48.
      Через месяц после начала операции в Скандинавии гитлеровцы решили осуществить "Желтый план" и захватить Францию. 9 мая 1940 г. Гитлер сообщил Муссолини, что, как ему стало известно, Англия и Франция намерены овладеть Руром (?! - А. Г.) и что поэтому он "вынужден" начать атаку против Голландии и Бельгии49. На следующий день Муссолини поспешил сообщить Гитлеру, что он одобряет германскую акцию, что время вступления Италии в войну приближается и что к концу мая армия будет готова50. 10 мая началось германское наступление на Францию через Бельгию, Голландию и Люксембург, положившее начало новому этапу войны на западе. В отличие от английского и французского командования, рассчитывавшего на продолжение "странной войны" и мало что предпринявшего для отражения этого выступления вермахта, гитлеровцы успешно осуществили свой план. Уже 14 мая германские войска про рвали "линию Мажино" под Седаном (бельгийский фронт был прорван еще 11 мая, то есть на следующий день после начала наступления). 15 мая Рейно сообщил Черчиллю, что союзники потерпели поражение51, в тот же день капитулировала голландская армия, а 28 мая - бельгийская. А за три дня до этого, 25 мая, на совещании французского военного комитета уже обсуждался вопрос о перемирии с Германией, 11 июня пал Реймс, дорога на Париж была открыта. До падения Парижа и капитуляции Франции оставались считанные дни. В это время на политическую арену выступила Италия, правители которой наконец решили, что пришло время действовать.
      Наступление германских войск на Западном фронте оказало сильнейшее воздействие на правящие круги фашистской Италии. Если еще весной 1940 г. Муссолини считал, что ход военных приготовлений позволит Италии лишь в 1941 г. вступить в войну, то теперь эти сроки все более и более сокращались. Каждое известие об очередном поражении Запада вызывало у итальянских правителей растущую тревогу. Они опасались "не успеть" и хотели лишь выбрать наиболее удобный и выгодный момент, чтобы "положить итальянскую гирю на чашу весов".
      В первых числах мая Муссолини сообщил Гитлеру, что военные приготовления Италии форсируются, но что ему приходится вести в самой Италии борьбу с многочисленными противниками вступления в войну52. 4 мая Гальдер следующим образом резюмировал суть письма Муссолини от 3 мая 1940 г.: "Военные меры (в Италии. - А. Г.): до 15 мая будет произведен очередной призыв; до 24 мая - новые силы; в общем будет достигнута численность в 2 млн. человек... Внутриполитическое положение: Муссолини ведет тяжелую борьбу со двором, аристократией и церковью. Финансовые и промышленные круги в основном против войны и поддерживают короля и кронпринца, являющегося опасным германофобом"53. Разумеется, в данном случае письмо Муссолини и запись Гальдера не отражали истинного положения дел внутри Италии по вопросу об отношении к войне. Речь шла не о борьбе милитаристских и пацифистских кругов в правящей верхушке фашистской Италии, не о сторонниках и противниках участия Италии в войне, а о борьбе в правящих кругах Италии двух группировок - проанглийской и прогерманской54.
      13 мая, как отметил Чиано, он беседовал с Муссолини. Последний сказал: "Несколько месяцев назад я говорил, что западные державы упустят победу. Сегодня я говорю тебе, что они проиграют войну. Мы, итальянцы, уже достаточно обесчещены. Любая отсрочка недопустима. Мы не должны терять время. В пределах месяца я объявлю войну. Я атакую Францию и в воздухе и на море". Чиано понял, что жребий брошен. "Он решил действовать, - записал Чиано, имея в виду Муссолини, - и он будет действовать. Он верит в германский успех и в то, что этот успех будет достигнут быстро. Только новый поворот в военных событиях может заставить его пересмотреть свое решение. Но в настоящее время дела для западных держав идут так плохо, что на это нет надежды"55.
      Итальянские империалисты хотели, вступая в войну, четко оговорить условия вступления и ту мзду, которую они надеялись получить за это. "Я беседовал с дуче о необходимости ясно изложить немцам наши намерения, - записал в те дни Чиано. - Если мы действительно хотим очертя голову ринуться в войну, мы должны пойти на определенную сделку. Даже сегодня война остается для меня рискованным предприятием со многими страшными, неизвестными факторами. Я знаю этих людей (то есть немцев. - А. Г.) очень хорошо, и я очень мало верю подписанным ими соглашениям, а их словам не верю совсем"56. Гитлер продолжал разжигать аппетиты честолюбивого Муссолини, чуть ли не каждый день отправляя ему послания, в которых он перечислял новые "грандиозные успехи" вермахта. Как отметил в конце апреля Чиано, "Гитлер хороший психолог, и он знает, что эти послания ранят дуче в самое сердце"57. Муссолини, в свою очередь, заверял Гитлера, что он сам и итальянский народ "восхищены успехами германского оружия", что он твердо решил вскоре вступить в войну и что все послания Рузвельта и Черчилля, в которых содержатся призывы сохранить нейтралитет, отклоняются им. 19 мая Гальдер записал в дневнике: "Рассчитывать на слишком быстрое вступление Италии в войну нельзя. "Это не является вопросом дней" (Чиано), но ожидать вступления можно, вероятно, через несколько недель". Но уже 21 мая в дневнике Гальдера появилась совершенно другая, еще менее оптимистическая запись, свидетельствовавшая о наличии серьезных тактических разногласий между партнерами по "оси" в вопросе о главных направлениях агрессии и содержавшая откровенную озабоченность гитлеровцев относительно прочности тыла итальянского фашизма. "В переписке последнего времени, - отметил Гальдер, - преобладают торжественные сообщения об одержанных фюрером успехах и одобрения дуче. В последнем письме (19 мая. - А. Г.) дуче высказывает предположение, что с состоянием отказа от войны скоро будет покончено. Дан ответ на вопрос дуче о нашей военной поддержке, на которую он рассчитывает: мы помощи не окажем. Информация о германской точке зрения: на нашем фронте мы обойдемся без итальянцев...58 В большой политике начинает вырисовываться незначительное противоречие между Италией и нами. Для Италии основной противник - Англия; для нас - Франция. Мы ищем контакта с Англией на базе разделения сфер влияния в мире. Сопротивление войне внутри Италии ослабевает (Гальдер имел в виду итальянский народ. - А. Г.). Кронпринц как будто бы за войну. Муссолини предоставлена полная свобода. Он оказывает нажим на Ватикан"59.
      Встреча Гитлера и Муссолини на Бреннере чрезвычайно встревожила руководителей западных держав, которые из различных источников получили сведения как о содержании бесед двух диктаторов, так и о решимости Гитлера нанести удар на западе60. В этой обстановке была предпринята новая попытка удержать Италию от вступления в войну на стороне Германии. Как уже говорилось, весной 1940 г. имело место значительное обострение итало-английских экономических отношений вследствие английской блокады на море61. 6 марта Чиано отметил, что Муссолини более, чем когда-либо, раздражен положением с углем. Последний заявил: "Через некоторое время пушка сама выстрелит. Я не допущу, чтобы весь народ по моей вине стал посмешищем Европы. Я испытываю одно оскорбление за другим. Как только я буду готов, я заставлю англичан пожалеть о содеянном. Мое вступление в войну приведет к их разгрому". "Дуче, - заметил в связи с этим Чиано, - все еще, увы, во власти иллюзий относительно перспектив быстрого перевооружения. Положение все еще очень трудное, и "нехватка угля лишь еще больше ухудшит его. Может быть, мы и вступим в войну, но мы будем не подготовлены и не вооружены"62. В марте Англия задержала 13 итальянских судов с германским углем. Италия заявила резкий протест. Конфликт попытались уладить компромиссным путем: Англия обещала усилить свой ввоз угля в Италию, взамен чего претендовала на получение продукции итальянской военной промышленности. Однако этот план Англии потерпел фиаско. Прибывший 10 марта в Рим Риббентроп пообещал итальянскому правительству, что Германия полностью обеспечит Италию углем по железным дорогам. Тогда 15 марта в Рим был послан видный деятель английского министерства финансов Плейфэр с широкими экономическими предложениями. Затем Чемберлен направил итальянскому правительству "послание доброй воли" - одно из тех посланий, как подчеркнул Чиано, которым с самого начала было суждено остаться без ответа. Муссолини поручил Чиано уведомить английское правительство, что Италия согласна лишь передать Германии мирные предложения, и то только в том случае, если они& будут реальными. В противном случае, добавил Муссолини, Италия будет на стороне Гитлера63. Тем не менее правительства Англии и Франции прилагали лихорадочные усилия, чтобы, как пишет Черчилль, "откупиться от Муссолини"64. До конца мая Плейфэр обсуждал в Риме вопрос о клиринговом соглашении, которое предусматривало английские заказы итальянским судостроительным компаниям. Другой английский представитель, Уилфрид Грин, в это же время вел в Риме переговоры о соглашении, которое освобождало бы большую часть итальянской внешней торговли от контроля, осуществляемого Англией в рамках экономической войны65. 25 марта Рейно заявил итальянскому послу в Париже, что усиление итальянского влияния в Европе - в интересах Франции. 27 марта французский посол в Риме Франсуа-Понсе неофициально намекнул Чиано, что Франция могла бы уступить Италии Джибути (Французское Сомали). Однако чем активнее западные державы пытались заигрывать с Италией, тем высокомернее вели себя фашистские правители и итальянская пресса 20 апреля 1940 г. "Relazioni Internazionale" писала, что итальянская позиция неизменна - страна проводит огромные военные приготовления; "демократии льстят итальянцам, расхваливая миролюбивую политику нашей страны. Но мы отвергаем подобную лесть. Итальянский народ выбрал свою карту, и эта карта будет разыграна".
      10 мая началось германское наступление на западе, в большой степени повлиявшее на политику итальянских правителей. Это обстоятельство учитывали руководящие деятели Англии и Франции. В середине мая в обработку итальянцев включился Черчилль, который имел все основания предполагать, что Италия уже "сделала свой выбор". 15 мая Черчилль после того, как возглавил английское правительство, направил Рузвельту свое первое послание, где, в частности, писал: "Мы должны ожидать, хотя еще нет в этом уверенности, что Муссолини вскоре вмешается в войну". 16 мая Черчилль направил личное послание Муссолини, в котором постарался в теплом тоне напомнить об их встречах в Риме и обратился к нему "со словами доброжелательства" "как к главе итальянской нации". Черчилль писал: "Считаю своим долгом вступить с вами как с вождем итальянского народа в переговоры, несмотря на быстро углубляющуюся между нами пропасть". Черчилль заверял Муссолини, что он никогда не был противником величия Италии и в душе никогда не был врагом дуче; он призывал Муссолини "помешать тому, чтобы между английским и итальянским народами потекла река крови"; "я заклинаю вас во имя чести, - писал Черчилль, - прислушаться к этому, прежде чем раздастся ужасный сигнал войны"66.
      18 мая последовал высокомерный ответ Муссолини. Он заявил, что Италия выполнит свои обязательства по отношению "к германскому союзнику". "Вы хорошо знаете, - писал Муссолини Черчиллю, - те причины, которые привели наши страны в противоположные лагери... В Женеве в 1935 г. вы явились инициатором организации санкций против Италии, когда мы намеревались осуществить контроль над небольшой африканской территорией (так называл фашистский диктатор территорию независимого государства Эфиопии! - А. Г.)... Я хочу вам, далее, напомнить о состоянии настоящего рабства, - продолжал Муссолини, - в котором Италия находится в собственном море. Так как ваше правительство объявило войну Германии, то вы поймете, что те же чувства чести и уважения принятых на себя обязательств, вытекающих из германо-итальянского договора, будут определять как теперь, так и в будущем итальянскую политику по отношению к любому событию". Столь же высокомерный тон был присущ письму Муссолини, направленному в ответ на послание Рузвельта от 14 мая: "В момент, когда решаются судьбы Европы, Италия не может оставаться в стороне"67.
      Получив ответ Муссолини, английское правительство поняло, что положение осложняется. "С этой минуты, - писал Черчилль, - у нас не могло быть никаких сомнений в намерении Муссолини вступить в войну в самый благоприятный для него момент"68. Но, несмотря на это, 25 мая английский министр иностранных дел Галифакс заявил итальянскому послу в Лондоне Бастианини, что союзники готовы рассмотреть любые предложения о переговорах как относительно итальянских интересов, так и относительно возможных основ "справедливого и длительного мира". Однако конкретных уступок Италии англичане не предложили. Французы, положение которых было сложнее, готовы были к таким уступкам. Французское правительство добивалось согласия Лондона на то, чтобы Италии были предложены уступки как в отношении Туниса и некоторых других французских владений, так и за счет Англии. 21 апреля иностранная комиссия палаты депутатов и сената Франции опубликовала коммюнике, в котором было сказано, что Франция все еще хочет вести переговоры с Италией. На следующий день Рейно послал Муссолини письмо, предлагая обсудить имевшиеся проблемы, прежде чем вспыхнет конфликт между обеими нациями. Когда 26 мая, то есть уже после начала германского наступления на западе, Рейно вел в Лондоне переговоры с английским правительством и убеждал последнее согласиться на интернационализацию Гибралтара, Мальты и Суэцкого канала69, он натолкнулся на отказ англичан. "Я лично считал, - писал впоследствии Черчилль, - что при критическом состоянии наших дел мы не могли предложить Муссолини ничего, чего он сам бы не мог взять или получить от Гитлера в случае нашего поражения. Нельзя рассчитывать на заключение выгодной сделки, будучи при последнем издыхании"70. Однако у французского правительства не было иного выхода, и 31 мая оно направило итальянскому правительству ноту с предложением открыть прямые переговоры, обещая удовлетворить его претензии в Средиземном море путем уступок со стороны не только Франции, но и Англии. Английское правительство отмежевалось от этого предложения. Да оно уже и не могло ничего изменить. За три дня до этого, а именно 29 мая, Муссолини, видя, что Франция уже разбита, назначил на 5 июня вступление Италии в войну. Поэтому он отверг французские предложения. Одновременно были прерваны переговоры с Англией по вопросу о блокаде. Все попытки Англии и Франции удержать Италию от вступления в войну оказались тщетными. 29 мая Муссолини созвал в Палаццо Венеция совещание руководителей итальянской армии71, где объявил, что создано верховное командование вооруженными силами и что он решил возложить на себя обязанности верховного главнокомандующего72. Муссолини объявил также, что Италия вступает в войну через неделю, 5 июня. "Что касается даты вступления в войну, - заявлял он, - то это очень важная проблема, связанная с ходом войны. Первоначально эта дата была определена на весну 1941 года (как записал 3 декабря 1939 г. Чиано, Муссолини ему сказал, что вмешательство Италии в войну произойдет не ранее 1942 г. - А. Г.)73. После того, как [Германия] легко овладела Норвегией и установила господство над Данией, я перенес эту дату на начало сентября 1940 года. Теперь, после падения Голландии и Бельгии, вторжения во Францию и кардинально изменившейся ситуации, я вновь изменяю дату и считаю, что наиболее приемлемым днем нашего вступления в войну является 5 июня. Нынешняя ситуация исключает дальнейшее промедление, так как в случае, если мы воздержимся от немедленного вмешательства, мы подвергнем себя риску величайшей опасности... Если мы промедлим пару недель или месяц и не используем ситуацию, то у Германии создастся впечатление, что мы намерены выступить после свершившегося факта, когда риск незначителен... И, наконец, все это будет иметь значение при подписании мира". На следующий день Муссолини известил Гитлера о решении Италии вступить в войну 5 июня74. 31 мая Гитлер прислал Муссолини восторженное письмо, приветствуя решение Италии вступить в войну, но подчеркнул, что, с его точки зрения, было бы целесообразно отсрочить названный Муссолини срок вступления Италии в войну до 6 или 8 июня75. Тогда, писал Гитлер, германская авиация сможет "разведать и уничтожить новые базы французской авиации, особенно если учесть, что после вступления Италии в войну Франция попытается перебазировать на юг кое-какие силы своей авиации"76. В первых числах июня Муссолини сообщил Гитлеру, что он намерен 10 июня объявить войну Англии и Франции, а 11 июня начать военные действия77. 10 июня Чиано пригласил к себе английского и французского послов и заявил им, что Италия объявляет войну Англии и Франции. "Первым я принял Франсуа-Понсе, - записал Чиано в дневнике. - Прочитав декларацию об объявлении войны, тот сказал: "Это удар кинжалом человеку, который уже повержен", и что он это предвидел уже два года назад... после подписания "Стального пакта"...
      Сэр Перси Лорен был более лаконичен и непроницаем"78. Выступивший 10 июня с балкона Палаццо Венеция Муссолини заявил, что настал час "встать на защиту отечества" и что Италия взялась за оружие для того, чтобы после решения проблемы сухопутных границ решить также проблему морских границ. Он заявил далее, что Италия вступает в войну также потому, что в "соответствии с фашистской моралью, с другом идут до конца" и что так же, как раньше Италия была верна союзу с Германией, и теперь и всегда в будущем она будет на стороне "ее народа и ее победоносного германского вермахта"79. Итальянские фашисты решили использовать "шанс, который представляется только раз в пять тысяч лет"80. Италия рассчитывала на непродолжительную войну, в которой она совершит ровно столько, чтобы при заключении мира потребовать удовлетворения своих претензий81.
      Правители фашистской Италии полагали, что Франция сразу же капитулирует и что вслед за ней вынуждена будет пойти на подписание мира с Германией и Англия. Итальянская Ставка при всех условиях рассчитывала на то, что военные действия будут непродолжительными и что вскоре настанет час дележа добычи. 29 мая Чиано записал в дневнике: "Война должна быть недолгой. Не более 2 или 3 месяцев..., так как наши запасы чрезвычайно скудны. Мы буквально не имеем некоторых металлов. Накануне войны - и какой войны! - мы имеем лишь 100 т никеля"82. Как сообщил в октябре 1943 г. представителям прессы Бадольо, в июне 1940 г. Муссолини ответил на возражения представителей итальянского военного командования против вступления Италии в войну следующим аргументом: "В сентябре 1940 г. все будет кончено".
      День 10 июня 1940 г. был воспринят итальянским народом как позорный день. В Италии не только не было заметно никакого энтузиазма, но, наоборот, царил как бы неофициальный траур. Тем самым итальянский народ достаточно определенно продемонстрировал свое отрицательное отношение к решению правительства. "Муссолини произнес речь с балкона Палаццо Венеция, - записал Чиано 10 июня. - Известие о войне ни для кого не явилось сюрпризом и не вызвало очень большого энтузиазма. Я чрезвычайно расстроен. Авантюра началась. Боже, помоги Италии!"83.
      О том, что итальянские правители действительно ввергли страну в роковую авантюру, свидетельствовали уже первые дни участия Италии в войне. В момент, когда по инициативе нового главы французского правительства, предателя Петэна, начались переговоры Германии с Францией о перемирии, Муссолини бросил итальянские войска в наступление на альпийской границе против пограничных районов Франции. Но, вопреки его ожиданиям, малочисленные французские войска, которых было в шесть раз меньше итальянских, нанесли поражение итальянским дивизиям и отбросили их на исходный рубеж. По признанию Чиано, когда итальянские войска перешли границу, французы "отрезали пути позади них. В этот момент упал спасительный занавес перемирия. Иначе могло бы произойти много печальных событий"84.
      Бывший гитлеровский генерал-фельдмаршал Кессельринг писал: "Несмотря на то, что уже в течение нескольких месяцев Италию постоянно занимала мысль о войне, для ведения ее она была не подготовлена и не вооружена"85. Так фашистская Италия сразу же обнаружила свое подлинное значение в роли военного союзника.
      18 июня 1940 г., в связи с обращением французского правительства об условиях перемирия, в Мюнхене состоялась встреча Гитлера и Муссолини, на которой присутствовали, кроме Риббентропа и Чиано, также генералы Кейтель и Роатта86. Отправляясь в Мюнхен, Муссолини, по словам Чиано, был очень мрачен. "Этот внезапный мир беспокоит его", - записал Чиано 17 июня. Изложив затем обширную захватническую программу в отношении Франции (оккупация всей ее территории, захват французского флота и т. д.), Чиано отметил: "Вместе с тем он понимает, что его мнение имеет лишь консультативное значение. Война выиграна Гитлером без какого-либо активного военного участия со стороны Италии, и Гитлеру будет принадлежать последнее слово. Это, естественно, беспокоит и расстраивает дуче"87. Во время встречи подробно обсуждался вопрос о Франции. Гитлер "объяснил" Муссолини, что неразумно оккупировать всю Францию: "Если Германия овладеет всей территорией Франции, то французское правительство эмигрирует в Англию и будет продолжать борьбу. Если же часть территории Франции оставить под номинальным правлением французского правительства, тогда, может быть, удастся наладить с ним сотрудничество". Главная цель - оторвать Францию от Англии; тогда, оставшись одна, Англия пойдет на мировую. В связи с этим Гитлер подробно остановился на судьбе французского флота. Надо сделать все, сказал он, чтобы флот не попал в руки Англии или США, а для этого попытаться интернировать его, например, в Испании. Чтобы склонить к этому решению Францию, Германия дала бы ей "гарантию", что после заключения мирного договора большая часть флота будет ей возвращена. Когда же Англия будет разгромлена, добавил Гитлер, "мы позаботимся о нем". Затем Гитлер изложил свою точку зрения на условия мира с Францией. Он заявил, что Германия намерена оккупировать французскую территорию севернее Луары и все Атлантическое побережье Франции, вплоть до испанской границы (с важными портами Шербур, Брест, Нант и Бордо).
      Муссолини и Чиано, полностью согласившиеся в конце встречи с "французской политикой фюрера и его планами в отношении этой страны", вместе с тем опасались, как бы германский партнер не обошел их на заключительном этапе войны и не подписал перемирие без Италии. Чиано предложил в связи с этим, чтобы переговоры о перемирии Германии и Франции велись параллельно аналогичным переговорам Италии с Францией. Гитлер успокоил итальянцев, пояснив, что германо-французское соглашение вступит в силу лишь после подписания итало-французского соглашения. При этом, намекая на незначительный вклад Италии в разгром Франции, Гитлер не без злорадства заметил, что "Италия едва ли захочет вести переговоры в том месте, где будут вестись германо-французские переговоры".
      Хотя Муссолини и Чиано во время мюнхенской встречи и заявили Гитлеру, что они полностью солидарны с германской политикой в отношении Франции, на самом деле итальянские империалисты были разочарованы итогами этой встречи. Как это часто бывало в прошлом, итальянцы, имевшие собственные далеко идущие планы, каждый раз убеждались в том, что гитлеровцы очень мало считаются с этими планами. Так случилось и в Мюнхене. Муссолини, надеявшийся, что наконец наступило то время, о котором Гитлер ему так часто до этого говорил и писал, - время, которое положит начало созданию "великой итальянской империи", был явно разочарован. Все его мечты о крупных захватах во французской колониальной империи были сразу же развеяны. Гитлер, не желая допустить усиления роли Италии во французских делах и стремясь прибрать все к своим рукам, отклонил предложение Муссолини о разоружении французской армии и о передаче победителям всего ее вооружения, а также об оккупации Италией значительной части Франции, расположенной к востоку от Роны, оккупации Корсики, Туниса, Французского Сомали, передаче Италии ряда французских военно-стратегических пунктов, колоний и мандатов, в частности морских баз в Алжире: Орана и Касабланки. Как Гитлер "объяснил" итальянцам, он "не хочет слишком восстанавливать против себя французов". Чиано отметил, что весь ход переговоров в Мюнхене и позиция Гитлера убедили его в том, что тот ведет себя "как игрок, который сорвал большой куш и предпочитает встать из-за стола, ничем более не рискуя"88. Желая как-то успокоить расстроенных итальянцев и смягчить вспыхнувшие с новой силой германо-итальянские противоречия, Гитлер пообещал им, что после победы над Англией Германия получит Эльзас, часть Бельгии и бывшие германские колонии в Африке (Камерун и Др.), а Италия - Ниццу, Алжир, Тунис, Джибути и Британское Сомали. Гибралтар, кроме того, будет нейтрализован, Египет станет союзником Италии, а Испания получит Французское Марокко (за исключением атлантических портов, которые отойдут к Германии)89. Муссолини не оставалось ничего другого, как согласиться с этой программой передела мира, имевшей в виду в той или иной форме установление в Европе германского господства.
      Утром 19 июня германское правительство передало в Бордо, где находилось французское правительство, что оно согласно обсудить с полномочной французской делегацией условия перемирия, если французское правительство одновременно, при посредничестве Испании, поведет аналогичные переговоры с итальянским правительством. Французское правительство согласилось на германские требования, и французская делегация во главе с генералом Хюнтцигером выехала для ведения переговоров. Встреченная генералом Типпельскирхом в районе Вандома, на левом берегу Луары, она на немецких автомашинах была доставлена в Париж и на другое утро, 21 июня 1940 г., прибыла на станцию Ретонд в Компьенском лесу. Там на платформе стоял специально доставленный немцами белый салон-вагон, в котором маршал Фош в 1918 г. продиктовал побежденной Германии условия мира. Б вагоне находились Гитлер, Геринг, Гесс, Риббентроп, Кейтель и другие. Кейтель зачитал германские условия перемирия и заявил, что французская делегация должна либо подписать их, либо от этого акта отказаться. 22 июня 1940 г. договор о перемирии между Францией и Германией был подписан90, и уже на следующий день, 23 июня, французская делегация по перемирию на трех "юнкерсах" отбыла в Рим, где 24 июня на вилле Инчиза (близ Рима) был подписан франко-итальянский договор о перемирии. Чиано и Бадольо, возглавлявшие итальянскую делегацию, добились от французской делегации некоторых дополнительных уступок, выгодных для Италии (демилитаризация 50-километровой зоны на территории Франции вдоль ее границы с Италией, создание аналогичных зон в Алжире и Тунисе, демилитаризация побережья Французского Сомали, портов Тунис, Бизерта и др.).
      В те дни, когда проходило подписание германо-французского и итало-французского договоров о перемирии, итальянская военщина прилагала лихорадочные усилия к тому, чтобы любыми путями, вплоть до махинаций, целью которых было обмануть германского союзника, урвать как можно большую добычу за счет поверженной Франции. 24 июня 1940 г. Гальдер записал в дневнике: "Утро принесло любопытный нюанс. Итальянцы застряли во французских укреплениях и не могут продвинуться вперед. Однако они хотят к моменту переговоров объявить оккупированной как можно большую часть французской территории и потому предложили перебросить итальянские батальоны по воздуху частично через Мюнхен, а частично - прямо в Лион и, расположить их во втором эшелоне у [генерала] Листа в тех пунктах, до которых будут простираться территориальные претензии Италии. Это самое обыкновенное мошенничество"91.
      Оба договора вступили в силу 25 июня 1940 года. Этот день впоследствии был объявлен во Франции днем национального траура. Для агрессоров же, для германского и итальянского партнеров по "оси", он был днем торжества. В сообщении верховного командования вермахта о ходе операций во Франции с 5 по 25 июня говорилось, что 25 июня германская и итальянская армии прекратили военные действия против Франции. Однако внимательные наблюдатели заметили, что в этом сообщении подчеркивалось: "величайшая битва всех времен" окончилась победой именно германского вермахта; о "вкладе" итальянского союзника в разгром Франции не было сказано ни единого слова92. Таким образом, вступление Италии в войну практически не оказало влияния на ход западной кампании. Однако оно привело к распространению военных действий на районы Северной и Восточной Африки, а тем самым на важные коммуникации Британской империи и на территорию ряда колониальных стран.
      Ни Гитлер, ни Муссолини тогда, в дни триумфа "оси", разумеется, не предполагали, что через три года, в 1943 г., фашистская Италия сначала капитулирует, а затем объявит войну своему бывшему союзнику - гитлеровской Германии. "Ось" Берлин - Рим после вступления Италии в войну как будто бы еще более упрочилась, а германо-итальянский союз и "дружба" провозглашались "непоколебимыми". Но это был лишь миф. Дальнейшие события второй мировой войны показали, что союз этих двух агрессивных держав и до 1940 г. и особенно позже был непрочен. Когда вооруженные силы Германии и ее союзников, после вторжения их на территорию СССР, были остановлены, а затем обращены Красной Армией вспять, "ось" распалась, Италия же, а затем и Германия потерпели сокрушительное поражение.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Б. Мюллер-Гиллебранд. Сухопутная армия Германии 1933 - 1945 гг. Т. II. М. 1958, стр. 47; см. также: Д. М. Проэктор. Война в Европе 1939 - 1941 гг. М. 1963, стр. 206 - 207.
      2. B. Montgomery. The Memoirs. L. 1958, p. 58.
      3. "I Documenti Diplomatic Italiani. Serie IX, 1939 - 1943" (далее-DDI). Vol. III. Roma. 1952, doc. 33; "Akten zur Deutschen Auswartigen Politik. 1918 - 1945". Auk dem Archiv des Deutschen Auswartigen Amts. Serie "D" (1937 - 1945) (далее - ADAP). Bd. VIII. Baden- Baden. 1961, dok. 504.
      4. P. Badoglio. Italy in the Second World War. L. 1948, pp. 47 - 48.
      5. 10 января 1940 г. начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Ф. Гальдер следующим образом резюмировал смысл послания Муссолини к Гитлеру от 3 января и реакцию последнего на это послание (текст в скобках- высказывания Гитлера): "Дуче... Просьба отказаться от наступления. Мирные гарантии (Польша - буферное государство). Италия не может вмешаться (вооруженные силы не готовы). Вмешательство - только в последний момент. (Не верит в мою победу!)". Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. М. 1968, стр. 219; см. также стр. 221.
      6. 12 февраля 1940 г. Гальдер записал в дневнике: "Дуче хочет вмешаться, если это принесет пользу Германии и не явится обузой". Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 269. Что Муссолини еще в конце октября 1939 г. намеревался написать Гитлеру о состоянии дел в Италии, которое вынуждает ее ограничиваться ролью "резерва Германии" - экономического, морального и военного, - отметил 25 октября в дневнике министр иностранных дел Италии Чиано ("Ciano Diaries, 1939 - 1943". N. Y. 1946, p. 163); см. также DDI. Ser. IX. Vol. III, doc. 380 (Чиано - итальянскому послу в Берлине Аттолико 24 февраля 1940 г.).
      7. См. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 181, 218 (Аттолико - Чиано 20 и 27 января 1940 г. о причинах задержки ответа Гитлера на письмо Муссолини от 3 января).
      8. См. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 50, 78, 111.
      9. См. беседу между Редером и итальянским морским атташе в Берлине Дж. Пекори 15 сентября 1939 г. DDL Ser. IX. Vol. I. Roma. 1954, doc. 229, pp. 142 - 143; см. также C. A. Gemzell. Raeder, Hitler und Skandinavien. Lund. 1965, S. 215 - 216.
      10. См. W. L. Langer, S. E. Gleason. The Challenge to Isolation, 1937 - 1940. N. Y. 1952, pp. 361 - 375; см. также DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 386 (Аттолико - Чиано 25 февраля 1940 г. - "Берлин встревожен возможностью американо-итальянского соглашения и... намерен выяснить окончательную итальянскую позицию").
      11. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 95, 126, 137, 252, 640; U. v. Hassel. Vom anderen Deutschland. Aus dem nachgelassenen Tagebuchern 1938 bis 1944. Zurich-Freiburg. 1947, S. 120; "The Initial Triumph of the Axis". L. 1958, pp. 221, 233; J. v. Ribbentrop. Zwischen London und Moskau. Erinnerungen und letzte Aufzeichnungen. Leoni am Starenberger See. 1954, S. 187.
      12. ADAP. Bd. VIII, dok. 518; см. также беседу Гитлера с шурином Чиано, советником итальянского посольства в Берлине М. Маджистрати, состоявшуюся в Берлине 2 февраля 1940 г. (ibid., dok. 591).
      13. ADAP. Bd. VIII, dok. 596.
      14. "Giornale d'ltalia", 20, 23.I.1939: "Voikischer Beobachter", 21.I.1939.
      15. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 200, 202, 205 - 206.
      16. ADAP. Bd. VIII, dok. 581, 589, 592; DDL Ser. IX. Vol. I, doc. 18.
      17. "The Initial Triumph of the Axis", pp. 222, 235, 236.
      18. ADAP. Bd. VIII, dok. 509, 542; см. также Л. П. Лавров. История одной капитуляции. (Как Франция была выдана Гитлеру). М. 1964, стр. 195.
      19. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 195 - 196; DDL Ser. IX. Vol. HI, doc. 130.
      20. ADAP. Bd. VIII, dok. 593.
      21. 19 февраля 1940 г., основываясь на информации Вейцзекера, Гальдер записал: "Италия: Ненадежна. Правда, более охотно сотрудничала бы с нами, но готова сотрудничать и с другими" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 281).
      22. ADAP. Bd. VIII, dok. 623.
      23. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 210.
      24. ADAP Bd. VIII, dok. 627; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 206, 210, 211.
      25. См. DDL Ser. IX. Vol. III, pp. 640 - 642 (прил. 2); ADAP. Bd. VIII, dok. 634. 1-й секретный протокол был подписан 14 мая 1937 г.; 2-й- 18 декабря 1937 г. (ADAP. Bd. I. dok. 84); 3-й - 13 февраля 1939 г. (ADAP. Bd. IV, dok. 451). Данный, 4-й протокол подписали от Германии Клодиус, от Италии министр внешней торговли Джаннини.
      26. ADAP. Bd. IX. Baden-Baden. 1962, dok. 480.
      27. Ibid, dok. 420, 421.
      28. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 211 - 213.
      29. ADAP. Bd. VIII, dok. 663; DDL Ser. IX Vol. III, doc. 492.
      30. Об этом визите см. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 217 - 220; DDL Ser. IX. Vol. III, dok. 392, 434, 480.
      31. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 501, 502, 507, 512, 521, 524; ADAP. Bd. VIII, dok. 665, 669; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 218 - 219.
      32. См. ADAP. Bd. VIII, dok. 669, 670; G. Ciano. Diario (1939 - 1943). Vol. I (1939 - 1940). Roma. 1946, p. 236.
      33. "Нюрнбергский процесс". Т. I. М. 1965, стр. 321; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 219.
      34. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 220 - 221.
      35. Ibid., pp. 223 - 224; L. Fermi. Mussolini. Chicago. 1961, p. 404.
      36. E. v. Rintelen. Mussolini als Bundesgenosse. Stuttgart. 1951, S. 81.
      37. ADAP. Bd. IX, dok. I; DDL Ser. IX. Vol. III. doc. 578.
      38. С сентября 1939 г. по июнь 1940 г., то есть за период так называемого "неучастия в войне", Италия израсходовала на военные цели сверх обычных ассигнований 35,8 млрд. лир. К моменту вступления Италии в войну ее государственный долг почти вдвое превосходил годовой народный доход страны (С. М. Вишнев. Военная экономика фашистской Италии. М. 1946, стр. 116, 120).
      39. "Нюрнбергский процесс". Т. I, стр. 322, 324; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 225 - 226; DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 585.
      40. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 324, 325.
      41. 27 января 1940 г. Гальдер отметил, что, как выяснилось на совещании с участием главнокомандующего (Браухича), промышленности не хватает 3200 тыс. т стали, 46 тыс. т меди и 66 тыс. т алюминия в год (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 244).
      42. Б. Мюллер-Гиллебранд. Указ. соч. Т. II, стр. 26, 27, 71.
      43. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 225 - 226.
      44. ADAP. Bd. IX, dok. 56. В письме, которое Гитлер 9 апреля отправил Муссолини, он заверял, что акция в Скандинавии ни в коей мере не означает, что решение воевать на западе, о чем Муссолини было сообщено 18 марта на Бреннере, пересмотрено (ADAP. Bd. IX, dok. 68). 45  29 апреля 1940 г. Гальдер записал, что военная подготовка в Италии осуществляется неудовлетворительно: "Штюльпнагель: Ход военных приготовлений Италии. С места не двигаются" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 369).
      46. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 235 - 236.
      47. С. М. Вишнев. Указ. соч., стр. 94.
      48. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 232 - 233.
      49. J. v. Ribbentrop. Op. cit., S. 212 - 216.
      50. ADAP. Bd. IX, dok. 212, 232; см. также запись в дневнике Гальдера от 10 мая 1940 г. (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 386); H. A. Jacobsen. Dokumente zum Westfeldzug 1940. Gottingen. 1960, S. 8.
      51. W. Churchill. The Second World War. Vol. II. Boston. 1949, p. 42; P. Badoglio. Op. cit., p. 41.
      52. "Documents on German Foreign Policy 1918 - 1945. From the Archives of the German Foreign Policy. Series D (1937 - 1945)" (далее - DGFP). Vol. IX. L. 1956, pp. 271, 275.
      53. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 376.
      54. См. Л. Лонго. Народ Италии в борьбе. М. 1952, стр. 284.
      55. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 249.
      56. Ibid., pp. 253 - 254.
      57. Ibid., pp. 240 - 241.
      58. Итальянские руководители неоднократно ставили перед немцами вопрос об использовании итальянских войск во время германского наступления на западе, но каждый раз встречали весьма сдержанную реакцию (см. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 214, 321 - 323, 411).
      59. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 408, 412.
      60. См. W. Churchill. Op. cit. Vol. I. Boston. 1948, p. 518.
      61. Вывоз в Италию германского угля морем, через Роттердам, достигал, по сообщениям голландской прессы, в 1939 г. 3,34 млн. тонн. Англичане, введя с 1 марта блокаду на море, объявили, что рассматривают экспорт германского угля в Италию как контрабанду и будут задерживать все корабли и отводить их в английские порты для проверки. См. "Volkischer Beobachter", 2. III. 1940.
      62. См. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 216 - 217.
      63. "The Initial Triumph of the Axis", p. 239; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 232 - 233.
      64. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 108.
      65. См. В. Г. Трухановский. Внешняя политика Англии в период второй мировой войны (1939 - 1945). М. 1965, стр. 47 - 48, 120 - 122; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 227, 232, 233: "The Initial Triumph of the Axis", p. 239.
      66. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, pp. 22 - 23, 107 - 108; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 251.
      67. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, pp. 107 - 108; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 250; см. также Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 416 - 417.
      68. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 108.
      69. "The Initial Triumph of the Axis", pp. 244, 246; W. Churchill. Op. cit. Vol. II. p. 109.
      70. W. Churchill. Op. cit Vol. II, pp. 110 - 111.
      71. См. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 255 - 257.
      72. Непосредственно Муссолини как верховному главнокомандующему подчинялись начальник генерального штаба вооруженных сил маршал Бадольо, начальник штаба армии маршал Грациани, заместитель Грациани и в дальнейшем его преемник генерал Роатта, начальник штаба военно-морского флота адмирал Каваньяри и начальник штаба военно-воздушных сил генерал Приколо.
      73. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 174; см. также pp. 194, 236.
      74. ADAP. Bd. IX, dok. 356, 360; "Hitler e Mussolini. Lettere e Documente". Milano 1946, pp. 43 - 47; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 257.
      75. 1 июня 1940 г. Гальдер записал: "Фюрер против [вступления Италии в войну] 5 июня, так как это ставит под угрозу сохранение в тайне наших планов" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 439).
      76. ADAP. Bd. IX, dok. 357.
      77. Ibid., dok. 372; см. также док. 373 - послание Муссолини Гитлеру от 2 июня, а также док. 374 - телеграмму Риббентропа от 3 июня в германское посольство в Риме, в которой говорилось, что посол должен немедленно сообщить: фюрер согласен с предложением дуче о сроках объявления; Италией войны и начала военных действий. См. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 257 - 261; "The Initial Triumph of the Axis", pp. 246 - 248.
      78. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 263 - 264; W. Shirer. Berlin Diary. N. Y. 1943, p. 318.
      79. V. Gayda. Italien und die englische Mittelmeerpolitik. B. 1943, S. 501 - 502; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 262.
      80. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 114.
      81. Дж. Батлер. Большая стратегия, сентябрь 1939 - июнь 1941. М. 1959, стр. 283; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 242 - 243.
      82. "Ciano Diaries, 1939 - 1943". pp. 256 - 257; см. также Л. Н. Иванов. Очерки международных отношений в период второй мировой войны. М. 1958, стр. 95.
      83. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 258 - 259, 264; E. v. Rintelen. Op. cit., S. 85.
      84. G. Ciano. Diario (1939 - 1943). Vol. I (1939 - 1940), p. 289; E. v. Rintelen. Op. cit., S. 90.
      85. "Итоги второй мировой войны". Сборник статей. М. 1957, стр. 91. "Муссолини так опасался опоздать к столу мирной конференции, - пишет Ринтелен, - что Италия вступила в войну, не имея даже оперативного плана военных действий. Когда Канарис и другие немецкие офицеры из ОКВ спрашивали меня об этом плане и я отвечал, что мне о нем ничего не известно, мне не верили или же считали, что итальянцы скрывают его" (E. v. Rintelen. Op. cit., S. 89; ejusd. Mussolinis Parallelkrieg im Jahre 1940. "Wehrwissenschaftliche Rundschau", 1962, N 1, S. 18 - 20).
      86. ADAP. Bd. IX, dok. 479; DDL Ser. IX. Vol. V. Roma. 1965, pp. 35 - 36.
      87. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 265, 266.
      88. Ibid.
      89. См. Л. П. Лавров. Указ. соч., стр. 287 - 288.
      90. Текст германо-французского договора о перемирии см. "Dokumente der deutschen Politik und Geschichte von 1848 bis zur Gegenwart". Bd. V. Berlin-Munchen. 1952, dok. 74. Согласно договору, Гитлер разделил Францию на две зоны. Вся Северная Франция, включая Париж, побережье Ла-Манша и Атлантики, была оккупирована германской армией. В неоккупированной зоне сохранялась юрисдикция правительства предателя и капитулянта Петэна, сотрудничавшего с Гитлером.
      91. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 490.
      92. Мюллер-Гиллебранд пишет: "После того, как 22 июня 1940 г. было подписано перемирие с Францией, 30 июня в Висбадене была учреждена комиссия по перемирию, на которую была возложена ответственность за проведение в жизнь условий перемирия... Вследствие того, что Италия отдельно заключила с Францией соглашение о прекращении военных действий и имела собственную комиссию по перемирию, немецкая комиссия по перемирию и начальник военной администрации в условиях недостаточного политического сотрудничества между обоими союзниками сталкивались с большими трудностями в работе с французским правительством, что мешало созданию желаемой атмосферы доверия" (Б. Мюллер-Гиллебранд. Указ. соч. Т. II, стр. 77).
    • Садомская Н. Н. Галисийцы
      Автор: Saygo
      Садомская Н. Н. Галисийцы // Вопросы истории. - 1971. - № 6. - С. 214-220.
      Предки галисийцев гальеги (gallegos) с древности заселяли крайний северо-западный угол Пиренейского полуострова, открытый Атлантическому океану и Бискайскому заливу. На юге река Миньо отделяет Галисию от Португалии, на востоке соседка Галисии - горная Астурия. В отличие от других исторических областей Испании в Галисии численность населения падает. За десять лет, с 1955 г., она уменьшилась на 14781 и составила к 1965 г. 2619605 человек1. Отсталый аграрный край с преобладающим крестьянским населением (в сельской местности проживает 4/5 его жителей)2, слабой буржуазией и немногочисленным пролетариатом3, Галисия всегда заявляла о себе "тише", чем промышленные национальные области Испании Баскония и Каталония.
      Еще Страбон4 в I в. н. э., описывая северные племена полуострова (галаиков, астуров, кантабров, васконов и др.), противопоставлял их отсталость и дикость цивилизованности иберов юга. Но даже крупнейший современный испанский этнограф Хулио Каро Бароха5 все еще выделяет север Пиренейского полуострова в особую этнографическую зону. Эти земли оказались изолированными от старинных средиземноморских влияний (финикияне, греки, карфагеняне), но зато более открытыми для центральноевропейских. Принято считать, что здесь лучше всего сохранились дороманские традиции народной племенной культуры. Однако внутри этого комплекса объединены разноязычные народы: португальцы, галисийцы, астурийцы, баски. Языки делят его на вполне самостоятельные этнографические ареалы. Границы галисийского языка на редкость точно совладают с границами исторической области Галисии. Отметим также, что внутри Галисии встречается единый тип крестьянского каменного дома, рудиментарных круглых построек "пальясо", свайных амбаров "оррео", двухколесных повозок типа арбы, народной одежды, сельскохозяйственных орудий.
      В пережитках дохристианских верований Галисии больше аналогий с кельтскими и германскими культами, чем с иберийскими. В галисийском фольклоре самые сильные следы оставила лирика средневековых трубадуров. Он резко отличается от леоно-кастильского, в котором преобладает героический эпос (результат неучастия Галисии в военных действиях периода Реконкисты). Наибольшей живучестью и оригинальностью в настоящее время отличается в Галисии музыкальное народное творчество. Его мелодическое своеобразие сохранило в чистоте традиции средневековой лирической песни. Многие исследователи6 указывают на их сходство с песнями Бретани, Шотландии и Ирландии, объясняя это общими кельтскими традициями.
      Самое древнее из дошедших до нас письменных свидетельств упоминает о племенах эстримниев7 на этой земле. Античные авторы пишут, что в первой половине I тысячелетия до н. э.8 сюда проникли кельты и задержались здесь дольше, чем в каком-либо ином районе Иберии. По-видимому, галаики, давшие название римской провинции "Галисия", образовались от смешения различных кельтских племен с местными эстримниями9. Римляне завоевали страну галаиков на век позднее (I в. н. э.), чем юг и центр полуострова. Романизация протекала здесь вяло и медленно. Однако и гальеги заговорили, наконец, на народной латыни; к V в., когда на полуостров двинулись германцы, гальеги были уже романизованным народом. Свевское королевство (417 - 585 гг.) - первое самостоятельное государство на их земле. Свевы принесли сюда германский язык, который оставил следы в современном галисийском в виде лексических и топонимических заимствований (например, названия поселений - Suegos, Suebos и т. д.). Именно в свевский период сформировалась основа современного галисийского языка с романским субстратом10. А в 585 г. Свевское королевство было поглощено вестготской державой, занимавшей тогда почти весь Пиренейский полуостров. В VIII в., когда Испанию завоевали арабы, в Галисию бежало множество вестготских рыцарей и духовенства, но в собственно галисийский этнос они внесли немного, оставшись изолированной аристократической прослойкой.
      Арабы задержались здесь тоже недолго. Правда, в 716 г, они захватили Лиссабон, Коимбру, Порту, Брагу, Оренсе и Луго, но уже в 718 г., в обход Галисии, битва при Ковадонге открыла Реконкисту. Север страны стал средоточием христианского сопротивления маврам на несколько столетий. Реконкиста положила начало той двойственности государственного самосознания галисийцев, которая им присуща в значительной мере и теперь. С одной стороны, именно тогда стала определяться Галисия как самостоятельное государство, а галисийцы - как особая этническая общность; с другой - это стремившееся к обособлению королевство постоянно втягивалось в общеиспанские дела. Линия размежевания в старинных племенных границах особенно обозначилась тогда, когда в XII в. из Галисии выделилась в самостоятельное владение Португалия. Государственная граница по реке Миньо стала к XIV в. границей и языковой. Но до сих пор еще в этнографии Португалии и Галисии много общего. В тот период, когда весь полуостров был занят постоянными войнами, а на севере сохранялось относительное спокойствие, необычайно возросла роль галисийского языка. "Галисийско-португальская поэзия обладала в глазах всей Испании такой притягательной силой, что в Кастилии лирика родилась как иноземное растение, - писал известный филолог Менендес Пидаль. - В течение всего XIII в., кто бы то ни был - сеньор ли Камероса Диас, или сеньор Бискайи дон Лопес Диас де Аро, или позднее король Альфонс X и его современники Перо Гарсия Бургосский, либо Перо Амедо Севильский, - все они писали лирические стихи по-галисийоки"11.


      Но Галисия стала в ту пору центром общеиспанского притяжения по другой причине. Здесь находилась главная святыня всего испано-христианского мира - храм "святого патрона" Испании Яго в Сант-Яго-де-Компостеле. Сюда, к великолепному романскому собору, строившемуся в течение нескольких столетий, стекались толпы паломников. Отсюда исходили идеологические импульсы, вдохновлявшие крестовые походы против мусульман. В период расцвета Сант-Яго Галисия могла оказаться во главе государственного объединения всех испанцев. Но этого не произошло, ибо не галисийцы, а кастильское рыцарство взяло на себя главную роль в Реконкисте, а отвоеванные у арабов земли заселялись свободными от крепостной зависимости крестьянами Кастилии, Леона и Астурии. В Галисии же в то самое время усиливался процесс прикрепления крестьян к земле, поскольку началось массовое бегство их на отвоеванные территории Кастилии и Леона. Тогда-то, в X - XIII вв., стала складываться в Галисии система полуфеодальных держаний "форо" (сохранившихся до середины XX в.), оказавшая громадное влияние на структуру землепользования и предопределившая многие черты национального характера галисийцев. Это была система аренд, дававшая известные льготы крестьянству в свое время, но не шедшая ни в какое сравнение со свободой землепользования у кастильских земледельцев. Тогда же определилась такая важная особенность долгосрочной аренды "форо", как равный раздел земли между наследниками, без права ее купли-продажи. Это породило затем чрезвычайную дробность земельных парцелл, выросшую в современную "проблему минифундизма"12. Разница в социально-экономической организации двух королевств сказалась затем на неравномерности их развития, сделавшей возможным политическое подчинение Галисии Кастилией. Когда католическим королям Фердинанду и Изабелле удалось в 1479 г. объединить Кастилию и Арагон, пришел конец независимости галисийцев. В 1480 г. против непокорных галисийских сеньоров двинулись королевские войска. Было снесено 46 замков13, мятежные феодалы казнены или изгнаны, а население обложено налогами. Во главе "Аудиенсии королевства Галисия" встал наместник испанского двора.
      Кастильский язык с того времени начинает наступление на галисийский, постепенно снижая его до уровня разговорного языка деревни. Старый "гальего" употреблялся в официальных документах, по мнению акад. В. Ф. Шишмарева, лишь до начала XVII века14. Новые хозяева земель - кастильские аристократы - проматывали ренту "форо" при мадридском дворе. Капиталы уплывали, никто не вкладывал их в дело. Первые торговые и промышленные предприятия были основаны здесь каталонскими дельцами. Поэтому экономический кризис XVII в., поразивший после "золотой инфляции" всю Испанию, ударил по Галисии особенно сильно. Землевладельцы нашли выход в повышении арендной платы. Начался ставший потом традиционным уход галисийцев со своей земли в поисках работы: сначала - сезонное отходничество на уборку урожая в Кастилию, Андалусию, Эстремадуру, а затем и за границу.
      Уже в XVII в. Португалия приняла более 30 тысяч переселенцев из Галисия. В XVIII в. исход увеличился15. Более половины земель к XIX в. стало в Галисии собственностью "мертвой руки". Форма, в которой была проведена в 1860-е годы дезамортизация (пуск церковных и общинных земель в продажу), в целом аграрной проблемы не разрешила. Земельный голод и незанятость рабочих рук гнали крестьян в освобождавшиеся американские колонии. Аргентина, Куба и Уругвай принимали парусник за парусником с оборванными, плохо говорившими по- испански коренастыми крестьянами. Именно тогда в фольклоре Кастилии и Америки появился тип комического "гальего" - неотесанного, скупого, коверкающего слова, якобы всегда готового на коварный поступок. Парадоксально, но несчастья этих изгоев, бродивших по свету в поисках хлеба, вызывали не жалость, а насмешку и даже породили в Испании и Америке целую серию поговорок об их живучести и хитрости. А между тем XIX столетие показало, что этот народ содержит в себе громадные жизненные потенции. Война с войсками Наполеона, герилья, революция 1808 - 1812 гг. стали для Галисии временем небывалого подъема после веков спячки и полного подчинения центральному правительству. Когда в 1820 г. в Испании началась вторая буржуазная революция, Галисия впервые получила областную автономию и пользовалась ею вплоть до поражения революции в 1823 году. Как в Каталонии, Басконии, Бретани и Провансе, в Галисии началось движение культурного Возрождения. Романтики и республиканцы, назвавшие сами себя "провозвестниками", повели в 1840-е годы в университете города Сант-Яго-де-Компостела дело Возрождения на основе традиций галисийской культуры.
      Следовавшие одна за другой буржуазные революции порождали максималистские надежды, которые сменялись затем разочарованием в возможностях разрешения проблем "из Мадрида" и все большим упованием на свой, местный путь. Борьба за автономию, за экономические реформы сочеталась у "провозвестников" с напряженной творческой работой в области литературы, истории, фольклора, лингвистики, музыки, театра, теории нации. По определению литературоведа Хуана Варелы, это был "политико-культурный кентавр, которому противопоказаны рабство и зависимая жизнь"16. По существу, именно тем, что было сделано тогда, питается национальная культура Галисии и до сих пор. Поэзия Росалии де Кастро, Эдуардо Пондаля, Энрикеса Курроса, исторические сочинения и романы Мануэля Мургиа и Бенито Висетто, теоретические работы Антолина Фаральдо и Альфредо Браньяса - вот галисийская классика. Сделано было действительно немало. Одна только серия "Галисийская библиотека" содержала 52 тома, а количество издававшихся в Галисии периодических изданий доводило в 1887 г. до 54.
      Политические идеи регионалистов того времени с наибольшей силой выразил поэт А. Браньяс: "Регионализм видит свой политический идеал не в том, чтобы создать регион - государство, а в том, чтобы регион был частью целого с определенной автономией внутри единой или интегрированной отчизны, - писал он. - Регионализм предполагает некий регион, ограниченный определенными, не столько географическими или политическими, сколько этнографическими границами, который позволяет, с одной стороны, не смешиваться с остальными народами нации, а с другой - не отделяться от них радикальным образом"17. А. Браньяс называл "нацией" и всю Испанию и Галисию. Его Галисия - это нация внутри другой нации: характерный дуализм национального самосознания, типичный для представителей многих народов, вкрапленных в многонациональные государства. В периоды гонений этот дуализм легко уступал место ярко выраженному национализму. А в те времена историк Б. Висетто писал: "Соединять разнообразие в единстве; быть испанцами, не переставая быть галисийцами; укреплять наши отношения со всеми цивилизованными нациями и, усваивая то лучшее, что у них есть, сохранять всегда наше галисийское своеобразие!"18. В 1897 г. знаменитая поэтесса Росалия де Кастро объясняла: "В этих стихах - не ненависть, а скорбь. Кастилия представляет здесь централизацию. То ненависть не к Кастилии, а к централизации"19.
      Эти идеалы нашли свое организационное воплощение в начале XX в., когда были созданы первые местные национальные партии: "Эль Насионалисмо", боровшаяся за разрешение политических и культурных проблем, и "Солидаридад Гальега" (аграрники), занимавшаяся экономическими вопросами. Движение за автономию особенно усилилось после основания в 1929 г. Организации галисийских республиканцев-автономистов (ОРГА)20. Когда в Испании была провозглашена республика, множество галисийских организаций предложило свою помощь новому правительству, и в их числе - "Партида Гальегиста", которая надеялась на удовлетворение своих требований через республиканское законодательство. "Семинарио эстудиос гальегос" выработал проект статута автономии Галисии, одобренный на плебисците 19 декабря 1936 г. 76% населения области21. Ом был представлен в Кортесах 15 июля 1936 г., но не успел получить апробации. 18 июля начался фашистский мятеж. Галисия была одной из первых областей, захваченных франкистами. Уже в июле там было расстреляно 50 тыс. республиканцев. Среди них одним из первых - автор упомянутого статута, молодой ученый Алехандро Боведа22. В течение следующего тридцатилетия усилия правительства были направлены на приглушение автономистских тенденций, подчинение экономики этой области интересам центра и дискриминацию тех достижений культуры, которые составляли гордость Галисии в начале XX века.
      Эмиграция продолжалась. Галисия среди всех областей Испании прочно лидировала по числу отъезжающих. В период 1951 - 1959 гг. оттуда уезжало ежегодно в среднем по 25 с лишним тыс. человек23. Внутренние же "отливы" теперь поглощались не на сельскохозяйственном юге, а в индустриальных центрах Каталонии, Бискайи и в Мадриде. По всей Америке, от Канады до Патагонии, галисийские "колонии" существуют независимо от других эмигрантов из Испании. Они организуют (еще с XIX в.) так называемые "Галисийские центры", или общества взаимопомощи, экономическое и общественное влияние которых очень велико. Вложения галисийских землячеств составляют значительную долю в экономике Венесуэлы, Аргентины, Уругвая, Мексики. Центры помогают вновь прибывшим найти кров и работу, оказывают медицинскую помощь, организуют галисийские школы, издательства, направляют художественно-артистическую деятельность. "Галисийский центр" в Гаване, основанный в 1879 г., насчитывал до Кубинской революции 1959 г. 55 тыс членов и располагал капиталом в 6 млн. песо. В Буэнос-Айресе в 1968 г. было 100 тыс. членов "Галисийского центра"24. Для развития галисийской культуры в этих землячествах зачастую складывались условия куда более благоприятные, чем на родине. Достаточно указать хотя бы на свободное пользование родным языком, на галисийские школы, многочисленные издания галисийских авторов, выставки национальных художников, изучение истории, фольклора и этнографии Галисии. Эмиграция - это целая "культура в культуре", одинаково принадлежащая и Галисии и той стране, которая дала приют ее творцам. Эмигрантами были поэты и писатели Э. Куррос, А. Р. Кастелао, Сеоане Диас Пардо и многие другие люди искусства и науки.
      На родине в условиях франкистского режима развитие культуры галисийцев сталкивается с громадными трудностями. Особое беспокойство вызывает у местной интеллигенции судьба галисийского языка. Несмотря на усилия энтузиастов Возрождения, Галисия к XX в. стала двуязычной страной со все возраставшей ролью кастильского языка в ее жизни. "Гальего" продолжает оставаться разговорным языком крестьянства. На галисийском с очень своеобразной фонетикой говорит люд, занимающийся морскими промыслами, и часть городского пролетариата. Родной язык знает и употребляет, "когда надо", сельская и часть городской буржуазии. Но галисийский язык окончательно ушел из жизни "деловых людей", государственных учреждений, средств массовой коммуникации, просвещения, искусства и религии (в городах Галисии говорят сейчас в основном по-кастильски). А в пригородах существует особый его диалект, "кастрапо". Употребление кастильского часто диктуется не только интересами дела, но и определенными социально-психологическими комплексами. Крестьянин, не знающий кастильского, чувствует себя в городе приниженным и неполноценным; ему трудно найти работу; его отовсюду гонят. Кастильский для него - средство стать в городе, "как все". В то же время значительная часть высшего общества из галисийцев сознательно отдаляется от "плебеев" неупотреблением грубого и смешного "гальего". Напротив, другая часть галисийцев старается плохо говорить по-кастильски. Есть особый патриотический шик в коверкании испанских слов. Это как бы оппозиция интеллигенции, на самом деле владеющей чистейшим "кастельяно": вот та среда, которая поддерживает традиции литературного галисийского языка, читает и пишет на нем.
      В университете в Сант-Яго-де-Компостела есть кафедра галисийского языка и литературы, но она скорее похожа на кафедру иностранного, чем родного, языка. Там больше занимаются филологическими исследованиями и фольклористикой, чем обучением студентов. В итоге местная литература становится достоянием кучки утонченных литераторов и профессоров. Одушевленные идеей продолжения народных традиций в литературе, они сознательно не замечают народного двуязычия, ставшего реальностью, и пишут на языке, выработанном в лабораторных условиях. Их называют в Галисии "эмшебристы", то есть "пуристы-патриоты". Разрыв между народным и литературным языками - дело обычное. Но в Галисии он достиг необычайных размеров. Рассказывают, что в период пропаганды "Галисийского статута" один оратор произносил перед крестьянами провинции Луго речь на галисийском языке. Когда он заговорил, некий крестьянин спросил другого: "На каком языке он говорит?"25. И не удивительно. Ведь обучение, даже в деревне, где все говорят по-галисийски, ведется на кастильском языке. Даже после 1965 г., когда было разрешено богослужение на родном языке, в Галисии оно и в самых глухих деревнях идет на кастильском. "Радио гальега" имеет всего одну программу на галисийском ("Голос Виго"). В области - около двух десятков издательств, из них только три выпускают книги на галисийском ("Эдиториаль Галаксиа", "Кельта" и "Адро").
      Вопрос о сохранении галисийцами себя как некоего целого не упирается лишь в сохранение языка. И пессимисты и оптимисты понимают, что только на галисийском в крае уже не будут ни писать, ни говорить. Речь идет скорее о том, как сохранить традицию литературного родного языка, не разорвав ее с реальным употреблением языка в народной среде. Практически укоренившийся билингвизм не рассматривается уже деятелями галисийской культуры и политики только как зло. Ведь знание кастильского приобщает население области к жизни страны в целом. А это необходимо хотя бы для того, чтобы чувствовать себя равными среди других испанцев. Вопрос стоит о равноправном употреблении языков. Ведь и местные и эмигрантские галисийские газеты и журналы тоже двуязычны, что вполне отражает картину дуалистичности в самосознании галисийцев. Антонио Мигес, молодой выпускник Компостеланского университета, посвятивший свою первую книгу в 1967 г. проблемам культуры Галисии, считает, что вопрос о принадлежности к галисийской культуре "решается не национальностью автора и не языком, на котором он писал. Многие авторы, родившиеся в эмиграции, составляют часть галисийской культуры. Другие галисийцы в изгнании представляют кастильскую, то есть общеиспанскую, культуру. Мургиа, например, писал всегда по-кастильски, но он очень многое сделал для духовной жизни Галисии... Я считаю, что Валье Иклан - галисийский писатель, Пардо Базан - тоже, но в меньшей степени. Напротив, Гарсиа Лорка, хотя и писал прекрасные поэмы на галисийском, принадлежит, конечно, не Галисии"26.
      Галисийцы понимают, что разрешение их местных проблем неотделимо от судеб Испании в целом. События последнего десятилетия свидетельствуют о том, что антифранкистское движение охватило и эту часть страны. Рабочий класс области, концентрирующийся главным образом в крупнейших портах Эль-Ферроле, Виго и Ла-Корунье, после долгого перерыва заявил о себе во время профсоюзных выборов 1960 и 1963 годов. Здесь, как и по всей Испании, в противовес правительственным "вертикальным" профсоюзам были созданы снизу так называемые рабочие комиссия, а на их собраниях выработаны программы, включавшие требования легализации права на труд, на стачки, на свободные профсоюзы и т. д. В 1966 г. борьба рабочих вылилась уже в открытые манифестации против увольнения 1 тыс. человек с предприятий Эль-Ферроля27. В январе 1968 г. достигли кульминации студенческие волнения в Галисии28. Студенты потребовали преобразования университета в Сант-Яго-де-Компостеле в автономный "Университет Галисии", организации свободных студенческих профсоюзов, радикальной реформы всей архаической системы высшего образования. Стачка длилась целый месяц. Несколько раз студенты выходили на уличные демонстрации, причем их поддержали молодежные рабочие комиссии.
      Волнения галисийских студентов были тесно связаны с общеиспанским бунтом молодежи. Однако в самой Галисии тоже созрела соответствующая духовная атмосфера для этих выступлений. Началось с того, что еще около двадцати лет тому назад группа галисийских интеллигентов стала добиваться восстановления статуи поэта Энрикеса Курроса, разрушенной фашистами в 1936 году. С тех пор движение галисийских интеллигентов за демократическое и культурное развитие своей родины не прекращается. В 1962 г. в Луго была организована большая выставка книг на галисийском языке под названием "Сто лет галисийской литературы", а с 1963 г. день 17 мая ежегодно отмечается как день галисийской литературы. Франкистским властям пришлось смириться с чествованиями памяти видного поэта-республиканца Антонио Мачадо в нескольких городах области. Галисийские деятели культуры выступили в печати с протестом против преследований властями крестьян из Браньяс-де-Гратиньейра и в защиту бастовавших астурийских горняков. В борьбе с правительственными репрессиями особенно выделяются некоторые коллегии галисийских адвокатов, выступающие против фашистских методов в юриспруденции29.
      В условиях тоталитарного режима борьба галисийцев за демократизацию родины необычайно трудна. Но события последних лет в Испании свидетельствуют о том, что она не безнадежна.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. S. Alvares. Sobre Galicia. P: 1968, p. 45.
      2. Ibid., p. 100.
      3. "Annuario e stadistica de Espagna". Madrid. 1969.
      4. Страбон. География. М. 1964, стр. 151.
      5. J. Caro Baroja. Los Pueblos del Norte de la Peninsula Iberica. Madrid. 1946; ejusd. Los Pueblos de Espagna. Barcelona. 1946.
      6. E. Lopez Cuevillas. La civilisacion celtica en Galicia. Santiago. 1953; V. Risco. Historia de Galicia. Vigo. 1952.
      7. См. "Вестник древней истории", 1939, N 2, стр. 228.
      8. "Fontes Hispaniae Antiquae". T. II. Barcelona. 1952, pp. 54 - 63, 76, 91 - 93.
      9. E. Lopez Cuevillas. Op. cit., p. 91.
      10. E. Gonzales Lopez. Grandeza y decadencia del Reino de Galicia. Buenos Aires. 1957, p. 39.
      11. Р. Менендес Пидаль. Избранные произведения. М. 1961, стр. 421.
      12. S. Alvarez. Origen y formacion de la nacionalidad gallega. "Nuestras Ideas". Bruselas. 1964, N 12.
      13. Р. Альтамира-и-Кревеа. История Испании. Т. I. М. 1951, стр. 419.
      14. В. Шишмарев. Очерки истории испанских языков. М. - Л. 1941, стр. 70.
      1. J. Ruiz Almanza. La poblacion de Galicia (1500 - 1945) segun los documentos. Madrid. 1948, pp. 305 - 308.
      16. J. Luis Varela. Poesia y Restauracion cultural de Galicia en el siglo XIX. Madrid. 1958, p. 292.
      17. A. Branas. El regionalismo. Barcelona. 1889, pp. 41, 58.
      18. B. Vicetto. Historia de Galicia. T. VII. El Ferrol. 1871, pp. 519 - 520.
      19. "El regionalismo y los Juegos Florales". Barcelona. 1897, p. 21; S. Alvares. Op. cit., p. 33.
      20. S. Alvares. Op. cit., p. 33.
      21. Ibid., p. 40.
      22. Ibid., p. 42.
      23. A. Miguez. Galicia, exodo y desarrollo. Madrid. 1967, p. 113.
      24. См. "Primero Congreso da Emigration galega. (Documentation. Cronicas)". Buenos Aires. 1956.
      25. A. Miguez. Op. cit., p. 133.
      26. Ibid., p. 148.
      27. "Nova Galicia". P. 1970, 1 trimestre, N 14/15, p. 22.
      28. S. Alvares. Op. cit., p. 131.
      29. Ibid., p. 129 etc.
    • Хазанов А. М. Португалия и Мономотапа
      Автор: Saygo
      Хазанов А. М. Португалия и Мономотапа // Вопросы истории. - 1972. - № 1. - С. 136-149.
      История героической борьбы африканских народов против португальской колонизации еще ждет своего освещения. Особое место в этой истории занимает государство Мономотапа - "крепкий орешек" для колонизаторов. О прошлом этой страны известно пока очень мало. Что касается почти двухвековой героической борьбы Мономотапы против португальской экспансии, то многие буржуазные историки явно фальсифицируют ее, преуменьшая ее значение. Между тем опубликованные архивные документы, португальские хроники, описания путешественников и другие источники дают возможность воссоздать объективную историю этой борьбы.
      Мономотапа (дословно "владыка гор", или "владыка рудников") - одно из крупнейших ранних африканских государств. В эпоху своего расцвета (середина XV в.) оно занимало половину территории современной Родезии и часть Мозамбика (между Замбези и Саби). В источниках упоминается большое количество названий племенных групп и народов, живших здесь, которые, несомненно, принадлежали к группе банту. Некоторые из них, такие, как батонга, макаранга, маника и другие, существуют и до сих пор1. По свидетельству португальского хрониста Ж. дос Сантуша, господствующее положение в стране занимали макаранга (или каранга), а наиболее распространенным языком был язык каранга2. Позже макаранга, маника, розви и другие составили народность шона, говорящую на языке чишона. Скудные сведения источников, к сожалению, не дают возможности сколько-нибудь полно восстановить картину социально-экономических отношений, существовавших в Мономотапе, но позволяют установить, что хозяйство аборигенов, по преимуществу земледельческое, не было еще товарным и в основном оставалось близким по типу к потребительскому. "По всей вероятности, производство у них осуществлялось трудом отдельных патриархальных больших семей с материнским счетом родства", - пишет советский исследователь Л. А. Фадеев. Однако община, составлявшая важную ячейку социальной структуры Мономотапы, уже разлагалась. Налицо был процесс имущественной дифференциации, чему в значительной степени способствовал уже развивавшийся обмен3. Наибольшие материальные выгоды от обмена получали вожди племен, родовые старейшины и военачальники. К моменту появления португальцев в Мономотапе там существовал слой феодализирующейся или уже феодальной знати. Сантуш сообщает, что глава Мономотапы имел в качестве вассалов и данников "различных крупных сеньоров своего королевства, которые представляют собой то же самое, что и титулованные дворяне в Португалии, которые владеют землями и вассалами, и кафры называют их не королями, а энкоссес, или фумос"4. По всей вероятности, Сантуш допускает некоторую модернизацию существовавших в Мономотапе социальных отношений. И все же невозможно себе представить, чтобы здесь речь шла об обычных родоплеменных вождях и старейшинах.
      Фумос - это люди, которые "владеют землями и вассалами", феодалы. Наличие в Мономотапе лиц, имевших в своем распоряжении огромные земельные владения на правах условного или наследственного держания, а также феодально-иерархической структуры общества подтверждается и другими источниками. Хронист А. Бокарро перечисляет среди вассалов Мономотапы правителей: Инаморера, владевшего землями Монгас; Макобе, возглавлявшего Барве; Чиканга, вершившего власть в Маника, и других. Кроме этих наследственных правителей, источники упоминают о должностных лицах, имевших специальные титулы и тоже входивших в верховную знать страны. Наиболее важными из них были нингомоаша - канцлер, мокомоаша - губернатор и амбуйя - министр двора. Все они являлись крупными феодалами, владели землей, имели вассалов5. В то время как у рядовых жителей Мономотапы было, как правило, по одной жене, среди феодальной знати существовало многоженство. По сообщениям хрониста Д. де Гоиша, "они имеют столько жен, сколько могут прокормить, но первая считается как бы сеньорой над другими, и дети от нее являются наследниками"6.
      На вершине социальной и политической пирамиды стоял верховный правитель, также называвшийся мономотапа. Португальские авторы изображали его как всесильного монарха, имевшего право жизни и смерти в отношении подданных. Д. Барбоса писал, что "бенаметапа (так он называл мономотапу. - А. Х.) - величайший государь, имеющий под своим господством много других королей... Ежегодно он посылает во все концы королевства к своим вассалам многочисленных знатных людей, обязанных потушить все огни и дать новый огонь лишь тем, кто его попросит в знак повиновения и подчинения. Те же, кто не сделает этого, считаются мятежниками, и король тотчас посылает для их уничтожения необходимое число людей, и всюду, где они проходят, жители оплачивают все расходы"7. Сантуш утверждает, что ни один человек не говорит с королем или с его женой, не предложив подарка. "Если же он настолько беден, что не имеет ничего, чтобы предложить ему, то несет мешок земли в знак признания своего вассалитета или пучок соломы, которой кроют дома"8. Здесь, несомненно, речь идет о налоге, взимавшемся правителем со своих подданных в виде натуральных податей. Эти поборы можно рассматривать как типичное для всякого феодального общества присвоение на основе внеэкономического принуждения, имевшее форму ренты-налога.
      Не менее характерен для общества феодального типа с развитой сеньориальной структурой страх перед верховным сеньором, вассалом которого считается все население государства. В стране существовал своего рода культ мономотапы, личность которого считалась божественной. Д. де Гоиш сообщает, что жители страны "имеют, согласно религии, несколько священных дней, в число которых входит день, когда родился их король". По сведениям того же автора, "когда мономотапа пьет, кашляет или чихает, все, кто находится в доме, громким голосом желают ему многих лет, и то же делают те, кто находится вне дома..., и это пожелание переходит от одного к другому по всей местности, так что все знают, когда король пьет, кашляет или чихает"9. Любопытны приводимые Гоишем данные о символах власти, которые носил при себе мономотапа: "Этот король использует два знака отличия, из которых один - очень маленькая мотыга с наконечником из слоновой кости, которую он всегда носит за поясом, давая понять своим подданным, что они должны работать и возделывать землю и зарабатывать, чтобы жить в мире, не отбирая чужое, и другой знак отличия - два дротика, показывающих, что с помощью одного он творит правосудие, а с помощью другого защищает свой народ"10.
      Для Мономотапы было характерно своеобразное "сращивание" органов родового самоуправления с аппаратом зарождавшейся государственной власти. Согласно источникам, это раннефеодальное государство ко времени появления португальцев сохраняло еще множество элементов догосударственных форм правления, свидетельством чего, в частности, служит тот факт, что в состав государства входили племенные княжества (Монгас, Барве, Маника и др.), во главе которых стояли наследственные правители - племенные вожди, ставшие своего рода "губернаторами провинций". Наряду с феодальными и родоплеменными институтами существовал и рабовладельческий уклад.







      С начала XVI в. португальцы, привлеченные слухами о баснословных богатствах Мономотапы, начали медленное, но упорное продвижение в глубь страны. К середине века они включили ее в сферу своего политического, идеологического и экономического влияния. Огромную роль в этом сыграли миссионеры-иезуиты, вообще приложившие немало сил к духовному закабалению африканских народов. На протяжении первой половины XVI в. португальская колонизация прибрежных и глубинных районов Восточной Африки шла как бы "двумя эшелонами". Вслед за солдатами и купцами, продвигавшимися вверх по Замбези, шел "второй эшелон" - представители различных религиозных орденов. Первые португальские священники появились в Софале и Мозамбике примерно с 1506 года. В 1560 г. в Мозамбик прибыли три иезуита11. Одним из них был Гонсалу да Силвейра, который за четыре года до того покинул Лиссабон, где имел репутацию весьма красноречивого проповедника. Во время путешествия на Восток он услышал об "империи Мономотапа" и, будучи в Индии, стал добиваться разрешения возглавить миссионерскую экспедицию в эту, по его словам, "духовно пустынную землю". Силвейра прибыл на остров Мозамбик, а затем перебрался на материк и провел семь недель в краале одного африканского вождя в районе нынешнего Келимане, где уговорил этого вождя и 500 его подданных принять христианство. Оставив там двух своих Спутников-иезуитов, он поднялся вверх по Замбези и направился в столицу Мономотапы Зимбабве. Здесь проповедник рьяно взялся за работу, обнаружив истинно иезуитскую изобретательность. В докладе о путешествии отца Гонсалу, составленном иезуитской коллегией в Гоа (1561 г.), говорится: "Мономотапа послал Гонсалу Силвейре большую сумму в золоте, много коров и людей служить ему, так как португальцы сказали ему, что этот падре очень знатен и является одним из главных лиц в Индии. Но падре с великой скромностью и благодарностью за такую щедрость вернул королю его подарки". Дальше в этом документе идет многозначительная фраза, которая показывает, что мономотапа имел уже порядочный опыт общения с португальцами и хорошо изучил их разбойничьи нравы и хищнические повадки: "Король был изумлен, увидев среди португальцев человека, не пожелавшего золота, провизии или людей, которые бы ему служили"12.
      Завоевав таким образом расположение правителя, хитрый иезуит с находчивостью опытного авантюриста тотчас же изобрел еще более эффектный трюк, рассчитанный на то, чтобы окончательно сделать верховного правителя Мономотапы своим духовным пленником: "Однажды, когда он служил мессу, несколько знатных лиц королевства проходили мимо дверей и увидели на алтаре очень красивое изображение нашей мадонны, которое падре привез с собой. Они пошли к королю и рассказали, что падре имеет музинга, то есть очень красивую женщину, в своем доме и что его следует спросить об этом. Король направил ему письмо, в котором написал..., чтобы тот привел ее к нему, так как он очень хочет ее видеть. Падре завернул картину в роскошные ткани и принес королю. Но прежде, чем показать ее, сообщил ему через переводчика, что эта дама - божья матерь и что все короли и императоры мира - ее слуги". Мономотапа и его мать были в восторге от картины, которую Силвейра им подарил. Действуя столь ловко, оборотистый монах быстро продвигался к намеченной цели: примерно через 25 дней после его прибытия в страну ему удалось обратить в христианство главу государства, его мать и знатнейших людей13.
      Деятельность Силвейры вызвала растущее беспокойство у арабских купцов, которые опасались, что, став христианином, мономотапа запретит торговлю с мусульманами и будет продавать золото португальцам. Арабы убедили мономотапу, что Силвейра - португальский шпион, "наговорив ему столь много, что он приказал предать его смерти в тот же день"14. Пожалуй, ни одно событие в Африке в течение второй половины XVI в. не привлекло внимание Европы в такой степени, как убийство этого иезуита. По словам Дж. Даффи, "на короткое время внимание Рима и Лиссабона было сосредоточено на далекой африканской реке"15. Впрочем, расправа с миссионерами не была редким явлением. Почему же убийство Силвейры вызвало такой резонанс? Есть основания думать, что шумиха вокруг смерти иезуита искусственно раздувалась португальцами, так как давала удобный предлог для военного вмешательства в дела Мономотапы и установления своего контроля над ее золотыми рудниками.
      Как только известие об убийстве достигло Португалии, началась подготовка военной экспедиции, официальной целью которой было наказание мономотапы за смерть Силвейры. Предстоящая война советом высших прелатов церкви была объявлена "справедливой". Характерную черту португальской колониальной политики всегда составляло сочетание грубого насилия с изуверским ханжеством и фарисейством. Осуществляя захватнические, грабительские войны, колонизаторы заботились о том, чтобы подвести под свои действия морально-юридическое "основание" и придать им "законный характер". Иллюстрацией тому может служить составленный упомянутым советом документ от 23 января 1569 г., в котором указывалось, что "императоры Мономотапы часто убивают и грабят своих вассалов и невинных людей и чинят другие дурные дела и тиранства по самым ничтожным поводам... Один из этих императоров приказал убить падре Гонсалу, который приехал проповедовать веру Христа от имени короля, нашего сеньора, и как его посол, посланный вице-королем Индии...". Поэтому, говорилось далее, "будет вполне справедливо начать войну, низложить королей и сеньоров, которые этому сопротивляются, и назначить других"16.
      Обвиняя африканцев в убийствах, насилиях и грабежах, португальские колонизаторы под шумок этих разговоров готовили кровопролитную войну против Мономотапы. В 1557 г. на португальский трон вступил король Себастьян. Обуреваемый честолюбивыми стремлениями, он мечтал о захвате огромных колониальных владений в Африке, простиравшихся южнее Замбези, от Индийского до Атлантического океана. В качестве первого шага к осуществлению этого плана Себастьян решил прибрать к рукам золотые рудники Мономотапы. Для их захвата и эксплуатации снаряжалась экспедиционная армия. Предлогом для экспедиции было объявлено убийство Силвейры. Идея короля вызвала оппозицию со стороны меньшинства в королевском совете. В конце концов был достигнут компромисс: прежде, чем начать военные действия, командующий экспедицией направит мономотапе ультиматум: в связи с убийством португальских подданных, в том числе Г. да Силвейры, мономотапа должен был разрешить свободный въезд в свою страну португальским торговцам и миссионерам и уплатить компенсацию за "прошлые обиды". Кроме того, ему предлагалось изгнать из пределов государства арабов - главных торговых конкурентов португальцев в Восточной Африке. Командующим экспедицией, которому поручалось вручить ультиматум африканскому правителю, был назначен бывший генерал-губернатор Индии Ф. Баррету, заранее получивший титулы губернатора отторгнутых от Мономотапы земель и "завоевателя рудников"17, что прямо свидетельствовало о цели экспедиции. В качестве главного советника к Баррету был приставлен иезуит Ф. де Монкларуш, который являлся одним из двух миссионеров, сопровождавших Силвейру в Восточной Африке. В экспедиции принял также участие великий магистр ордена св. Яго В. Ф. Омем. В распоряжение Баррету была предоставлена тысяча добровольцев, в том числе много дворян, которым были пожалованы крупные суммы из королевской казны и обещано возобновлять ежегодно эти пожалования до тех пор, пока экспедиция не достигнет желаемого результата. Экспедицию щедро снабдили оружием, амуницией, вьючными животными и всевозможными припасами. Королевский двор и дворянство Португалии жаждали золота. Ради него они готовы были на любые преступления. В Мономотапе "рыцари наживы" надеялись найти то, о чем грезили. По свидетельству современника, "ввиду новизны этой экспедиции, а также того, что ее целью было открытие золотых рудников, весь Лиссабон был приведен в волнение". Королевский двор принял решение ежегодно до тех пор, пока завоевание не будет закончено, предоставлять Баррету 100 тыс. крузадо и 500 человек. "По его приказам чиновники казначейства Индии должны доставлять средства для снабжения провизией его флота"18.
      Баррету отплыл из Лиссабона в апреле 1569 г. на трех судах и, прибыв в Восточную Африку в ноябре, разбил лагерь в Сена. С началом сезона дождей многие члены экспедиции заболели лихорадкой. Португальцы заподозрили живших неподалеку арабов в отравлении продуктов. Тогда Баррету приказал окружить арабскую деревню и убить всех, кто попадется на пути. Не щадили ни женщин, ни детей. Португальцы привязывали жителей деревни попарно к пушкам. Выстрелы разрывали несчастных на куски19. Тем временем Баррету послал своего эмиссара к мономотапе, чтобы получить разрешение пройти в район рудников в Маника. Посланец, добравшись до резиденции мономотапы, стал разговаривать с ним с "позиции силы". Как сообщает современников день аудиенции эмиссар "направил какого-то португальца со стулом и ковром, которые были помещены напротив трона мономотапы и поблизости от него, после чего посол вошел со всеми португальцами, которые были (вопреки принятому в Зимбабве этикету. - А. Х.) одеты, обуты и с оружием... Мономотапа встал со своего трона и любезно приветствовал его"20.
      Вскоре эмиссар вернулся в Сена, сообщив, что правитель Мономотапы согласился удовлетворить требования португальцев21. Получив столь ободряющее известие, Баррету с 500 оставшимися в живых мушкетерами направился на юг. Ему предстояло пройти через земли Китеве, владыка которого был в полувассальной зависимости от мономотапы. По свидетельству Сантуша, Баррету пришлось вести "великие и жестокие войны с Китеве, королем земель между Софалой и Маника, ибо тот постоянно старался помешать ему пройти к упомянутым рудникам, расположенным в королевстве одного из его соседей по имени Чиканга, а губернатор не мог достигнуть рудников, не пройдя через все королевство Китеве... Причиной его отказа было отчасти нежелание, чтобы португальцы имели дело и торговлю с его врагом Чиканга и доставляли в его страну много тканей и бус для обмена их на золото из его рудников, благодаря чему тот мог стать богатым и могущественным..., а отчасти нежелание, чтобы португальцы получили сведения о его стране, пересекая все его королевство"22. Правитель Китеве призвал своих подданных оказать упорное сопротивление португальцам. По свидетельству Сантуша, он дал незваным пришельцам "много сражений, выступая против португальцев очень храбро и доставляя Баррету много трудностей...". Вооруженные лишь стрелами и дротиками, африканцы воочию убеждались в превосходстве огнестрельного оружия европейцев. Будучи не в состоянии противостоять этому оружию в открытом бою, они прибегли к тактике пассивного сопротивления: прятали на пути следования португальцев продовольствие, уходили из деревень в леса, затрудняя тем самым продвижение европейцев в глубь страны. Однако португальцам удалось добраться до города, где жил Китеве, который вынужден был бежать в горы со своими женами и большинством горожан. Баррету предал город огню23. Совершив этот традиционный мрачный церемониал португальских колонизаторов, Баррету с оставшимся войском направился в район золотых рудников. По свидетельству Сантуша, правитель княжества Чиканга послал встретить Баррету на пути с множеством провизии и коров. В ответ же он получил ткани и бусы. Воспользовавшись излишней доверчивостью этого вождя, Баррету сумел навязать ему соглашение, по которому португальцы впредь приобрели право беспрепятственного въезда в Маника и свободного обмена своих товаров на золото. Заключив столь выгодный договор, пришельцы обрели уверенность, что сумеют быстро прибрать к рукам золотые рудники. Но их ждало горькое разочарование. "Когда португальцы оказались в стране золота, - писал Сантуш, - они думали, что тотчас же смогут наполнить им мешки и унести столько, сколько найдут. Но, когда они провели несколько дней около рудников и увидели, с какими трудностями, трудом и риском для жизни кафры (африканцы. - А. Х.) извлекают его из недр земли и скал, их надежды были развеяны". После этого Баррету решил вернуться в Софалу, пройдя тем же путем, каким пришел в Маника, и готовясь к новым сражениям с владыкой Китеве. Но последний не рискнул оказать сопротивление европейцам и послал Баррету предложения о мире, "которые тот принял с большой радостью, желая обеспечить этот путь для торговцев из Софалы"24. Согласно договору, португальцы должны были выдавать Китеве ежегодно 200 кусков ткани, а взамен он обязывался разрешать им свободный проход через свои земли.
      После похода в Маника войско Баррету направилось в Чикова, где, по слухам, находились серебряные рудники. Для этого ему предстояло пройти через земли монгас - вассалов мономотапы, которые, по словам Сантуша, были "расположены на южном берегу реки (Замбези. - А. Х.), как и Сена, и Тете". Сантуш характеризует монгас как "черных язычников, очень храбрых и самых воинственных из всех племен, которые жили тогда на этих реках, и поэтому они доставили великие трудности нашим завоевателям, с которыми у них было множество битв"25. В боях с португальскими завоевателями монгас проявляли исключительное упорство и мужество26. Так, перед одним из сражений вперед вышла старая женщина, которая, бросив горсть пыли в сторону португальцев, заявила, что ослепит их всех, после чего их легко будет разбить и взять в плен. Африканцы двинулись на пришельцев, настолько уверенные в победе, что взяли с собой веревки, чтобы связать португальцев, как овец. Однако ударом из Фальконета была убита предрекавшая гибель врагу женщина. "Кафры были крайне удивлены неожиданным событием и опечалены смертью своей колдуньи, на которую очень надеялись. Однако они были не так напуганы, чтобы оставить битву, а, наоборот, начали ее и сражались весьма храбро"27.
      Баррету приказал подпустить наступавших плотными рядами монгас поближе, а затем с близкого расстояния открыть по ним огонь из Фальконетов и ружей. По словам де Коуту, "этим залпом было убито столько людей, что поле покрылось трупами, а когда дым рассеялся, кавалерия и пехота атаковали приведенную в замешательство толпу кафров. Их рубили до тех пор, пока они не отступили, оставив на поле боя более шести тысяч трупов, не считая многих, умерших в пути"28. Два дня спустя произошло еще более яростное сражение. Монгас использовали боевой порядок в виде полумесяца, который позже применили зулусы в борьбе с англичанами29. В третьем бою португальцы были вынуждены защищаться за частоколом, а затем отступить в Сена. Отряд Баррету уменьшился до 180 человек. Это были уже не прежние блиставшие выправкой и верившие в легкий успех, самонадеянные солдаты, а истощенные и больные люди, думавшие только о том, как бы "поскорее выбраться из проклятого африканского ада". Через две недели после возвращения в Сена, в мае 1573 г., Баррету умер от лихорадки. Его преемник В. Ф. Омем погрузил остатки разбитого войска на корабли и отплыл в Европу30. Итак, первый этап войны Португалии против Мономотапы закончился для португальцев бесславно. Колонизаторы на горьком опыте убедились, что захват золотых рудников - дело нелегкое. Воинственность и свободолюбие местных народов, силу и масштабы их сопротивления они явно недооценили.
      В 1574 г. Омем, собрав новую армию, отплыл в Софалу. Прибыв в этот порт, он направился к золотоносным землям Маника, путь к которым снова лежал через земли вождя Китеве. На этот раз Китеве решительно отказался пропустить европейцев, поскольку опасался, что, как только рудники будут открыты, одежда и бусы, получаемые благодаря торговле с португальцами, пойдут к Чиканга31. Будучи не в состоянии воспрепятствовать продвижению конкистадоров силой оружия, Китеве прибег к прежней тактике. Он приказал спрятать все продовольствие и засыпать колодцы. Относившийся к африканцам со свойственным португальцам презрением, де Коуту в данном случае не мог скрыть своего восхищения их изобретательностью. "Это показывает, - писал он, - что кафры уж не такие варвары, чтобы не суметь использовать ту же стратегию, которую применяли короли Персии..., когда в их королевство вторглись турки"32. После ряда стычек с аборигенами Омем достиг заветной цели и разбил свой лагерь недалеко от места, где находится современный Умтали. Осмотрев рудники, португальцы еще раз убедились, что без применения механизированного труда добыча руды будет малоэффективной. Вернувшись в Софалу, Омем решил повторить попытку завоевать Чикова, серебряные рудники которой, как он надеялся, могли бы с лихвой вознаградить его за неудачу. В Чикова португальцы предприняли интенсивные поиски серебряных рудников. Здешние жители прибегли к проверенной тактике, убегая из деревень в леса и унося с собой все продукты. Сантуш сообщает по этому поводу: "Ни один кафр не осмеливался указать точное местонахождение рудников, ибо они очень боялись, что португальцы после открытия этих рудников отнимут у них земли и выгонят их, и потому теперь все бежали, оставив страну португальцам, а также и для того, чтобы кто- нибудь из них не мог быть схвачен и принужден силой или пытками раскрыть тайну"33. Африканцы в борьбе с португальскими колонизаторами проявили массовой героизм. Народ Чикова, поголовно ушедший в леса, продемонстрировал не только большую силу духа и готовность к самопожертвованию, но и высокую степень организованности. Как видно из источников, не нашлось ни одного предателя, несмотря на "обещания и щедрые подарки, которые губернатор предложил каждому, кто покажет эти рудники"34. Тогда губернатор покинул стоянку и спустился вниз по реке к Сена, оставив в лагере 200 солдат. Укрывшись за частоколом в Чикова, они оказались в необычайно трудном положении, будучи со всех сторон окружены враждебным населением, стремившимся во что бы то ни стало избавиться от ненавистных чужеземцев. "Солдаты оставались в этом месте несколько месяцев, но не нашли никого, кто бы показал им то, что они желали знать, никого, кто бы продал им за деньги провизию, которую они просили, и потому они были вынуждены отнимать ее силой у кафров"35. Понимая, что штурм укрепленного португальского форта - дело рискованное, африканцы покончили с врагами с помощью хитрости. Они послали в португальский лагерь представителей, которые обещали показать, где находятся серебряные рудники. Оставив 40 человек для охраны форта, солдаты двинулись вслед за проводниками. Но, как только португальцы вступили в густые заросли, вышли из засады три тысячи вооруженных африканцев. Колонизаторы, атакованные со всех сторон, были почти все уничтожены. После этого удалось преодолеть и сопротивление гарнизона в форте.
      Таким образом, попытки Баррету и Омема овладеть местными богатствами окончились провалом. Португальцы не рисковали выходить далеко за пределы своих крепостей в Тете, Сена, Мозамбике, Софале и других местах, расположенных вблизи побережья. Но и там их жизнь не была безмятежной. Сантуш замечает, что "многие катастрофы случались с португальцами из-за их великой самоуверенности в этих землях и презрения, с которым они относились к кафрам"36. Хронист, отнюдь не питавший теплых чувств к африканцам, вынужден был признать, что конкистадоры часто терпели военные неудачи в борьбе с африканцами из-за своей кичливости, спеси, презрительного отношения к местному населению и недооценки интеллектуальных возможностей аборигенов. Однако с течением времени португальцы, получившие не один горький урок в сражениях с африканцами, постепенно вынуждены были менять свои оценки и стали считать их серьезными противниками: сильными, ловкими, храбрыми, умными и необыкновенно находчивыми.
      В 90-х годах XVI в. португальским пришельцам пришлось вести изнурительную войну с воинственным и свободолюбивым племенем мазимба (зимбас), жившим на северном берегу Замбези, напротив форта Сена37. А в начале XVII в. Мономотапа переживала значительные внутренние трудности вследствие восстаний вассально зависимых князей против центральной власти. Португальцы использовали эти междоусобные войны и в ряде случаев выступали подстрекателями. С помощью дипломатии, подарков и угроз им удалось добиться разгрома войсками мономотапы племени монгази, жившего на правом берегу Замбези38. Еще в конце XVI в. правителем Мономотапы стал Гатси Русере (1596 - 1627 гг.). Он вначале делал вид, что сотрудничает с колонизаторами. Но затем, накопив силы, начал бороться против них.
      Длительная подготовка его к борьбе объясняется, по-видимому, тем обстоятельством, что к этому времени португальцы стали активной политической и военной силой в Юго-Восточной Африке. Им удалось вытеснить из бассейна Замбези и с побережья Индийского океана арабских торговцев, оказывавших на протяжении всего XVI в. энергичное сопротивление проникновению в этот район португальцев. Борьба за высокодоходную торговлю с Мономотапой изобиловала острыми коллизиями, включая вооруженные столкновения, нападения, грабежи, интриги, заговоры, попытки привлечь на свою сторону африканских вождей, межплеменные конфликты и войны. Португальцы неоднократно приходили на помощь мономотапе и при этом каждый раз извлекали для себя выгоды в торговле и в использовании золотых и серебряных рудников. Первый раз они помогли Гатси Русере в 1597 - 1599 гг., когда против него восстал вождь Чунзо. В 1607 г., когда против мономотапы поднял восстание Матузианье, объявивший себя правителем Каранга, Гатси Русере оказал поддержку португальский купец из Тете Диогу Симоэнс Мадейра. Он сформировал небольшое войско из европейцев, вооруженных аркебузами, и, одержав ряд побед над Матузианье, вернул правителю Каранга почти все потерянные территории. За оказанную услугу пришлось дорого заплатить: португальцы еще более укрепили свои политические и экономические позиции в стране. Видимо, под их прямым нажимом мономотапа пожаловал Мадейре район Иньябанзо на правах личной собственности, уступил королю Португалии золотые и медные рудники, а также разрабатывавшиеся месторождения железа и олова. Под документом, санкционировавшим эту сделку, мономотапа собственноручно поставил три креста. С португальской стороны документ подписал Мадейра39.
      Это кабальное соглашение, насильственно навязанное африканскому правителю, фактически отдавало в руки португальцев огромные богатства Мономотапы. По-видимому, для того, чтобы подкрепить эти требования более убедительными аргументами и сделать их более "доходчивыми" для мономотапы, португальцы в августе 1607 г. устроили в его присутствии на берегу Мазоэ парад своих войск. Это, видимо, возымело эффект, так как мономотапа в тот же день согласился подписать документ. Однако действия Гатси Русере отнюдь не свидетельствовали о его полной капитуляции перед европейцами. Это был с его стороны лишь тактический маневр. Не имея достаточно сил для вооруженного отпора завоевателям и вынужденный отбивать атаки восставших вассалов, Гатси Русере вначале умело использовал действия португальцев в своих интересах, расправившись с их помощью с опасными соперниками. В то же время с большой долей уверенности можно предположить, что, оставаясь лояльным к португальцам, Гатси Русере рассматривал их как истинных и потенциальных соперников и, не теряя времени, накапливал силы для отпора завоевателям, военную тактику и оружие которых он тщательно изучал. Подписание мономотапой кабального соглашения с португальцами 1 августа 1607 г. обычно рассматривается буржуазными историками как триумф португальцев и полная капитуляция мономотапы. На наш взгляд, это соглашение было со стороны мономотапы вовсе не предательством интересов африканского населения, а вынужденным актом, своего рода "дипломатической хитростью" с целью выиграть время, необходимое для подготовки вооруженного отпора. Последующие события показали, что мономотапа вовсе не собирался выполнять условия соглашения, которые так и остались на бумаге. По-видимому, сами португальцы догадывались, что мономотапа ведет с ними сложную игру с тем, чтобы воспользоваться их помощью для укрепления своей власти, а потом освободиться от них. Недаром колонизаторы добивались, чтобы он послал двух своих сыновей к Д. С. Мадейре в качестве заложников. Живя в Тете, они были окрещены под именами Филиппа и Диогу и получили воспитание и образование под руководством монахов-доминиканцев40.
      Когда известие о кабальном договоре, навязанном мономотапе, достигло Мадрида, оно вызвало ликование королевского двора и его окружения. Испанский король Филипп III (в 1581 г. Португалия была присоединена к Испании) в предвкушении золота и серебра, которые, по его расчетам, должны были теперь потоком хлынуть из Африки в его казну, начал принимать спешные меры, чтобы столь неожиданно свалившееся на него богатство не выскользнуло из рук. В письме-инструкции (март 1608 г.) вице-королю Индии он приказал произвести реорганизацию колониальной администрации в Восточной Африке. С этой целью был назначен капитан-жерал (главнокомандующий). Это - высшее должностное лицо в Юго-Восточной Африке, которое, в свою очередь, подбирало капитанов отдельных фортов и регионов (капитаны в португальских колониях были облечены как военной, так и гражданской властью и имели весьма широкие права). Главная их задача состояла в поисках и эксплуатации золотых и серебряных рудников, на скорейшей разработке которых король настаивал. В письме-инструкции предусматривались постройка и усиление ключевых крепостей не только вдоль всего побережья, но и в глубинных районах Юго-Восточной Африки. В то же время король рекомендовал, чтобы будущий капитан-жерал не вмешивался во внутренние дела верховного правителя Мономотапы, дабы не оказаться втянутым в сложные перипетии африканской политики.
      В июле 1609 г. в Сена прибыл новый капитан-жерал Э. де Атайде. Послы мономотапы потребовали подарков ("куруа"), которые по традиции каждый новый португальский командующий должен был посылать правителю Мономотапы при вступлении в должность. Э. де Атайде посулил дать ткани, но не выполнил своего обещания. Действия колонизаторов, которые хищнически грабили страну, их алчность, жестокость и необузданный произвол вызывали всеобщую ненависть к ним. Отказ платить "куруа" явился поводом для открытого выступления жителей Мономотапы против португальцев. 1609 год стал тем рубежом, когда Гатси Русере перешел от накапливания сил к открытой борьбе против колонизаторов. Верховный правитель Мономотапы приказал отнять у португальских купцов все товары, которыми они торговали в его землях41. Этот акт мономотапы получил название "эмпата". Конфискацией португальской собственности, проведенной по всей стране, и убийством нескольких купцов правитель Мономотапы бросил открытый вызов португальцам, желая пресечь их произвол и избавиться от их контроля. Тогда Э. де Атайде решил начать войну против Мономотапы, получив поддержку со стороны португальских офицеров, которым военные действия сулили рабов, золото и другую богатую добычу42. В июле 1613 г. пришел приказ об отставке Э. де Атайде. Он отправился в Индию, но умер по дороге, оставив собственность в золоте и слоновой кости стоимостью в 110 тыс. крузадо43. Преемником Атайде стал Д. С. Мадейра. В 1614 г. он получил письмо от верховного правителя Мономотапы, в котором тот писал, что при условии, если ему будет прислано новым капитан-жералом товаров на 4 тыс. крузадо в качестве "куруа", Мадейра сможет пользоваться серебряными рудниками Чикова. Мадейра тотчас же послал требуемые товары. Тогда мономотапа направил своего человека к новому капитан-жералу, чтобы передать ему рудники. 15 апреля 1614 г. Мадейра вышел из Тете с сотней португальских солдат, с 600 воинами-банту и многочисленными рабами, несшими имущество и съестные припасы. 8 мая экспедиция достигла Чикова, где Мадейра построил форт Сан-Мигел. Посланец мономотапы не смог или не захотел указать местонахождение рудников, а вождь Чикова бежал, как только стала известна цель экспедиции. По требованию Мадейры верховный правитель прислал другого человека, по имени Черема. Когда Мадейра спросил его о местонахождении рудников, Черема "притворился, что ничего не знает о них, и сказал, что когда нужно серебро ему, то он приносит в жертву овец и куриц..., во сне они указывают ему, где находится серебро". Несмотря на подарки и увещевания, Черема показал только отдельные куски руды, но не сказал, где находятся сами рудники. Мадейра приказал жестоко избить его, бросить в тюрьму и "охранять так, чтобы ни один кафр не мог говорить с ним". Тогда Черема попросил о встрече с Мадейрой и сказал, что он не показывает рудники "из страха перед мономотапой, который, хотя и послал его показать их, тайно приказал ему не делать этого"44.
      Мадейра и его войско из-за отсутствия достаточного количества провизии не могли долго находиться в Чикова и, 24 июня 1614 г. покинув этот край, прибыли в Сена. По желанию испано-португальского двора Мадейра отправил солдат в Мозамбик, которому угрожало вторжение голландских конкистадоров. Выполнив этот приказ и не будучи в состоянии вести войну против Мономотапы, Мадейра решил задобрить ее правителя подарками, послав ткани и шелковое знамя. Он вернул мономотапе его старшего сына Филиппа, который возвратился к отцу в португальском костюме. Тот приказал ему тотчас же переодеться в традиционную одежду каранга. Позднее Филипп, имевший свои цели, бежал к португальцам. Мономотапа, взбешенный изменой сына, обещал награду тому, кто убьет предателя, и решил начать войну против португальцев. Главная причина такого решения крылась в нежелании отдать иноземным пришельцам Чикова45. Этого он добился, успешно атаковав в марте 1615 г. форт Сан-Мигел.
      В 1619 г. в Тете прибыл вновь назначенный капитан-жерал Н. А. Перейра с инструкциями короля Филиппа сохранить хорошие отношения с мономотапой и продолжать поиски золотых, серебряных и медных рудников. На нового капитан-жерала возлагались серьезные надежды - захватить столь желанные рудники. Перейре предписывалась "приступить к завоеванию с достаточным числом дисциплинированных солдат, привыкших к климату Мономотапы, обменяв для этого солдат, посланных из Лиссабона, на солдат, находящихся в крепости Мозамбик". Однако все усилия конкистадоров завладеть серебряными рудниками наталкивались на упорный отказ африканцев открыть их местонахождение46. Буржуазные историки обходят молчанием тот поразительный и волнующий исторический факт, что в течение многих десятилетий народ Мономотапы, несмотря на всевозможные ухищрения колонизаторов, прибегавших к подкупам, угрозам и репрессиям, скрывал от них местонахождение рудников. Эпопея героической и полной актов самопожертвования борьбы аборигенов за спасение природных богатств своей страны должна быть яркими буквами вписана в историю борьбы народов Африки против колониализма.
      В 1627 г. верховным правителем Мономотапы стал Капранзине, сын Гатси Русере. В ноябре 1628 г. Перейра направил к нему своего эмиссара Ж. де Барруша, но новый мономотапа приказал объявить "эмпата" по всей стране47. Некоторые буржуазные историки пытались объяснить эту акцию отсутствием или недостаточной ценностью подарка, который прислал Перейра Капранзине48. Это объяснение представляется малоубедительным. В действительности мономотапа был обеспокоен растущей активностью португальцев и их упорными попытками завладеть рудниками и установить контроль над его страной. Это беспокойство не осталось не замеченным португальцами.
      Капранзине решил оказать вооруженное сопротивление захватчикам. Став во главе большого войска, мономотапа атаковал форты Массапа и Луанзе. Португальцы двинулись на помощь осажденным. Решительная битва произошла около Луанзе в декабре 1628 года. Капранзине был разбит и некоторое время спустя низложен. Новым мономотапой стал ставленник португальцев Мануза (по другим источникам, Мавура), дядя Капранзине49. 24 мая 1629 г. португальские пришельцы заставили Манузу подписать кабальный договор, в котором тот признал себя вассалом короля Португалии. Согласно договору, мономотапа давал португальцам разрешение искать и эксплуатировать рудники драгоценных металлов. Он обязался в течение года изгнать из своей страны всех мусульман и разрешить португальцам конфисковать их имущество, отказался от претензий на земли, прилегающие к крепости Тете, и сам должен был посылать три куска золота каждому новому капитану Мозамбика. Миссионерам было позволено строить церкви по всей стране. Португальские послы освобождались от церемоний, предусмотренных местными традициями. Мономотапе предлагалось предоставить свободу действий португальским торговцам и не укрывать беглых рабов. Через восемь месяцев после подписания кабального договора Мануза согласился исповедовать христианство50. Договор, заключенный с марионеточным правителем, получил одобрение мадридского двора. Дж. Даффи пишет: "Первый раз в истории колонии португальцы добились нелегкого господства над большей частью племен макаранга"51.
      В апреле 1631 г. король Филипп IV направил инструкции вице-королю Индии, в которых настоятельно требовал принять меры для открытия и разработки золотых, серебряных и медных рудников Мономотапы. Вице-королю предписывалось построить крепость в центре страны и укрепить устья рек Келимане и Луабо. Три куска золота, которые обязался посылать мономотапа, предлагалось отправлять в Мадрид. "Зная, что одно из главных условий договора, заключенного с мономотапой, - писал король, - состояло в том, что он должен быть моим вассалом и давать ежегодно три куска золота капитанам Мозамбика и что они должны посылать ему взамен какой-либо подарок, считаю нужным сообщить вам, что, поскольку эти три куска золота даются как знак подчинения и вассалитета, следует представлять мне лично эту дань"52. Между тем Капранзине, оправившись от поражения, не оставил намерений изгнать европейцев. К 1631 г. он объединил под своими знаменами большое число враждебно настроенных к португальцам вождей, включая и вождя Маника.
      Освободительная война, начатая против португальских захватчиков народом каранга под руководством Капранзине, заслуживает внимания не только благодаря своим масштабам, но и как яркое свидетельство солидарности различных африканских племен и тенденции к консолидации всех сил в борьбе против завоевателей. После ряда сражений португальцы были загнаны в форты Сена и Тете. На помощь осажденным поспешил капитан Мозамбика, который нанес Капранзине поражение. По словам Даффи, "Лиссабон был окрылен такими новостями и упорно твердил о возрождении планов эксплуатации неоткрытых рудников, но все эти попытки были бессистемными и, как всегда, безуспешными. Первым практическим результатом того, что они имели марионеточного мономотапу, явились энергичная экспансия миссионерской активности и крах африканского сопротивления. Отдельные португальцы с помощью подарков или подкупов, а также взяток и угроз смогли овладеть великими путями на Замбези, которой они управляли"53. С помощью своей марионетки-мономотапы португальцы открыли в бассейне Замбези ряд факторий, установив полную монополию на торговлю в этом районе. Образовался контролируемый ими единый торговый район Марамука, где африканцы были вовлечены в торговлю с европейцами, которая носила неэквивалентный характер. Торговый обмен сопровождался, а чаще всего заменялся внеэкономическим присвоением.
      Мануза умер в 1652 г., после 22 лет правления, в течение которых он был послушным орудием в руках португальских хозяев. Законный наследник трона мономотапы - сын Капранзине задолго до этого был вывезен португальцами в Гоа, где его определили в орден доминиканцев. Португальцы провозгласили новым мономотапой сына Манузы, который принял христианство, и это событие с огромной помпой было отпраздновано в Лиссабоне и в Риме54. Однако радость была преждевременной. Хотя португальцам удавалось сажать на трон в Мономотапе своих марионеток, в стране нарастало антипортугальское движение, которое охватывало все новые и новые районы. Вскоре колонизаторам пришлось иметь дело с человеком, который положил конец португальскому засилью в Мономотапе. Имя этого человека - Домбо Чангамире - сейчас незаслуженно забыто, хотя оно должно занять свое место в ряду самых выдающихся фигур в истории африканского континента. Его происхождение неизвестно. По-видимому, он был вождем племени розви - давнего соперника каранга. Мономотапа пожаловал ему земли, соседствовавшие с "королевством" Бутуа. Чангамире вел войну против Бутуа и овладел этим "королевством". Провозгласив себя вождем Бутуа, Чангамире начал вооруженную борьбу против ненавистных ему европейцев. Ему тайно помогал и сам мономотапа, не решившийся, однако, на открытое выступление против португальцев. В борьбе против чужеземцев Чангамире опирался на поддержку подавляющего большинства коренного населения.
      Португальские колонизаторы, уверенные в своей полной безнаказанности благодаря обладанию огнестрельным оружием, грабили, убивали и обращали в рабство местное население. При этом среди них функции были четко распределены: солдаты убивали, торговцы покупали и перепродавали родственников и имущество убитых, священники отпускали грехи солдатам и купцам. Все они наживали огромные богатства на продаже в рабство десятков тысяч африканцев. Мономотапа Мануза признавал, что португальские торговцы "причиняли огромный вред туземцам, убивая одних, раня других, воруя их сынов и дочерей, а также коров из их стад"55. Особенно дикий произвол чинили португальские колонизаторы в Маника и других районах добычи золота. Они прибегали к изощренным пыткам, чтобы заставить местных жителей указать, где находятся рудники. Но их усилия были тщетными: они обычно не могли получить нужных сведений. К тому же многие аборигены бежали из этих районов, которые вскоре почти совсем обезлюдели. Насилие и произвол португальцев повсюду вызывали чувства негодования и ненависти. В конце XVII в. эти чувства нашли выход в вооруженном восстании Чангамире против португальского господства. Накопившееся возмущение вызвало взрыв, против которого оказались беспомощными и более совершенное оружие и военная организация европейцев. По словам историка Аксельсона, "волна общего чувства преодолела даже страх туземцев перед превосходством португальцев в оружии, и последние... были вдребезги разбиты"56.
      Восстание началось в 80-х годах XVII века. Первая битва между Чангамире и португальцами произошла у Маунго. Она продолжалась целый день. Воины Чангамире пять раз атаковали оборонявшихся португальцев. Хотя африканцы несли тяжелые потери, они вновь и вновь бесстрашно бросались на врага. Африканским лучникам нелегко было противостоять европейским мушкетам и аркебузам, но слабость своего оружия они восполняли необыкновенной силой духа и отвагой. Наступила ночь, а битва все продолжалась. Португальцы спешно укрепляли свой лагерь. Тогда Чангамире прибег к военной хитрости, свидетельствовавшей о его воинском даровании. Он приказал разжечь костры в разных местах на значительном расстоянии друг от друга. В португальском лагере решили, что это лагерные огни вновь прибывших подкреплений противника. Среди африканских войск в португальском лагере началась паника, и многие африканские рекруты бежали. За ними вынуждены были последовать и португальцы. Уловка Чангамире принесла ему успех. На сторону победоносного африканского вождя переходили все новые и новые племена, и его силы быстро увеличивались. Вскоре под его контролем оказалась вся северная часть современной Родезии. Португальцы перешли к обороне. Вокруг Сена и Тете спешно возводились крепостные стены. В феврале 1687 г. совет по делам заморских территорий рекомендовал отправить значительное число солдат в форт Мозамбик, "ибо эта крепость - единственный якорь спасения"57.
      В начале 90-х годов XVII в. умер мономотапа Мукомбве. Правителем стал его брат Ньякамбиро. Он пошел на открытый союз с Чангамире и посоветовал ему атаковать португальские форты. Опираясь на военную и моральную поддержку мономотапы, Чангамире в ноябре 1693 г. внезапно напал на форт Дамбараре. Застигнутые врасплох португальцы не смогли оказать сопротивления и были разгромлены. Это страшное поражение повергло португальцев в отчаяние. В поисках выхода они направили специальный отряд в Зимбабве с целью убить мятежного мономотапу. Однако отряд встретил у резиденции вождя столь многочисленную охрану, что в панике бежал, преследуемый африканцами. Между тем победоносные войска Чангамире заняли почти все земли каранга, блокировав португальские форты Сена и Тете. Не успев возвести крепостные стены вокруг города, обитатели Сена расставили вооруженные патрули на улицах и поставили пушки у городских ворот. Войска Чангамире освободили от португальцев Манику. Португальские торговцы и резиденты бежали в Софалу. Лишь внезапная кончина в середине 90-х годов Чангамире несколько изменила положение. По-видимому, он был умерщвлен наемниками португальцев.
      Несмотря на смерть Чангамире, поднятое им восстание нанесло сокрушительный удар португальцам в Юго-Восточной Африке. Оно положило конец португальскому политическому влиянию за пределами нынешних границ Мозамбика. Восстание Чангамире окончательно подорвало также и могущество Мономотапы. Некогда великая "империя" распалась на части и потеряла свое былое значение. В результате португальской колониальной экспансии и междоусобных войн внутри государства Мономотапа народ каранга оказался раздробленным. С этого времени каждое племя стало рассматривать себя как независимое. Практически португальская экспансия была главной причиной распада государства Мономотапа, завершившегося в начале XVIII века. Мономотапа сохранил лишь маленький район к югу от Замбези. Его власть стала пустой фикцией. В ряде случаев он являлся марионеткой в руках хозяйничавших в стране португальцев. Огромная территория между Замбези и Северным Трансваалем оказалась под властью династии Чангамире, которая правила здесь почти до середины XIX века.
      В течение долгого времени португальские колонизаторы не могли установить полный политический и идеологический контроль над этим государством. Борьба с народом каранга на протяжении почти двух веков стоила им таких огромных материальных и людских потерь, что это сопротивление можно рассматривать как один из факторов, обусловивших последующее крушение португальского колониального могущества в Восточной Африке и потерю португальцами всех владений за пределами современного Мозамбика. За государством Мономотапа должна быть признана, в частности, та историческая заслуга, что оно нанесло португальской колониальной империи серьезный удар в одном из жизненно важных для него районов. Народ каранга совершил замечательный подвиг, проявив лучшие качества африканцев - несгибаемое мужество, силу духа и неукротимую страсть к свободе. В упорных сражениях с колонизаторами формировались традиции освободительной борьбы, которые, подобно эстафете, передавались затем от одного поколения к другому. Эти славные традиции вдохновляют ныне народы португальских колоний в их борьбе с империалистическими угнетателями.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Подробнее см. Л. А. Фадеев. Мономотапа. Древняя африканская цивилизация. "Африканский этнографический сборник". IV. 1962; его же. Буржуазная историография генезиса средневековых государств банту в Юго-Восточной Африке. "Вопросы истории", 1962, N 4; его же. Мономотапа. (Опыт исследования общественно-экономического строя народов междуречья Замбези - Лимпопо в средние века). "Советская этнография", 1961, N 3.
      2. J. dos Santos. Ethiopia Oriental. In: G. M. Theal. Records of South-Eastern Africa. Vol. VII. Cape Town. 1964, pp. 272 - 274. Племенной состав населения Мономотапы исследован в работах: G. M. Theal. The Portuguese in South Africa. L. 1897; H. A. Junod. The Life of a South African Tribe. T. I. L. 1927; M. Correa. Racas do Imperio. Porto. 1943.
      3. Л. А. Фадеев. Мономотапа. Древняя африканская цивилизация, стр. 73 - 74; Н. А. Ксенофонтова. Машона Междуречья в конце XIX - начале XX вв. (Очерк общественных отношений.) Кандидатская диссертация. М. 1971.
      4. J. dos Santos. Op. cit., p. 286.
      5. "Extractos da Decada composta por Antonio Bocarro". In: G. M. Theal. Records... Vol. III. Cape Town. 1964, pp. 355, 357. Португальские авторы обычно называли правителей этих мелких политических образований и племенных вождей "королями" и даже "императорами", произвольно перенося на своеобразные африканские институты привычные европейские политические категории.
      6. D. de Gois. Cronica do felicissimorei D. Manuel. Coimbra. 1949 - 1955. Pt. II. Cap. X.
      7. "The Book of Duarte Barbosa". L. 1918; D. de Gois. Op. cit., p. 36.
      8. J. dos Saittos. Op. cit., p. 288.
      9. D. de Gois. Op. cit., pp. 35, 36.
      10. Ibid., p. 36. Политические, и социальные институты Мономотапы подробно исследованы в работах Л. А. Фадеева, Н. А. Ксенофонтовой и других.
      11. J. Duffy. Portuguese Africa. Cambridge. 1959, p. 107.
      12. "Da viagem do padre D. Goncalo ao Reino de Manamotapa e de seu felice transito". In: G. M. Theal. Records... Vol. II. Cape Town. 1964, p. 108.
      13. Ibid., p. 109.
      14. "Carta que Antonio Caiado escrevou de Manamotapa a outro seu amigo...". Ibid., p. 99.
      15. J. Duffy. Op. cit., p. 107.
      16. W. G. L. Randles. L'image du Sud-Est Africain. Lisboa. 1959, p. 177.
      17. "Documentacao ultramarina". Vol. II. Lisboa. 1960, p. 173; F. Ch. Danvers. The Portuguese in India. Vol. II. L. 1894, p. 13.
      18. D. de Couto. Asia: dos feitos que os portuguezes fizeram na conquista e descobrimento das terras e mares do Oriente. Iru G. M. Theal. Records.... Vol. VI. Cape Town. 1964, pp. 357 - 358.
      19. Ibid., pp. 370, 372.
      20. Ibid., pp. 372 - 373.
      21. F. Ch. Danvers. Op. cit., pp. 16 - 17.
      22. J. dos Santos. Op. cit., p. 217. Потомки племени китеве и сейчас живут в Мозамбике под этим названием.
      23. Ibid., p. 218.
      24. Ibid., pp. 218 - 219.
      25. Ibid., p. 263.
      26. J. Wills. An Introduction to the History of Central Africa. L. 1964, p. 36.
      27. J. dos Santos. Op. cit., p. 264.
      28. D. de Couto. Op. cit., pp. 376, 377.
      29. [J. G. Dubois-Fontanelle]. Anecdotes africaines depuis l'origine, ou la decouverte des differents royaumes qui composent L'Afrique, jusqu'à nos jours. P. 1775. p. 132.
      30. J. Duffy. Op. cit., p. 38.
      31. D. de Conto. Op. cit., pp. 387 - 388.
      32. Ibid., p. 388.
      33. J. dos Santos. Op. cit., p. 282.
      34. Ibid., p. 283.
      35. Ibid., pp. 283, 284.
      36. Ibid.
      37. Потомками этого племени, по-видимому, являются современные мазимба - одно из племен, говорящих на диалекте языка ньянджа.
      38. G. M. Theal. The Portuguese in South Africa, p. 130.
      39. "Extractos da Decada composta por Antonio Bocarro", pp. 367 - 370.
      40. Ibid., pp. 369, 372.
      41. Ibid., pp. 382 - 383.
      42. Ibid., p. 386.
      43. G. M. Theal. History of South Africa. Vol. II. Cape Town. 1964, p. 390.
      44. "Extractos da Decada composta por Antonio Bocarro", pp. 399, 400.
      45. E. Axelson. Portuguese in South-East Africa. 1600 - 1700. Johannesburg. 1960, p. 45.
      46. Ibid., p. 183.
      47. B. Rezende. Do estado da India. 1635. In: G. M. Theal. Records... Vol. II, p. 415.
      48. G. M. Theal. History of South Africa. Vol. II, p. 405.
      49. "Letter from the Rev. Fr. Geronimo. Advices from Goa of 1630". In: G. M. Theal. Records... Vol. II, p. 429; E. Axelson. Op. cit., p. 70.
      50. G. M. Theal. History of South Africa, pp. 406 - 407.
      51. J. Duffy. Op. cit., p. 46.
      52. "Letters from the King to the Viceroys of India". In: G. M. Theal. Records... Vol. IV. Cape Town. 1964, pp. 216, 221.
      53. J. Duffy. Op. cit., p. 47.
      54. G. M. Theal. Records... Vol. II, pp. 443 - 444; E. A. Alpers. Dynasties of the Mutapa-Rozwi Complex. "The Journal of African History", 1970, vol. XI, N 2; D. P. Abraham. Maramuca in the Combined Use of Portuguese Records and Oral Tradition. Ibid., 1961, vol. II. N 2.
      55. Ibid., p. 125.
      56. E. Axelson. Op. cit., p. 194.
      57. Ibid., p. 180.
    • Петухов В. И. Последняя интервенция Испании в Южной Америке (1863 - 1866)
      Автор: Saygo
      Петухов В. И. Последняя интервенция Испании в Южной Америке (1863 - 1866) // Вопросы истории. - 1970. - № 7. - С. 79-94.
      Борьба народов Южной Америки за политическую независимость, за утверждение суверенитета своих национальных государств была тяжелой и длительной. На протяжении не одного десятка лет после исторической битвы при Аякучо (8 декабря 1824 г.), положившей конец испанской колониальной империи в Южной Америке, мадридский двор - один из самых реакционнейших в монархической Европе - упорно не желал признавать самостоятельность южноамериканских государств и вынашивал планы реставрации господства Испании в ее бывших колониях. Он неоднократно предпринимал попытки силой оружия восстановить хотя бы некоторые из утраченных там позиций. Последней такой попыткой мадридского двора в Южной Америке была вооруженная интервенция против Перу и Чили в начале 60-х годов прошлого столетия. Республики тихоокеанского побережья ответили на интервенцию объединением своих усилий, что позволило им в результате борьбы, продолжавшейся почти три года, принудить Испанию к окончательному уходу из этого района и к признанию независимости южноамериканских государств. События, связанные с испанской интервенцией 1863 - 1866 гг., являются важной вехой в истории Южной Америки. Опыт южноамериканских республик, единым фронтам выступивших против испанских интервентов, по-своему поучителен и в наши дни, когда США и другие империалистические державы наряду с "более благопристойными", неоколониалистскими формами грабежа и закабаления слаборазвитых стран широко пользуются также давними средствами прямого давления на них, вплоть до вооруженной интервенции.
      В середине XIX в. Испания переживала глубокий кризис своей одряхлевшей экономической и политической системы. Засилье пережитков феодализма; опирающаяся на всевластный союз земельной аристократии, военщины и католической церкви деспотическая монархия, о которой К. Маркс писал, что она должна быть приравнена к азиатским формам правления1; бесконечные междоусобицы - все это серьезно тормозило развитие капитализма в Испании и низводило ее, некогда могущественную империю, на положение отсталой страны, зависимой от других великих держав, хотя она по-прежнему старалась держаться с ними на равной ноге. Разложение династической верхушки, невообразимый хаос внутриполитической борьбы, подогреваемой интригами придворной камарильи, убивали всякую надежду на стабилизацию политического положения в стране и облегчали "появление в Испании середины прошлого века кавалькады военных диктаторов, которые составляют такую характерную особенность длинного и злосчастного царствования Изабеллы II"2. За 25 лет этого царствования (1843 - 1868 гг.) сменилось 34 правительства, а в составе правительств - 40 военных министров, 46 министров иностранных дел и 50 министров финансов.

      Салазар-и-Масарредо

      Пареха

      Испанская эскадра у островов Чинча

      Испанские солдаты

      Битва у острова Абтао

      Испанские корабли в битве при Абтао

      Бомбардировка Вальпараисо

      Вальпараисо во время бомбардировки

      План битвы при Кальяо 2 мая 1866 г.


      Бомбардировка Кальяо

      Береговые батареи Кальяо
      Внешняя политика Испании в тот период представляла собой сплошную цепь, авантюр, которые были нужны прежде всего для расправы с нарастающей оппозицией, а также для того, чтобы отвлечь общественное мнение от острых внутренних проблем и оправдать увеличение налогов и усиление эксплуатации трудящихся. После участия, совместно с Францией, в военных операциях в Индокитае (1858 г.) и новых колониальных приобретений в результате, войны в Марокко (1859 - 1860 гг.) мадридский двор решил активизировать свои действия в Латинской Америке. С ними он связывал грандиозные проекты возрождения былой колониальной империи. В начале 1861 г. Испания оккупировала Санто-Доминго, а затем выступила в авангарде вооруженной интервенции трех европейских держав в Мексике: ее войска первыми высадились на мексиканской территории, а в январе 1862 г. к ним присоединились английские и французские силы. Вооруженная интервенция, однако, захлебнулась, столкнувшись с героическим сопротивлением народов Мексики и Доминиканской Республики. "Активизация политики" в Латинской Америке привела Испанию буквально на грань катастрофы как в экономическом, так и в политическом отношении. Испанцы, убедившись, что рассчитывать на успех в Мексике бессмысленно, убрались оттуда прочь уже на четвертом месяце интервенции. Но положение в Санто-Доминго оказалось еще более тяжелым. Понеся огромные жертвы и расходы, испанцы были вынуждены, хотя и много позднее (в 1865 г.), оставить эту страну и признать ее независимость. Однако прежде, чем это произошло, Испанией была предпринята еще одна авантюра - военно-морская экспедиция в Южную Америку. Первоначально эта экспедиция, а подготовка к ней началась в 1860 г., была задумана как демонстрация силы в поддержку интервенции в Санто-Доминго и Мексике. Мадридский двор намеревался на всякий случай припугнуть молодые южноамериканские республики, показав им, сколь могущественна Испания3. Однако снарядить внушительную экспедицию не удалось. Эскадра, отплывшая из Кадиса в Южную Америку в августе 1862 г., состояла лишь из четырех кораблей. Посетив Бразилию, Уругвай, Аргентину и Чили, эскадра в июле 1863 г. появилась у берегов Перу.
      Командовал эскадрой адмирал Пинсон. Но фактически главным действующим лицом в последующих событиях стал состоявший при адмирале особый агент испанского правительства, Салазар-и-Масарредо, который, будучи депутатом кортесов, рассчитывал сделать карьеру на активной поддержке агрессивного курса мадридского двора. Ему-то и было поручено выяснить возможности и подготовить почву для реализации намеченного в Мадриде плана. Существо плана сводилось к тому, чтобы очередной военной авантюрой отвлечь внимание возбужденного общественного мнения от провала интервенции в Мексике и нараставших затруднений в Санто-Доминго, а также пополнить королевскую казну за счет Перу. Там процветала торговля ценным сырьем - гуано, огромные залежи которого находились на островах Чинча, в 20 - 30 милях от перуанского побережья. Эти острова обеспечивали в те годы три четверти всех государственных доходов Перу4. Испанцы, надеясь на превосходство своих военно-морских сил, рассчитывали без труда оккупировать острова и, закрепившись там, воздействовать на Перу и соседние южноамериканские республики.
      В порядке подготовки к интервенции в Лиму, Кальяо и другие перуанские центры были заранее засланы из Испании многочисленные эмиссары и шпионы, которые информировали Мадрид о положении в стране, занимались политическими диверсиями и устанавливали тайные контакты с влиятельными представителями местных кругов. Важное место в расчетах Мадрида отводилось связям прежде всего с крупными землевладельцами Перу, в большинстве своем испанцами по происхождению, мечтавшими о возвращении к колониальным порядкам, когда им легче было держать народ в кабале и рабском повиновении5. Для осуществления плана интервенции был использован так называемый "инцидент в Таламбо". Через месяц после того, как эскадра Пинсона стала на якорь в Кальяо, на хлопковой плантации в Таламбо (перуанская провинция Чикалайо) произошло столкновение между местными жителями и группой басков, прибывших туда для работы по контракту. Один баск был убит, четверо ранено. Возникло дело, которое за год прошло все судебные инстанции, вплоть до верховного трибунала Перу. Обвинения, выдвинутые испанцами, не подтверждались материалами. Инцидент легко можно было бы урегулировать, если бы испанская сторона желала этого. Но из Мадрида консулу Испании в Лиме последовали указания заявить в самом резком тоне перуанскому правительству, что оно несет "безмерную моральную ответственность за пролитие крови иностранных подданных" и что "королевское правительство требует безотлагательного удовлетворения"6. Напрасно консул Перу в Мадриде заверял испанское правительство, что вопрос будет рассмотрен без задержки, что Перу в отношении Испании руководствуется добрыми намерениями и сожалеет, что до сих пор не был заключен договор двух стран о мире и дружбе. Испанцы продолжали нагнетать атмосферу и отказывались вывести свою эскадру из перуанских вод.
      Салазар лично отправился в Мадрид для доклада о ходе операции и получения дальнейших указаний. 18 марта 1864 г. он снова появился в Лиме, на этот раз уже в качестве "чрезвычайного комиссара", и потребовал, чтобы правительство Перу немедленно приняло его. Салазару было заявлено, что правительство Перу готово принять его как "конфиденциального агента" королевского правительства, но не как "чрезвычайного комиссара", поскольку такой титул, напоминавший о временах испанского господства в Южной Америке, когда метрополия направляла туда своих комиссаров для наведения порядка в колониях, не соответствовал общепринятым правилам сношений между суверенными государствами и в этом смысле был оскорбительным для Перу. Не вступая в дальнейшие переговоры, Салазар выехал из Лимы и на шхуне "Ковадонга" отправился на о-ва Чинча. Там уже обосновался весь экипаж испанской эскадры, так как Салазар заблаговременно дал знать Пинсону, чтобы тот заранее стянул свои силы к островам7. Действия разворачивались так, как это было предусмотрено сценарием, составленным в Мадриде.
      Перед отъездом из Лимы Салазар направил дипломатическим представителям союзных держав меморандум, в котором, излагая претензии Испании к Перу, подчеркнул, что, "поскольку политика примирения привела лишь к обострению конфликта", наступил, как он считает, "момент, когда от дипломатических акций следует перейти к мерам более эффективным"8. Первой из таких мер была оккупация Чинча. Этому насильственному захвату чужой территории интервенты пытались придать видимость законности; по их заявлениям выходило, что, поскольку Испания не успела признать независимость Перу, она "имеет право" восстановить свою власть над всей страной или над любой ее частью9.
      Провозглашение подобной доктрины реконкисты10 уже само по себе, даже независимо от практических акций интервентов, означало вызов всем странам Латинской Америки - бывшим колониям Испании. И они незамедлительно выступили с официальным осуждением интервенционистской доктрины. Особенно резко реагировало правительство Чили. 4 мая 1864 г. оно обратилось к правительствам других стран Америки с декларацией, в которой решительно отвергало притязания испанцев на право реконкисты и, протестуя против оккупации Чинча, заявляло, что никогда не признает иностранного контроля над этими островами. В декларации выдвигалось требование, чтобы испанское правительство безотлагательно дезавуировало действия своих представителей в Перу11. Интервенты же, чтобы подкрепить свои позиции, прибегли к новой провокации. Салазар вдруг объявил себя жертвой нападения со стороны каких-то неизвестных лиц из местного населения, якобы преследовавших его во время поездки в Кальяо, "Делу" было придано, разумеется, то значение, которое отвечало целям интервенции. Перуанцам открыто угрожали расправой, им предъявляли новые претензии, стараясь еще более обострить конфликт.
      В дипломатических документах испанского правительства по этому вопросу нельзя было не увидеть серьезных противоречий, свидетельствовавших о неуклюжих попытках колонизаторов скрыть свои истинные намерения. Испанское правительство, с одной стороны, утверждало 1 циркуляре от 24 июня 1864 г., что оно не разделяет заявлений Пинсона и Салазара о непризнании Испанией независимости Перу и не одобряет предпринятой (якобы по инициативе только этих лиц) оккупации Чинча. С другой стороны, в указанных требованиях, которые были предъявлены Перу сразу же после рассылки циркуляра, подчеркивалось, что острова будут возвращены перуанскому правительству только после того, как оно примет нового "чрезвычайного комиссара"12, Иными словами, предъявлением заведомо неприемлемых требований испанское правительство в действительности пыталось просто узаконить оккупацию перуанских островов.
      Вооруженная интервенция Испании на перуанские острова вслед за событиями в Мексике и Санто-Доминго всколыхнула Латинскую Америку, заставив ее в полной мере оценить нависшую угрозу реставрации испанского колониального господства. Во многих странах происходили массовые демонстрации протеста против действий Испании. Толпы возмущенных латиноамериканцев осаждали испанские представительства, требуя прекращения интервенции. "Возмущение этих стран неописуемо, оно граничит с яростью", - докладывал в Мадрид посланник Испании в Чили Тавира13. Отражая патриотические настроения общественности, местная пресса призывала к сплочению братских народов в целях защиты независимости и территориальной целостности их государств от посягательств колониальных держав. В октябре 1864 г. в Лиме по инициативе правительства Перу был созван конгресс латиноамериканских республик, в котором приняли участие представители Перу, Чили, Боливии, Эквадора, Колумбии, Венесуэлы и Сальвадора. США было отказано в приглашении на конгресс, так как ряд латиноамериканских республик решительно возражал против этого14.
      В повестке дня конгресса значились различные проблемы латиноамериканского сотрудничества, но центральное место в его работе занял вопрос об интервенции Испании в Перу. Защита суверенитета и территориальной неприкосновенности Перу от посягательств интервентов была провозглашена на конгрессе общим делом государств Латинской Америки. Еще до официального открытия конгресса его участники направили 31 октября совместную ноту адмиралу Пинсону, пытаясь убедить его прекратить незаконную оккупацию Чинча. В декабре 1864 г. Пинсона, обвиненного в недостаточно энергичном ведении дел против Перу, сменил на посту командира эскадры адмирал Пареха, который был ранее морским министром Испании и выступал одним из вдохновителей интервенции. Именно Пареха отдал Пинсону приказ ни в коем случае не возвращать Чинча и избегать всяких переговоров по этому вопросу, поскольку испанское правительство приняло решение держать острова под своим контролем до тех пор, пока Перу не удовлетворит его требований15. Этот испанский деятель по иронии судьбы сам был родом из Перу, Его отец, занимавший видное место в колониальной администрации в Лиме, был убит южноамериканскими патриотами в одном из сражений во время войны за независимость, и Пареха испытывал по отношению к южноамериканцам нечто вроде жажды кровной мести16, Мадридский двор возлагал на него особые надежды, наделил его широкими полномочиями и предоставил возможность по собственному усмотрению вести как военные операции, так, в случае необходимости, и дипломатические переговоры.
      Накануне прибытия Парехи в Перу испанская эскадра понесла там серьезный урон: на фрегате "Триунфо", находившемся в бухте Писко, 25 ноября возник пожар, в результате которого корабль пришел в полную негодность. Это подняло боевой дух перуанцев: они получили некоторый перевес в силах на море и оказались теперь в состоянии нанести удар по интервентам. Конец испанского "Триунфо" (в переводе - триумф) мог в таком случае положить начало триумфу Перу. Народные массы требовали от правительства принятия решительных мер, Под воздействием настроений в народе перуанский парламент 26 ноября одобрил резолюцию, в которой президенту предлагалось немедленно потребовать от испанцев эвакуации Чинча, а правительству запрещалось заключать какие-либо соглашения с Мадридом до тех пор, пока испанцы не покинут эти острова "добровольно или в результате применения силы со стороны республики"17. Но президент Перу Песет и его правительство были настроены по-другому: они не собирались применять силу и, надеясь добиться урегулирования конфликта мирным путем, готовы были пойти на уступки. Данную позицию многие исследователи объясняют влиянием таких факторов, как общая неподготовленность Перу к войне, экономическая и военная слабость страны, острая борьба между различными политическими силами в перуанском обществе. Это все верно. Очевидно, однако, что не последнюю роль играли и тесные связи, которые издавна поддерживали с Мадридом люди из окружения Песета. Определенное значение имело также давление, оказанное на Лиму державами-союзницами Испании. Англия, в частности, выразила одобрение действиям Испании и заверила Мадрид, что использует все свое влияние для того, чтобы убедить правительство Перу не идти на военные осложнения18. Аналогичную позицию занимала Франция.
      Что касается США, то они, стремясь нажить политический капитал на событиях в Южной Америке, предприняли попытку выступить в роли миротворца и предложили свои "добрые услуги", которые, как и следовало ожидать, были отклонены испанской стороной. Бросалось в глаза, что в своих заявлениях по этому вопросу Вашингтон поставил агрессора и жертву агрессии на одну доску и не только не осудил действий Испании, но позаботился прежде всего о том, чтобы подчеркнуть свое дружеское расположение к ней19. Несколько позже государственный секретарь США Сьюард в указаниях американскому послу в Мадриде Кернеру заявил: "Я полагаю, что, ввиду настойчивых обращений южноамериканских государств к нашему правительству с просьбой выразить солидарность и оказать помощь, испанское правительство, как можно надеяться, поймет, что мы действуем в духе не менее дружественном к Испании, чем к Перу"20. А когда Перу после захвата испанцами Чинча обратилось к США с призывом осудить акцию интервентов и заявить, что Соединенные Штаты будут и впредь считать названные острова территорией, принадлежащей Перуанской республике, госдепартамент уклонился от этого. Он наложил также запрет на покупку перуанцами в США военных материалов и кораблей, хотя правительство Перу дало заверения, что приобретаемое вооружение будет использовано исключительно в целях обороны страны21. Многократные просьбы перуанских представителей пересмотреть столь недружественную позицию ни к чему не привели. Перу могло рассчитывать лишь на поддержку со стороны братских республик Южной Америки, собравшихся на конгресс в Лиме. Однако правительство Песета не проявляло особой заинтересованности в получении такой поддержки и предпочитало маневрировать между конгрессом и командованием испанской эскадры. Оно даже не попыталось заручиться согласием стран - участниц конгресса на коллективные действия в случае провозглашения состояния войны между Испанией и Перу. Капитулянтская линия Песета и его окружения, по существу, подрывала усилия конгресса, направленные на пресечение испанской интервенции. В декабре 1864 г. участники конгресса дважды обращались к испанскому командованию с требованием эвакуировать Чинча. Но адмирал Пареха, зная о настроениях Песета и его сторонников, отказался вести переговоры с представителями конгресса, заявив, что не признает права других государств вмешиваться в вопрос, который касается-де только Испании и Перу22. Песет молчаливо согласился с этим и в секретном порядке назначил своего представителя для двусторонних переговоров, хотя шестью месяцами ранее он заявлял, что не начнет никаких переговоров с испанцами, пока они не оставят Чинча. Участники конгресса были вынуждены открыто выразить свое недовольство по поводу того, что перуанское правительство не заняло более твердой позиции и оказалось не подготовленным к вооруженному отпору интервентам.
      Выгодный момент для нанесения удара по испанской эскадре был упущен: Пареха вскоре получил подкрепление, которое обеспечивало ему решающее превосходство на море. Эскадра была пополнена рядом новых военных кораблей. Появление у берегов Перу мощного испанского флота убедительнее всего свидетельствовало о далеко идущих агрессивных намерениях Мадрида. Вскоре в Лиме стало известно, что генерал Виванко, поддерживавший тесные связи с испанцами, ведет по уполномочию перуанского правительства тайные переговоры с Парехой, причем на территории, оккупированной интервентами, - на одном из островов Чинча. Правительство Песета своими действиями как бы заявляло, что предпочитает заниматься этим вопросом самостоятельно, без вмешательства соседей. Однако на всякий случай оно продолжало поддерживать деятельность латиноамериканского конгресса. В итоге длительных дискуссий конгрессом были подготовлены проекты двух договоров: об оборонительном союзе23 и о поддержании мира между государствами - участниками конгресса24. Оба эти договора, подписанные 23 января 1865 г., отражали стремление латиноамериканских стран, проявившееся еще с начала их совместной освободительной борьбы, рассматривать себя в качестве "одной семьи, объединенной общими принципами и общими интересами в деле поддержания своей независимости, своих автономных прав и своего национального существования"25. В обоих договорах было установлено, что присоединиться к ним могут лишь те государства, которым направлены приглашения на конгресс. США, таким образом, не допускались к участию в этом союзе. Несмотря на то, что непосредственным поводом к подписанию договоров служила интервенция европейской державы, в них, вопреки доктрине Монро, вовсе не упоминалось о Европе: союз латиноамериканских государств мыслился как орган совместной защиты от агрессивных посягательств со стороны любой державы, в том числе и США. Только тенденциозные североамериканские исследователи могли позже узреть нечто общее между этим латиноамериканским сотрудничеством и доктриной Монро26 и вывести родословную нынешней Организации американских государств от латиноамериканских конгрессов XIX века27.
      Дипломатические шаги и решения конгресса в Лиме способствовали укреплению позиций южноамериканских республик, воодушевляли их на сопротивление интервентам. Испанцы же тем временем продолжали угрожать и Перу и его соседям. Переговоры между Парехой и Виванко затянулись: командование испанской эскадры выдвигало все более жесткие требования в ожидании указаний из Мадрида о переходе к решительным действиям, а правительству Песета нужно было время, чтобы подготовить общественное мнение страны к намечавшейся капитуляции. Предвидя, что эта капитуляция может привести к восстанию в стране, правительство пыталось добиться смягчения некоторых требований, особенно об уплате огромной контрибуции. Пареха, однако, не собирался пересматривать свою позицию, утверждая, что Перу якобы обязано возместить все расходы, понесенные интервентами, поскольку, дескать, длительное пребывание эскадры в Южной Америке и оккупация Чинча были вызваны отказом перуанского правительства принять "чрезвычайного комиссара" Испании и своевременно урегулировать спорные вопросы. Как говорили уязвленные в своем достоинстве перуанцы, их страну пытались низвести на положение пленника, от которого требовали оплатить стоимость цепи, наброшенной на его же шею.
      25 января 1865 г. испанский адмирал предъявил ультиматум, угрожая по истечении сорока восьми часов начать бомбардировку Кальяо и других перуанских портов. Песет передал требования испанцев на рассмотрение парламента, который отказался удовлетворить их. Тогда президент и его министры решили действовать вопреки воле парламента. Они снова направили своего представителя к Парехе, и 27 января на борту испанского флагмана "Вилья де Мадрид" состоялось подписание договора, по которому перуанское правительство соглашалось удовлетворить все требования интервентов. Условия договора включали следующие обязательства Перу: принять "специального комиссара" Испании для расследования инцидента в Таламбо; выразить осуждение актов насилия, которые якобы пытались совершить местные жители против испанского представителя; заключить с Испанией договор о мире, дружбе, навигации и торговле, который предусматривал бы выплату перуанским правительством возмещения испанским подданным, лишившимся своей собственности в Перу или пострадавшим иным образом в результате войны за независимость и произведенных перуанскими властями конфискаций; уплатить Испании контрибуцию в размере 3 млн. испанских золотых песо28. Интервенты соглашались возвратить о-ва Чинча перуанцам только после ратификации договора и уплаты контрибуции.
      Договор вызвал крайнее возмущение в стране. Тем не менее он был передан парламенту для ратификации. После нескольких дней ожесточенных дебатов парламент предпочел разойтись, не приняв никакого решения, чтобы избежать ответственности за позорный акт. Президент имел право в этом случае созвать чрезвычайную сессию парламента, но, поскольку было очевидно, что парламент все равно не согласится одобрить договор, Песет прибег к беспрецедентной мере: игнорируя конституцию, он поручил ратифицировать договор правительству, которое немедленно приняло соответствующее решение и уведомило о том испанцев. Действия правительства встретили резкую оппозицию со стороны общественных кругов страны. В народе распространялись небезосновательные слухи, что правительство капитулировало перед испанцами после того, как Песет и Виванко получили от них солидную взятку. В Лиме и Кальяо начались волнения. Между правительством и парламентом произошел ряд столкновений, которые были использованы Песетом для расправы со своими противниками. Одним из первых подвергся аресту председатель сената, бывший президент генерал Кастилья, который обвинил Песета в предательстве национальных интересов. Старого генерала отвезли тайно в Кальяо и выпроводили из Перу на военном корабле в Англию. Вице-президент Кансеко, находившийся в родстве с Кастильей, бежал из Лимы в Арекипу29. По обвинению в заговоре было арестовано несколько военных и политических деятелей30.
      Страна оказалась в состоянии глубокого кризиса. Правительство Песета держалось у власти лишь посредством репрессий и военных мер. После того, как испанское командование добилось удовлетворения своих требований, оно решило направить очередной удар против Чили. Пареха, мечтавший о возрождении испанской колониальной империи в Южной Америке, давно вынашивал план реконкисты Чили и добивался одобрения этого плана Мадридом. Считая Чили наиболее сильной и развитой страной на тихоокеанском побережье Южной Америки, Пареха доказывал, что именно поэтому ее нужно в первую очередь поставить на колени и заставить принять требования Испании31. К тому же, по утверждению Парехи, Чили проявило большую враждебность к Испании, нежели Перу, и, следовательно, в большей мере "заслуживало наказания"32. Чили действительно занимало с самого начала испанской интервенции позицию решительного осуждения этой авантюры Мадрида и требовало ее прекращения. Вскоре после оккупации Чинча в Сант-Яго перед зданием испанской миссии состоялась массовая демонстрация протеста. Посланник Испании Тавира потребовал принятия мер против демонстрантов, утверждая, что те пытались якобы нанести оскорбление испанскому флагу. Но в ответ министр иностранных дел Чили Коваррубиас заявил, что задевшие испанцев события вызваны их заявлениями о намерении лишить Перу части его территории. Министр подчеркнул также, что считает выражение народом своих патриотических настроений естественным и справедливым делом и что любые дипломатические представления по этому поводу несостоятельны и неприемлемы. Чилийское правительство предупредило испанцев, что не может разрешить их военным кораблям снабжаться в портах Чили углем и другими припасами, так как это способствует продолжению враждебных операций против Перу. "Это противоречило бы не только долгу Чили как доброго соседа, но и его собственным интересам, а также интересам Америки", - указывалось в чилийской ноте33. Тавира пытался протестовать, ссылаясь, в частности, на то, что перуанские корабли свободно снабжаются в чилийских портах. Но в ответ ему было заявлено, что, поскольку Перу не находится в состоянии войны с Испанией, нет оснований лишать его корабли права на снабжение34.
      Еще в июне 1864 г. в Перу были отправлены две большие группы чилийских добровольцев для участия в военных действиях, которые, как предполагалось, могли возникнуть между Перу и Испанией. На протест Тавиры чилийское правительство уклончиво ответило, что отбывшие в Перу пассажиры не были вооружены и что, следовательно, не было оснований задерживать их. Тщетными оказались и попытки испанского посланника склонить чилийское правительство к принятию мер против публикации местной прессой враждебных Испании материалов. Этот вопрос был использован в дальнейшем для предъявления Испанией претензий к Чили. А пока что Пареха, как только он подписал договор с перуанским правительством, сообщил Тавире о своем намерении прибыть в Чили и в связи с этим настаивал на предъявлении чилийскому правительству требования салютовать его эскадре, выплатить возмещение за убытки, понесенные ею в связи с отказом Чили от поставок угля, и направить в Мадрид полномочного представителя, который дал бы от имени чилийского правительства удовлетворяющие Испанию объяснения по всем этим претензиям35. Тавира, однако, занял другую позицию. Он понимал, что Пареха ведет дело к войне, не сулившей Испании лавров и означавшей лишь новые огромные расходы, которые, даже в случае победы, не удалось бы возместить за счет Чили. Вследствие войны пострадали бы и испанские подданные в Чили, которые могли лишиться своей собственности и влияния. Наконец, эта война восстановила бы против Испании все латиноамериканские страны и нанесла бы непоправимый ущерб долговременным интересам ее политики в Америке. Поэтому Тавира предпочел избрать линию на мирное урегулирование. Пока вопрос об интервенции в Чили не был решен Мадридом, эта линия не расходилась с указаниями, которые имелись у посланника. Опираясь на свои связи в правительственных кругах Сант-Яго, Тавира сумел договориться с чилийцами о формуле урегулирования. 16 мая ему была направлена нота, в которой правительство Чили дало объяснения по всем инцидентам, приведшим к осложнению отношений, и выразило надежду, что это послужит ликвидации "препятствий, которые могли бы затруднить восстановление сердечного взаимопонимания между двумя странами". Тавира, в свою очередь, подтвердил в ноте, что он полностью удовлетворен этими объяснениями и считает, что они "устраняют все причины недовольства, которое испытывало испанское правительство"36.
      Но в Мадриде произошла очередная смена кабинетов, а новое правительство решило одобрить предложение Парехи о предъявлении Чили ультиматума. И вот Тавире были направлены измененные указания, которые дошли до него как раз в момент, когда он достиг соглашения с чилийским правительством. Воспользовавшись этим, Пареха обвинил посланника в том, что тот проявил нелояльность к собственному правительству и вошел в соглашение с чилийцами уже после получения новых оказаний. По настоянию Парехи, Тавира был немедленно отозван. Испанское правительство предоставило Парехе, по существу, полную свободу действий в отношении Чили. Он мог в любое время предъявить свои требования чилийскому правительству, вступить в переговоры в качестве полномочного посла Испании и в зависимости от их исхода заключить соглашение или порвать отношения с Чили, подвергнув эту страну блокаде и бомбардировкам37. Волнения в Перу задержали, однако, экспедицию против Чили: испанцы опасались, что в случае их ухода из Перу правительство Песета падет и навязанный перуанцам договор будет перечеркнут. Все же Пареха не выдержал: 7 сентября 1865 г. его эскадра снялась с якоря в Кальяо и направилась в Вальпараисо. Сразу же по прибытии туда Пареха, не вступая в переговоры, направил чилийскому правительству ультиматум, который был доставлен в Сант-Яго специально 18 сентября, в день очередной годовщины независимости Чили. Сообщив, что объяснения, сделанные чилийской стороной Тавире, признаны в Мадриде неприемлемыми, Пареха потребовал представить ему объяснения, которые удовлетворили бы испанское правительство, а также отдать салют его эскадре в виде 21 пушечного залпа. На ответ чилийцам отводилось четыре дня. Пареха угрожал, что в случае отказа он порвет дипломатические отношения с Чили и прибегнет к силе.
      21 сентября правительство Чили дало ответ, в котором решительно отвергало все домогательства Парехи. "Инсинуации, содержащиеся в заявлении господина Парехи, - указывал чилийский министр иностранных дел Коваррубиас, - заставляют думать, что данный ответ будет использован командующим испанской эскадрой для открытия военных действий против республики. Поэтому от имени своего правительства я здесь же заявляю в самой решительной и торжественной форме протест против таких действий, которые будут противоречить духу договора, действующего между Чили и Испанией, явятся сигналом к объявлению войны между двумя странами и будут представлять собой вопиющее злоупотребление силой. Вся тяжкая ответственность за такие действия ляжет на агрессора". Испанский адмирал повторил свои угрозы. 23 сентября Коваррубиас опять сообщил ему, что Чили не намерено идти на уступки агрессору38. Тогда 24 сентября Пареха заявил о разрыве дипломатических отношений и об установлении блокады чилийских портов. В ответ Чили 25 сентября объявило Испании войну.
      Блокада чилийских портов явилась, пожалуй, самым выразительным свидетельством полнейшей несостоятельности интервентов как в политическом, так и в военном отношении. Государственный министр Испании Бермудес де Кастро, направляя командующему эскадрой указания о блокаде, первоочередной целью которой он считал прекращение торговых связей Вальпараисо, вывоза угля из Лоты и меди из Кальдеры, выражал уверенность, что хватит месячной блокады, чтобы принудить Чили принять требования. Фактически же попытка семью кораблями блокировать более сорока портов была заведомо обречена на провал.
      Отдаленность баз, с которых приходилось действовать эскадре; трудности со снабжением ее углем и провиантом; утомленность экипажей, находившихся в плавании уже более трех лет и в своей массе утративших боевой дух; отсутствие условий для высадки десанта и ведения операций на суше - все это ставило интервентов в труднейшее положение, которое только усугублялось объявлением блокады. От нее должны были пострадать не столько чилийцы, сколько сами испанцы. Так и произошло в действительности.
      На первых порах интервентам удалось парализовать деятельность финансовых и коммерческих, в основном иностранных, фирм, что привело к нарушению денежного обращения в странен сокращению ее торгового оборота. Но в результате энергичных мер, принятых чилийским правительством (одной из них явилось открытие для иностранных судов 38 небольших портов с освобождением ввозимых и вывозимых через них товаров от таможенных сборов), а также благодаря обнаружившейся вскоре неэффективности блокады прежнее положение было быстро восстановлено. Испанское командование через два с половиной месяца было вынуждено ограничиться блокадой лишь двух портов - Вальпараисо и Кальдеры. 10 января 1866 г. оно объявило о снятии блокады и с Кальдеры, так как испанская эскадра столкнулась с возросшей активностью чилийцев на море. Именно там решался исход войны. Испанцы обладали подавляющим превосходством: их мощным по тому времени кораблям, на вооружении которых находилось в общей сложности 207 пушек, вначале противостояли лишь два небольших и слабо вооруженных корабля Чили - корвет "Эсмеральда" с 18 пушками и пароход "Майпу" с четырьмя пушками39. Чилийское правительство направляло все усилия к тому, чтобы изменить неблагоприятное для него соотношение сил, увеличить и укрепить свой флот.
      Прежде всего были приняты меры к мобилизации средств на оборону. Парламент предоставил правительству право на получение за границей займа в размере 20 млн. долларов. Президент получил неограниченные полномочия по набору войск, приобретению судов и вооружения. В ряд стран были направлены эмиссары для получения кредитов, покупки военных материалов и судов. Чилийское правительство развило также активную политическую и дипломатическую деятельность с целью привлечь на свою сторону другие южноамериканские государства. Оно предупреждало их, что вооруженная интервенция против Чили является частью большого плана, рассчитанного на реконкисту Испанией ее бывших колоний, и что южноамериканские страны во имя собственных национальных интересов, а также принципа континентального сотрудничества должны присоединиться к Чили в целях окончательного изгнания Испании с континента. Усилия Чили увенчались успехом, ибо семена солидарности и взаимоподдержки, посеянные конгрессом в Лиме, стали давать благодатные всходы.
      Первостепенное значение чилийское правительство придавало заключению союза с Перу, которое располагало относительно большим флотом и могло оказать существенную поддержку Чили. Сразу же после объявления войны Испании в Лиму поехал специальным уполномоченным видный чилийский политический деятель Санта-Мариа, который должен был договориться о заключении союза и объединении флотов Чили и Перу или же о продаже перуанцами своих военных кораблей чилийцам40. Правительство Песета отклонило эти предложения. Тогда эмиссар Чили установил контакт с полковником Прадо, руководителем антиправительственного движения в Южном Перу, которое в то время принимало все более широкий размах. Прадо и его сподвижники проявили себя горячими поборниками дела межамериканского сотрудничества и выразили готовность в случае успеха движения и прихода к власти объявить войну Испании и направить перуанский флот на помощь. Еще 6 ноября 1865 г. Прадо вступил в Лиму, а Песет бежал в Англию. 5 декабря перуанское правительство во главе с Прадо подписало договор о наступательном и оборонительном союзе с Чили. После ратификации этого договора обеими сторонами Перу 14 января 1866 г. объявило войну Испании. Четыре перуанских корабля, вооруженные 90 пушками, тотчас были переданы в распоряжение Чили. Порты Перу оказались закрытыми для испанской эскадры.
      Эквадор и Боливия поддержали своих соседей и также объявили войну Испании (соответственно - 27 февраля и 11 апреля 1866 г.). Хотя эти страны ввиду отсутствия у них флота не могли оказать помощи союзникам на море, Испании теперь противостоял общий фронт четырех республик. Все порты на протяжении 4 тыс. миль тихоокеанского побережья Южной Америки были закрыты для интервентов, что создало для них большие трудности в снабжении своей эскадры. Основную тяжесть борьбы несло Чили. В первые же месяцы войны оно нанесло испанцам ряд ощутимых ударов, имевших большой морально-политический эффект и способствовавших достижению соглашения о союзе с соседними республиками. Расчеты испанского командования на быструю капитуляцию Чили потерпели полный провал. Попытки настичь в море чилийские корабли и потопить их не имели успеха. Еще 26 ноября 1865 г. чилийцам удалось захватить испанскую шхуну "Ковадонга", которая вскоре приняла участие в военных операциях уже под флагом Чили. Захват "Ковадонги" вызвал ликование в стране. Он был воспринят как первый значительный успех, предвещавший победу над врагом.
      Настроение у чилийцев еще более поднялось, когда стало известно о самоубийстве Парехи. Командующий испанской эскадрой оказался в безвыходном положении. Его преследовали сплошные неудачи. Падение правительства Песета в Лиме перечеркнуло подписанное с ним соглашение. Это свело на нет результаты интервенции в Перу. Поставить чилийцев на колени оказалось невозможным. В его эскадре начались волнения. Ко всему этому - позорная потеря корабля. Адмирал предпочел уйти от ответственности и застрелиться в своей каюте на "Вилья де Мадрид", оставив завещание, в котором признавал, что нападение на Чили было ошибкой с его стороны. Обращаясь к испанскому правительству, он писал, что необходимо воспользоваться первой же возможностью для заключения мира41. Командование эскадрой было возложено на Мендеса Нуньеса, командира фрегата "Нумансиа". Он склонен был искать пути к урегулированию конфликта, но из Мадрида последовали указания иного характера. В Испании началась истерия шовинизма. Пропаганда кровавого отмщения охватила испанскую прессу, которая требовала направить в Южную Америку более мощный флот и нанести сокрушительный удар по Чили и Перу. "Война насмерть!" - неистовствовали потомки конкистадоров; "лучше со славой погибнуть во вражеских водах, чем возвратиться в Испанию опозоренными и обесчещенными", - вторил им государственный министр Бермудес де Кастро в указаниях новому командующему эскадрой42.
      Тогда Нуньес предпринял попытку расправиться с теми несколькими суденышками, которыми располагало Чили и которые маневрировали вдоль побережья, избегая при этом столкновения с эскадрой. Испанские корабли долго выискивали объект добычи. В конце 1865 г. несколько катеров с фрегатов "Нумансиа" и "Беренгуэла" вторглись в бухту Кальдерилья и захватили стоявшее там на якоре паровое судно, но еще не успели вывести его в море, как подоспевший чилийский отряд напал на испанцев. Потеряв в стычке несколько человек, последние должны были бросить трофей и спасаться бегством. В феврале 1866 г. испанцам удалось выследить чилийско-перуанскую эскадру, укрывшуюся в бухте у острова Абтао, неподалеку от Чилоэ. Когда фрегаты "Вилья де Мадрид" и "Бланка" подошли к острову, из четырех кораблей объединенной эскадры одна лишь "Ковадонга" была в состоянии передвигаться, а другие корабли стояли на капитальном ремонте, и часть их машин была переправлена на берег. Чилийцы и перуанцы первыми открыли огонь. Испанцы попытались сблизиться с противником, но мелководье преградило им путь. "Бланка" села на мель, оказалась под артиллерийским обстрелом с близкой дистанции, сильно пострадала и едва спаслась. С большими повреждениями был вынужден отойти и "Вилья де Мадрид". Бой закончился, по существу, поражением испанцев.
      После ремонта своих кораблей Нуньес решил совершить новое нападение на Абтао, рассчитывая атаковать чилийско-перуанскую эскадру. Но ее там уже не оказалось. Испанцы стали на якорь в узком канале у Тубильды, где неожиданно подверглись удару со стороны чилийских войск, находившихся в засаде на берегу. Интервенты опять отошли, понеся потери. Вскоре они обнаружили чилийско-перуанскую эскадру в районе Чилоэ, но ее позиции были неуязвимы: она стояла на якоре в бухте, вход в которую прикрывали мощные береговые батареи, а подходы были недостаточно глубоки для крупных испанских кораблей. Простояв несколько дней возле бухты, испанцы убрались восвояси.
      Убедившись в тщетности попыток разгромить чилийцев и перуанцев на море, интервенты прибегли к мере, которая, несмотря на всю ее очевидную нелепость и варварскую жестокость, должна была, по их представлению, загладить неудачи и возместить потери: в марте 1866 г. Мадрид отдал Нуньесу приказ о бомбардировке портов противника. Этот приказ всполошил иностранные компании, в руках которых находилось большинство торговых, финансовых и промышленных предприятий Чили и Перу. Еще в сентябре 1865 г., когда испанцы установили блокаду чилийских портов, иностранные компании, терпевшие из-за блокады значительные убытки, начали требовать от своих правительств вмешательства и оказания воздействия на Мадрид. Именно интересы этих компаний лежали в основе дипломатической активности, которую развили правительства Англии, Франции, США и Пруссии через своих представителей в Мадриде и Сант-Яго. В их (намерение не входило осуждение агрессора или оказание поддержки его жертве. Напротив, их проекты урегулирования учитывали прежде всего требования Испании. Так, правительства Англии и Франции в совместном меморандуме от 2 декабря 1865 г., излагая свои условия урегулирования, предложили, чтобы Чили заявило, что оно "не имело намерения нанести оскорбления Испании, честь и достоинство которой оно уважает", и что оно готово первым салютовать испанскому флагу. Такого рода предложения, как указывал министр иностранных дел Перу, представляли собой попытку принудить Чили к соглашению ради чужих интересов43.
      В этой связи следует особо остановиться на позиции и роли США в конфликте. Хотя их экономические интересы в Южной Америке были в то время еще незначительными, США не хотели отставать от других держав в попытках навязать Чили и Перу свои "добрые услуги". Они придавали важное значение соперничеству с Англией и Францией в этом деле, рассчитывая в случае успеха поднять свой престиж и обеспечить на будущее выгодные позиции для экономической экспансии в южноамериканских странах. Однако чилийское правительство особенно настороженно относилось ко всем шагам именно со стороны США. Было время, еще в начальный период испанской интервенции, когда общественные крути Чили питали надежду на то, что победа Севера в гражданской войне с Югом положит конец агрессивным вылазкам США против латиноамериканских государств, предпринимавшимся ранее в интересах рабовладельцев Юга, и что это откроет путь к сотрудничеству и дружбе44. Надежда не оправдалась: после гражданской войны Вашингтон продолжал вести политику, которая не сулила ничего хорошего Латинской Америке. Что касается Чили, то новая администрация США начала с предъявления ему, как раз в критический момент борьбы с испанской интервенцией, ряда крупных денежных претензий, основанных на исках частных американских коммерсантов и судовладельцев. Вашингтон уклонился не только от материальной помощи, но и от политической поддержки Чили в период испанской интервенции45.
      Чтобы привлечь общественное мнение США на сторону Чили, чилийское правительство в октябре 1865 г. направило в Вашингтон своим конфиденциальным агентом Бенхамина Викунью Маккенну, члена парламента, известного публициста и общественного деятеля. Одновременно на него была возложена задача приобрести военные корабли и оружие. Как писал позднее Викунья о поездке в США, он был поражен, встретив полное безразличие официального Вашингтона к делу Чили. Вашингтон, по заключению чилийского эмиссара, выступал скорее сторонником Испании. Государственный секретарь Сьюард, поддерживавший тесные дружественные связи с посланником Испании Габриэлем Тассара и "не скрывавший своего преклонения перед коронованными особами Европы", не проявил никакого интереса к положению южноамериканцев, а заботился лишь о том, чтобы не возникли трудности в отношениях с Испанией. Как ни старался Викунья убедить Сьюарда в необходимости оказать помощь Чили, он не добился разрешения ни на покупку судов, ни на получение кредитов. Более того, после ряда выступлений в печати и на общественных митингах он, несмотря на дипломатический иммунитет, был арестован американскими властями по обвинению в нарушении закона о нейтралитете и должен был покинуть США. "Доктрина Монро, - писал после этой поездки чилийский деятель, - всего лишь уловка с целью завоевать престиж среди слабых наций Америки... Чили надеялось на помощь от своего большого брата, но, будучи нейтральным, тот в действительности помогал Испании, которая не нуждалась в помощи, тогда как Чили нуждалось во всем"46.
      Ко времени возвращения Нуньеса в Вальпараисо из безуспешной экспедиции в район Чилоэ в чилийских водах появилась американская военная эскадра в составе шести кораблей, один из которых, монитор "Монаднок", превосходил по своей боевой характеристике испанские судна. Командовал эскадрой капитан Роджерс. Он вместе со вновь назначенным посланником США в Сант-Яго генералом Килпатриком занялся посредничеством между воюющими сторонами. Однако все предложения, сделанные американскими представителями, являлись лишь модификацией испанских требований, и чилийское правительство должно было отклонить их. К тому же эти предложения совершенно игнорировали Перу и других союзников Чили, без участия которых оно не могло вступать в переговоры об урегулировании конфликта.
      Мадрид тем временем торопил своего командующего, и Нуньес 27 марта объявил, что через четыре дня испанская эскадра осуществит бомбардировку Вальпараисо, если его требования не будут приняты правительством Чили. Находившиеся в порту американская и английская эскадры были в состоянии, как это подтверждал Роджерс47, предотвратить бомбардировку города, так как они превосходили силой испанскую эскадру. Для защиты города чилийцы могли построить береговые укрепления, установить батареи, наконец, использовать против испанских кораблей появившиеся тогда у них торпеды, но они отказались от всего этого по настоянию американцев и англичан, которые заявили, что подобные меры чилийской стороны послужат испанцам в качестве предлога для осуществления их угроз и лишат американских и английских представителей возможности вмешаться и предотвратить бомбардировку Вальпараисо. Чилийцы решили, что это позволяет им надеяться на помощь обеих держав.
      "Естественно было предположить, - отмечал позднее министр иностранных дел Чили, - что Соединенные Штаты и Англия предупредят осуществление акта столь бесполезного варварства, грозившего потерями многим английским подданным и североамериканским гражданам"48. Но английский и американский командующие предпочли ретироваться: "Все, что они сделали, - это отвод своих эскадр в другое место так, чтобы ускорить бомбардировку Вальпараисо". Роджерс заранее уведомил Нуньеса о выходе из игры. Он заявил испанцу: "Когда первоначально я занялся этим делом, то считал, что у Испании нет оснований (для бомбардировки. - В. П.) и что мне следует в этом случае употребить силу для защиты интересов нейтралов. Теперь я понимаю, что чилийцы ведут себя, как глупые и невоспитанные дети"49. Нуньес утверждал, что США вообще выразили согласие с позицией испанского командования50. В 8 часов утра 31 марта американская и английская эскадры покинули Вальпараисо, а через час исламские корабли открыли огонь по беззащитному городу. Бомбардировка продолжалась в течение двух часов. Испанцы выпустили более 2 тыс. снарядов. Были уничтожены или повреждены многие портовые сооружения, склады, служебные и жилые помещения. Материальный ущерб, причиненный городу в результате бомбардировки, по данным посланника США в Чили, составлял приблизительно 15 млн. долларов51. Эхо морской канонады в Вальпараисо прокатилось по всей Латинской Америке и далеко за ее пределами, вызывая повсюду возмущение тупой жестокостью и вандализмом обанкротившихся интервентов. В Чили и других странах отмечалось одновременно резкое усиление настроений против США. Посланник США в Сант-Яго в донесениях своему правительству отмечал: "Сердечность, которая долгое время существовала между народом Чили и нашей страной, нарушена, а ее место заняла холодная вежливость, если не откровенное недоброжелательство. Много причин привело к такому положению. Прежде всего мы создали у Чили впечатление, что оно рано или поздно получит помощь от США... Когда американская эскадра вышла из бухты Вальпараисо и позволила испанскому флоту подвергнуть обстрелу часть этого города, народ Чили почувствовал, как зло он обманут". Посланник констатировал: "У многих чилийцев сложилось мнение, что Соединенные Штаты проявили значительно больше действительной дружбы и симпатии к Испании и ее делу, нежели к Чили"52. Накал подобных настроений был настолько велик, что чилийское правительство приняло решение об отзыве своего посланника из Вашингтона. Североамериканцам пришлось специально обращаться к чилийскому правительству с заверениями в "беспристрастности"53.
      Через две недели после бомбардировки Вальпараисо испанская эскадра покинула Чили. В конце апреля она появилась у берегов Перу. Нуньес сразу же объявил блокаду порта Кальяо. Ему, однако, не удалось застать врасплох перуанцев, принявших необходимые меры к обороне. В Кальяо заблаговременно провели большие фортификационные работы. Береговые укрепления снабдили закупленной за границею артиллерией, превосходившей вооружение испанских кораблей. Подготовкой Кальяо к обороне руководили лично президент Прадо и военный министр Гальвес. Перуанское правительство твердо заявило, что до тех пор, пока флот интервентов не уйдет из Южной Америки, оно не вступит с Испанией в переговоры54.
      2 мая испанская эскадра подошла к Кальяо и открыла огонь. Ей ответила перуанская артиллерия. В операции участвовали семь испанских кораблей, имевших на вооружении 250 пушек. Оборона перуанцев располагала 57 орудиями, которые были установлены на башнях фортов и вдоль берега, а также на нескольких маленьких судах, укрывшихся в блокированном порту55. Бой продолжался четыре с половиной часа. Командующий испанской эскадрой был тяжело ранен, число убитых и раненых с испанской стороны превысило 300 человек. Большинство кораблей эскадры получило сильные повреждения. Потери перуанцев составляли около 200 человек56. Повреждения в порту были сравнительно невелики57. Испанская эскадра была вынуждена первой прекратить огонь и отойти основательно побитой. Вскоре, отремонтировав наспех корабли, испанцы отправились восвояси.
      Так закончилась последняя вооруженная интервенция Испании в Южной Америке. "Победа Перу была блестящей и полной. Результаты этого сражения окажут очень сильное влияние на южноамериканскую политику", - сообщал в Вашингтон посланник США в Лиме58. 2 мая было объявлено перуанцами днем национального праздника. Он и поныне отмечается в Перу и других странах - участницах войны против Испании как день окончательной победы южноамериканских республик над бывшей метрополией. Мужественное сопротивление и твердость южноамериканцев сорвали планы интервентов. Испания потерпела поражение, которое привело к дальнейшему падению ее престижа и ослаблению ее международных позиций. Вместе с тем война помогла южноамериканцам лучше разглядеть истинное лицо США, претендовавших на роль "старшего брата", а на деле ведших двойную игру и объективно содействовавших агрессору в его попытках расправиться с молодыми государствами Южной Америки. Надежда на помощь и поддержку США, посеянная некогда пропагандой пресловутой "доктрины Монро", не оправдалась. Лишь благодаря объединению своих усилий южноамериканские республики оказались в состоянии успешно противостоять натиску интервентов. Необходимость сотрудничества и взаимопомощи в борьбе против общего врага - вот главный урок, который преподала южноамериканцам эта война. Многие нынешние бедствия народов Южной Америки, оказавшихся под экономической, а порой и политической пятой американского империализма, снова и снова напоминают о непреходящем значении этого урока исторического прошлого.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Революция в Испании. Статьи и корреспонденции 1854 - 1873. М. 1937.
      2. И. М. Майский. Испания. М. 1957, стр. 229.
      3. J. Becker. Historia de las relaciones exteriores de Espana. Madrid. 1924, p. 707.
      4. W. С Davis. The Last Conquistadores. Georgia. 1950, p. 52.
      5. J. Edwards Bello. El bombardeo de Valparaiso y su epoca. Santiago. 1965, p. 67.
      6. Депеша государственного министра Испании Мирафлореса консулу Угарте от 9 октября 1863 г. (цит. по: J. Becker. Op. cit., pp. 710 - 711).
      7. J. Becker. Op. cit., p. 716.
      8. Ibid., p. 715.
      9. L. Caldames. A History of Chile. 1941, p. 307.
      10. В заявлениях Пинсона и Салазара был употреблен термин "reivindicacion" (требование о восстановлении прав).
      11. М. А. Tocornal. Circular a los gobiernos de America, May 4, 1864. "Memoria... al congreso nacional de 1864". Santiago. 1864, pp. 69 - 72.
      12. J. Becker. Op. cit., pp. 718 - 720.
      13. "Ministerio de estado. Documentos diplomaticos presentados a las Cortes, 1865". Madrid. 1865, p. 29.
      14. R. W. Frazer. The Role of the Lima Congress 1863 - 1865 in the Development of Pan-Americanism. "Hispanic American Historical Review". Vol. 29, August 1949, N 3, p. 323.
      15. P. de Novoy Colson. Historia de la guerra de Espana en el Pacifico. Madrid. 1882, p. 230.
      16. W. С. Davis. Op. cit., p. 125.
      17. Ibid., p. 119.
      18. J. Becker. Op. cit, p. 722.
      19. W. С. Davis. Op. cit., p. 131.
      20. Ibid., p. 134.
      21. Ibid., p. 130.
      22. J. N. Hurtado. La legacion de Chile en el Peru, desde abril hasta setiembre de 1864, y el conflicto peruano-espanol. Santiago. 1872, pp. 267 - 268.
      23. Текст см. "British and Foreign State Papers". L. Vol. 58, p. 420.
      24. Текст см.: R. Aranda. Congress у conferencias internacionales en que ha tornado parte el Peru. Vol. I. Lima. 1909, p 424.
      25. R. W. Frazer. Op. cit., p. 324.
      26. См., например, R. Burr, R. D. Hussey. Documents on Inter-American Cooperation. Vol. 1. Philadelphia. 1955, p. 19.
      27. См. Б. И. Гвоздарев. Эволюция и кризис межамериканской системы. М. 1966.
      28. "Peru. Ministerio de relaciones exteriores. Documentos relativos a la cuestidn espanola". Lima. 1866, pp. 20 - 21.
      29. C. R. Markham. A History of Peru. Chicago. 1892, p. 358.
      30. W. С. Davis. Op. cit., p. 167.
      31. "Pareja al Ministerio de estado, Junio 11. 1865 (Espana, Ministerio de estado. Documentos diplomaticos presentados a las Cortes, 1865)". Madrid. 1865, pp. 178 - 180.
      32. Ibid., pp. 123 - 126.
      33. Ibid., pp. 38 - 65.
      34. "Chile, Ministerio de relationes exteriores. Contra-manifesto sobre la presente guerra entre la Republica у Espana". Santiago. 1865, p. 20.
      35. "Espana, Ministerio de estado. Documentos diplomaticos", p. 122.
      36. Ibid., pp. 169 - 176.
      37. Ibid., pp. 204 - 206.
      38. Ibid., pp. 224 - 237.
      39. R. Burr. By Reason or Force. Los-Angeles. 1965, p. 98.
      40. D. Santa-Maria. Memorias politicas, 1865 - 1867. "Revista Chilena de historia y geografia". F. LXIV, enero-marzo de 1930, N 68, p. 6.
      41. Обстоятельства самоубийства Парехи описаны в донесении посланника США Нельсона госсекретарю Сьюарду от 31 декабря 1865 г. ("Congress of the United States. House of the Representatives. Executive documents, the 39th Congress, 2nd session, 1766 - 1867" (далее - HRED). Vol. I. Part 2, p. 366).
      42. J. E. Bello. Op. cit., p. 126.
      43. "Peru, Secretario de relaciones exteriores. Correspondencia diplomatica relativa a la cuestion espanola". Lima. 1867, pp. 62 - 63.
      44. Н. С. Evans. Chile and its Relations with the United States. Durham. 1927, pp. 85 - 89.
      45. "New York Times", 30.XI.1865.
      46. B. Vicuna McKenna. Diez meses de mision a los Estados Unidos de Notre America como ajente confidencial de Chile. Vol. II. Santiago. 1867, p. 211.
      47. "New York Times", 3.V.1866.
      48. HRED, p. 422.
      49. J. E. Bello. Op. cit., p. 148.
      50. HRED, pp. 415 - 416.
      51. Ibid., p. 388.
      52. HRED, pp. 408, 417.
      53. "Peru, Secretario de relaciones exteriores. Correspondencia diplomatica relative a la cuestion espanola", p. 316; HRED, pp. 413 - 414.
      54. "Peru, Secretario de relaciones exteriores. Correspondencia diplomatica...", pp. 289 - 290.
      55. С. R. Marckham. Op. cit., pp. 316 - 362.
      56. W. С. Davis. Op. cit., p. 318. (Различными исследователями приводятся противоречивые цифровые данные.)
      57. HRED, р. 641.
      58. Ibid., p. 640.
    • Хазанов А. М. Свободолюбивая дочь Африки (из истории борьбы народа Анголы против колонизаторов в XVII веке)
      Автор: Saygo
      Хазанов А. М. Свободолюбивая дочь Африки (из истории борьбы народа Анголы против колонизаторов в XVII веке) // Вопросы истории. - 1970. - № 2. - С. 129-145.
      Одна из славных страниц истории борьбы народа Анголы за независимость связана с именем Нзинги Мбанди Нгола. В начале XVII в. она подняла Анголу на вооруженную борьбу против португальских колонизаторов. Эта народная война велась в течение 30 лет. Буржуазные историки, как правило, изображают Нзингу кровожадной фурией, ненасытным чудовищем, утолявшим жажду кровью, а голод - мясом своих жертв. Между тем почти все, что написано о ней в колониалистской историографии, относится скорее к области фантастики, чем к области науки. Источники же рисуют совершенно иной образ этой женщины - человека незаурядного ума, горячего сердца и страстного, гордого, свободолюбивого характера. Предлагаемый очерк представляет собой попытку приоткрыть завесу тайны над историей загадочной "черной королевы" - историей, изобилующей поистине шекспировскими драматическими ситуациями.
      * * *
      Ко времени появления португальских колонизаторов в бассейне реки Конго (конец XV в.) здесь уже существовало несколько раннефеодальных африканских государств, крупнейшими из которых были Конго1, Ндонго, Лунда, Бенгела. Одним из самых могущественных являлось Ндонго. Португальцы назвали его Анголой, так как там правила династия Нгола. Ндонго простиралось между реками Данде на севере, Кванза - на юге и Кванго - на востоке. Столицей государства был город Мбанза Кабаса. Плотность населения в Ндонго была довольно высокой. Португальский чиновник Абреу де Бриту писал в 1591 г. об Анголе: "Это один из самых больших невольничьих рынков, который не будет исчерпан до конца света".
      Основное население принадлежало к языковой семье банту (главным образом амбундос и др.). Ко времени появления здесь европейцев аборигены вовсе не были примитивными дикарями, какими их хотят представить в некоторых вышедших на Западе книгах. В XVI - XVII вв. народ Анголы знал государственность, умел обрабатывать металлы, в том числе железо и медь, владел гончарным и другими ремеслами. Жители Ндонго использовали переложную систему земледелия, разводили домашних животных. Источники указывают на большое разнообразие сельскохозяйственных культур, возделывавшихся в королевстве Ндонго.
      Одним из важных видов хозяйственной деятельности жителей этого государства была добыча раковин "нзимбу", служивших в некоторых районах средневековой Африки единицей обмена. Главным местом добычи этой своеобразной африканской валюты был остров Луанда. Сбор раковин являлся неоспоримой монополией могущественного короля Конго, который ревниво следил за тем, чтобы ни одна раковина не миновала королевскую казну. Эти сокровища король и его соседи, свидетельствовал португальский купец Д. Лопиш, "ценят больше, чем золото и серебро. Там собирают женщин, которые входят неглубоко в море и наполняют корзины песком; из него затем извлекают маленькие раковинки. Их промывают, очищают и отправляют в казну короля"2. Покупательная способность раковин определялась их размером. В зависимости от размеров эти оригинальные денежные знаки делились на десять категорий различного достоинства. При крупных торговых сделках пользовались специальными мешочками, вмещавшими 1 тысячу, (фунда), 10 тысяч (луфуку) и 20 тысяч (кофу) денежных единиц3. Любопытно, что нзимбу, являвшиеся как бы главной монетой в государстве Конго, не играли такой роли там, где они добывались, - в государстве Ндонго. Здесь они выступали лишь как вспомогательное средство обмена. "Священным кумиром" в этом районе являлись соль, дешевые ткани, раковины-либонгос и панос, а после прихода европейцев - венецианское стекло. "Соль служит черным деньгами, за которые они покупают товары и продукты"4, - с удивлением отмечали монахи-иезуиты. То же чувство владело и Лопишем, когда он рассказывал: "Монеты этой страны - не те же самые, что монеты Конго. Они состоят не из раковин, а из бусинок венецианского стекла величиной с орех и меньше. Эти бусинки служат деньгами, а также украшениями в виде колье и браслетов, которые носят и мужчины и женщины"5.
      После появления португальцев на африканском континенте вся жизнь Анголы оказалась подчиненной работорговле - этому ненасытному Молоху, беспрестанно поглощавшему негров. Основываясь на свидетельствах голландских путешественников, О. Даппер (XVII в.) отмечал:, "Самая большая торговля португальцев состоит в рабах, которых отправляют в Америку..., чтобы заставить работать на сахарных заводах, в рудниках, где труд столь тяжел, что быстро подтачивает здоровье европейцев, и лишь негры Анголы могут его выдерживать в течение некоторого времени. Именно кровью этих несчастных португальцы приобрели великие блага, которыми они владеют в Новом Свете. Уверяют, что испанцы ...отправляли ежегодно из Анголы в Америку 15000 рабов, и думают, что португальцы сегодня обезлюдивают страну не меньше. Так как большая часть рабов приходит из Помбу, свыше чем в 200 или 300 лье от берега, они сильно страдают по дороге"6. Относительно источников получения рабов в Анголе современники сообщают, что "из них число военнопленных ничтожно по сравнению с купленными на ярмарках, на которые короли и сеньоры всей Эфиопии (то есть Африки. - А. Х.) посылают продавать рабов, и эта торговля у них очень давняя и обычная, причем рабы служат вместо денег для покупки одежды и всего необходимого. Наиболее распространенные причины... продажи черных в рабство следующие: 1) когда какой- нибудь вассал изменяет сеньору или хочет восстать или совершает прелюбодеяние с женщинами сеньора, то этот вассал должен умереть, а все его потомство обращается в рабство; 2) короли и вожди имеют рабов..., оставленных их предшественниками, и они увеличивают их число войнами и покупками. Их детей используют как деньги и посылают на ярмарки"7. Работорговцы ввозили в Африку большое количество "зеленого змия" - вина, стремясь приохотить африканцев к "веселящему напитку". Спаивание африканцев принимало такие масштабы, что даже некоторые португальские чиновники взывали к королю Португалии с просьбой "издать указ, запрещающий ввозить больше определенного числа бочек вина, и наказывать людей путем продажи или обращения в неволю. Но так как губернаторы и капитаны, - сообщает автор письма, - хотят лишь иметь как можно больше золота..., они приказывают ввозить вино и как можно больше солдат и наказывать продажей и обращением в рабство мужчин их жен, детей и родителей"8.
      Население Ндонго делилось на три категории: благородные (макотас); дети страны (свободные лица: земледельцы, ремесленники, мелкие вожди, купцы и т. д.); рабы9. Наличие последней группы лиц еще не дает основания отнести Ндонго к числу рабовладельческих государств. Характер существовавших в нем тогда социальных отношений при преобладающей роли земледельцев в общественном труде позволяет определить его как государство раннефеодального типа. Верховным владетелем земли был король, а его вассалы - правители провинций и вожди племен - обладали правом на условное пожизненное держание земель и обязаны были платить королю дань. Эти вассалы, в свою очередь, являлись сеньорами для лиц, стоявших ступенькой ниже на феодально-иерархической лестнице. Страна была разделена на провинции и сеньории, во главе которых стояли правители - собас. Им должны были оказывать знаки уважения все, включая макотас. По свидетельству Даппера, "макотас, или благородные, имеют право подходить к ним и разговаривать с ними, но для этого они должны встать на колени и хлопнуть в ладоши в знак уважения". Современники сообщают, что как король, так и собас, "имеют очень много жен и среди них одну, главную"10. Многоженство было распространенным и узаконенным обычаем. При этом количество, жен зависело от общественного и имущественного положения человека. Что касается религиозных верований, то перед появлением христианских миссионеров жители Анголы исповедовали анимистические культы и поклонялись духам. Верховная власть находилась в руках короля. При королевском дворе, отличавшемся необычайной пышностью, строго соблюдался сложнейший церемониал, бывший в значительной степени имитацией придворного этикета в государстве Конго. Дело в том, что вплоть до португальского вторжения государство Ндонго зависело от правителей Конго. Но с появлением в Африке европейцев заработали гигантские жернова работорговли. Могущество и богатство Нгола, бойко торговавших живым товаром, стали быстро расти. Одержав победу над войсками Конго и добившись полной независимости (1556 г.), Ндонго, однако, оказалось перед лицом более страшного и коварного врага - португальцев. В 1574 г. в юго-западную часть. Африки прибыл Паулу Диаш де Новаиш, племянник мореплавателя Бартоломеу Диаша. Диаш заверил ндонгского короля Инене, что у него лишь торговые цели. Однако вскоре недвусмысленные действия португальцев породили у короля сомнения относительно истинных намерений пришельцев. Эти скрытые подозрения переросли в открытую тревогу, когда король Конго, хорошо знавший по личному опыту лицемерие и алчность португальских колонизаторов, направил к Инене гонцов, предупредив его, чтобы тот не доверял пришельцам и остерегался их: они хотят отнять у него королевство и завладеть торговлей и серебряными рудниками. Вскоре королю доложили, что один из португальцев добивается аудиенции, чтобы сообщить нечто важное. Перед ним появился высокий статный старик с окладистой бородой на смуглом лице. Он упал на колени и торопливо заговорил на местном языке (оказалось, что пришедший прожил в Анголе более четверти века), предупреждая короля Ндонго, что губернатор Диаш Новаиш замышляет отнять у него королевство и завладеть серебряными рудниками, и для этого в Кабасе уже находятся 40 солдат, привезено много пороха и двигается множество вооруженных португальцев11.
      Инене срочно созвал совет макотас, на котором было решено, что нельзя ждать ни минуты, надо напасть на португальцев первыми и вырвать инициативу из их рук. Это намерение было претворено в жизнь. Несколько десятков португальских захватчиков, направлявшихся в Кабасу под видом купцов, были изрублены на куски. Поняв, что король Ндонго осведомлен о его истинных планах, Диаш двинулся с войсками вверх по течению Кванзы, приказав другому отряду во главе с Мануэлем Жуаном войти в провинцию Иламба и опустошить ее "огнем и железом". Посланные королем Ндонго войска терпели поражение за поражением. Португальцы пользовались мушкетами, а стрелы африканцев были бессильны против португальских лат. В 1581 г. провинция Иламба была завоевана, и Диаш поставил во главе ее своего ставленника. Два года спустя губернатор приступил к осуществлению сокровенной мечты португальских конкистадоров - к завоеванию гор Камбамбе, Где они предполагали найти богатые залежи серебряных руд. 2 февраля 1583 г., когда португальцы были, казалось бы, близко от цели, на них обрушилось огромное войско, которое, по словам хронистов, было наибольшим из всех, какие удавалось собрать королю Ндонго, ибо "в нем было сто или двести тысяч человек и оно занимало три лиги земли, покрывая горы и долины"12.
      Имея на своей стороне нескольких собас и рабов-христиан, Диаш разделил войско на три батальона и двинулся навстречу африканцам до того, как те успели спуститься вниз с холмов. В жестокой битве португальцы одержали победу. Много африканцев было убито, причем, по словам хрониста, немногим меньше было число тех, кто бросился со скал, и тех, кто убивал соотечественников, чтобы расчистить себе путь к бегству13. После этого Диаш Новаиш на деле показал, что представляет собой "доброе христианское сердце" пришедших приобщать черных братьев во Христе к цивилизации: он приказал отрезать у убитых африканцев носы, набить ими множество бочек и отнести их к селениям туземцев. В честь своей победы Диаш построил крепость, назвав ее Массангано да Витория. Король Ндонго созвал на совет макотас, военачальников и всех знатных лиц королевства. По словам хрониста, на этой ассамблее все поклялись не смотреть в лицо короля, пока захватчики не будут изгнаны из страны. Этот хронист ярко описывает последовавшие затем события: "Ангола жила надеждой покончить на этот раз с чужеземным вторжением... Шум, голоса, свист... убедили португальцев в многочисленности врагов. Новаиш построил свое маленькое войско в прежнем боевом порядке и вышел во главе его на следующее утро, когда спустившийся туман скрыл все предметы... Негры бились, воодушевляемые энергией, силой и примером своих макотас, которые сражались до последней капли крови"14. По словам современников, "в битве погиб цвет фидалгос Анголы, поклявшийся не возвращаться без победы"15. Головы трех самых знатных макотас и множество бочек, набитых отрезанными носами, Диаш приказал отправить в Луанду в качестве свидетельства своего триумфа.
      Завоевание Ндонго продолжалось и после смерти в 1588 г. этого жестокого конкистадора, оставившего по себе самую мрачную память в истории Африки. В 1611 - 1614 гг. губернатор Бенту Банья Кардозу захватил в плен 80 местных князьков, обезглавил могущественного вождя Килонга и построил крепости Мбака и Ханго, что значительно приблизило португальцев к столице Ндонго16. Его преемник М. С. Перейра в 1615 - 1617 гг. еще больше преуспел в завоевании этого государства. Однако в то время в истории освободительной борьбы Ндонго начался новый этап, связанный с именем Нзинги Мбанди Нгола - женщины, прославившейся своей воинственностью, умом и неукротимым стремлением к свободе. В Анголе она почитается как народная героиня.
      * * *
      Нзинга Мбанди Нгола родилась в 1582 году. По сведениям Дж. Кавацци, ее родителями были правитель Ндонго и наложница, от которой она и получила имя Нзинга17. Отец любил ее больше, чем других своих детей, за "живой и глубокий ум, одним словом, за все то, что предвещало, что она станет когда-нибудь великой принцессой"18.
      Миссионер-капуцин Кавацци, живший при ее дворе и стремившийся нарисовать весьма непривлекательный облик Нзинги, ставшей впоследствии грозным врагом португальцев, усматривает причину ее "жестокости" в том, что ее воспитательницей была "злобная женщина" - настоящее "черное исчадие ада", которая-де заставила ее всосать с молоком матери сильнейшую преданность ложным божествам19.
      После смерти отца Нзинги (около 1617 г.)20 правителем Ндонго стал ее брат Нгола Мбанди. Угроза португальского завоевания и расширение масштабов и сферы португальской работорговли делали неизбежной войну с европейскими колонизаторами. Однако Нгола Мбанди опасался, что, пока он будет занят этой войной, его сестры Нзинга, Камбу и Фунжи лишат его трона. Он решил отделаться от соперников и претендентов на престол и начал с племянника - сына Нзинги, которого, по одной версии, умертвил в чане с кипящей водой, а по другой - приказал приложить к его глазам раскаленный кинжал. "Принцесса Нзинга поклялась, что никогда не простит этого преступления и до последнего вздоха будет искать случая отомстить"21. Она попыталась поднять восстание против брата, но заговор был раскрыт, а ее сослали в отдаленную область.
      Подавив внутреннюю оппозицию, Мбанди двинулся с большим войском на португальских колонизаторов. "Но что могли сделать, - пишет Лабат, - голые, плохо вооруженные и еще хуже дисциплинированные люди против отлично вооруженных... португальцев?"22. Войско Нгола Мбанди было разбито, Кабаса занята иноземными захватчиками, принцессы Камбу и Фунжи взяты в плен, а королева "опозорена кандалами невольницы". Несмотря на поражение, Нгола Мбанди предпринимал еще несколько походов против португальцев, но безуспешно. Тогда он решил заключить с ними союз и направил в 1621 г. в Луанду - резиденцию губернатора - посольство, которое предложил возглавить Нзинге, ибо дипломатические способности сестры были ему хорошо известны. Вчера еще всеми забытая ссыльная, сегодня она, возбуждая зависть придворных, возлежит на роскошных носилках, которые несут на плечах несколько атлетов-рабов, а за ней торжественно следует пышная процессия. "Король присоединил к обычной свите принцессы большую группу сеньоров и дам, а также добавил многочисленный эскорт к ее обычной охране и дал при этом ей самые широкие полномочия". В Луанде ее встретили с почестями и даже (неслыханная честь!) салютовали из пушек23.
      На первой же аудиенции у губернатора португальцы были потрясены умом, находчивостью и чувством собственного достоинства черной принцессы. Кавацци так описывает эту встречу: "Когда ей была предоставлена аудиенция у вице-короля, ока, войдя в зал, заметила, что там на самом почетном месте стояло одно бархатное кресло, отделанное золотом, которое предназначалось для... вице-короля Анголы, а напротив него лежал очень богатый ковер и бархатные подушки, расшитые золотом, предназначенные для эфиопских (то есть африканских. - А. Х.) владык. Не смутившись и не сказав ни слова, она сделала знак глазами одной из своих дам, которая тотчас же встала на колени, подставив спину своей госпоже. Та уселась на нее, как на стул, и продолжала так сидеть до конца аудиенции".
      Этот инцидент вызвал всеобщее изумление, но еще больше были поражены присутствовавшие, когда услышали, как рассуждает эта женщина, которую ожидали увидеть неграмотной, жестокой и грубой. Во время переговоров Нзинга обнаружила незаурядный дипломатический талант. "Она требовала мира с достоинством, предложила прочный и постоянный союз и показала, что веские и очевидные причины делают мир столь же необходимым для португальцев, как и для пославшего ее короля. Она удивила, изумила и убедила весь совет"24. По свидетельству Кавацци, "убежденные и побежденные ее доводами, высшие должностные лица и члены совета почти ничего не могли возразить против ее предложений". Когда же от нее потребовали, чтобы король Ндонго согласился на уплату ежегодной дани, "она с достоинством заявила, что такие претензии могут быть уместны в отношении покоренных народов, но не в отношении тех, кто добровольно предлагает взаимную дружбу".



      Нзинга, поразившая португальцев незаурядным умом и гордостью, добилась признания Нгола Мбанди в качестве союзного короля, имевшего равный статус с другими независимыми монархами, а не как подданного португальской короны, а также обещания помочь изгнать из Ндонго воинственное племя жага, обязавшись, в свою очередь, вернуть португальцам их рабов. Однако убедить португальцев эвакуировать форт, который они построили в Мбака, ей не удалось.
      Губернатор попытался смирить эту гордую и непокорную женщину иным путем, обратив ее в христианство. Он рассчитывал избавиться таким образом от умного и опасного врата и приобрести в ее лице могущественного союзника. Губернатор "призвал ученых лиц, которые, посвятили ее в таинства христианской веры". Итак, в 1622 г. на 40-м году жизни Нзинга была крещена в Луанде. Торжественную церемонию почтили своим Присутствием и дали благосклонное согласие быть ее крестными отцом и матерью губернаторы его супруга донна Анна, именем которой и была наречена новообращенная25. По словам Дюбуа-Фонтанеля, Нзинга приняла христианство "не столько по убеждению, сколько По политическим расчетам". Для нее это был не более, чем маневр, который замаскировал ее непреодолимое отвращение и вражду к Муэна-Путу (так в Анголе называли короля Португалии). Нзинге нужно было только время, а потом она с презрением отшвырнет образ святой богоматери и крестик, повешенный ей на шею, и, главное, сбросит ненавистных чужеземцев в морскую пучину.
      По возвращении в Кабасу Нзинга убедила брата утвердить договор и добилась от него обещания выполнять подписанные условия. Более того, по ее совету он пригласил в Ндонго двух христианских священников. Однако эти шаги, направленные на укрепление союза с португальцами, по-видимому, вызвали в народе недовольство. Даже приближенные короля говорили, что "король не должен так быстро покидать религию предков и подчиняться иностранному закону"26.
      Между тем губернатор Жуан Корейа де Соуза, выполняя условия соглашения, напал на предводительствуемое вождем Касанже племя жага, занимавшееся грабежом в окрестностях Луанды27. Губернатор приказал войскам окружить этот район и затем, вырубая джунгли, принудить Касанже к битве в открытом поле. Войско Касанже было разбито, а сам он взят в плен и доставлен к губернатору, который, хотя и выразил восхищение отвагой предводителя племени, тем не менее приказал его казнить. Остальные пленные были закованы в кандалы и отправлены в качестве рабов в Бразилию.
      В 1624 г. Нгола Мбанди умер. Незадолго до смерти он доверил своего сына заботам воина по имени Каса из племени жага в надежде, что тот обучит его военному искусству и защитит от покушений. Но Нзинга, пообещав Каса стать его женой, заманила его вместе с воспитанником во дворец в Кабасу. Там, по свидетельству Кавацци, "в центре столицы королевства в присутствии множества вассалов юный принц был убит, а труп его выброшен в реку". Так же поступила Нзинга с некоторыми другими членами королевской фамилии, недовольными ее действиями. Вступив на престол, Нзинга решила отделаться и от самых ненавистных своих врагов - португальцев. Прежде всего она порвала с христианством, Негодуя по поводу этого шага и стремясь представить Нзингу в возможно более непривлекательном свете, Кавацци писал: "Принцесса донна Анна, которая была другом португальцев только из своих особых интересов..., вернувшись к своему двору в Кабасу, снова впала в жестокость... Обратившись к своим ложным божествам и выполняя их волю, она публично учинила страшную резню". Лабат добавляет: Нзинга понимала, что принятие ею христианства пришлось не по вкусу народным массам, и, отказываясь от него, она хотела завоевать у своего народа потерянную любовь28.
      Став правительницей Ндонго, Нзинга повела упорную борьбу за изгнание португальцев. Она направила послание губернатору, потребовав от него в категорической форме эвакуации форта Мбака. При условии принятия этого требования Нзинга обещала возобновить торговлю с португальцами и открыть невольничьи рынки, а в случае отказа угрожала войной. Что же побудило Нзингу к таким действиям? Есть основание предполагать, что ей стало известно о затруднениях, возникших у португальцев и связи с началом голландского проникновения в Анголу. Созданная в 1621 г. голландская Вест-Индская компания начала финансировать военные экспедиции в Африку. В июне 1624 г. голландцы сожгли шесть португальских судов в бухте Луанды, а в августе предприняли новую атаку. Они вошли в контакт с правителем Конго Педру II. Об этом не могла не знать Нзинга, которая имела тесные контакты с королем Конго и многочисленных шпионов в зоне португальского владычества. Вероятно, известия о нависшей над португальцами угрозе голландского вторжения ускорили отправку ею ультиматума в Луанду. Губернатор Ф. де Соуза, понимавший, к каким опасным последствиям может привести война и с голландцами и с африканцами, в письме в Лисабон рекомендовал принять ультиматум Нзинги. Но в столице Португалии на это предложение реагировали отрицательно.
      Губернатор, вынужденный подчиниться, оказался в весьма сложном положении. Лисабон требовал активизации работорговли. Между тем главные торговые пути были отрезаны, а невольничьи рынки закрыты. Даже вожди, оставшиеся лояльными к португальцам, отказывались поставлять рабов. Многие районы почти обезлюдели из-за беспрерывного изъятия рабов, и их правители были не в состоянии платить пошлину или же посылали мальчиков и стариков вместо здоровых мужчин. Страна переживала всеобщее обнищание и голод. Многие местные вожди, находившиеся под беспрестанным нажимом португальских захватчиков, искали помощи в восточной части Ндонго. Там они объединили свои усилия с Нзингой, которая готовилась к войне с португальскими колонизаторами и давала убежище беглым рабам. По свидетельству О. Даппера, рабы "бежали к ней большими толпами". Кроме того, Нзинга привлекла к себе на службу воинственное племя жага, издавна враждовавшее с португальцами29. Это дало ей возможность создать многочисленную армию, а также широкую коалицию племен, объединивших свои силы в борьбе против португальцев.
      Бегство рабов к Нзинге вызвало большое беспокойство у португальских поселенцев и работорговцев. Некоторые из них жаловались, что каждый из них в это время потерял по 100 - 150 рабов. Желая вернуть утраченное, они требовали начать войну против Нзинги. "Жалобы губернатору на бегство рабов, - отмечает автор хорошо документированной работы по истории Анголы А. А. Фелнер, - вызывались не только их потерей, но и опасностью, которую представляло увеличение сил Нзинги" за счет людей, годами живших среди португальцев и умевших обращаться с огнестрельным оружием30. Под нажимом португальских поселенцев и торговцев Ф. де Соуза послал к Нзинге двух иезуитов для переговоров о возвращении рабов, бежавших из португальской зоны. Но их миссия оказалась безрезультатной. Позднее в Луанде побывало посольство Нзинги, которое вело переговоры об открытии торговли. Однако оно было обвинено в подстрекательстве местных вождей перейти на сторону Нзинги и поэтому изгнано из города. В 1625 г. переговоры португальцев с Нзингой зашли в тупик. Стало очевидным, что первые держат курс на войну. Верные тактике "разделяй и властвуй", португальские колонизаторы решили прибегнуть к излюбленному методу - подавлять сопротивление африканцев - руками самих африканцев. В качестве марионетки они использовали одного из вождей мбунду, родственника Нзинги, Арй Килуанжи. Он был вызван в форт Мбака, где выдал португальцам военные планы Нзинги, которые, по его словам, включали организацию всеобщего антипортугальского восстания. Взамен за эту услугу португальцы провозгласили Ари Килуанжи королем Ндонго и подписали с ним соглашение о снабжении его войсками и припасами при условии, что он будет вести активную войну против Нзинги. Узнав об измене Ари, Нзинга тотчас же начала против него военные действия. Ари, обратившись за помощью к португальцам, дал тем самым губернатору формальный повод объявить Нзинге войну в защиту подданного португальской короны31. По словам Лабата, "Ари выполнил все, что обещал. Он разбил несколько отрядов из войск Нзинги, разграбил ряд провинций, захватил много рабов, но помощь, которую он получал от португальцев, мало-помалу шла на убыль. Будучи довольно малоопытным политиком, Ари перестал действовать столь активно, как начал. Его пассивность насторожила португальцев, опасавшихся, что это прелюдия какой-то сделки между принцем и королевой Нзингой и что они, объединившись, могут внезапно обрушиться на их владения"32.
      Возможно, в то время Ари Килуанжи действительно пытался наладить контакт с Нзингой. Он мог пойти на это после того, как полоса удачных наступлений сменилась для него рядом поражений. К тому же Ари убедился в безнадежности попыток разбить усиливавшееся с каждым днем войско Нзинги и утвердить свою власть в Ндонго военным путем. Перспектива объединения сил Нзинги и Ари Килуанжи настолько испугала португальцев, что они сами решили начать переговоры с Нзингой, чтобы дипломатическим путем разрешить конфликт. К Нзинге был направлен португальский офицер, облеченный полномочиями говорить от имени губернатора и совета. Он предложил королеве заключить договор о союзе. Ей было обещано передать во владение все отобранные у нее провинции и вернуть к повиновению Ари Килуанжи. Взамен она должна была признать власть португальской короны и платить ей ежегодно небольшую дань. Это условие, по свидетельству Кавацци, "привело ее в ярость". Она сочла подобное предложение оскорблением, нанесенным ей как суверенной и независимой королеве. "Будь она побеждена силой оружия, то могли бы предъявить такие условия. Однако до этого далеко, ибо у нее есть не только хорошие войска, но и отвага, более чем достаточная, чтобы образумить врагов"33. Таким образом, Нзинга отказалась пойти на сделку с колонизаторами, и они потерпели провал в своих попытках сломить сопротивление отважной амазонки дипломатическими мерами. В начале 1626 г. в Луанде был созван военный совет, на который были приглашены капитаны, муниципальные советники, чиновники судебного департамента и казначейства. На совете обсуждалось "тяжелое положение колонии, непочтительность короля Конго, вызывающее неповиновение королевы Нзинги, помехи, чинимые португальской торговле вождями Дембос, и обусловленная этим боязливость короля Ндонго - нашего верного вассала"34. По свидетельству хрониста, было решено начать войну и организовать хорошо оснащенную военную экспедицию против Нзинги35.
      Было приказано бить в барабаны и объявить жителям о начале военных действий, собрать в Луанде людей, а также все необходимые для экспедиции припасы, оружие, амуницию, лошадей и суда для перевозки грузов36. Сформировывалась большая армия. В нее, помимо португальских солдат, были включены также войска тех африканских, вождей, которые оказались лояльно настроенными к португальцам. 7 февраля 1626 г. эта армия во главе с Бенту Банья Кардозу выступила в поход. Двинувшись к берегам Кванзы, португальцы захватили несколько постов и 17 островов и укрепили два форта, чтобы "иметь в случае нужды место для отступления". 7 июня они достигли острова Дангиж, где разбила лагерь Нзинга со своим войском. Португальцы блокировали остров, но королева атаковала один из португальских постов и обратила в бегство охранявших его негров, при этом было убито 300 человек и ранено намного больше, в том числе несколько португальцев37. При повторной атаке, когда португальские солдаты встретили африканцев огнем из мушкетов, повстанцам пришлось отступить. Ночью наступило затишье. Нзинга, по свидетельству Кавацци, использовала это время для того, чтобы посоветоваться с сингиллес (помощниками) и вызвать дух своего брата Нгола Мбанди. Этот дух якобы сказал ей, что "сдаться на милость португальцев - значит потерять свободу, что в трудных обстоятельствах не зазорно бежать, уступив врагам немного земли, чтобы сохранить возможность сразиться с ними в другой раз и победить. Королева поблагодарила дух своего брата..., под охраной части своих людей ночью перешла в брод реку и поспешно отступила в провинцию Оакко, расстроив планы врагов"38. Португальцы, не видя никого на острове, утром переправились туда и нашли там только несколько трупов. Тогда португальские захватчики пустились преследовать беглецов. На второй день марша они атаковали укрытый в труднодоступных скалах лагерь Нзинги и взяли в плен ее двух сестер и несколько макотас. По словам португальского хрониста, "храбрая Нзинга, сумев вовремя отступить, поспешно бежала с оставшимися в живых и... была на волоске от плена", но ее спасла "энергия, не соответствующая ее слабому полу"39.
      Полководческий талант, находчивость и отвага Нзинги не раз помогали ей брать верх над своими противниками и вызывали удивление даже видавших виды португальских военачальников. Ее имя наводило ужас на колонизаторов, которые в течение 30 лет не могли сломить сопротивление "черной королевы". После смерти Ари Килуанжи в 1626 г. португальцы посадили на трон Ндонго нового ставленника, который был весной следующего года крещен под именем дон Филипп. Чтобы марионетка была послушной, португальские власти держали его сына в качестве заложника в Луанде. Да и дон Филипп старался выслужиться перед хозяевами: он обещал платить им дань по 100 рабов в год, разрешил иезуитам построить церковь и согласился вновь открыть невольничьи рынки. Но многие вожди отказались признать его королем: он - сын раба. Такой король, считали они, не будет эффективен, как "колдун, вызывающий дождь", и навлечет на Ндонго ужасные засухи. Епископ Луанды рекомендовал заменить дона Филиппа, но иезуиты и работорговцы поддерживали этого марионеточного монарха, так как он регулярно платил дань. Губернатор Ф. де Соуза предлагал заменить дона Филиппа одной из сестер Нзинги - Камбу или Фунжи, находившихся в плену у португальцев.
      Между тем Нзинга, спасаясь от колонизаторов, вынуждена была бежать в отдаленные и пустынные районы страны, где погибли почти все ее воины. Если верить Дюбуа-Фонтанелю, "вынужденная бежать, она отступила в огромную пустыню, которая отделяет ее королевство от страны жага. Одну среди раскаленных песков, с саблей на шее, с топором за поясом, с колчаном за спиной и луком в руках, застала ее ночь. Встретившаяся ей на пути глубокая пещера показалась ей удобным прибежищем для сна. Сделав шаг, она вдруг услышала глухой, неясный шум, исходивший из пещеры. Она попятилась, бросилась в сторону, натянула лук и мгновенно приготовилась к защите. Это был лев, который отдыхал весь день и вышел подышать свежим воздухом ночью. Она насквозь пронзила его стрелой и отправилась спокойно отдыхать на освободившееся место".
      После долгого и опасного путешествия Нзинга достигла области между реками Луи и Кванго, где жили жага. Они не имели постоянных жилищ и разбивали лагерь то в одном, то в другом месте, вели войны с соседями и промышляли грабежом. "Пленные, которых они захватывают, - писал Дюбуа-Фонтанель, часто дававший волю своей фантазии, - предназначаются для еды... Этот народ уже подчинялся одной женщине по имени Тем-Бам-Думба". В храброй Нзинге с ее железной волей и неукротимым темпераментом они увидели новую Тем-Бам-Думбу; "ее более высокий ум дал ей вскоре над ними огромную власть. Она стала их жрицей и их вождем"40.
      К тому же Нзинга нашла еще одно средство завоевать доверие жага. После смерти своего брата она собрала его кости в серебряный ларец, который всегда носила при себе. Ей удалось убедить жага, что дух брата постоянно навещает эти кости и сообщает ей обо всем, что делается в стране. Завоевав таким путем авторитет и новую власть, Нзинга сумела создать сильное войско и вторглась в соседнее государство Матамбу, находившееся на востоке от Ндонго. Старый правитель Матамбы Каломбо умер незадолго до этого нападения. Нзинге удалось захватить в плен его дочь Муонго и внучку, которых она вначале приказала заклеймить каленым железом как рабынь, но затем, раскаявшись, осыпала Муонго почестями, дала ей титул сестры и послала управлять одной из областей королевства41.
      Завоевание Матамбы произошло между 1630 и 1635 годами. Оно существенно изменило баланс политических и военных сил в борьбе за Анголу между африканцами и незваными пришельцами. Португальские колонизаторы, которые путем установления контроля над Ндонго рассчитывали покончить с африканской государственностью в этом районе, неожиданно оказались перед лицом еще более могущественного государства Матамба. Цель Нзинги состояла в том, чтобы, укрепившись в Матамбе и создав там сильную армию, попытаться выбить португальцев из Ндонго. В то же время Матамба стала крупным работорговым центром, подрывавшим португальскую торговлю рабами.
      Существующие источники дают возможность восстановить лишь некоторые черты социально-политической организации государства Матамба. Оно представляло собой военно-политический союз племен, объединенных общими задачами и единым централизованным руководством. Ломка родоплеменных связей как следствие войны с португальскими колонизаторами и широкого развития работорговли, необходимость объединения перед лицом захватчиков, массовые миграции населения, вызванные угрозой порабощения, - все это создавало условия для возникновения на этой основе примитивной государственности, получившей форму раннефеодальной монархии. Феодальные отношения сочетались здесь с сильными пережитками первобытнообщинных отношений и довольно широко развитым рабовладельческим укладом. Политическая организация королевства базировалась на принципе вассалитета и представляла собой феодальную пирамиду, на вершине которой стояла королева. По свидетельству Кавацци, "все подданные государства, мужчины и женщины, в силу непререкаемого закона были обязаны лично три раза в неделю возделывать земли королевы". По-видимому, королева была крупным земельным собственником и верховным сеньором, а ее подданные рассматривались как вассалы, лично зависимые от нее и обязанные выплачивать ренту в форме отработок. Она была владыкой над жизнью и смертью своих подданных, считавшихся ее рабами, а также верховной собственницей всего, что они имели. "Все были обязаны, - писал Кавацци, - представляться в определенное время как рабы перед королевским портиком, откуда королева давала им благословение, которое негры почитали за самую большую милость в мире".
      Господствующий класс составляли феодалы, являвшиеся родственниками и ближайшим окружением Нзинги, а также правители территориальных округов и местные вожди. Королевский двор Нзинги отличался необычайной пышностью. Кавацци утверждает, что "двор королевы был столь же многолюден, как королевские дворы в Европе. Он состоял из лиц, достоинства и обязанности которых давали им право считаться благородными"42. Знатность в королевстве Нзинги определялась не происхождением, а богатством, зависевшим от количества рабов.
      Рабовладельческие институты тесно переплетались здесь с раннефеодальными. Наряду с рабами на нижних ступенях общественной иерархии находились крестьяне, несшие бремя личной и поземельной зависимости разных градаций. Важной особенностью этого государства было весьма высокое общественное положение женщин, сохранение некоторых пережитков матриархальной родовой организации. Это проявлялось и в том, что во главе государства стояла женщина, и в том, что многие высшие придворные должности также занимали женщины. По свидетельству Кавацци, Нзинга, придерживаясь обычаев жага, назначала на каждую должность мужчину и женщину. Правда, согласно некоторым источникам, обычаи жага не разрешали женщине править в качестве верховного вождя. Нзинга выходила из положения довольно любопытным способом: она облачалась в мужскую одежду, а ее окружение составляли 40 или 50 юношей, одетых как женщины-наложницы. Ей прислуживали 300 женщин, которые, сменяя друг друга, не отходили от нее.
      Женщины Матамбы отличались воинственностью, силой и отвагой. Они занимались военными упражнениями и часто устраивали даже нечто вроде женских рыцарских турниров. При этом "дамы, во главе с королевой выходили одетые и вооруженные, как амазонки. Они устраивали сражение, в котором королева, хотя и обремененная более чем 60 годами, обнаруживала ту же храбрость, силу, ловкость и проворство, которые она имела в 25 лет"43.
      Особенно торжественной церемонией был обед королевы. Обычно она ела, сидя на циновке и беря мясо из блюда рукой. Но в последние годы жизни она часто ела по-европейски, сидя за столом, сервированным серебряной посудой. Во время трапезы королева бросала придворным дамам и другим приближенным куски мяса, "которые те должны были проворно схватить". Кавацци уверял, что однажды он насчитал 60 блюд, поданных во время обеда. При этом самыми утонченными деликатесами считались ящерицы, кузнечики, саранча и особенно жареные мыши. Во время обеда Нзинга вела со своими приближенными беседы, "в которых обнаруживала живость ума". По словам Кавацци, поскольку она имела большое число шпионов, уведомлявших ее обо всем, часто случалось так, что "ей было известно то, что держалось в строгом секрете" Поэтому подданные были убеждены, что "она проникает в тайны сердец". При королеве был совет, выполнявший функции правительства и высшего военного и религиозного органа, а также функции суда. Правда, многие важные судебные дела разбирала сама Нзинга. Она подвергала чрезвычайно жестоким наказаниям лиц простого звания: за малейшие проступки им перерезали горло или отдавали их на съедение диким зверям. В отношении же знатных лиц такие наказания применялись редко. Как свидетельствует Кавацци, у королевы был свой метод их наказывать. Часто "один ее хмурый или сердитый взгляд доставлял им большее страдание, чем если бы их жгли на костре". "Больше всего на свете, - добавляет Лабат, - они боялись впасть в немилость своей госпожи, которая могла в любой момент превратить самое большое состояние в ничто, а его обладателей низвести до положения рабов"44.
      Государство Матамба отличалось сильной централизацией управления и абсолютной властью монарха над всей территорией страны. Такая редкая для африканских государств того времени централизация достигалась не только военной силой, но и с помощью хорошо налаженной связи между столицей Матамбы и отдельными районами страны. Для этого использовались молодые здоровые рабы, которые размещались по всей трассе. Они передвигались, неся в гамаках знатных особ или письма и проворно передавая один другому свою ношу.
      После завоевания Нзингой Матамбы начинается новый этап возглавленной ею борьбы ангольского народа против португальских захватчиков. Собравшись с силами, Нзинга предприняла наступление на Ндонго. Она "провела свою армию к границам португальцев и атаковала их крепость"45. Губернатор послал к форту Мбака отряд, чтобы отбить натиск африканцев. Но Нзинге пришлось поспешно вернуться в Матамбу из-за того, что вождь племени жага Касанже, воспользовавшись ее отсутствием, подверг опустошению территорию королевства, уничтожая деревни, урожай, стада и жителей Матамбы. Тогда королева "приказала войскам двигаться быстрым маршем, надеясь встретить Касанже и разбить его, так как видела, в каком отчаянии были ее люди, узнав, что они потеряли жен, детей и имущество"46. Однако Касанже сумел уйти на свою территорию, угнав из Матамбы множество рабов.
      18 октября 1639 г. в Луанду прибыл новый португальский губернатор Педру Сезар де Менезис. Он привез с собой свежие подкрепления. Среди приехавших был и Оливейра Кадорнега, написавший впоследствии хронику ангольских войн. В результате настоятельных требований белых поселенцев и работорговцев губернатор вступил в переговоры с Нзингой, касавшиеся возвращения беглых рабов их прежним хозяевам. Королева прислала в Луанду посольство, привезшее подарки губернатору, главному судье и епископу, а также нескольких беглых рабов, которые были столь стары, что не могли припомнить своих хозяев. Вероятно, целью Нзинги при отправке этого посольства являлась возможность получить дополнительные сведения о силе вновь прибывших войск и пополнить присланную ранее ее сестрой Фунжи информацию47. В это время губернатор направил священника Антониу Коэлью и офицера Гаспара Боржия для переговоров с Касанже и Нзингой. Эта миссия была вызвана опасениями португальских колонизаторов, что разногласия между Нзингой и Касанже будут улажены, и, объединив свои силы, они совместно выступят против них. Колонизаторы, по-видимому, рассчитывали заключить с одним из них сепаратный мир и после этого разбить их поодиночке. Кроме того, потерпев неудачу в создании марионеточного работоргового государства в Ндонго, португальцы нуждались в новых торговых партнерах и жадно искали источники снабжения рабами.
      Касанже принял португальских посланцев очень радушно и заявил о желании "жить в мире и с португальцами, и с королевой Нзингой, если она сложит оружие и согласится признать его претензии на королевство Матамба, законным наследником которого он себя считал". Нзинга встретила посланцев губернатора менее любезно. На их предложения "она отвечала надменно и в угрожающем тоне и заключила свою речь словами, что ее достоинство требует начать войну и что она не сложит оружия, пока не будут исчерпаны результаты, которых можно добиться силой оружия". Когда Нзинге предложили стать союзником Португалии и принять милость и дружбу португальского короля, она ответила, что "прекрасно знает силы и доблесть своих врагов и желала бы иметь честь быть союзницей португальской короны..., но считает справедливым добиваться или строго по суду или с оружием в руках удовлетворения своих претензий на провинцмч, которыми мирно владели ее предки"48. Таким образом Нзинга дала понять, что никогда не смирится с потерей Ндонго и готова отстаивать права ангольцев с оружием в руках. В течение шести месяцев шли переговоры. Не добившись положительных результатов, Гаспар Боржия вернулся в Луанду, оставив в Матамбе священника Коэлью.
      В это время над португальскими колонизаторами в Африке нависла серьезная угроза. В 1640 г. окончилось 60-летнее господство Испании над Португалией. Отделившись от Испании, Португалия хотела положить конец враждебным отношениям с голландцами, которые, пользуясь своим превосходством в людских и экономических ресурсах, а также тем, что португальский флот наряду с испанской "Непобедимой армадой" жестоко пострадал в войне с Англией в 1588 г., пытались вытеснить португальцев из их владений в Азии, Африке и Америке. Голландия оказалась перед дилеммой: с одной стороны, признать независимость Португалии значило создать трудности для своего смертельного врага Испании; с другой, голландская Вест-Индская компания требовала усилить нажим на португальские владения. Как раз в те годы голландцы овладели обширной территорией на северо-востоке Бразилии. Для обеспечения рабочей силой голландских плантаций в Пернамбуку нужны были рабы. Поэтому некоторые круги требовали организации экспедиции в Африку с целью захвата Сан-Томе, Луанды и Бенгелы, чтобы установить голландский контроль над западноафриканским рынком рабов и в то же время лишить Португальскую Бразилию притока рабов49.
      В один из майских дней 1641 г. из бразильского порта Ресифи голландская эскадра из двух десятков хорошо оснащенных судов с 3 тысячами солдат на борту двинулась в Анголу. После десяти недель перехода через Атлантический океан 23 августа голландская армада появилась у входа в гавань Луанды, а два дня спустя внезапно атаковала город. Португальцы в панике бежали, а голландцы вступили в Луанду, обнаружив "великий и прекрасный город, насчитывающий около 5000 больших и красивых каменных домов, кроме того, 5 замков и 7 батарей, где было около 130 пушек и 60 винтовок". В гавани были захвачены 20 кораблей. Один из участников голландской экспедиции писал: "Поразительно, что они (португальцы. - А. Х.) столь легко сдали этот прекрасный город с неприступными фортами, имевший огромное значение для их короля, так как отсюда отправлялись все негры и черные мавры, в которых они нуждаются и используют во всех домах. Поскольку теперь это место в наших руках, Испания и Португалия сами будут иметь большую нужду в неграх. Это центр огромной торговли, так много значившей для короля Испании"50.
      В декабре голландская флотилия захватила крепость Сан-Филиппи-де-Бенгела. Португальский гарнизон бежал в джунгли, где многие солдаты погибли от голода. Португальские войска из Луанды во главе с губернатором отступили в Массангано51. Нзинга не преминула воспользоваться распрями между португальцами и голландцами в своих интересах. По словам Кавацци, она решила, что "наступил час отмщения и что она может рассчитаться с португальцами"52. Нзинга направила послов к голландцам, предложив им заключить союз против португальцев. Те предложение приняли. К этому союзу присоединился и король Конго. Таким образом, португальские колонизаторы оказались перед перспективой войны на нескольких фронтах. Чтобы противостоять возникшей против них коалиции, португальцы могли рассчитывать на поддержку только двух, притом довольно слабых союзников: дона Филиппа и вождя Имбангала по имени Кандонга.
      Для установления более тесного сотрудничества с голландцами Нзинга перенесла свою резиденцию к реке Данде, ближе к границам Конго53. По ее требованию европейский союзник предоставил в ее распоряжение отряд из 300 голландских солдат. Офицер, командовавший этим отрядом, описывал ее как "хитрую, гордую и своенравную женщину, столь пристрастившуюся к оружию, что она едва ли занимается чем-либо другим. Вместе с тем она весьма великодушна и никогда не причиняла вреда португальцу, если он был пощажен, и подобным же образом распоряжалась всеми солдатами и рабами"54.
      Прежде чем начать военные действия против португальцев, Нзинга "посоветовалась... об их исходе с помощью смешной и суеверной дуэли". Взяли двух петухов, белого и черного, которые должны были драться три дня. По исходу битвы судили, кто одержит победу. Черный все время одерживал верх. Наконец, на третий день он убил своего врага. Эта победа решила вопрос о войне и "вызвала великие празднества".
      Отряды Нзинги атаковали форт Массангано, но безуспешно. Португальцы захватили много пленных, в том числе двух сестер королевы. В их руки попали также письма короля Конго, свидетельствующие о его враждебности к португальцам и приветствующие успехи Нзинги в борьбе с ними. Поражение отнюдь не обескуражило Нзингу. Она поклялась освободить страну55 и, будучи искусной и храброй военачальницей, сумела затем нанести ряд чувствительных поражений португальским войскам. С голландцами военные действия протекали для португальцев также неудачно. В 1643 г. губернатор Менезис попытался внезапной атакой вернуть Луанду, но португальцы были рассеяны, а 200 человек, включая самого губернатора, захвачены в плен56.
      Португалия, воевавшая тогда с Испанией, была не в состоянии помочь своим войскам в Анголе. Поэтому в 1644 г. совет по заморским территориям обратился к Бразилии с просьбой оказать помощь в борьбе с голландцами. В 1645 г. из Баии была отправлена военная экспедиция, высадившаяся в Кикомбу (в 100 милях к югу от Луанды). Однако по дороге в Массангано ее разбили отряды племени жага. Вторая экспедиция отплыла в Анголу в том же году и прибыла в Массангано тогда, когда эта крепость подвергалась атакам Нзинги. Португальцы к тому времени сумели склонить на свою сторону Касанже и заключить с ним соглашение, в основе которого лежали общие интересы в работорговле, а также отразилась враждебность Касанже к Нзинге как главной сопернице в борьбе за власть и за монополию на торговлю рабами в глубинных районах страны. Отношения между португальцами и Касанже стали настолько дружественными, что в официальной португальской переписке его стали величать "наш жага".
      Несмотря на временные неудачи, Нзинга не оставляла намерения овладеть главной из оставшихся у португальцев крепостей Массангано. Она тщательно готовилась к решительному штурму, придавая особое значение сбору разведывательной информации. Ей удавалось завербовать осведомителей в Массангано даже среди португальцев. Важные сведения о численности войск в крепости переслала ей Фунжи, которой "из уважения перед ее происхождением было разрешено свободно ходить по всему городу". Фунжи, по-видимому, была отважной и умной женщиной, достойной своей знаменитой сестры. Будучи в плену у португальцев, она попыталась организовать заговор, разыскать недовольных" и "с помощью подарков и обещаний убедила их захватить одни из ворот крепости, чтобы впустить войска Нзинги". Однако заговор был раскрыт, Фунжи обезглавлена, а ее труп брошен в реку57. В 1647 - 1648 гг. объединенные войска Нзинги и голландцев нанесли ряд чувствительных ударов португальцам. В октябре 1647 г. голландский отряд с помощью воинов Нзинги уничтожил сильную колонну португальских войск под командованием одного из опытнейших военачальников Мадурейра, 1 августа 1648 г. голландская колонна из 225 солдат под командованием начальника гарнизона Луанды С. Петерзоона с помощью африканских войск, предоставленных Нзингой и королем Конго, разбила португальский отряд в 120 человек. Почти все португальцы были убиты, а 12 человек попали в плен. В результате этих поражений, казалось, дни португальских захватчиков в Анголе были сочтены. Голландцы и их союзники стали готовиться к решительному штурму Массангано, который должен был стать заключительным аккордом их наступления. Однако им не удалось взять Массангано: из Бразилии прибыл большой флот во глав" с новым губернатором Анголы Салвадором де Са, которому, по словам историка XIX в. Кунья Матуша, предстояло иметь дело "с лучшими солдатами Европы - воинами принцев Оранского и Нассау, полчищами негров-жага во главе с героической королевой Анной Зинга и войском короля Конго"58.
      В августе 1648 г. этот флот появился в Кикомбу с целью создать укрепленную базу на побережье и установить связь с защитниками Массангано. Салвадор направил в Массангано небольшой отряд с письмами, предписывающими гарнизону двигаться на соединение с ним для совместной атаки Луанды. Этот отряд был захвачен местными племенами, враждебно настроенными к португальцам. Они передали пленников и письма голландцам, узнавшим таким образом не только о прибытии Салвадора, но и о его планах59. 12 августа эскадра Салвадора появилась в бухте Луанды. Получив информацию, что 225 голландских солдат во главе с С. Петерзооном совместно с отрядами Нзинги ушли в экспедицию против португальцев и что оставшийся в городе гарнизон насчитывает 250 солдат, Салвадор послал на берег парламентеров, потребовавших сдачи города. В ночь на 15 августа он высадился со своими людьми на берег. При этом он прибег к такому приему: многочисленные манекены солдат были поставлены на судах и перевозились на лодках вдоль берега, чтобы создать впечатление, что португальцев больше, чем было на самом деле. Салвадор не начинал штурма, ожидая подкрепления из Массангано. Он не знал, что войска голландцев, Нзинги и короля Конго только что нанесли сокрушительное поражение его соотечественникам, разбив отряд в 120 человек и атаковав крепость Массангано. Тем не менее в ночь на 18 августа началась атака Луанды. Голландцы зажигали нечто вроде осветительных ракет, чтобы видеть атакующих, и метко поражали их огнем из мушкетов. В результате португальцы потеряли 150 солдат из 400, а осажденные - лишь 3 убитых и 8 раненых. Однако, к удивлению португальцев, через несколько часов голландцы вывесили белый флаг и объявили о готовности сдаться, если будут гарантированы благоприятные условия.
      21 августа был подписан мирный договор. Голландцы обязывались эвакуировать колонию, захватив с собой свою собственность. Рабы, принадлежавшие Вест-Индской компании, могли быть по желанию либо взяты, либо проданы. Голландцы могли отплыть с военными почестями, барабанным боем и с развевающимися знаменами. Примерно 100 солдатам французского и немецкого происхождения разрешалось перейти на службу к португальцам. Условия были пунктуально выполнены, и 24 августа 1648 г. голландцы покинули Луанду, ровно через 7 лет после своего появления в этом порту. Неописуемым было торжество португальцев, осажденных в Массангано, когда им сообщили о капитуляции голландцев. С. Петерзоон и его отряд, узнав о сдаче Луанды, всерьез подумывали связать свою судьбу с Нзингой, чтобы продолжать борьбу до победного конца, Когда же они сдались, то оставили Нзинге все оружие, порох и военное снаряжение. Относительно причин неожиданной капитуляции голландцев выдвигалось много гипотез. Одни объясняют ее тем, что во время штурма разорвалась большая голландская пушка, другие - нехваткой сил гарнизона для зашиты укреплений, третьи - численным превосходством португальцев. Наиболее вероятным кажется объяснение, приводимое К. Боксером, который, признавая влияние всех этих факторов, главной причиной считал усталость голландцев от затянувшейся войны60.
      Одержав победу в борьбе со своими колониальными соперниками на юго-западе Африки, португальские захватчики незамедлительно перешли к репрессиям по отношению к тем африканским правителям, которые помогали голландцам. Основной удар был направлен против королевы Матамбы Нзинги и короля Конго Гарсия Аффонсу II. Военная помощь короля Конго голландцам и его тесные контакты с Нзингой были хорошо известны. Салвадор де Са заставил Гарсия Аффонсу II подписать унизительный договор: король Конго должен был выдать в качестве контрибуции около тысячи рабов, португальская зона распространялась до р. Данде, а в случае обнаружения золотых рудников контроль над ними передавался Португалии. В качестве гарантии промыслы раковин "нзимбу" временно конфисковывались португальцами. Король Конго должен был отказаться от союзов, неугодных португальской короне, и обязывался "дать полную свободу" миссионерам, деятельностью которых руководил Лисабон. Гарсия Аффонсу II должен был послать в Луанду одного, из своих сыновей или близких родственников как заложника. Королю запрещалось "укрывать в своих землях королеву Нзингу или кого-либо из ее подданных". Он клятвенно обещал, что будет выполнять условия договора; в противном случае его могли лишить трона61. Этот договор усилил враждебность жителей Конго к португальским захватчикам, стремившимся навязать им еще большую зависимость.
      Объектом репрессий со стороны португальцев стала также Нзинга. Она попыталась убедить голландцев продолжать совместную борьбу, отступив в глубинные районы страны. Не получив их согласия, с немногими оставшимися верными ей людьми Нзинга ушла затем еще дальше на восток, и ее местонахождение оставалось неизвестным португальцам в течение нескольких лет. Для наказания мелких племен, сотрудничавших с голландцами, Салвадор де Са направил специальную экспедицию. Племена пытались объединиться, но были разбиты в битве у р. Бенго. Остатки их бежали на север, к р. Данде.
      После ухода Нзинги в глубинные районы она фактически не участвовала в работорговле. Португальцы хотели навязать ей столь же унизительный договор, что и королю Конго, а также заставить ее выполнять функции партнера в торговле рабами. С этой целью к ней был послан Руи Пегадо с письмами от короля Португалии и от Салвадора де Са, Содержание этих писем сводилось к тому, чтобы Нзинга отказалась от старых обычаев, снова приняла христианство, запретив язычество в Матамбе, возобновила поставку рабов для продажи португальцам и разрешила въезд в страну католическим миссионерам.
      Нзинга понимала, что при создавшейся ситуации она должна пойти на уступки, но отнюдь не желала согласиться на безоговорочную капитуляцию. Она заявила, что назначит высокую цену за свое "возвращение в лоно христианской религии". Пусть губернатор пришлет ее сестру Камбу, которую держит 14 лет в плену. Губернатор согласился сделать это при условии, что Нзинга даст ему 200 рабов, из коих 130 будут для короля, а 70 - для него и его офицеров. Наконец сделка состоялась62. Для дальнейших переговоров к Нзинге были направлены опытные миссионеры. После 20 дней утомительного пути Антуан де Гаете и сопровождавшие его лица прибыли ко двору Нзинги. Они с удивлением рассматривали высокий трон, состоявший из нескольких циновок, покрытых роскошным бархатным ковром. Королева села первой и усадила рядом с собой отца Антуана. На некотором расстоянии от нее в почтительном молчаний замерли ее придворные. Так начались переговоры. Затем в течение пяти лет миссионеры побуждали Нзингу стать христианкой. Это удалось сделать им лишь в 1655 году. Среди жага возникло недовольство в связи с отходом Нзинги от старых традиций. Тогда она приказала собрать народ, поднялась на возвышение и, невзирая на свои 73 года, взяв лук, с необычайной ловкостью и силой пустила стрелу так высоко, что та скрылась из виду изумленных подданных. "Я все еще остаюсь Нзингой, - вскричала она, - возраст не ослабил ни моего глаза, ни моей руки. Кто смеет считать, что может противостоять мне?" Народ захлопал в ладоши. Раздались крики: "Никто не сможет победить отважную Нзингу!" Тогда она торжественно объявила новые законы, отменявшие традиционные культы и многобрачие; женщинам запрещалось под страхом смерти рожать вне поселений и оставлять детей в лесу диким зверям на съедение63. Желая убедить португальцев, что она снова стала правоверной христианкой, Нзинга даже сочеталась в церкви христианским браком с одним из своих придворных, дав ему в качестве приданого 500 рабов64. Ее супруг был намного моложе Нзинги, "и в этом заключалась его привлекательность для королевы". Прежний обычай многоженства уступил место моногамии.
      В 1656 г. губернатор созвал в Луанде совет, на котором было решено подписать с Нзингой договор. Согласно намеченным условиям этого договора, она должна была платить португальской короне ежегодную дань, возобновить продажу рабов португальцам, не притеснять никого из вождей - вассалов короля Португалии, "даже если в прошлых войнах они нанесли ущерб королевству Матамба", вернуть беглых рабов, передать в руки губернатора вождя жага Каланда и, наконец, дать клятву, что "будет другом друзей и врагом врагов португальцев"65. Эти предложения были направлены Нзинге, которая сознавала печальную необходимость заключения мирного договора с португальцами и относилась к нему как к "неизбежному злу". Но она не хотела заключать его на тех унизительных условиях, которые предлагали португальцы, и категорически отказалась признать себя вассалом лисабонского монарха. Согласно версии Дюбуа-Фонтанеля, в ответ на требование принести клятву верности королю Португалии Нзинга гордо заявила: "Я не делала этого, когда была жага. Я не сделаю этого и теперь, когда я христианка. Рожденная свободной, я буду жить и умру свободной, не признавая над собой никакой власти"66.
      В это время, как сообщают современники, Нзинга "заболела сильной лихорадкой с воспалением в горле", и два миссионера не покидали ее. Есть основания предполагать, что эти миссионеры были шпионами португальского губернатора. Возможно, они внушали больной Нзинге, что ее болезнь - "божья кара" за отказ принять условия договора. Наше предположение, что монах Антуан де Гаете и его помощник были шпионами губернатора, подтверждается имеющимися в источниках упоминаниями о том, что "вице-король (губернатор. - А. Х.) был близким другом отца Антуана и состоял с ним в тесной переписке, и именно он советовал глубоко выяснять настроения королевы и ее народа"67. Ясно, что отец Антуан выполнял прямые инструкции губернатора. Вследствие этой психологической обработки Нзинга, будучи в тяжелом физическом и моральном состоянии, дала согласие на заключение мира. Однако она наотрез отказалась принять самое унизительное условие - об уплате ежегодной дани. Это означало бы признание ею вассальной зависимости от Лисабона. Здесь португальцам пришлось пойти на определенные уступки.
      В апреле 1657 г. был подписан мирный договор, состоявший из трех пунктов: 1) река Лукала должна служить постоянной границей между Матамбой и Анголой; 2) оба государства больше не будут давать убежище беглым рабам и обязуются тотчас возвращать их владельцам. Так же надо поступить и в отношении рабов и пленных, захваченных во время последней войны; 3) королева полностью освобождается от какой-либо дани68. Таким образом, несмотря на усилия португальцев, Нзинга добилась более почетного мира, чем конголезский король, и фактически сумела сохранить Матамбу как почти независимое государство. Этот момент особенно целесообразно подчеркнуть, так как он нарочито упускается из виду буржуазными историками, писавшими о Нзинге.
      В конце 1657 г. Нзинга начала войну против вождя жага Каланда, который постоянно нарушал обещание не опустошать страну. Она двинулась с большим войском к Лукале, где Каланда разбил свой лагерь. "Командиры, покрытые шкурами диких зверей, были вооружены луками и стрелами и держали в руках боевые топоры. Королева появилась, окруженная толпой офицеров, украшенных перьями и несших большие щиты. Она не допускала, чтобы другие несли за нее копья и стрелы, что служило прекраснейшим доказательством ее воинственности. Отец Антуан Гаете похвалил ее за это, на что она скромно ответила: "Я теперь стара, мой отец, и заслуживаю снисхождения. Когда я была молодой, я не уступала ни одному жага в быстроте ходьбы и в ловкости руки. Было время, когда я не боялась сразиться с 25 вооруженными белыми солдатами. Правда, я не умела пользоваться мушкетами, но для ударов мечом тоже нужны храбрость, отвага и рассудительность"69. В последовавшей битве Каланда был разбит. На поле боя осталось много трупов, а 1500 человек были взяты в плен.
      Последние семь лет своей жизни Нзинга сохраняла торговые отношения с португальцами и разрешала деятельность миссионеров, которые, согнав в ее столицу около 20 тыс. рабов, построили там огромную церковь. Умерла Нзинга 17 декабря 1663 г. в возрасте 81 года. Она правила 40 лет, из которых 31 год провела в войнах с португальскими колонизаторами и их союзниками. Нзинга Мбанди Нгола представляет собой, несомненно, выдающуюся фигуру в истории Анголы. Оставаясь дочерью своей эпохи и своего общества, она была вместе с тем мудрой государственной деятельницей, талантливым полководцем, искусным дипломатом и неустрашимым борцом против иноземных угнетателей. "Среди всех негров, с которыми мне приходилось беседовать, - писал Кавацци, - не встречал ни одного, который благородством души или мудростью правления превосходил бы эту королеву... В политических делах она проявляла большой ум, а в домашних - проницательность и осторожность"70.
      Вскоре португальцы начали наступление на внутренние районы Анголы, которое им не удавалось осуществить много лет из-за сопротивления бесстрашной амазонки, поддержанной народными массами. В 1671 г. колонизаторы нанесли поражение государству Ндонго, ликвидировав даже его формальную независимость. Воспользовавшись междоусобной борьбой за власть между преемниками Нзинги, они вторглись в Матамбу и после убийства в 1673 г. короля Амона поставили часть страны под свой полный политический и военный контроль. Но длительная борьба народов юго-западной части Африки за свободу надолго приостановила продвижение португальских колонизаторов и задержала окончательный захват ими Анголы. Лишь к концу XVII в. португальцы возобновили инфильтрацию в глубь континента, но вплоть до XIX в. сопротивление африканцев не давало им возможности эффективно контролировать эти глубинные районы страны. Память о вошедшей в местные легенды отважной Нзинге свято хранится ангольцами и поныне и служит одним из источников их вдохновения в борьбе за освобождение родины от современных империалистических поработителей.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Подробнее см. А. С. Орлова. История государства Конго XVI - XVII вв. М. 1968.
      2. Ph. Pigafetta. Le Congo. La Veredique description du Royaume Africain. Bruxelles. 1883, p. 38.
      3. J. Cuvelier. L'Ancien royaume de Congo. Bruges - P. 1946, p. 308.
      4. A. Brasio. Monurnenta missionaria africana. Africa Occidental. Lisboa. 1952 - 1955. Т. IV. Doc. N 132, p. 550.
      5. Ph. Pigaf etta. Op. cit., p. 72.
      6. O. Dapper. Description de l'Afrique. Amsterdam. 1686, p. 368.
      7. A. Brasio. Op. eit. Т. IV. Doc. N 132, p. 560.
      8. L. Cordeiro. Memorias do Ultramar. Viagens, exploracoese conquistas dos Portugueses. Lisboa. 1881, p. 23.
      9. O. Dapper. Op. cit., pp. 366 - 367.
      10. Ibid., р. 370; A. Brasio. Op. cit. Т. IV. Doc. N 132, p. 559.
      11. A. Brasio. Op. cit. T. IV. Doc. N 132, pp. 555, 558.
      12. Ibid., p. 568.
      13. E. A. Silva Correa. Historia de Angola. Vol. I. Lisboa. 1937, p. 201.
      14. Ibid., pp. 202, 203.
      15. A. Brasio. Op. cit. Т. IV. Doc. N 132, p. 569.
      16. J. Vans in a. Kingdoms of the Savanna. Madison. 1968, p. 129.
      17. В нашем распоряжении имеются два издания труда итальянского миссионера Кавацци, на итальянском языке (G. A. Cavazzi. Istorica descrittione detre regni Congo, Matamba e Angola. Milano. 1690) и на французском языке, переведенного с некоторыми изменениями и дополнениями французским востоковедом Лабатом (I. B. Labat. Relation historique de l'Ethiopie Occidentale contenant description des royaumes de Congo. Angole et Matamba. Tt. I - V. P. 1732). Первое - достаточно надежный источник по интересующим нас вопросам. Изданием же Лабата можно пользоваться очень осторожно и при тщательном сопоставлении текста с итальянским изданием.
      18. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 29.
      19. Ibid., p. 30; G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 494.
      20. Свидетельства, сообщаемые источниками о царствованиях Нгола, очень скудны. Некоторые данные дают основания предполагать, что отец Нзинги правил с 1575 г. по 1617 год.
      21. G. A. Cavazzi. Op. cit, p. 495.
      22. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 33.
      23. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 496.
      24. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 497; см. также [J. G. Dubois-Fontanelle]. Anecdotes africaines depuis l'origine, ou la decouverte des differents royaumes qui composent l'Afrique, jusqu'a nos jours. P. 1775, p. 56; E. A. Silva Correa. Op. cit., pp. 232 - 233.
      25. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 497 - 498.
      26. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 42.
      27. Подробнее о жага (яга) см. А. С. Орлова. Указ. соч., стр. 86 - 90; M. Plancquaert. Les Jaga et les Bayaka du Kwango. Bruxelles. 1932.
      28. G. A. Cavazzi. Op. cit, pp. 499, 501; J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 45.
      29. D. Birmingham. Trade and Conflict in Angola: the Mbundu and Their Neighbours under the Influence of the Portuguese, 1483 - 1790. Oxford. 1966, p. 92; J. Vansina. Op. cit., p. 135; O. Dapper. Op. cit, p. 369; G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 502.
      30. A. Felner. Angola. Apontamentos sobre a ocupagao e inicio do establecimento dos Portugueses no Congo, Angola e Benguela. Coimbra. 1933, p. 219.
      31. D. Birmingham. Op. cit., p. 93; G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 507; E. A. Silva Correa. Op. cit., p. 240.
      32. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 68; O. Dapper. Op. cit., p. 370.
      33. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 507.
      34. C. Sousa Dias. A batalha de Ambuila. Lisboa. 1942, p. 10.
      35. A. Felner. Op. cit., p. 220.
      36. C. R. Boxer. Salvador de Sa and the Struggle for Brazil and Angola (1602 - 1686). L. 1952, p. 94.
      37. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV. pp. 69 - 71.
      38. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 508 - 509.
      39. E. A. Silva Correa. Op. cit., p. 240.
      40. [J. G. Dubois-Fontanelle]. Op. cit., pp. 58, 59, 61.
      41. G. A. Cavazzi. Op. cil., pp. 509 - 510.
      42. Ibid., pp. 574, 578.
      43. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 248.
      44. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 574 - 575, 578; J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, pp. 268 - 269.
      45. G. A. Cavazzi. Op. cit, pp. 576, 510.
      46. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, pp. 75 - 76.
      47. D. Birmingham. Op. cit., p. 102; O. Cadornega. Historia geral das guerras angolanas. Lisboa. 1932.
      48. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 511.
      49. R. H. Chilcote. Portuguese Africa. New Jersey. 1967, p. 10; J. Duffy. Portuguese Africa. Cambridge (Mass.). 1959, p. 65.
      50. C. R. Boxer. Op. cit., pp. 241 - 242.
      51. J. Duffy. Op. cit., p. 65.
      52. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 512.
      53. D. Birmingham. The Portuguese Conquest of Angola. L N. Y. 1965, p. 34.
      54. C. R. Boxer. Op. cit., p. 228.
      55. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 513; J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 82.
      56. J. Duffy. Op. cit., p. 66.
      57. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 513.
      58. R. J. Cunha Matos. Compendia historico das possessoes da Coroa de Portugal. Rio de Janeiro. 1963, p. 272.
      59. C. R. Boxer. Op. cit., pp. 261 - 263.
      60. C. R. Boxer. Op. cit., pp. 265, 268, 269.
      61. P. Manso. Historia do Congo. Documentos. Lisboa. 1877, doc. CXXII, pp. 200 - 202; doc. CXXXVII, pp. 230 - 231; С. Sousa bias. Op;cit., pp. 20 - 22.
      62. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 520, 526 - 527, 531.
      63. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, pp. 141 - 142.
      64. Ibid, pp. 144 - 145; G. A. Cavazri. Op. cit., pp. 534, 510.
      65. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 538.
      66. [J. G. Dubois-Fontanelle]. Op. cit., p. 70.
      67. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 1 32.
      68. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 539.
      69. Ibid., p. 540.
      70. Ibid., pp. 552, 574, 577.