Sign in to follow this  
Followers 0

Сивачев Н. В. "Новый курс" Ф. Рузвельта

   (0 reviews)

Saygo

Сивачев Н. В. "Новый курс" Ф. Рузвельта // Вопросы истории. - 1981. - № 9. - С. 45-63.

К числу важных моментов в истории США относится и полоса социально-экономических реформ и идейно-политических изменений середины и второй половины 30-х годов (от прихода к власти администрации Ф. Д. Рузвельта 4 марта 1933 г. до конца десятилетия, когда на первый план выступили проблемы, связанные со второй мировой войной), получившая название "новый курс". Поскольку реформаторство осуществлялось в процессе острейшей классовой и политической борьбы, уже в 30-е годы сложились контуры противоположных концепций понимания "нового курса", которые в последующие десятилетия были развиты в историографии. Изучение и осмысление происшедшего в 1933 - 1939 гг. стало неотъемлемой частью политической и интеллектуальной жизни американского общества. История и современность в этом вопросе сливаются воедино.

В 30-е годы отношение к "новому курсу" формировалось особенно отчетливо как политическое. Некоторые концепции того времени оказались недолговечными, другие же, наоборот, получили затем более солидное научно-историческое обоснование и прочно вошли в современную историографию. Самая короткая жизнь оказалась у взгляда на рузвельтовские реформы как на фашизм1. Более сложная судьба выпала на долю другой экстремистской концепции, согласно которой "новый курс" изображался как "социализм" или как "социализм" и фашизм одновременно2. Если "фашистский" аспект этой конструкции вскоре отдал, то отождествление "нового курса" с "социализмом" дает себя знать и поныне.

Уже в ранней историографии "нового курса" основой его трактовки стали перекочевавшие из политических документов и публицистики идеи апологетики рузвельтовского реформаторства или такой его критики, которая не отвергала важнейших принципов государственного регулирования. Среди основоположников либерально-апологетического толкования рузвельтовского курса видное место занимает один из крупнейших американских историков, Г. Коммаджер3. Становлению консервативного, не экстремистского, но резко критического подхода к "новому курсу" способствовали труды президента Висконсинского университета республиканца Г. Фрэнка4 и члена рузвельтовского "мозгового треста" демократа Р. Моли. Последний во второй половине 30-х годов отошел от ньюдилеров (сторонников "нового курса") вправо5.

Первым обстоятельным профессиональным исследованием по истории "нового курса" была написанная в апологетическом ключе книга Б. Рауха6. В дальнейшем либеральная историография в лице своих виднейших представителей - Г. Коммаджера, Р. Хофстедтера, А. Шлезингера-младшего, Л. Хэкера, У. Лейхтенберга, Ф. Фриделя, Дж. Хикса, К. Деглера и др. - так сказать, санкционировала "новый курс", хотя некоторые стороны рузвельтовской политики подвергались умеренной критике7.

Менее внушительно выглядит консервативная струя в трактовке "нового курса". Она связана с именами Дж. Флинна и Э. Робинсона8, но особенно сильно проявляет себя в публицистике и политической риторике9. Консервативные критики ставили под сомнение если не самое необходимость рузвельтовских реформ, то, во всяком случае, метод их проведения, степень вторжения государства в частнособственнические прерогативы и уступок низам общества. При всех разногласиях между либералами и консерваторами их объединяло то, что они вполне определенно (сплошь и рядом чрезмерно) отгораживали гуверовскую политику от "нового курса". Первые считали отход от гуверизма прогрессивным шагом, вторые находили это решение опрометчивым, а иногда усматривали в нем злой умысел.

К началу 60-х годов историографический спор по вопросу, нужен или не нужен был "новый курс", стал делом прошлого. Консенсусная историография, всячески изгонявшая острые конфликты из американской истории, в целом пришла к выводу о позитивности рузвельтовских реформ, истолковав их как результат саморазвития демократической идеи, преуменьшив роль борьбы трудящихся за социальный прогресс и преувеличив степень социально-экономической эффективности тех структур, которые "новый курс" вплел в ткань американского общества.

На волне демократического подъема 60 - 70-х годов в американской историографии появилось радикальное направление, подвергнувшее "новый курс" резкой критике слева. В трудах У. А. Уильямса, Б. Бернстайна, П. Конкина, Г. Зинна и других историков- радикалов (большая часть которых относила себя к "новым левым", а меньшая - П. Конкин, например, - предпочитала не ассоциироваться с этим общественно-политическим движением) можно выделить по крайней мере два важных момента: во-первых, акцент на то, что рузвельтовские реформы имели в качестве важнейшей цели ослабление рабочего - движения и усиление пошатнувшихся позиций крупного капитала; во-вторых, подчеркивание неэффективности экономических реформ, т. к. экономика США встала на ноги не в результате "нового курса", а благодаря второй мировой войне10. Однако исследования радикальных историков страдали большой долей схематизма, в их работах ощущалась утрата чувства историзма. Это помешало им правильно оценить реформы 30-х годов, увидеть существенные различия между гуверизмом и "новым курсом". Тем не менее их концепции оказали немалое влияние на американскую историографию "нового курса". "Новые левые" более остро поставили вопрос о необходимости детального сравнительного анализа социально- экономического развития США в докризисное время и в период "Великой депрессии".

В 1962 - 1966 гг. в США появилось свыше 100 книг и статей, авторы которых обращались к проблематике "нового курса" для доказательства либо тезиса о континуитете истории 20 - 30-х годов, либо, напротив, положения о прерывности между гуверовским режимом и рузвельтовским направлением11. Постепенно выработалась точка зрения, согласно которой предпосылки "нового курса" находятся в 20-х - начале 30-х годов, но за рузвельтовскими нововведениями признается нечто, решительно подтолкнувшее ранее наметившиеся процессы12. Либеральные историки сплошь и рядом ставят себе, если можно так выразиться, заведомо облегченную задачу: спрашивая, был ли "новый курс" революцией, они без особого труда справедливо дают отрицательный ответ, который, однако, мало что проясняет в существе проблемы. Для "новых левых" основанием для вывода о консервативном континуитете является факт служения и гуверовцев и ньюдилеров монополиям, курс на борьбу с социализмом, проводившийся обоими президентами. Другими словами, эти авторы не допускают мысли, что глубокие социальные реформы могут и не носить антикапиталистнческого характера, что служение Рузвельта монополиям не исключает возможности значительных изменений в структуре капитализма.

В трудах буржуазных историков игнорируется объективность процессов огосударствления, лежащих в основе рузвельтовских реформ, преувеличивается роль Гувера и Рузвельта, недооценивается роль рабочего класса в борьбе за прогрессивное социальное реформаторство. Критический потенциал радикальных историков, приближающихся к пониманию классового характера "нового курса", ослабляется отсутствием диалектического подхода к историческому процессу, их видение истории 30-х годов страдает неадекватностью, поскольку они не в состоянии понять всю сложность государственно-монополистического развития американского капитализма.

В советской историографии "новый курс" рассматривается как "качественный сдвиг в социальном развитии страны"13, в основе которого лежит процесс перерастания американского монополистического капитализма в государственно-монополистический. Ленинская теория и методология анализа государственно-монополистического капитализма (ГМК) позволяет вскрыть объективный характер процессов огосударствления, шедших полным ходом в США в первой трети XX в., роль кризиса 1929 - 1933 гг. как катализатора этих процессов, значение политической деятельности определенных, более способных к социальному маневрированию групп буржуазии в ускорении и оформлении тех же процессов, буржуазный характер огосударствления в рамках капитализма. Это помогает увидеть как спекулятивность постановок проблемы "рузвельтовской революции", так и догматизм радикальных историков, которые не нашли в "новом курсе" ничего нового только потому, что сторонники его стояли на почве защиты и укрепления капитализма.

Экономическая политика "нового курса" шла в двух главных направлениях - глубокие институциональные реформы с креном в сторону усиления роли государства в воспроизводстве и дефицитное финансирование. Обе эти магистральные линии тесно переплетались, способствуя деформации частномонополистических устоев в государственно-монополистическом духе.

Новой администрации и конгрессу прежде всего пришлось заняться банковско-финансовыми проблемами, ибо в начале марта 1933 г. прежняя банковская система США практически перестала функционировать. К этому времени 5504 банка с депозитами в 3400 млн. долл. президентскими декретами были закрыты и поставлены под правительственный контроль14. Возобновляли свою деятельность лишь "здоровые" банки. Санация банков, проведенная при поддержке и под контролем государства, привела к ликвидации менее устойчивых из них и усилила концентрацию банковского капитала. В 1932 г. в США насчитывалось 6145 национальных банков с совокупным объемом вкладов в 22,3 млрд. долл. Через год их стало значительно меньше - 4897 (20,8 млрд. долл.): успели сказаться меры по их "очищению". По данным на 1939 г., в США действовали 5203 национальных банка с капиталом в 33,1 млрд. долл.15. При сокращении количества банков в. 1933 - 1939 гг. на 15% объем их активов вырос на 37%. В реорганизации банков большую роль сыграла учрежденная еще при Гувере Реконструктивная финансовая корпорация (РФК), ссудившая с 4 марта 1933 г. по 23 октября 1937 г. 7,3 млрд. долл., значительная часть которых пошла на укрепление именно банковского института16. Специальным законом были разделены депозитные и инвестиционные функции банков. Законодательство 1933 - 1935 гг. реформировало созданную в 1913 г. Федеральную резервную систему, усилив в ней роль представителей государства и урезав компетенцию банкиров.

В 1933 - 1934 гг. правительство, сосредоточив в своих руках все золото, провело девальвацию доллара - сразу на 41%17. Случилось то, чего так боялись Г. Гувер и все сторонники монетарной ортодоксии. Ньюдилеры сделали это во имя облегчения положения массы должников, а также с целью расширения доступа к кредиту как самому правительству, так и частным предпринимателям. Немаловажным был и расчет на улучшение внешнеторговых позиций американского бизнеса. Все это было нацелено на оживление деловой активности ценой нанесения известного материального ущерба тем капиталистам, которые нажили огромные состояния на "твердом долларе". Девальвация его и облегчение под нажимом государства доступа к кредиту создавали механизм инфляционного развития американской экономики, действие которого в полной мере стало ощущаться лишь после второй мировой войны.

С банковско-денежными мероприятиями было тесно связано упорядочение операций на фондовых биржах. Заправилы Уолл-стрита хотели бы сохранить за биржей "статус частного клуба"18, вольными правилами которого они свободно пользовались. Но слишком драматичными были последствия биржевых оргий. Для наведения хотя бы элементарного порядка в торговле акциями в 1933 - 1934 гг. были приняты два закона по регулированию деятельности бирж. Созданная в 1934 г. и действующая до настоящего времени Комиссия по торговле акциями стала предписывать определенные правила по выпуску акций и торговле ими. До 1937 г. в нее уже успели обратиться 3500 компаний с просьбой зарегистрировать их акции общей стоимостью в 13 млрд. долл.19. По закону 1935 г. вводилось довольно жесткое регулирование держательских (холдинг) компаний. Эта мера, как и банковская реформа, носила не антимонополистический, а государственно-монополистический характер. В 1938 г. Ассоциация инвестиционных банков сообщила в Комиссию по торговле акциями о наличии в стране 730 банков-инвесторов. Оказалось, что всем инвестиционным бизнесом заправляли 38 банков. Составляя лишь 5% всех инвестиционных банков, они выпускали 91 % акций. Шесть крупных банков (1%) держали в своих руках 57% инвестиционного бизнеса. Только дом Моргана поставлял 23% акций - столько же, сколько 692 других банка20.

В государственно-монополистическом направлении шли и попытки восстановления пораженного кризисом индустриального механизма. Они в основном были связаны с принятым 16 июня 1933 г. законом о восстановлении промышленности (НИРА)21. Меры по упорядочению конкуренции предлагались рядом крупнейших бизнесменов еще при гуверовском правлении, но у республиканцев так и не хватило духа порвать с "твердым индивидуализмом". Сам бизнес настаивал, чтобы правительство демократов действовало смелее. Орган деловых кругов "Business Week" опубликовал 10 мая 1933 г. редакционную статью, в которой этот вопрос ставился ребром: "Американский бизнесмен уже совершенно измучен изнуряющей конкурентной борьбой. С него хватит. Он пока еще держится, но уже исчерпался. Он чувствует, что готов поплатиться частью своей свободы во имя достижения хотя бы какой-то стабильности". Журнал фиксировал "общее согласие ведущих бизнесменов" на внедрение регулирующих мер в сферах производства, сбыта и труда рабочих. "Пусть индустрия сформулирует свои собственные кодексы деятельности", - призывал журнал, предлагая правительству взять "надзор за этими самоустановленными кодексами". "Ограничьте это, если хотите, периодом чрезвычайного положения"22, - заключал рупор монополий.

Именно так все и было сделано. НИРА разрешал ассоциациям предпринимателей формулировать "кодексы честной конкуренции", а президенту - санкционировать их. Нарушение нормы кодексов подлежало пресечению со стороны действовавшей с 1914 г. Федеральной торговой комиссии. Кодексы устанавливали объем производства, цены, правила сбыта, а также предписывали условия труда. На время действия закона, ограниченное двумя годами, приостанавливалось применение к кодифицированным отраслям положений антитрестовского законодательства. Хотя последнее никогда не являлось реальным барьером против монополизации, официальное снятие с вооружения антитрестовских мер было призвано подчеркнуть заинтересованность государства в усилении концентрации производства и капитала. Это был акт форсированного картелирования промышленности. Кодексы составлялись и проводились в жизнь отраслевыми ассоциациями промышленников. На волне кодификации возникли 500 новых предпринимательских ассоциаций. Кодифицированными отраслями были охвачены 95% промышленных рабочих23. Временная национальная экономическая комиссия, назначенная в 1938 г. с целью расследования концентрации и монополизации, показала, что за годы "нового курса" эти процессы значительно усилились. Комиссия отметила тенденцию к "экономическому" и "политическому" централизму24. Доля 200 крупнейших промышленных корпораций в индустриальной сфере выросла с 49,4% в 1929 г. до 57% в 1939 г. Им принадлежало в 1939 г. около 29% всего национального богатства США25.

Аграрная политика "нового курса" прошла в своем развитии несколько этапов., основными вехами которых были законы 1933, 1936, и 1938 гг.26. Ее суть заключалась в поощрении сокращения производства и повышения цен. Поскольку крупное фермерство могло позволить себе изъять из-под обработки значительную часть земли и сократить другие виды агробизнеса, получив за это большие государственные дотации, оно этим широко воспользовалось, еще более потеснив мелкое хозяйство. Государство предоставило определенные льготы и мелким фермерам, в первую очередь облегчив налоговый гнет. Но в целом аграрные мероприятия "нового курса" диктовались интересами крупнокапиталистического фермерства. Ослабление налогового бремени и меры по поддержанию цен затормозили процесс разорения ферм. Число банкротств в 1939 г. по сравнению с 1932 г. сократилось на 71%, ипотечная задолженность уменьшилась на 23%, снизившись на 2 млрд. долл.; денежные доходы фермеров, включая государственные премиальные платежи, выросли с 4,7 млрд. в 1932 г. до 8,5 млрд. долл. в 1939 г.27. Но паритет цен (соотношение цен на продаваемые и покупаемые фермерами товары) далеко отставал от базового уровня 1909 - 1914 гг. В 1936 - 1937 гг. он поднялся до 92 - 93%, а в 1938 - 1939 гг. вновь упал до 78% и 77%28. Аграрный кризис до войны так и не был преодолен. Мероприятия "нового курса" помогли несколько стабилизировать положение в сельском хозяйстве, но главное - они укрепили позиции крупных аграриев, способствовали дальнейшему проникновению финансового капитала в сельскохозяйственную экономику, формированию государственно-монополистических принципов функционирования этой важной отрасли хозяйства.

Получив бразды правления в свои руки, демократы убедились в невозможности выполнить предвыборное обещание о сокращении государственных расходов и сбалансировании бюджета. Практическая потребность дня заставила ньюдилеров обратиться к дефицитному финансированию. Расширение государственных расходов диктовалось двумя важнейшими причинами: во-первых, частный бизнес в условиях кризиса и депрессии не видел стимула к производственному инвестированию капитала, а это усугубляло и без того тяжелое экономическое положение; во-вторых, и это было еще более очевидным и насущным, - многомиллионная армия безработных ждала материальной помощи от государства. Производственные и социальные инвестиции в реальной жизни были неразрывно связаны. И те и другие требовали отказа от традиционной бюджетной мудрости, ставившей на первое место сведение концов с концами в пределах финансового года.

В американской литературе до сих пор ведется спор о том, когда и в какой степени Рузвельт стал кейнсианцем и был ли он таковым вообще. Государственно-монополистическая в своей основе теория Дж. Кейнса включает в себя активизацию роли государства в экономике и расширение государственных расходов без оглядки на возможный дефицит в бюджете. И то и другое прочно вошло в "новый курс", однако не в результате чтения Кейнса (хотя его труды внимательно изучали многие американские экономисты, в том числе и часть советников и помощников Рузвельта), а под давлением обстоятельств. Уже в 1933 г. государство развернуло грандиозное гидроэнергостроительство в бассейне р. Теннесси, создав специальную Администрацию долины Теннесси (ТВА). За счет государственных капиталовложений началось переустройство многих аспектов жизни целого региона. ТВА подвергалась ожесточенным нападкам справа как олицетворение "социализма", хотя на самом деле она являла собой образец государственно-монополистического хозяйствования. Если в части государственного вмешательства в экономику ньюдилеры активно действовали и помимо влияния Кейнса, то в области бюджета они отходили от традиционной финансовой ортодоксии и под воздействием объективной необходимости и в результате внедрения кейнсианства в экономическую мысль США.

Экономической политике "нового курса" было свойственно противоречие между реальной практикой дефицитного финансирования (политика "заправки насоса") и приверженностью большинства ньюдилеров канонам сбалансированного бюджета. Особенно мало сторонников дефицитное финансирование находило на первом этапе "нового курса" - в 1933 - 1934 гг. Но кризис и в этом отношении оказался великим учителем. На втором этапе "нового курса", намечавшемся в 1935 г., вес сторонников бюджетного дефицита в рузвельтовском окружении заметно поднялся. Экономический кризис 1937 - 1938 гг. сыграл особенно важную рель в кейнсианизации экономической науки и экономической политики США. Перед этим правительство резко сократило дефицит в бюджете - с 3,5 млрд. в 1936 г. до 0,2 млрд. долл. в 1937 г.29. В послании конгрессу 14 апреля 1938 г. Рузвельт рекомендовал значительное расширение государственных расходов. В последовавшей за этим "беседе у камина" он в порядке самокритики даже заявил, что опрометчивое сокращение государственных ассигнований на борьбу с последствиями "великого кризиса", проведенное в 1936 - 1937 гг., явилось одной из основных причин экономического спада в 1937- 1938 гг.30. Дефицит в бюджете заметно поднялся, составив 2 млрд. в 1938 г. и 2,2 млрд. долл. в 1939 г.31. Война резко усилила эту тенденцию.

Не признав кейнсианскую концепцию дефицита постоянно необходимым и позитивным орудием экономической" политики, ньюдилеры тем не менее сделали для претворения в жизнь этого главного аспекта кейнсианства больше, чем сами англичане. В 1929 г. общие частные инвестиции составляли 35 млрд. долл. (в ценах 1954 г.), а закупки товаров и услуг всеми государственными органами - 18,5 млрд. долл. (федеральным правительством - 2,9 млрд.). К 1938 г. это соотношение коренным образом изменилось, отразив этатистские сдвиги в инвестиционном бизнесе. Частные инвестиции упали до 15,5 млрд., а государственные закупки увеличились до 28,8 млрд. долл., из которых 11,4 млрд. пришлось на долю федерального правительства. Это подтолкнуло рост государственного долга. В 1929 г. он составлял 29,7 млрд. долл. (федеральный-16,5 млрд.), а в 1939 г. - уже 58,9 млрд. долл. (федеральный - 42,6 млрд.)32. Особенно важен факт опережавшего увеличения именно федеральной задолженности. В 1929 г. она равнялась 58,9% долгового бремени государства, а в 1939 г. - 72,3%33. Вынужденные мириться с увеличением дефицита и долга, правящие круги неизбежно должны были постепенно менять свое отношение к кейнсианству. Сам президент в конце десятилетия находился в числе тех, кто, не став еще кейнсианцем, уже не испытывал былого страха перед дефицитом.

Эффект от финансово-экономических мер "нового курса", которые рассматривались как средство выведения экономики из кризиса и как барьер против нового спада, оказался весьма далеким от того, на что рассчитывали их инициаторы. Неожиданное для ньюдилеров наступление очередного экономического кризиса в 1937 г. - лучшее тому доказательство. Индекс промышленного производства упал в 1938 г. по сравнению с 1936 г. на 16,4%34. Сомнительное средство антикризисной терапии, "встроенные стабилизаторы"35, созданные экономической политикой ньюдилеров, бесспорно, усилили государственно-монополистическое развитие. Индекс промышленного производства поднялся от уровня 1932 г. в 1938 г. на 53,3%, а в 1940 г. - на 120%. Иная картина наблюдалась в движении расходов федерального правительства: в 1932- 1938 гг. они выросли почти на 100%, с 4266 млн. до 8449 млн. долл., а в 1932 - 1940 гг. - на 136%, до 10061 млн. долл.36. Принятие низшей точки кризиса (1932 г.) в качестве исходной даты делает доказательство тезиса об опережавшем росте федеральных расходов заведомо ослабленным, но тем не менее достаточно убедительным. Разрыв в движении этих показателей будет особенно разительным, если за исходный рубеж взять конец 20-х годов: производство в 1927 - 1940 гг. поднялось на 32%, а расходы федерального правительства увеличились на 185%37. Государственные расходы - один из важнейших институтов ГМК. Их "резкое и устойчивое возрастание за относительно короткий срок и есть не что иное, как одно из убедительных и подлежащих довольно точному количественному измерению доказательств перерастания американского монополистического капитализма в государственно-монополистический.

Наряду с форсированием государственно-монополистических тенденций в экономике "новый курс" находил свое выражение и в этатистском подходе к решению социальных проблем. Здесь этатизм носил особенно явный либеральный характер, - предусматривая широкое и глубокое маневрирование с учетом ряда насущных требований народных масс. Впервые в истории США социальная политика обрела постоянные институционно-функциональные формы. На ее формирование решающее воздействие оказали такие внутренние факторы, как глубочайший социально-экономический кризис и подъем массовых демократических движений. По официальным данным, в 1933 г. не имели работы 13 млн. человек. Снизившись в 1937 г. до 7,7 млн., безработица снова подскочила в 1938 г., когда вне занятости оказались 10,4 млн., а в 1939 г. - 9,5 млн. человек, то есть 17,2% рабочей силы38. На самом деле число безработных во все эти годы было значительно выше. Министр труда Ф. Перкинс считал, что в 1933 г. оно доходило до 18 млн. человек39. Профсоюзная статистика зарегистрировала даже в январе 1940 г. около 12 млн. безработных, а в апреле 1941 г. - 8,2 млн.40 (тогда как официальные данные говорили лишь о 5,6 млн. безработных)41. В период кризиса и особенно в годы "нового курса" США пришли в движение, страна бурлила. Важнейшей чертой ее внутриполитического развития был подъем рабочего и демократического движения42.

Рабочее и демократическое движение рассматриваемого периода было боевым, наступательным. Оно ставило широкие социально-политические цели. На первый план выдвигались требования эффективной помощи безработным, включая законодательство о социальном страховании, законодательного установления минимума заработной платы и максимальной продолжительности рабочей недели, признания профсоюзов и коллективных договоров, облегчения долгового бремени фермеров и всех трудящихся, обеспечения гражданских прав, в том числе и наиболее дискриминируемых меньшинств. Массы требовали остановить распространение фашизма и не допустить развязывания новой мировой войны. Страна испытала самый глубокий сдвиг влево за всю свою историю после второй американской революции. Возник новый мощный профсоюзный центр - Конгресс производственных профсоюзов (КПП), в котором большим влиянием пользовались коммунисты. Если в 1932 г. в профсоюзах США насчитывалось 2857 тыс. человек, то в 1939 г. в обеих профсоюзных федерациях (АФТ и КПП) и в независимых союзах насчитывалось 8890 тыс. рабочих43. Коммунистическая партия США в середине и во второй половине 30-х годов впервые заняла прочные позиции в профсоюзах и других массовых организациях. Идеи социализма оказывали большое воздействие на широкие круги американской интеллигенции. В 1938 г. в рядах компартии насчитывалось 75 тыс. членов44. Лидер американских социалистов Н. Томас имел все основания назвать 30-е годы "красным десятилетием"45. В условиях глубокого кризиса и мощного демократического подъема ощутимо упал авторитет монополий, чувствовавших себя в годы "процветания" "на коне". По выражению одного из лидеров деловых кругов США, после 1929 г. бизнес был посажен в "собачью конуру"46. Это решительным образом ослабило сопротивление монополий прогрессивным социальным нововведениям.

Важную роль в ускорении выработки этатистского метода решения социальных проблем сыграли международные условия и события, вся обстановка общего кризиса капитализма. Прежде всего сказывалось влияние революционной практики социалистического строительства в СССР. Принципы социалистического планирования, успешно реализованные в нашей стране в ходе выполнения первого пятилетнего плана, усилили позиции сторонников государственного регулирования экономики в США, которое многие американцы, не особенно задумываясь над точностью терминологии, называли - по аналогии с советским опытом - "планированием". Еще сильнее воздействовал на американское общество социальный аспект советских преобразований. Ликвидация в СССР безработицы, успехи в области образования, социального обеспечения и здравоохранения убедительно доказывали, что при народной власти идея государственной ответственности за судьбу каждого гражданина приводит не к уничтожению личности, а к повышению благосостояния людей и созданию условий для наиболее полного проявления индивидуальных возможностей человека. С прямо противоположной стороны воздействовал на американцев, в том числе на правящие круги, мировой фашизм, спекулировавший на неспособности традиционных парламентских режимов найти решение социальных проблем и перехватывавший массы у буржуазной демократии с помощью ложных лозунгов "окончательного решения" всех вопросов.

Больше всего правительству Рузвельта пришлось заниматься проблемой безработицы. Она решалась тремя главными способами - выдача денежных пособий безработным, организация всевозможных общественных работ, принятие законодательства о социальном страховании. Эти мероприятия проводились и правительством, и властями штатов, и муниципалитетами, но инициатива и ведущая роль, несомненно, принадлежали федеральным властям. Оказание прямой денежной помощи осуществлялось учрежденной в 1933 г. Федеральной администрацией по оказанию чрезвычайной помощи (ФЕРА) во главе с Г. Гопкинсом, с именем которого более всего и была связана политика по оказанию помощи безработным47. Общественные работы были главным ее средством. Их формы варьировались от молодежных лесных лагерей и групп по уборке мусора в городах до крупных, капиталоемких строительных объектов. Работы первого типа развертывались под руководством Управления лесных лагерей и Администрации общественных работ (ВПА). ВПА также возглавлялась Гопкинсом. Фундаментальными промышленно-строительными работами (ПВА) общественного назначения ведала другая администрация во главе с министром внутренних дел Г. Икесом.

Wpa1.thumb.JPG.3f72e43e7e7654df3e8f11c57

В отличие от ВПА ПВА большой акцент делала не на социальный, а на экономический аспект проблемы. В целом же расходование крупных сумм на общественные работы и прямую денежную помощь безработным было ярким проявлением единства мероприятий по "заправке насоса" во имя взбадривания экономической активности и социального маневрирования с целью глушения социального протеста и пресечения радикализации миллионов безработных. ФЕРА, ВПА и ПВА за время своей деятельности, которая продолжалась и в начале второй мировой войны, в общей сложности израсходовали свыше 20 млрд. долл.48. Если же учесть расходы всех звеньев государства, включая штаты и муниципалитеты, то за 1933 - 1938 гг. на преодоление безработицы было ассигновано более 25 млрд. долл.: 18 млрд. - на проведение общественных работ и 7 млрд. - на прямые денежные пособия49. Для сравнения укажем, что общие военные расходы правительства за 1933 - 1938 гг. составили 11 млрд. долл., а исключая выплаты ветеранам (что в то время было в значительной степени также помощью безработным)- лишь 5 млрд. долл.50.

Одним из важнейших актов "нового курса" было создание системы социального страхования, которая затем получила дальнейшее развитие, превратившись в главную опору современного "государства благосостояния"51. Принятый в 1935 г. закон предусматривал страхование двух типов - по старости и безработице. Общими чертами обоих видов страхования были изъятие из сферы действия статута больших групп трудящихся (сельскохозяйственные рабочие, домашняя прислуга, государственные служащие и др.), низкий уровень страховых выплат, недемократичность всей системы социального обеспечения. Но имелись и важные различия. Пенсионное обеспечение было полностью федерализированной программой и финансировалось за счет налога как на рабочих, так и на предпринимателей. Страхование по безработице строилось на федерально-штатной основе. Федеральный статут лишь устанавливал общее налогообложение, которому подвергались только предприниматели. Объем пособий, круг получателей и срок выплат определялись в соответствии с законами штатов. Пенсионный лимит фиксировался на уровне 85 долл. в месяц для лиц в возрасте 65 лет и старше. Пособия по безработице в конце 30-х годов в среднем выплачивались 9,4 недели в год по 11 долл. в неделю, что составляло 36,6% заработной платы52.

Реформы "нового курса" заложили фундамент современного государственного регулирования условий труда и взаимоотношений организованных рабочих с предпринимателями. Первоначально это было предписано ст. 7 (а) НИРА, а потом нашло более четкую и детальную разработку в ряде специальных статутов. Ст. 7 (а) НИРА провозглашала в общей форме право рабочих на создание профсоюзов и обязывала предпринимателей "соблюдать максимальную продолжительность рабочего времени, минимальную оплату и другие условия труда, одобренные или предписанные президентом" (все это фиксировалось в "кодексах честной конкуренции"). Поскольку кодексы составлялись монополистами и, как правило, без реального участия профсоюзов, то их положения оказались невыгодными рабочим. Тем не менее правительство считало, что летом 1933 г. оно пошло на большие уступки трудящимся, и не собиралось выступать с какими-либо новыми законопроектами в области трудовых отношений.

Однако под воздействием борьбы рабочего класса с 1935 г. вся социальная политика "нового курса" сдвинулась влево. Наиболее ощутимо это проявилось в рабочей политике государства53. В принятом в июле 1935 г. статуте о трудовых отношениях, более известном по имени его инициатора как закон Вагнера54, впервые в истории США официально провозглашалось право рабочих на создание профсоюзов. Специальный административный орган - Национальное управление по трудовым отношениям, имевшее вполне реальную власть, должно было пресекать поименованные в тексте закона виды "несправедливой трудовой практики" со стороны предпринимателей и проводить выборы представительства рабочих для ведения коллективных переговоров. Избранные таким путем делегаты считались представителями всех рабочих данной договорной единицы. Предприниматель не имел права отказываться от вступления в коллективные переговоры с ними и был обязан нести их всерьез и по существу. Предприниматели и их ассоциации в своем большинстве выступали против закона Вагнера, а после его принятия сразу же повели кампанию за признание закона неконституционным. Закон Вагнера был наиболее полным воплощением либерального социального реформаторства. Стержневой идеей этого статута было стремление ньюдилеров удержать рабочий класс от перехода к независимым политическим действиям, сузить с помощью уступок основу для классовых конфликтов, признав принцип регулируемых буржуазным государством коллективных переговоров в качестве оптимальной модели трудовых отношений. В законе подчеркивалась нежелательность забастовок, хотя право на стачку и не было урезано.

Отмена в 1935 г. НИРА временно остановила процесс непосредственного регулирования условий труда федеральным правительством. Но уже в 1936 г. конгресс принял закон о максимальной продолжительности рабочей недели и минимуме заработной платы для лиц, занятых на предприятиях, выполняющих заказы федерального правительства55. В 1937 г. усилилась агитация за распространение регулирующих предписаний государства на все частные предприятия, связанные с междуштатной торговлей. В июне 1938 г. Рузвельт подписал закон о "справедливых условиях труда", в соответствии с которыми устанавливался минимум оплаты труда - 25 центов в час. В 1945 г. он был доведен до 40 центов. Строго говоря, статут не устанавливал максимальную продолжительность рабочей недели. Он лишь вводил полуторную оплату труда за все время, которое находилось за пределами 44 час., а с октября 1940 г. - 40 час. в неделю. Предпринимателям выгоднее было платить полуторные ставки, нежели нанимать дополнительную рабочую силу, что влекло за собой расходы на ее обучение, социальное страхование и возможные дополнительные выплаты, входившие именно тогда в практику коллективных договоров. Этим законом также ограничивалось применение детского труда. Будучи значительным завоеванием рабочего класса, статут 1938 г. долгое время оставался весьма узким по сфере применения. В 1938 г. его положения распространялись лишь на 11 млн. рабочих56.

Социальная политика "нового курса" охватывала не только рабочих и фермеров, но затрагивала и городские средние слои и интеллигенцию, имея целью удержать эти группы населения в рамках несколько подновленных буржуазных ценностей, не дав им увлечься революционными идеями или качнуться слишком вправо. Ньюдилеры немало сделали для спасения "одноэтажной Америки", оказав финансовую помощь домовладельцам, погрязшим в ипотечных долгах. Специальная Корпорация по рефинансированию задолженности владельцев домов, начиная с 1933 г., за три года своей деятельности выдала свыше 1 млн. займов на общую сумму в 3 млрд. долл.57. Это помогло удержаться широкой массе домовладельцев. Принимая президентские полномочия на второй срок, Рузвельт произнес фразу, получившую широчайшую известность: "Я вижу треть страны живущей в плохих жилищах, плохо одетой и плохо питающейся"58. В ней была изрядная доля ни к чему не обязывающей стандартной политической риторики. Но все же правительство Рузвельта предприняло ряд дальнейших мер по углублению социального реформаторства, о чем уже говорилось выше. В конце десятилетия было расширено государственное жилищное строительство для семей с низкими доходами. На эти цели в 1937 г. было ассигновано 500 млн. долл., а в 1938 г., с углублением экономического кризиса, добавлено еще 300 млн. долл.59.

"Новый курс" не привел к заметным позитивным сдвигам в положении негров - главного, хотя и не единственного объекта расизма в США. Как справедливо заметил Б. Бернстайн, "новый курс оставил в неприкосновенности расовые отношения в Америке"60. Нельзя сказать, что социальные мероприятия 30-х годов не коснулись безработных и бездомных негров. В октябре 1933 г. 2117 тыс. негров (17,8% черного населения) числились в списках получивших помощь, тогда как среди белых таковых было лишь 9,5%. В начале 1935 г. уже 3500 тыс. негров (30%) поддерживали свое существование благодаря государственным пособиям. Различными формами государственного вспомоществования временами охватывалось до 40% черных американцев 61. Эти цифры говорят и о большей степени поражения негров нищетой и о том, что правительство демократов с помощью социальной благотворительности стремилось глубже проникнуть в негритянскую общину. Последнее имело далеко идущие последствия и повлияло на партийную переориентацию негров, считавших со времен Гражданской войны "своей" республиканскую партию.

Оказывая материальное вспомоществование неграм, ньюдилеры ни в коей мере не посягали на расистские социальные устои. Пассивность и бесхребетность "нового курса" в расовом вопросе наглядно проявились в отношении администрации к попыткам принятия закона против линчевания. Число зарегистрированных случаев линчевания поднялось с 38 в 1930 - 1932 гг. до 57 в 1933 - 1935 гг.62. В конце 1933 г. Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения разработала законопроект о наказании должностных лиц, не принимающих решительных действий по пресечению линчеваний и о привлечении линчевателей к ответственности. В сущности, речь шла об очень робкой мере, предусматривавшей вмешательство федеральных властей в разбор дел, связанных с линчеванием, и то лишь по истечении месяца со дня преступления, когда станет ясно, что следственные органы штатов никаких шагов не предприняли. Соответствующий билль был в 1934 г. внесен в сенат Р. Вагнером и Э. Костигэном, но не нашел поддержки в Белом доме. Все старания негритянских лидеров побудить президента сделать какое-либо заявление в поддержку этого законопроекта были безрезультатными. После длительных проволочек палата представителей 10 января 1940 г. приняла этот билль, но он был похоронен в сенате63.

Реформы "нового курса" и борьба вокруг них вызвали определенные изменения в функционировании институтов государственной власти, в идеологии и в двухпартийной системе. Во всем этом чувствовались дыхание страшного кризиса 1929 - 1933 гг. и воздействие его не преодоленных вплоть до второй мировой войны непосредственных последствий. Перемены осуществлялись в процессе острейшей классовой и политической борьбы, углубляя, в свою очередь, общественные антагонизмы. Поэтому "новый курс" стал одним из самых бурных периодов в истории США.

В начале "нового курса", в период "ста дней" (время работы чрезвычайной сессии 73-го конгресса - с 9 марта по 16 июня 19.33 г.), законы принимались с фантастической для американской законодательной практики скоростью, нередко без обсуждения. Хотя по отдельным биллям и возникали мелкие стычки, в целом конгрессмены и от правящей и от оппозиционной партий послушно следовали за теми инициативами, которые как из рога изобилия сыпались из Белого дома. На какое-то время сложилась атмосфера "национального единства", которая была лишь формой некоторого ослабления традиционной межпартийной борьбы. Но это продолжалось недолго. Развал "национального единства" вызывался многими обстоятельствами. Главным из них было то, что ньюдилерам не удалось вывести экономику из кризиса и уже первыми мерами погасить вспышки социальных протестов. Неэффективность реформ толкала рузвельтовское окружение на новое экспериментирование. Но одновременно возрастало и сопротивление традиционалистов. Ранее вынужденные мириться с лихорадочными акциями "ста дней", они теперь заявляли, что реальные результаты "нового курса" не так уж велики, в то время как государство все более активно вторгается в частнопредпринимательскую сферу, что угрожает чем-то похожим на "социализм". Подъем рабочего и демократического движения, ставший важнейшей причиной сдвига "нового курса" влево, особенно обострил идейно- политическую борьбу внутри господствующего класса, в котором росло убеждение, что алчные до власти ньюдилеры в своих корыстных, "диктаторских" целях потворствуют массам. Это углубляло негативное отношение бизнеса и к регулирующим мерам в области экономики.

Рузвельтовские реформы подвергались критике и слева, в том числе и со стороны коммунистов. Но все же главные атаки шли справа, из реакционно-консервативного лагеря. В 1933 - 1934 гг. тактика противников "нового курса" состояла не в отмене законов "ста дней", а в укреплении с их помощью позиций бизнеса, в недопущении дополнительных реформ и в достижении победы на выборах 1934 г. в конгресс, что позволило бы повернуть законодательную деятельность в нужном им направлении. В перспективе мыслилось или возвращение республиканцев в Белый дом в 1936 г., или как минимум избрание президентом более стандартного демократа. Дюпоновско-моргановские финансовые круги к выборам 1934 г. сколотили межпартийную антирузвельтовскую группировку, дав ей название "Американская лига свободы"64. Оказавшись главным генератором и распространителем реакционных идей, Лига не могла рассчитывать на приобретение широкой поддержки. Задачу отрыва масс от "нового курса" и канализации народного недовольства в реакционное политическое русло выполняли две другие силы, которые не в пример Лиге вполне можно назвать движениями. Во главе их стояли Х. Лонг и Ч. Кофлин - демагогические лидеры с большими склонностями к реакционному вождизму, "знающие", как решать любой социальный вопрос и "умеющие" говорить "народным" языком65. Однако выборы 1934 г. и особенно президентские выборы 1936 г., когда Рузвельт победил во всех штатах, кроме Вермонта и Мэна, показали, что апелляция к народу с целью пресечения реформ "нового курса" - дело малоперспективное.

После выборов 1934 г. противники реформ связали свои надежды с Верховным судом США, являвшимся последней твердыней традиционализма в системе государственных органов. Надо сказать, что большинство господствующего класса, настроенное в связи со сдвигом "нового курса" влево антирузвельтовски, пошло не за Лигой свободы и тем более не за фашиствующими демагогами. Оно поддерживало именно силы традиционного консерватизма, имевшие особенно прочные позиции в судебном корпусе, но достаточно влиятельные и в конгрессе и в обеих партиях, особенно в республиканской. Верховный суд сначала оправдывал надежды правого лагеря, аннулировав в 1935 - 1936 гг. 12 законов "нового курса", среди них два важнейших статута "ста дней" - НИРА и о регулировании сельского хозяйства. НИРА был единодушно признан неконституционным по двум соображениям: ввиду неправомочной передачи законодательных прерогатив в руки исполнительной власти и регулирования внутриплатной торговли, не относящейся к компетенции федерального правительства66. Красной нитью через все эти постановления проходила линия на пресечение активного государственного вмешательства в социально-экономические отношения и на недопущение уступок трудящимся, то есть борьба с либеральным этатизмом ньюдилеров.

Суды, таким образом, замахнулись на самое существенное в тех средствах, с помощью которых правительство Рузвельта стремилось укрепить основы буржуазного строя, подвергнувшиеся столь суровым испытаниям в ходе кризиса и депрессии. Правящий класс оказывался все более глубоко расколотым по ключевым вопросам политической стратегии. Рузвельтовский курс в социально-экономической политике находил поддержку у части крупных капиталистов. Такие лидеры делового мира, как Г. Гарриман, М. Тэйлор, А. Джанинин, У. Тигли, Д. Своуп, У. Олдрич, А. Гарриман, Т. Уотсон и др., шли вместе с Рузвельтом. Но ведущие монополистические круги всерьез воспротивились его реформаторству. Тем не менее это не привело к ликвидации "нового курса" и даже не предотвратило сдвига социальной политики влево. В середине 30-х годов ньюдилеры оказались в политическом измерении сильнее, чем можно было бы предположить на основании простого арифметического подсчета сторонников и противников "нового курса" в господствующем классе. Эта, так сказать, дополнительная сила ньюдилеров заключалась в широкой поддержке масс и в осознании ими политической рациональности как шагов навстречу требованиям низов, так и мер по реформированию традиционных частнособственнических устоев. Рузвельт не боялся сдвинуться, по его словам, "немного левее центра"67, ибо понимал, что в конечном счете это служит укреплению власти сильных мира сего, которые или по недопониманию или по соображениям политической тактики в своем большинстве теперь дружно выступили против него.

После сокрушительного поражения республиканцев и всего реакционного лагеря на выборах 1936 г. аннулирование Верховным судом важнейших социальных законов 1935 г., вполне вероятное в свете уже определившейся линии судебного корпуса, могло вызвать непредсказуемые по результатам, крайне опасные социальные взрывы. Президент твердо осознавал, что за эти законы ему надлежит бороться. Решиться на открытую конфронтацию с Верховным судом было не просто, так как юридический олимп США издавна пользовался непререкаемым авторитетом. Но обстановка требовала нанесения своего рода упреждающего удара, пока Верховный суд не сделал опрометчивых шагов по ликвидации основных законов 1935 г., нашедших широкую поддержку в массах. В этом свете и следует рассматривать шумную кампанию 1937 г. по реформированию судов68. Формально рассуждая, Рузвельт потерпел поражение, так как его план судебной реформы не прошел. Но сами дебаты сыграли определенную роль в переориентации Верховного суда, чего Рузвельт и добивался в первую очередь. Пока шли горячие политические споры, Верховный суд принял три исключительно важных постановления, санкционировавших законы Вагнера и о социальном страховании и признавших конституционность штатных статутов о регулировании условий труда рабочих. Это в корне ослабило силу направленного против Верховного суда заряда и во многом предопределило негативный результат при решении в конгрессе вопроса о реформе судебной системы.

У современников, а позднее и в буржуазной историографии сложилось немало ложных стереотипов в понимании исхода событий, связанных с дебатами вокруг судебной реформы. Противники Рузвельта явно преувеличили степень поражения президента. Они упустили из виду нечто более существенное - то, что эта кампания помогла "перевоспитанию" судебного корпуса и содействовала одобрению им мероприятий "нового курса". Сторонники Рузвельта, а затем и часть его противников допустили преувеличения другого рода, гипертрофировав роль кампании 1937 г. в изменении линии судов. Тем самым они игнорировали или преуменьшили значение движения масс за прогрессивные социальные преобразования. В решениях 1937 г. Верховный суд широко оперировал социально-экономическими аргументами, отказавшись от реакционного правового легализма, ранее господствовавшего в судебных воззрениях. Это была победа концепций социологической школы права, в формулирование которых большой вклад внес О. У. Холмс, являвшийся членом Верховного суда в 1902 - 1932 гг. Социологическая школа ставила на первое место не формально-правовую логику, а факты реальной социально-экономической жизни. Только в конце 30-х годов получила признание классическая формула Холмса: "Право живет не в логике, а в опыте", выведенная им еще в 1881 г. в книге "Общее право"69. Судебная система США отныне прочно вставала на государственно-монополистические рельсы, проложенные социально-экономическими мероприятиями "нового курса", к которым исполнительная и законодательная ветви государственной власти уже успели приспособиться.

Понимание того, что интересы спасения капитализма как системы требовали отказа от "твердого индивидуализма", породило соответствующие этатистские, государственно-монополистические доктрины в идеологии, развившиеся на корнях, которые были пущены в американскую почву еще в последней четверти XIX в. Традиционный либерализм в годы "нового курса" завершил наметившуюся в конце XIX в. эволюцию70 от негативного взгляда на возросшую роль государства в социально- экономическом процессе к позитивному. Волюнтаристский, манчестерский либерализм тем самым превратился в новую, государственно-Монополистическую категорию - неолиберализм. Призванный создать альтернативу, с одной стороны, социализму, а с другой - крайней реакции, "неолиберализм искал способ совмещения индивидуалистических традиций с концепцией регулируемой экономики и реформистской социальной теории"71.

Неолиберализм - это левоцентристский вариант государственно-монополистической идеологии, нашедший свое институциональное и политическое прибежище в заполненных ньюдилерами органах государственной власти и рузвельтовском крыле демократической партии. Формированию и становлению неолиберализма как левоцентристского буржуазного этатизма сильнейший импульс был дан массовыми народными движениями. Хотя никакой "рузвельтовской революции" не произошло, "новый курс", по оценке, содержащейся в заявлении Компартии США в декабре 1962 г., был "одной из самых прогрессивных страниц" в истории США72. Поступь преобразований была настолько стремительной, что за нею не поспевали многие идеологи американского капитализма, опутанные догмами "твердого индивидуализма". Это питало миф о крушении "старого порядка", хотя в действительности речь шла о его трансформации, правда, глубокой и всесторонней, в духе ГМК и в неолиберальных формах.

В годы "нового курса" произошло изменение в соотношении сил двух главных буржуазных партий США, осуществилась основательная партийная перегруппировка, открывшая новый этап в истории двухпартийной системы73. Сложившаяся в результате Гражданской войны и Реконструкции конфигурация партий была системой республиканцы - демократы, в которой ведущую роль играла республиканская партия. Это была консервативная, малодинамичная комбинация, неспособная к решению проблем, поставленных общим кризисом капитализма. Не сумев преодолеть догмы традиционного индивидуализма, она в начале 30-х годов переживала глубочайший кризис. Особенно сильную идейно-политическую катастрофу потерпела республиканская партия.

На первые роли вышла демократическая партия, и двухпартийная система с середины 30-х годов функционирует уже как конфигурация демократы - республиканцы. Изменения в социальной базе, выразившиеся главным образом в урбанизации ее электората, сделали демократическую партию более приспособленной к восприятию идей буржуазного коллективизма и социального маневрирования. Подавляющее большинство рабочих (особенно состоящих в профсоюзах), фермеров, средних слоев и интеллигенции перешли в лагерь демократов. От республиканской партии откололась и негритянская община. Этнические и религиозные меньшинства совершенно определенно повернули в сторону партии Рузвельта74. Сложилось аморфное политическое объединение, получившее название "рузвельтовская коалиция"75. В этой эволюции огромную роль сыграл Рузвельт, крупнейший государственный и политический деятель США XX века76.

В реформаторских движениях конца XIX в. на первом месте стояли фермерские вопросы. И в годы "прогрессивной эры" при всем усилении значимости урбанизма проблемы социального обеспечения, признания профсоюзов и регулирования условий труда еще не заняли центрального места, хотя уже вполне определенно встали в повестку дня. Кризис 1929 - 1933 гг. убедительно показал, что всякая сколько-нибудь существенная социальная проблема прежде всего касается рабочего класса и городских средних слоев, что не уменьшало важности аграрного реформаторства. Стало ясно и то, что никакая реформа невозможна без активного и постоянного вовлечения федерального правительства в процесс модификации сложившихся структур. Республиканцы не смогли взять на вооружение ни идею этатизма, ни доктрину социального маневрирования. Демократы же, в силу особенности их социальной базы и обретенных в ходе истории традиций, а также благодаря тому, что в период потерпевшего в 1929 г. крах спекулятивного процветания 20-х годов они находились в оппозиции, сумели включить в свой арсенал и то и другое. Это позволило им построить политический механизм для борьбы с последствиями кризиса, удержания масс на орбите буржуазного мировоззрения. Поэтому и произошел редкий в истории двухпартийной системы разрыв в степени влияния партий в обществе и наметилась чрезмерная отдаленность их друг от друга. Была нарушена такая важная закономерность в функционировании двухпартийного механизма США, как сбалансированное соотношение между принципами консенсуса и альтернативы во взаимодействии партий.

Республиканские лидеры не сразу уяснили, что потеря ими власти в 1932 г. не была каким-то случайным и не очень значительным явлением, что именно их партии, а не демократам предстояло бороться за привлечение избирателей на свою сторону. Но даже когда они поняли это, выявилось, что республиканское руководство не способно ни предложить реальной альтернативы курсу демократов, ни примириться, в стиле консенсуса, с нововведениями. Это грозило опасным для господствующего класса нарушением стабильности двухпартийной системы. Сначала республиканцы противопоставили неолиберализму демократов вчерашние лозунги "твердого индивидуализма". Столкнувшись с очевидной неэффективностью и непривлекательностью обветшалых догм, идеологи и политические лидеры республиканской партии начали мучительные поиски путей обновления своего идейного багажа. После сокрушительного поражения 1936 г. и в связи с тем, что даже такая, казалось, неприступная твердыня реакционного индивидуализма, как Верховный суд, дала в 1937 г. трещину, выработка более реальной альтернативы "новому курсу" на основе признания позитивности этатизма активизировалась77.

Республиканцы неожиданно успешно выступили на выборах 1938 г. Конечно, о завоевании большинства в конгрессе не могло быть и речи, но дела свои они существенно поправили. Это объясняется не столько этатистским обновлением идеологии республиканской партии, сколько экономическим кризисом 1937 - 1938 гг., подорвавшим политические позиции демократов, особенно их левоцентристского крыла. Но надо сказать, что начиная с 1937 г. республиканцы уже несколько по-иному сопротивлялись "новому курсу", отказавшись от крайностей 1933 - 1936 гг. Это создавало точки соприкосновения республиканцев с правоцентристским крылом демократов, главным образом с южанами, и в 1937 - 1939 гг. в конгрессе сложилась консервативная коалиция республиканцев и южных демократов (диксикратов)78. Еще более прочные коалиции аналогичного типа образовались на уровне штатов.

Партийная перегруппировка 30-х годов осуществилась в рамках традиционных партий, лишь изменив соотношение сил между ними и основательно подновив их идейно- политические установки. Если демократы перешли на рельсы неолиберализма, то республиканцы с конца 30-х годов начали усваивать принципы неоконсерватизма - этого правоцентристского варианта государственно-монополистической идеологии и политики, отличающегося от левоцентристской неолиберальной системы в первую очередь тем, что, признавая позитивность этатизма, он менее, чем неолиберализм, активен во внедрении принципов огосударствления. Кроме того, неоконсерваторы направляют активизированное государство в значительно большей степени против трудящихся масс, чем это делают неолибералы. В оформление неоконсерватизма республиканцев крупный вклад внесла группа их новых лидеров, пришедших к руководству партии в конце десятилетия, - У. Уилки, Т. Дьюи, Р. Тафт, Г. Стассен, Дж. Гамильтон. Принципы правоцентристского этатизма нашли известное отражение в предвыборной программе партии в 1940 г. С известной натяжкой можно говорить "о неоконсервативном характере республиканской платформы"79.

Если рассматривать "новый курс" как органическое единство двух процессов - форсированного развития государственно-монополистического регулирования и глубоких социальных реформ с учетом требований масс, - то 1939 г. можно считать годом его окончания. После выборов 1938 г., по оценкам буржуазной печати, рузвельтовский лагерь оказался "в замешательстве относительно следующей фазы нового курса"80, президент был "склонен двигаться с осторожностью" в своих взаимоотношениях с конгрессом и демонстрировал "умеренность"81. Газеты единодушно писали, что Белый дом не предложил ничего существенного законодателям, собравшимся на сессию в январе 1939 г. Спикер палаты представителей консервативный демократ из Алабамы У. Бэнкхэд заявил в связи с началом работы 76-го конгресса, что главные цели "нового курса" "практически достигнуты" и необходимость в дальнейших реформах отпала82. В ежегодном послании о положении страны, с которым. Рузвельт обратился к конгрессу 4 января 1939 г., и в самом деле не выдвигались никакие реформы. Ньюдилеры сделали большую уступку требованиям правого лагеря о сокращении социальных расходов и о прекращении нововведений. Президент официально провозгласил окончание "периода внутренних конфликтов, связанных с нашей программой реформ"83. Средства буржуазной пропаганды приветствовали этот сигнал к отбою.

Но такой поворот событий не был демонтажем "нового курса". Устояло все основное социально-экономическое законодательство, и, что еще более важно, этатистские, государственно-монополистические структуры и принципы утвердились в организме американского общества. Государственно-монополистическая поступь "нового курса" оказалась необратимой. Она через некоторое время в результате второй мировой войны лишь приняла иные, более консервативные формы. Государственное регулирование экономики и социальная инфраструктура, будучи главным наследием "нового курса", в какой-то степени содействовали повышению приспособляемости американского капитализма к условиям новейшего времени. Однако "встроенные стабилизаторы" уже успели доказать свою беспомощность под ударами обостряющегося общего кризиса капитализма. Экономические потрясения последующих десятилетий доказали это воочию.

Примечания

1. Francis Brown E. The American Road to Fascism. - Current History, July 1933.

2. Hoover H. The Challenge to Liberty. N. Y. 1934.

3. Commager H. Farewell to Laissez-Faire. - Current History, August 1933; ejusd. "Reegimentation": A New Bogy. - Current History, July 1934. В создании апологетическом концепции "нового курса" большую роль сыграла вышедшая в 1933 г. книга журналиста Э. Линдли: Lindley E. The Roosevelt Revolution: First Phase. N. Y. 1933.

4. Frank G. America's Hour of Decision. Crisis Points in National Policy. N. Y. 1934.

5. Moley R. A. After Seven Years. N. Y. 1939.

6. Rauch В. A History of the New Deal. 1933 - 1938. N. Y. 1944.

7. Hacker L. Shaping of the American Tradition. N. Y. 1947; Commager H. The American Mind. New Haven. 1950; Hofstadter R. The Age of Reform. From Bryan to FDR. N. Y. 1956; Schlesinger A. Jr. The Age of Roosevelt. Vol. 1 - 3. Cambridge. 1957-1960; Hicks J. Republican Ascendancy. 1921 - 1933. N. Y. 1950; Leuchtenburg W. Franklin D. Roosevelt and the New Deal. 1932 - 1940. N. Y. 1963; Degler С ed. The New Deal. Chicago. 1970; Freidel F. Franklin D. Roosevelt. Launching of the New Deal. Boston. 1973.

8. Flynn J. The Roosevelt Myth. N. Y. 1948; Robinson E. The Roosevelt Leadership, 1933 - 1945. Philadelphia. 1955.

9. См. антирузвельтовскую антологию: Boskin J. Opposition Politics: The Anti-New Deal Tradition. Beverly Hills. 1968.

10. Bernstein B. The New Deal: The Conservative Achievements of Liberal Reforms. In: Toward a New Past. N. Y. 1968; Williams W. A. The Contours of American History. Chicago. 1966; The New Deal Thought. Indianapolis. 1966; Conkin P. FDR and the Origins of the Welfare State. N. Y. 1967; О "новых левых" в американской историографии см. Мальков В. Л. К вопросу о современном состоянии американской буржуазной историографии (кризис методологических основ и практика конкретных исследований). В кн.: Критика современной буржуазной и реформистской историографии. М. 1974; Американская историография внутриполитических проблем в послевоенный период. М. 1974; Дементьев И. П. Основные направления и школы в американской историографии послевоенного времени. - Вопросы истории, 1976, N 11; Гаджиев К. С. Некоторые проблемы современной американской "новой левой" историографии. В кн.: Вопросы методологии и истории исторической науки. М. 1977.

11. Kirkendall R. The New Deal As Watershed: The Recent Literature. - Journal of American History, March 1968. Этому же посвящен и историографический раздел А. Ромаско в коллективном труде о "новом курсе", вышедшем в 1975 г.: Romasco А. Hoover - Roosevelt and the Great Depression: A Historiographic Inquiry into a Perennial Comparison. In: The New Deal. Columbus. 1975. Vol. 1, pp. 3 - 26.

12. Из новейших трудов отметим две монографии. Э. Розен подвергает критике концепцию континуитета и проводит мысль, что "новый курс" резко порывает с гуверовской традицией. Э. Хоули же более осторожен в своих суждениях. "Но все же, - заключает он, - в более широком контексте продолжающегося поиска Америкой либерального, но упорядоченного механизма смена власти в 1933 г. является важным водоразделом" (Rosen E. Hoover, Roosevelt, and the Brain Trust. From Depression to New Deal. N. Y. 1977, p. 40; Hawley E. The Great War and the Search for a Modern Order. A History oi the American People and Their Institutions, 1917 - 1933. N. Y. 1979, p. 213).

13. Мальков В. Л. "Новый курс" в США. Социальные движения и социальная политика. М. 1973, с. 362.

14. Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt (FDR. Public Papers). N. Y. 1938 - 1950. Vol. 2, p. 27.

15. Historical Statistics of the United States. Colonial Times to 1957. Washington. 1961, p. 626.

16. FDR. Public Papers. Vol. 2, pp. 403 - 404.

17. Ibid. Vol. 3, pp. 64 - 76.

18. De Bedts R. The New Deal's SEC. The Formative Years. N. Y. 1964, p. 198.

19. FDR. Public Papers. Vol. 2, pp. 213 - 215; vol. 3, pp. 90 - 92.

20. Lynch D. The Concentration of Economic Power. N. Y. 1947, pp. 127 - 128.

21. Documents of American History. Vol. 1 - 2. N. Y. 1949. Vol. 2, pp. 452 - 456.

22. Annals of America. Vol. 1 - 18. Chicago. 1968. Vol. 15, pp. 208 - 209.

23. FDR. Public Papers. Vol. 2, pp. 276 - 277.

24. Investigation of Concentration of Economic Power. Final Report and Recommendations of the Temporary National Economic Committee. Washington. 1941, p. 5.

25. Investigation of Concentration of Economic Power. Temporary National Economic Committee. Monograph N 21. Washington. 1940, pp. 299 - 300.

26. Обстоятельный анализ этой проблемы см.: Язьков Е. Ф. Аграрная политика правительства Рузвельта и фермерское движение в США в 1933 - 1935 годах. - Новая и новейшая история, 1957, N 3; Золотухин В. П. Фермеры и Вашингтон. М. 1968.

27. FDR. Public Papers. 1938 volume, p. 94.

28. Historical Statistics of the United States, p. 283.

29. Lekachman R. The Age of Keynes. N. Y. 1966, p. 115.

30. FDR. Public Papers. 1938 volume, pp. 221 - 248.

31. Lekachman R. Op. cit., p. 115.

32. Historical Statistics of the United States, pp. 143, 664.

33. Ibid.

34. Ibid., p. 409.

35. Хансен Э. Послевоенная экономика США. М. 1966, с. 52.

36. Historical Statistics of the United States, pp. 409, 724.

37. Ibid.

38. Ibid., p. 73.

39. Perkins F. The Roosevelt I Knew. N. Y. 1948, p. 182.

40. CIO News, 8.III.1940; 21.VII.1941.

41. Historical Statistics of the United States, p. 73.

42. См. подробнее: Язьков Е. Ф. Стачечное движение сельскохозяйственного пролетариата США в 1929 - 1935 гг. М. 1962; Наджафов Д. Г. Народ США против войны и фашизма. 1933 - 1939 гг. М. 1969. История рабочего движения в США в новейшее время 1918 - 1965 гг. Т. 1. М. 1970, гл. VII-XI.

43. Historical Statistics of the United States, p. 98.

44. Очерка новой и новейшей истории США. М. 1960. Т. 2, с. 211.

45. Oral History Collection of Columbia University. Norman Thomas, p. 58.

46. Johnston E. America Unlimited. Garden City. 1944, p. 179.

47. Мальков В. Л. Гарри Гопкинс: страницы политической биографии. - Новая и новейшая история, 1979, NN 2 - 4.

48. FDR. Public Papers. Vol. 2, p. 241; Georgetown University Library. Special Collection Division. Robert F. Wagner Papers. Box 326. New Deal Agencies. F. Holmes to D. Delman. September 2, 1944, PWA, p. 1.

49. Investigation of Concentration of Economic Power. Hearings Before the Temporary National Economic Committee. Pt. 1. Washington. 1939, p. 225.

50. Historical Statistics of the United States, p. 719.

51. Шкундин М. З. К истории государственно-монополистической социальной политики США. 1929 - 1939. М. 1980.

52. Docurrents of American History. Vol. 2, pp. 505 - 514; Historical Statistics of the United States, pp. 198 - 199.

53. Мальков В. Л. Рабочая политика Ф. Рузвельта (1933 - 1940 гг.). - Вопросы истории, 1965, N 9.

54. См. подробнее: Попов А. А. США: государство и профсоюзы. М. 1974, с. 41 - 66; Сивачев Н. В. Правовое регулирование трудовых отношений в США. М. 1972, с. 111 - 125.

55. Monthly Labor Review, August 1936, pp. 368 - 369.

56. Franklin D. Roosevelt Library. Official File 3295. Wage and Hour Division. An Explanation of the Fair Labor Standards Act of 1933, pp. 6 - 7; E. Andrews to the President, December 28, 1938.

57. FDR. Public Papers. Vol. 2, pp. 223 - 237.

58. Ibid. 1937 volume, p. 5.

59. Ibid., pp. 465 - 472.

60. Bernstein B. Op. cit., p. 279.

61. A Documentary History of the Negro People in the United States. 1933 - 1945. Secaucus. N. Y. 1974, p. 168; The New Deal. Columbus. Vol. 1, p. 188.

62. Eight Negro Bibliographies. N. Y. 1970. Number 7. The Lynching Records of Tuskegee Institute, p. 10.

63. The Negro in Depression and War. Prelude to Revolution, 1930 - 1945. Chicago. 1969, pp. 181 -192.

64. Wolfskill G. The Revolt of Conservatives: American Liberty League 1933 - 1940. Boston. 1962.

65. Мальков В. Л. "Новый курс" в США, с. 144 - 152.

66. Documents of American History. Vol. 2, pp. 458 - 463.

67. Perkins F. Op. cit., p. 333.

68. Мальков В. Л., Наджафов Д. Г. Америка на перепутье. 1929 - 1938. М. 1967, с. 159 - 170.

69. Holmes О. The Common Law. Boston. 1963, p. 5.

70. Согрин В. В. Истоки современной буржуазной идеологии в США. М. 1975.

71. Мальков В. Л. "Новый курс" в США, с. 178.

72. Political Affairs, December 1962, p. 11.

73. Дементьев И. П. и др. К вопросу о периодизации истории двухпартийной системы США. В кн.: Вопросы методологии и истории исторической науки. М. 1978.

74. Jensen R. Party Coalitions and Search for Modern Values: 1820 - 1970. In: Emerging Coalitions in American Politics. San Francisco. 1978.

75. Печатнов В. О. Демократическая партия США: избиратели и политика. М. 1980, с. 41.

76. Яковлев Н. Н. Франклин Рузвельт - человек и политик. М. 1965.

77. Маныкин А. С. Республиканская партия США в поисках альтернативы "новому курсу". - Вестник Московского университета, история, 1978, N 5.

78. Patterson J. Congressional Conservatism and the New Deal: The Growth of the Conservative Coalition in Congress. 1933 - 1939. Lexington. 1967.

79. Кредер А. А. Американская монополистическая буржуазия и "новый курс" Ф. Д. Рузвельта (1932 - 1940 гг.). В кн.: Американский ежегодник 1979. М. 1979, с. 148.

80. Kansas City Times, 1.XII.1938.

81. Philadelphia Inquirer, 14.XII.1938.

82. New York Herald Tribune, 8.I.1939.

83. State of the Union Messages of the Presidents. 1790 - 1966. Vol. 3. N. Y. 1967, p. 2846.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Алентьева Т. В. Амос Кендалл
      By Saygo
      Алентьева Т. В. Амос Кендалл // Вопросы истории. - 2017. - № 2. - С. 13-28.
      В публикации рассматривается деятельность Амоса Кендалла — первого в США специалиста по PR-технологиям, члена «кухонного кабинета», тайного советника американского президента Эндрю Джексона. Особое внимание уделено роли Кендалла в анти-банковской войне, а также его вкладу в создание сети телеграфных линий в Америке. Кроме того Кендалл являлся основателем высшего учебного заведения для глухих.
      В истории США XIX столетия есть яркий период, именуемый «джексоновской демократией» (1828—1840). Многие политические инновации этого периода до сих пор задействованы в американской политической жизни. Эндрю Джексон был первым президентом США, который стал назначать своих однопартийцев-демократов на официальные должности и не только ввел в дальнейшую политическую жизнь США spoils-system, нашедшую яркое выражение в пословице: «Добыча принадлежит победителю», но и первым обзавелся «кухонным кабинетом» — кругом ближайших неофициальных советников, собиравшихся, согласно устойчивому мифу, на кухне Белого дома. По существу главой этого важного органа в период «Джексоновской демократии» был Амос Кендалл (1789—1869).
      С. Катлип считает его одним из первых в США специалистом по «предвыборным PR-технологиям». По словам историка Дж. Эшворта, он был «серым кардиналом» президента Эндрю Джексона (1828— 1836), членом его «кухонного кабинета». «Наиболее влиятельным человеком в стране» называет его Р. Клебович1. Отечественные американисты, как правило, не упоминают об Амосе Кендалле. Главное их внимание привлекала личность президента Эндрю Джексона и вице-президента Мартина Ван Бюрена, игравшего важную роль в создании демократической партии и принятии политических решений2.
      Шестой президент США Джон Квинси Адамс, главный враг как Джексона, так и Ван Бюрена, записал в своем дневнике в декабре 1840 г., что он убежден — оба президента в течение «двенадцати лет являлись инструментом в руках Амоса Кендалла, который был руководящим мозгом их власти»3.
      Амос Кендалл родился 16 августа 1789 г. в местечке Данстейбл, на границе Массачусетса и Нью-Хэмпшира. Он был шестым из девяти детей в семье Зебедия и Молли Кендалл4. Семья Кендаллов происходила от первых поколений поселенцев, их предки эмигрировали в Массачусетс из Англии в 1640 году5. Кендаллы были видными членами данстейблской общины. Представители этой семьи владели таверной, где проводились выборы и политические встречи, избирались городскими выборщиками. Во время Войны за независимость они активно участвовали в деятельности местного корреспондентского комитета6.
      Ранние годы Кендалла прошли на ферме, где он помогал отцу. Семейная ферма была среднего размера и насчитывала 22 акра пахотных земель. Здесь в основном разводили овец и молочный скот, а также имели лошадей и волов, которые использовались для вспашки полей. Семья выращивала кукурузу, лен, картофель и рожь. Небольшая часть земли была отдана под табак. Работы всегда был непочатый край. Амос помогал расчищать почву для посевов от камней, чинил деревянную ограду, пахал и сеял7.
      Он был болезненным ребенком, худым и подверженным простудам и сильным головным болям, от которых страдал всю жизнь8. Зимой Амос посещал школу, очень рано обнаружилась его тяга к знаниям. В Данстейбле была небольшая библиотека, и он стал ее постоянным посетителем, особенно его привлекали книги по истории и географии. Отец решил не препятствовать сыну в его стремлении к знаниям, видя, что к занятиям фермерским хозяйством у Амоса не лежит душа. В 1805 г. его отпрыск продолжил свое обучение в учебном заведении Нью-Ипсвича в Нью-Гэмпшире. В это время он жил у своего старшего брата, помогая ему по хозяйству на ферме9. По окончании учебы он некоторое время учительствовал в родных местах.
      В 1807 г. в течение года он — студент академии в Гротоне (Массачусетс). Учиться приходилось с перерывами из-за проблем со здоровьем, а также в связи с необходимостью помогать на ферме отца. И все же он сумел подготовиться к вступительным экзаменам в престижный Дартмутский колледж. Обучение стоило 85 долл. 39 центов за подготовительный курс. У Кендалла была только половина этой суммы. Эти деньги он скопил, работая учителем. Остальную часть пришлось зарабатывать в перерыве между занятиями, учительствуя в Данстейбле.
      Студенческая жизнь для богатых студентов была веселой и беззаботной: пирушки, дуэли, карты. В Дартмуте было два студенческих клуба: Общество друзей и Объединенное братство. Кендалл примкнул к первому из них. Ночами его члены воровали кур, а затем жарили их и с удовольствием съедали. Однако Кендалл был категорически против, чтобы его комната использовалась для подобных занятий. Одно время он увлекся карточной игрой, но боязнь проиграть деньги, в которых он испытывал постоянную нужду, заставила его навсегда бросить это занятие10. Развлечениям Амос предпочитал серьезное отношение к учебе.
      Он окончил Дартмутский колледж 27 августа 1811 г. лучшим выпускником своего класса и решил заняться адвокатской практикой в Гротоне, штат Массачусетс. В то время, как он признавался в автобиографии, ему претило занятие политикой: «Я не готов посвятить свои способности и моральные принципы делу какой-либо партии»11. Войну 1812 г. с Великобританией он встретил с большим сомнением в ее исходе. 23 июня он записал в своем дневнике: «Сегодня пришли новости об объявлении войны. Теперь мы втянуты в войну самых могущественных стран, так долго разорявших Европу. Один Бог только знает, к чему это приведет. Надо быть стойкими в отстаивании нашей чести и наших прав, попираемых Великобританией. Таковы чувства каждого поборника свободы... возможно всемогущий Бог сможет умиротворить наши внутренние распри, привести наши армии к победе и восстановить мир на почетных условиях»12. Кендалла очень беспокоило поведение населения Новой Англии, не одобрявшего «войну м-ра Мэдисона» и готового вступить на путь сепаратизма. Ему претила позиция партии федералистов, выступивших в период военного конфликта с давним врагом американцев против собственного правительства. Также его сильно возмутила позиция новоанглийского духовенства, открыто осудившего войну и сравнивавшего действующего президента с дьяволом.
      В связи с плохим здоровьем Кендалл не мог служить в армии, но поддерживал позиции правительства Мэдисона и партии джефферсоновских республиканцев. Это невольно втягивало его в политику. Ему удалось заручиться поддержкой влиятельного местного политика Джозефа Ричардсона, который предложил ему совершить путешествие в столицу. Город тогда представлял собой странное зрелище. Официально столицей Вашингтон стал 11 июня 1800 года. К этому времени были построены резиденция президента, названная позже Белым домом, и сенатское крыло Капитолия. В столице насчитывалось не более 400 домов, население составляло около трех тысяч человек. Вот как описывал Кендалл свое первое впечатление: «Уже стемнело, когда мы прибыли в Вашингтон. Первый объект, представший перед нами, был Капитолий, который темным вечером выглядел совершенно мрачно. У меня не было особого желания остановиться в гостинице, поэтому я с удовольствием согласился с предложением м-ра Ричардсона пожить в его пансионе. Здесь я познакомился и подружился с генералом Дж. Варнумом»13. Генерал пригласил его на прием в президентскую резиденцию. О проницательности Кендалла говорит тот факт, что он сразу заметил выдающиеся способности супруги президента Долли Мэдисон. Позже он записал в дневнике: «Миссис
      Мэдисон — прекрасная благородная личность, более способная руководить делами нации, чем ее муж»14. Благодаря покровительству генерала Варнума, Кендалл побывал на заседаниях Конгресса, познакомился с видными конгрессменами. Помещение Сената впечатлило его больше, чем Палата представителей, но он признался в своем дневнике, что вряд ли бы смог достойно описать их интерьер.
      Знакомство с сенатором из Кентукки Джессом Бледсо подвигло Кендалла к возвращению на преподавательскую стезю. Сенатор предложил ему заниматься с его детьми с оплатой в 100 долларов в год, правда, при бесплатном жилье и питании. Кендалла устраивал переезд на новое место. Он перебирался в сравнительно молодой и довольно захолустный юго-западный штат Кентукки, знаменитый своим виски «Бурбон». Сюда новых поселенцев привлекала сравнительная дешевизна жилья и земли. Путешествие в Кентукки из северо-восточных штатов было предприятием нелегким из-за ужасающего состояния дорог. Добираться от Вашингтона до Лексингтона приходилось 12 дней.
      Новый край стал для Кендалла местом его становления как политика-профессионала. В 1813—1814 гг. он был домашним учителем в семье своего будущего политического противника Генри Клея15. Он находился вдали от военных действий, но перипетии неудачной для американцев войны его очень волновали. В то время многие американцы с симпатией следили за героической борьбой России против войск Наполеона. Кендалл взялся читать «Историю России», написанную английским историком У. Туком. С большим негодованием он узнал о сожжении англичанами Вашингтона 24 августа 1814 г., который был ими захвачен после сражения с местной милицией16. Это подвигло его вступить в местное ополчение, несмотря на серьезные проблемы со здоровьем. Сражаться ему так и не пришлось. Война подходила к концу. С большим воодушевлением он узнал о победе генерала Э. Джексона под Новым Орлеаном. Со временем жизнь сделает его ближайшим советником этого выдающегося человека.
      Тем временем преподавание оказалось не слишком прибыльным занятием, и Кендалл решил заняться журналистикой. В 1814—1816 гг. он редактировал кентуккийскую газету демократов-республиканцев «Georgetown Minerva». Затем, с 1816 по 1829 гг., издавал довольно успешную газету «Argus of Western America».
      Личная жизнь Амоса на новом месте складывалась удачно. 1 октября 1818 г. он женился по любви на Мэри Буллард Вулфолк17. У супругов было трое детей, не считая мертворожденного мальчика. Но брак оказался недолгим — 13 октября 1823 г. Мэри умерла от лихорадки18.
      Спустя три года, 5 января 1826 г., Кендалл женился вторично на 17-летней Джейн Кайл19. Она родила ему четырех сыновей и семь дочерей. В семье царила полная гармония.
      Началом блистательной политической карьеры стало активное участие Кендалла в президентских выборах 1828 г., когда он безоговорочно встал на сторону кандидата от только что образованной демократической партии Эндрю Джексона. Он использовал свою газету, опыт журналиста, а также обширные политические контакты для перестройки демократической партии в общенациональную и политическую властную структуру20.
      В своих предвыборных статьях Кендалл представлял Джексона популярным героем из западных штатов, способным победить президента-аристократа из Новой Англии Джона Квинси Адамса. Предстоящий успех Джексона на выборах именовался не иначе как «победой фермеров и механиков страны над богатыми и высокородными аристократами». Амос Кендалл не уставал повторять: «Править должно большинство — это первейший принцип нашей системы». Его выражение «воля народа» становилось расхожим клише в пропаганде демократов21. В предвыборных материалах превозносились военные заслуги генерала Джексона как в войне с индейцами, так и в войне с англичанами в 1812—1815 годах. По всей стране создавались «клубы старины Гикори». (Прозвище «Старый Гикори» — орешник — было дано Джексону индейцами). Слоганами президентской кампании стали «права народа», а также «Джексон и реформы». Историк Ремини называет среди популярных приемов демократического «пиара»: устройство барбекю, посадку орешника, ночные факельные парады, музыкальные и поэтические состязания. Интересной инновацией было введенное по совету Кендалла массовое «пожимание рук», чтобы еще больше подчеркнуть близость кандидата к народу22.
      В то же время прилагались энергичные усилия по дискредитации политических противников. Изобретение негативных прозвищ, навешивание ярлыков, создание отрицательного имиджа, использование противопоставления свой/чужой были задействованы в пропаганде. На выборах 1828 г. Джексон победил со значительным отрывом от своего соперника. За него проголосовало 650 тыс. избирателей (55,97%)23.
      Кендалл утверждал, что «политик должен основываться на морали: “Кто не с нами, тот против нас”»24. В послании Конгрессу 1829 г. президент с его подачи уверял, что обязанности чиновников настолько просты, что справиться с ними может любой, поэтому ротация в государственном аппарате является демократическим принципом, и к тому же она поможет справиться с коррупцией25. Идея обновления правительственного аппарата весьма импонировала рядовым избирателям. После победы Джексона Амос Кендалл переехал в Вашингтон, поскольку президент Джексон назначил его четвертым аудитором федерального казначейства. Уже этот важный правительственный пост возбудил кривотолки и сплетни вокруг нового протеже президента. Сам Кендалл писал в 1829 г. своему другу А. Мерриветеру в Кентукки: «Я давно жду тот день, когда я смогу уйти от политических дрязг. Мои враги заставили меня оставаться на политическом поприще намного дольше, чем я планировал. Я не думаю, что я — карьерист... здесь я принял назначение, которое мне предложили, и теперь жду возможности удалиться в лоно любимой семьи, воспитывать моих дорогих детей и потратить оставшиеся годы в полном объеме на самые нежные привязанности. Злостное недоброжелательство врагов и завистников я расцениваю как шторм, который бушует у дверей, не затрагивая внутреннего покоя дома. Оно до сих пор не отвратило меня от моего долга; не отвратит и в дальнейшем»26.
      В 1835 г. он получил еще более важное назначение — на пост генерального почтмейстера США27. На этом посту он снискал печальную известность, поправ свободу почтовых отправлений и разрешив сотрудникам своего ведомства не доставлять аболиционистскую литературу и газеты в южные штаты. Так, он прямо советовал ричмондскому почтмейстеру ограничить доставку подобных изданий подписчикам. На запрос из Южной Каролины от сотрудников почты он отвечал, что «власти не имеют права исключать или запрещать доставку почты, невзирая на ее характер или тенденциозность»28. В то же время он заявлял, что не будет требовать доставки аболиционистской литературы, что почтмейстеры на местах должны подчиняться требованиям местных властей и исходить из интересов своего штата. В нью-йоркской прессе было опубликовано письмо Кендалла почтмейстеру этого штата, в котором он именовал аболиционистов преступниками29. Джексон солидаризировался с ним. В своем письме от 7 августа 1835 г. он одобрил решения Кендалла, написав ему: «С глубокой скорбью я узнал, что в нашей счастливой стране есть люди, их стоит назвать монстрами, которые виновны в возбуждении ужасных волнений рабов на Юге»30.
      Кендалл утверждал, что аболиционистская литература носила исключительно подстрекательский характер. «Из образцов антирабовладельческих публикаций, которые я видел, и сочинений их противников я понял, что аболиционисты ведут прямо к тому, чтобы посеять на Юге насилие и ужас, которые обычно являются результатом иностранных вторжений или восстаний. Благодаря их поджигательским призывам, адресованным к чувствам и страстям черных, они заставляют каждую семью южан чувствовать, что они живут рядом с потенциальными убийцами, и понимать, что недалек тот день, когда может вспыхнуть истребительное восстание рабов. И таков угрожающий характер их газет, что южане с невиданной ранее энергией готовы противостоять опасности, в поисках защиты и безопасности они собираются на митинги, чтобы положить конец распространению аболиционистской литературы любыми средствами»31. Сам Кендалл оправдывал изъятие и уничтожение аболиционистской почты, так как, по его мнению, конституция не может гарантировать право на доставку почты тем, кто «с помощью подстрекательства к мятежу, убийству и восстанию готов опрокинуть тот институт, который конституция признает и гарантирует»32.
      Кроме того, он организовал операции абонентского отдела таким образом, что западные газеты, которые, как правило, поддерживали Джексона, доставлялись быстрее, чем восточные. По поводу прямого нарушения им должностных обязанностей довольно зло говорилось в памфлете, написанном журналисткой Люси Кенни33.
      Но официальные должности были не главными в его политической карьере. Важнее всего было то, что он становился личным и тайным советником президента. Вместе с журналистами Даффом Грином («United States Telegraph»), Исааком Хиллом («New Hampshire Patriot») и Уильямом Беркли Льюисом Кендалл был членом «кухонного кабинета» Джексона. Со временем он возглавил этот «кабинет», поскольку, по утверждениям современников, имел на Джексона больше влияния, чем любой из членов этого своеобразного клуба советников34.
      Разумеется, в политической жизни США роль тайного советника президента и члена «кухонного кабинета» не была тайной за семью печатями. Вигская оппозиция постоянно критиковала его давление на президента. «Очень часто влиятельные люди, скрываясь за кулисами, дергают за проволочки и скрытые веревки, — писал «New England Magazine». — Лидеры этой партии немногочисленны, и возможно их всего меньше там, где громче всего претендуют на демократию. Такова подлинная природа партии, претендующей на то, чтобы считаться народной по своему характеру, а свои решения выдавать за волю народа»35. «Niles’ Register» сетовала на неблагодарность Кендалла по отношению к лидеру вигов Генри Клею, напоминая своим читателям, что он был первым работодателем для молодого политика. Журналист Джон Брэнч заявлял о «зловредном влиянии» «кухонного кабинета» на президента36.
      Некоторые друзья Джексона требовали, чтобы он избавился от своих советников, считая, что их влияние дискредитирует президента. Так, его давний приятель Альфред Бэлч заявлял, что «существующая в Вашингтоне власть “за троном” могущественнее, чем сама “власть трона”». По его мнению, Кендалл, оттесняя верных друзей и соратников президента, оставляет его в полном одиночестве. Мэрилендский конгрессмен Бенджамен Ховард требовал отставки Кендалла. На все эти обращения Джексон отвечал, что он всецело доверяет своим советникам, которые «продемонстрировали искреннюю лояльность» по отношению к нему. Термин «кухонный кабинет» появился в прессе в августе 1831 г., когда Ф. Блэр написал в «Globe», что «именно кухонный кабинет, а не официальное правительство способно двигать Джексона»37.
      Как только Джексон водворился в Белом доме, он стал опираться на небольшую группу советников. Это были: Дафф Грин и так называемая теннесийская клика: Итон, Льюис и Донельсон. Затем шли северяне и западники: Ван Бюрен, Кендалл, Хилл, Бэрри и Блэр38. У современников не было сомнений, кто являлся главой этой группы. В комментариях прессы в 1831 г. 48 раз упоминался Кендалл, 18 — Льюис, 9 — Блэр, 8 — Бэрри. Кендалл писал Хиллу, что его враги хотели бы избавиться от него, но безуспешно39.
      Кендалл со свойственным ему литературным блеском защищал джексоновскую систему отбора кадров и назначений на государственные должности по партийной принадлежности и личной преданности президенту. В одной из своих политических статей он писал: «Бесчестие, лень, глупость, аморальность и анти-республиканские принципы составляют, следовательно, те причины, по которым стоящие у власти обязаны сменять служащих на государственных должностях.
      Высшим законом при всех отставках и назначениях будет не удобство и не интересы должностных лиц и их друзей, а только общественное благо»40.
      Понимая, что президенту Джексону нужен собственный печатный орган как рупор новых идей «джексоновской демократии», Кендалл приложил немало усилий к созданию газеты «Washington Globe», первый номер которой вышел 7 декабря 1830 года. Она должна была заменить «United States Telegraph» Даффа Грина, который имел слишком тесную дружбу с вице-президентом, южанином Кэлухном. Кендалл пригласил опытного журналиста Френсиса Престона Блэра в Вашингтон на пост главного редактора. На одной из карикатур Блэр и Кендалл были изображены как сиамские близнецы на фоне большого глобуса, что было намеком на их совместную работу по изданию «Washington Globe»41.
      Кендалл разрабатывал многие идеи джексоновской демократии, направления внутренней политики. Большинству сторонников Джексона, как на Севере, так и на Юге, импонировали требования борьбы против привилегий и монополий всякого рода, поддержки политики свободной торговли, защиты прав большинства (народа) от посягательств «аристократии богатства», свободы личности без всякого вмешательства государства, ограничения правительственных полномочий (limited government). Кендалл стал составителем всех речей президента, его посланий Конгрессу, помогал Джексону разработать множество наиболее важных государственных документов и активно отстаивал государственную политику в прессе. Виргинский конгрессмен Г. Уайз говорил о нем: «Он был думающей машиной президента, его пишущей машиной, да и его лгущей машиной... главным надсмотрщиком, главным репортером, личным секретарем, человеком, ведущим все его дела»42. Он писал передовые статьи и официальные правительственные заявления, которые публиковались в «Glode» и других газетах, повышая репутацию администрации Джексона как правительства интеллектуалов43. Кендалл также был автором текстов пяти ежегодных посланий президента Конгрессу.
      Английская писательница Гарриет Мартино, путешествовавшая по США, писала о нем: «Мне посчастливилось повстречать Амоса Кендалла, одного их самых замечательных людей в Америке. Он привнес веяние весны в администрацию: мыслитель, проектировщик, деятель... но вся его деятельность скрыта во мраке»44.
      Стоит привести целиком ее оценку тайного советника президента. «Мне повезло, — писала английская писательница, — я мельком видела несокрушимого Амоса Кендалла, одного из самых замечательных людей Америки. Он считается движущей пружиной администрации; он замышляет, планирует, действует, но всегда во тьме. Публикуются документы, слишком превосходные, чтобы приписать их тем, кто претендует на их авторство. По всей стране ведется переписка, за которую, кажется, никто не отвечает. Работа выполняется в таком объеме и с такой скоростью, словно тут потрудился домовой, а люди лишь озираются в суеверном изумлении. И все это — творение несокрушимого Амоса Кендалла. Говорят, что Кендалл пишет письма президента Джексона к его кабинету. Из Вашингтона посылают письма в отдаленные концы страны, оттуда их собирают и публикуют в “Globe” как выражения общественного мнения; утверждают, что пишет их Кендалл. Без сомнения, он — великий гений. Он соединяет с “великим даром молчания”45 великолепную дерзость»46.
      Дальше Мартино описывает свои личные впечатления от встречи с политиком. «Как только я вошла, со всех сторон до меня донеслись шепотки, среди кивков и подмигиваний: “Здесь Кендалл”, “Он здесь”. Я сразу заметила, что его просьба об уединении по причине плохого здоровья отнюдь не фальшива. Желтоватый цвет лица и совершенно белые волосы, какие мы редко видим у человека среднего возраста, свидетельствовали о болезни. Выражение его лица не могло не внушить страх суеверным людям, он казался настоящим привидением. Возможно, он и не хотел развеять эти предрассудки. Ведь невозможно рассчитать, какое влияние придает джексоновской администрации всеобщая вера в то, что в механизме правительства таятся скрытое око и рука, способные все предвидеть, справиться с тяжелейшими задачами. Некий конгрессмен сказал мне нынче вечером, что пять сессий подряд пытался увидеть Кендалла, но удалось ему это лишь теперь. Кендалл облокотился на стул, склонил голову, бросил быстрый взгляд на конгрессмена, с которым вел серьезную беседу, и через мгновение исчез»47.
      Кендалл сыграл важнейшую роль в переизбрании Джексона на второй срок, что обещало быть нелегким делом, так как в стране нарастал нуллификационный кризис, и в полном разгаре была война Джексона со Вторым банком США. Он написал предвыборную платформу демократов. В ней он наметил следующие принципы. Первый из них повторял знаменитую фразу Джексона, произнесенную им как тост во время официального обеда в Белом доме по случаю дня рождения Т. Джефферсона 13 апреля 1830 года: «Союз должен быть сохранен». Рассуждая о соотношении федеральной конституции и основных законов штатов, Кендалл утверждал: «Конституция США является декларацией власти, и она ограничивает права штатов». В то же время в принятой им демократической риторике он делал упор на права человека: «Совершенная гражданская свобода — это право делать, что угодно, не нарушая права других». После заявления, что именно демократическая партия представляет лучшие кадры управленцев, в тексте платформы демократов говорилось: «Мы считаем необходимыми требованиями для любого почетного поста в нашей республике способности, честность и верность фундаментальным принципам наших республиканских установлений»48.
      Кендалл был составителем текста знаменитого заявления Эндрю Джексона по поводу вето на продление Устава Второго банка Соединенных Штатов в 1836 г, который был дискредитирован и уничтожен именно благодаря его умелому «пиару». Кендалл придумал образ спрута, опутавшего своими щупальцами всю страну и поразившего ее такими язвами, как коррупция, привилегии и монополизм. В посланиях президента Конгрессу и в других документах встречаются такие выразительные словесные образы, как «монстр», «многоголовая гидра», «чудовище с рогами, копытами и хвостом», настолько опасное, что оно развращало «мораль нашего народа», подкупало «наших политиков», угрожало «нашим свободам»49. Кендалл пытался использовать псевдодемократическую риторику, чтобы привлечь общественное мнение на сторону президента. Он утверждал, что «Банк стремится подавить и уничтожить наши свободы». В одной из статей он прямо писал, что в борьбе против него не может быть никаких компромиссов50. Э. Пессен указывает, что большинство советников Джексона, в том числе Кендалл и Блэр, занимались бизнесом, имели свой личный интерес в банках штатов, поэтому активно участвовали в антибанковской войне51.
      10 июля 1832 г. президент наложил вето на законопроект и направил специальное послание Сенату, в котором обосновывал свою позицию (Veto Message)52. Послание президента было написано Кендаллом53. Это был чрезвычайно важный документ, значение которого трудно переоценить. В любом случае он демонстрировал блестящий образец официальной пропаганды периода «джексоновской демократии». Он был написан в духе либеральной идеологии, свидетельствовал о четком понимании автором изменившихся реалий, привнесенных массовой политикой. Поэтому в послании есть трогательные фразы о народе и его интересах, на страже которых стоит правительство. Оно учитывает менталитет и опирается на глубокие психологические корни, которые К. Юнг позднее назвал «коллективным бессознательным»54. В. В. Согрин указывает, что некоторые американские историки приравнивают этот документ по значению к Декларации независимости и утверждают, что в нем заключен философский камень джексоновской демократии55. Это мнение разделяют далеко не все американские историки, изучающие данный период. Так, известный ученый Э. Пессен именует президентское послание исключительно демагогическим56.
      Цель послания состояла в мобилизации общественного мнения на поддержку действий президента, в привлечении потенциальных избирателей на сторону демократической партии, представленной истинной защитницей интересов народа. Поэтому послание изобилует эгалитаристской фразеологией, подчеркнутым вниманием к простым людям и осуждением богачей.
      В нем весьма талантливо построена линия защиты анти-банковской позиции президента. Банк именуется неконституционным, недемократическим и неамериканским учреждением. Первая часть послания призвана убедить в том, что преобладающее влияние в Банке принадлежит иностранцам, поскольку среди его акционеров таковые действительно имелись. Далее в послании говорится о бесконтрольности и опасности этого учреждения для страны. Автор соглашается, на словах, с необходимостью подобного учреждения, если оно будет исключительно национальным.
      Конечно, это была лишь политическая риторика, призванная завуалировать то обстоятельство, что для Джексона и его сторонников Банк представлял серьезную оппозиционную политическую силу, и что не было весомых экономических причин, которые диктовали необходимость его уничтожения. Поэтому в послании содержатся утверждения об истинно народном характере администрации и ее неустанной заботе о благе всего общества. Очень сильным пропагандистским приемом является обращение к идеалам войны за независимость и мудрости отцов-основателей, что позволяло закрепить в общественном мнении преемственность политики Джексона.
      Кроме того, в истинно либеральном духе говорилось об индивидуализме и минимальной власти правительства, а также подтверждалась незыблемость прав штатов: «Его (правительства. — Т. А.) истинная сила заключается в том, чтобы как можно больше предоставить штаты и индивидов самим себе, чтобы его присутствие чувствовалось не в его мощи, а в его благодеяниях, не в контроле, но в защите, не в том, чтобы привязать штаты к центру, как можно крепче, а в том, чтобы предоставить каждому из них свободно двигаться по своей собственной орбите». Такие реверансы были рассчитаны на южных избирателей, поскольку документ готовился и как предвыборная платформа демократов для повторного переизбрания Джексона. Поэтому в нем упоминается «вердикт общественного мнения», который выносят избранники народа в Капитолии. Естественно, на массового избирателя были рассчитаны постоянно повторяющиеся обвинения Банка в «монополизме» и «исключительных привилегиях», в «умножении богатства богачей». Разумеется, они находили самый широкий отклик, тем более что президент обещал, что его правительство не допустит возникновения новых монополий и дарования новых привилегий. «И если мы не можем сразу... сделать наше правительство тем, чем оно должно быть, мы можем, по крайней мере, держать оборону против всех новых монополий и исключительных привилегий, против проституирования нашего правительства ради возвышения немногих за счет большинства. Мы должны поощрять компромиссы и постепенную реформу нашего кодекса законов и системы политической экономии»57.
      В целом данное обращение было не столько рассчитано на то, чтобы убедить членов Конгресса изменить свою позицию, тем более что в начале документа президент уверял, что имеет право, как и все другие ветви власти, «руководствоваться своим собственным пониманием Конституции». Цель послания состояла в мобилизации общественного мнения в поддержку действий президента, в привлечении потенциальных избирателей на сторону демократической партии, представленной истинной защитницей интересов народа58. Поэтому послание изобилует эгалитаристской фразеологией, подчеркнутым вниманием к простым людям и осуждением богачей.
      Естественно, что предложенные демократами в их политической риторике привлекательные фразы и лозунги, стереотипы и клише широко использовались демократическими ораторами и публицистами, партийными функционерами и журналистами, чтобы создать стойкое представление о самой широкой поддержке политики Джексона общественным мнением59.
      Джексон становился человеком-символом в последующих политических избирательных технологиях. Его сторонники старательно создавали имидж человека, который достиг всего исключительно благодаря своему характеру и способностям60. Таким образом, формировалась важная демократическая дефиниция жизненного успеха. Имидж Джексона — «честный, скромный, непритязательный фермер из Теннеси» — затем экстраполировался на его преемника Мартина Ван Бюрена, в президентство которого Кендалл сохранил свой пост и влияние. Прочно обосновавшись в столице, в 1838 г. Кендалл арендовал 10-комнатный особняк Джексон-Хилл, расположенный там, где сейчас находится Смитсоновский национальный Зоологический парк61.
      После прихода к власти вигов в 1841 г. Амос вернулся к частной жизни, к привычному занятию журналистикой. Он основал две газеты в Вашингтоне, которые, впрочем, вскоре прекратили свое существование: «Kendall’s Expositor» (1841) и «Union Democrat» (1842). Важно то, что и в этот период он не терял связи со своим близким другом, президентом в отставке Джексоном. В Институте Гилдера и Лермана в Нью-Йорке хранится переписка Кендалла—Джексона по поводу аннексии Техаса62.
      В течение 1840-х гг. Кендалл был объектом многочисленных судебных исков от почтовых подрядчиков, которые подали на него в суд за ущерб, связанный с его почтовыми манипуляциями63. Ему пришлось активно защищаться. При этом он стремился доказать, что не ответственен за долги почтового ведомства, которые возникли не по его вине. В деле Кендалл против Стокса № 4487 (1845 г.) Верховный Суд постановил, что Кендалл не был лично ответственен за долги, и тем самым он был спасен от тюремного заключения в долговой тюрьме64.
      В то время как велись судебные дела, финансовое положение Кендалла ухудшилось. Его две газеты потеряли крупные суммы денег, а земли, которыми он владел в Кентукки, сильно обесценились. В 1841 г. он купил ферму в 102 акра за 9 тыс. долл, недалеко от Вашингтона. Она была названа Кендалл-Грин65. Туда в недостроенный дом и пришлось перебраться с семьей, поскольку арендовать жилье в столице оказалось не по карману66.
      Чтобы зарабатывать на жизнь, в 1843 г. Кендаллу с большой неохотой пришлось вернуться к юридической практике — защите своих клиентов, как частных лиц, так и целых групп, в их финансовых исках к правительству США67. Среди наиболее заметных дел был иск индейского племени западных чероки. Кендалл помог им доказать, что племя западных чероки не было связано обязательствами с восточными чероки. Это вернуло племени контроль над их землями и помогло получить часть суммы из 5 млн долл., обещанных правительством для их переселения68. В редкие моменты досуга Кендалл занимался литературным трудом. Им была написана биография его кумира «Жизнь Эндрю Джексона» (1843), а затем, на склоне лет, — «Автобиография», которую редактировал его зять Уильям Стикни.
      Поправить свои денежные дела Кендаллу удалось благодаря тому, что он активно занялся бизнесом. В марте 1845 г. изобретатель Сэмюэл Морзе и его деловой партнер Альфред Вейл предложили Кендаллу стать их менеджером. Тот согласился и получил 10% комиссионных от всех патентных лицензий. Два месяца спустя он создал Компанию электромагнитного телеграфа, которая имела право владеть и управлять телеграфной линией между Вашингтоном, округ Колумбия, и Нью-Йорком. Это была первая в истории США частная компания, владевшая телеграфной линией и занимавшаяся прокладкой новых69. В течение семи лет телеграфная линия связала Бостон с Нью-Йорком; Нью-Йорк с Олбани и городами по всей долине Огайо и вдоль реки Миссисипи. Нью-Орлеан был связан с Вашингтоном70. Патентные комиссионные, а затем продажа Компании электромагнитного телеграфа Американской телеграфной компании в 1859 г., а также другие инвестиции сделали Кендалла богатым человеком71.
      Политика мало привлекала его в последние годы жизни. Он поддержал избрание А. Линкольна на пост президента, оставаясь при этом членом демократической партии. В 1860 г. он резко осудил сецессию южных штатов и остался стойким приверженцем единства страны. Кендалл опубликовал в вашингтонской «Evening Star» серию писем, резко критиковавших южных сепаратистов. Эпиграфом к своим письмам он выбрал слова Джексона: «Союз должен быть сохранен». В этих статьях Кендалл напомнил читателям о борьбе Джексона за сохранение единства страны в связи с нуллификационным кризисом72. Осуждая Южную Каролину, застрельщицу сецессии, он утверждал, что «... пострадавшими будут пограничные штаты: Мэриленд, Виргиния, Кентукки и Миссури... Не советуясь с ними, она тысячи раз повторяет им, что их спасение только в разрушении Союза. Она готова погрузить их в пучину революции, уверенная в том, что эти великие штаты последуют за ней»73.
      И это было важной пропагандистской поддержкой дела единства Союза. Во время Гражданской войны Кендалл был сторонником администрации Линкольна, хотя и продолжал именовать себя «джексоновским демократом». Но на выборах 1864 г. он поддержал кандидата демократов и даже, имея огромный политический опыт, участвовал в составлении предвыборной Чикагской платформы74.
      В его жизни было одно удивительно благородное начинание — основание первого и единственного в стране университета для глухих — знаменитого в наши дни университета Галлодет, расположенного в столице? Вначале это была школа, для которой он пожертвовал дом и два акра земли на своей ферме Кендалл-Грин. 16 февраля 1857 г. Амос обратился к Конгрессу с просьбой принять решение, дающее школе Кендалла хартию как Колумбийскому институту для образования глухих, немых и слепых. Три месяца спустя Кендалл нанял Эдварда Майнера Галлодета (1837—1917) в качестве первого школьного суперинтенданта, а сам принял председательство в Совете директоров75. Э. М. Галлодет был целиком предан своей благородной миссии и мечтал об университете, о высшем образовании для глухих. Он старался убедить Кендалла в том, что нужен колледж, дающий степени бакалавра и магистра. Амос вначале был против этой идеи, но Галлодет настаивал, несмотря на то, что в стране шла Гражданская война. Кендаллу пришлось вновь обратиться с прошением в Конгресс, и 8 апреля 1864 г. было принято решение, превратившее Колумбийский институт в Национальный колледж для глухонемых. Школа Кендалла осталась в структуре колледжа. В 1865 г. Конгресс выделил деньги на приобретение 14 акров из владений Кендалл-Грин для основания нового колледжа и разрешил строительство нового учебного здания76.
      В последние годы жизни Амос стал чрезвычайно религиозным человеком, посвятив себя религиозным занятиям. Последним делом благотворительности стало строительство часовни на углу 13-й и Ди-стрит в районе юго-запада столицы. Для этой цели он приобрел участок земли и пожертвовал значительную сумму на строительство. Часовня была освящена 21 ноября 1869 г. — всего через девять дней после того, как Кендалл умер. Она была названа церковью Кендалла77.
      Кендалл никогда не отличался хорошим здоровьем, но оставался очень деятельным даже в старости. 2 августа 1869 г. он отправился в Нью-Йорк, чтобы навестить племянника. В дороге он простудился, но не придал этому особого значения, считая, что у него обычная простуда. Вернувшись в Вашингтон 14 августа он оказался прикованным к постели. Его жена перевезла его в особняк зятя Уильяма Стикни на углу 6-й и Эм-стрит. Болезнь быстро прогрессировала, Амос не мог есть и испытывал сильнейшие боли. Он назвал свою болезнь «желчной лихорадкой», но, скорее всего, это был рак печени и желудка. Боль была так сильна, что Кендалл подумывал о самоубийстве78.
      Амос Кендалл умер в пятницу 12 ноября 1869 г. и был погребен на кладбище Гринвуд в Вашингтоне79.
      В своем завещании он оставил средства для приобретения земли и строительства часовни Голгофской баптистской церкви. Им также был создан стипендиальный фонд в университете имени Джорджа Вашингтона. Стипендия присуждалась студенту от Округа Колумбия, который набрал наибольшее количество баллов на вступительных экзаменах80.
      В честь Кендалла названы графство в Иллинойсе и городок в штате Нью-Йорк. Кендалл стал одним из самых ярких интеллектуалов «джексоновской демократии», не только идеологом и пропагандистом, но и реальным политиком, активно влиявшим на принятие решений.
      Примечания
      1. ASHWORTH J. «Agrarians» and «Aristocrats». Party Political Ideology in the United States, 1837—1846. London. 1983, p. 15; KLEBOWICZ R.B. News in the Mail: the Press, Post Office and Public Information, 1700—1860s. Westport, 1989, p. 70; CUTLIP S.M. Public Relations History: From the XVII to the XX century. Boston. 1995, p. 68.
      2. РОМАНОВА H.X. Реформы Джексона. 1829-1837. M. 1988; ВЛАСОВА М.А. К вопросу о сущности либеральной политики Э. Джексона. — Американский ежегодник. 1992. М. 1993, с. 116—135; ДУБОВИЦКИЙ Г.А. Эндрю Джексон. — Вопросы истории. 1992, № 8—9, с. 52—66; СОГРИН В.В. Президент Эндрю Джексон: путь к власти. — Новая и новейшая история. 1994, № 6, с. 172—196; ЕГО ЖЕ. Президенты и демократия. Американский опыт. М. 1998; ПРИЛУЦКИЙ В.В. Мартин Ван Бюрен. — Вопросы истории. 2009, № 8, с. 82—99; ЕГО ЖЕ. Мартин Ван Бюрен и политическая борьба в США (1812—1852 гг.). Брянск. 2009.
      3. ADAMS J.Q. Memoirs of John Quincy Adams, Comprising Portions of His Diary from 1795 to 1848. N.Y. 1970, v. 10, p. 366.
      4. DAVIS W.T. Bench and Bar of the Commonwealth of Massachusetts. Boston. 1895, p. 181; COLE D.B. A Jackson Man: Amos Kendall and the Rise of American Democracy. Baton Rouge. La. 2004, p. 13.
      5. KENDALL A. Autobiography of Amos Kendall. Boston. 1872, p. 1.
      6. COLE D.B. Op. cit., p. 15.
      7. KENDALL A. Op. cit., p. 1-2.
      8. COLE D.B. Op. cit., p. 15.
      9. KENDALL A. Op. cit., p. 12—14.
      10. Ibid., p. 21-22.
      11. Ibid., p. 71.
      12. Ibid., p.71-72.
      13. Ibid., p. 95.
      14. Ibidem.
      15. Ibid., p. 115
      16. Ibid., p. 125.
      17. Ibid., p. 237-240.
      18. Ibid., p. 265.
      19. Ibid., p. 269-270.
      20. SLOAN W.D., STARTT J.D. The Media in America: A History. Northport. Ala. 1996, p. 108; REMINI R.V. Martin Van Buren and the Making of the Democratic Party. N.Y. 1961, p. VII.
      21. SELLERS CH. The Market Revolution: Jacksonian America, 1815—1846. N.Y. 1994, p. 310.
      22. REMINI R.V. Andrew Jackson: the Course of American Freedom. N.Y. 1983, v. II, p. 177-178.
      23. BRANDS H.W. Andrew Jackson. His Life and Times. N.Y. 2006, p. 402.
      24. PESSEN E. Jacksonian America: Society, Personality and Politics. Chicago. 1985, p. 186.
      25. A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents. Vol. 1—10. Washington. 1900, p. 1011-1012.
      26. democraticthinker.wordpress.com/2010/01/19/amos-kendaU-improper-in-principle.
      27. KENDALL A. Op. cit., p. 308-309.
      28. CURTIS M.K. Free Speech, “The People’s Darling Privilege”: Struggles for Freedom of Expression in American History. N.Y. 2000, p. 155
      29. Ibidem.
      30. JACKSON A. The Correspondence of A. Jackson: in 7 vols. Washington. D.C. 1926— 1935, v. V, p. 359-361.
      31. The Antebellum Era: Primary Documents on Events from 1820 to 1860. N.Y. 2003, p. 117.
      32. Ibidem.
      33. KENNEY L. A pamphlet, showing how easily the wand of Magician may be broken and that, if Amos Kendall can manage the United States Mail well, a female of the United States can manage him better; also, that if shinplasters be good for shins, they are good for nothing else; and that N. Biddle alone can give a quietus to Bentonian thinkerism. Boston. 1838, p. 4—5.
      34. MEACHAM J. American Lion. Andrew Jackson in the White House. N.Y. 2009, p. 50.
      35. New England Magazine, v. 7, № 4, p. 269.
      36. LATNER R.B. The Kitchen Cabinet and Andrew Jackson Advisory System. — Journal of American History. 1978, № 65, p. 371—374.
      37. CLAY T.H. Two Years with Old Hickory. — Atlantic Monthly. 1887, № 60, p. 197—198.
      38. LATNER R.B. Op. cit., p. 367-388; HARLAN R.L. Public Career of WiUiam Berkeley Lewis. — Tennessee Historical Quarterly. 1948, № 7, p. 118—131.
      39. COLE D.B. Op. cit., p. 156.
      40. democraticthinker.wordpress.com/2011/04/19/amos-kendall-democratic-principles.
      41. RUBIN R.L. Press, Party and Presidency. N.Y.-London. 1981, p. 49—50.
      42. COLE D.B. Op. cit., p. 221.
      43. VAUGHN ST.L. Kendall, Amos. In: Encyclopedia of American Journalism. N.Y. 2007, p. 241.
      44. MARTINEAU H. Retrospect of Western Travel. Boston. 1838, v. 1, p. 155.
      45. Фраза из произведения Вашингтона Ирвинга «Сальмагунди».
      46. MARTINEAU Н. Op. cit., р. 155.
      47. Ibidem.
      48. democraticthinker.wordpress.com/2011/04/19/amos-kendall-democratic-principles.
      49. REMINI R.V. Andrew Jackson and the Bank War. A Study in the Growth of Presidential Power. N.Y. 1967, p. 41.
      50. CUTLIP S.M. Op. cit., p. 51, 68-71, 82.
      51. PESSEN E. Op. cit., p. 173-174.
      52. A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents, v. I, p. 576—577; Niles’ Weekly Register. 14.VII. 1832; New York Evening Post. 30.VII.1832.
      53. БОЛХОВИТИНОВ H.H. США: проблемы истории и современная историография. М. 1980, с. 273; MARSHALL L.L. The Authorship of Jackson’s Bank Veto Message. — Mississippi Valley Historical Review. 1963, v. 50, № 3, p. 466—476.
      54. ЮНГ К.Г. Психология бессознательного. M. 1996.
      55. СОГРИН В.В. Политическая история США. М. 2010, с. 117; HAMMOND В. Banks and Politics in America from the Revolution to the Civil War. Princeton. 1957, p. 405—409.
      56. PESSEN E. Op. cit., p. 187-189; 195.
      57. Words that Made American History. Colonial Times to the 1870s. Boston. 1962, p. 234—241.
      58. Молодой политик Дж. Полк в своем письме сообщает о многолюдном митинге в поддержку антибанковского вето в Нэшвилле (Теннеси), а также о том, что общественное мнение большинства жителей этого штата на стороне Джексона. SILBEY J.H. Political Ideology and Voting Behavior in the Age of Jackson. Englewood Cliffs. N J. 1973, p. 23.
      59. Разумеется, демократам не удалось установить полный контроль над общественным мнением в вопросе о Банке. Их противники считали политику Джексона недальновидной. Внук второго президента Чарльз Френсис Адамс в своем дневнике записал в отношении вето, что «такова судьба нашей страны. Все кредитоспособные и полезные учреждения уничтожаются под ударами невежества и недостатка принципов». См.: ADAMS CH.F. The Adams Papers. Diary of Charles Francis Adams. V. IV. Cambridge. 1968, p. 328-329.
      60. WILENTZ S. Andrew Jackson. N.Y. 2005; Harper’s New Monthly Magazine, vol. 10, N 56, jan. 1855, p. 145-173.
      61. MORLEY J. The Ghosts of Jackson Hill. - Washington Post. 13.IX.1998.
      62. gilderlehrman.org/collections/el8749dd-210f-4fc5-943a.
      63. MANNING M.J. Kendall, Amos. In: Encyclopedia of Media and Propaganda in Wartime America. Santa Barbara.Calif. 2010, p. 148.
      64. The Kentucky Encyclopedia. Lexington. Ky. 1992, p. 486.
      65. COLE D.B. Op. cit., p. 235.
      66. Ibid, p. 258.
      67. MANNING M.J. Op. cit., p. 148.
      68. HOIG S.W. The Cherokees and Their Chiefs: In the Wake of Empire. Fayetteville. Ark. 1998. p. 203-204.
      69. HOCHFELDER D. The Telegraph in America, 1832-1920. Baltimore. Md. 2012, p. 182;
      70. RATNER L.A., TEETER D.L. Fanatics and Fire-Eaters: Newspapers and the Coming of the Civil War. Urbana. 111. 2003, p. 15.
      71. O’BRIEN ST., MCGUIRE P., MCPHERSON J.M., GERSTLE G. American Political Leaders: From Colonial Times to the Present. Santa Barbara. Calif. 1991, p. 230.
      72. New York Times. 20.IX.1860.
      73. KENDALL A. Letters of Amos Kendall; also with Letters to Colonel and President Buchanan. Washington. 1861, p. 25.
      74. New York Times. 4.IX.1864.
      75. GALLAUDET E.M. History of the College for the Deaf, 1857-1907. Washington. 1983.
      76. Ibidem.
      77. WILBUR W. Chronicles of Calvary Baptist Church in the City of Washington. Washington. D.C. 1914, p. 43.
      78. COLE D.B. Op. cit., p. 294.
      79. STICKNEY W. Death and Funeral. In: Autobiography of Amos Kendall. Boston. 1872, p. 690-691.
      80. WILBUR W. Op. cit., p. 43.
    • Иванян Э. А. Как Рейган оказался в Белом доме
      By Saygo
      Иванян Э. А. Как Рейган оказался в Белом доме // Вопросы истории. - 1984. - № 8. - С. 94-113.
      В сентябре 1787 г. большинством членов Конституционного конвента, собравшегося в Филадельфии, была выработана конституция США, которой предстояло вступить в силу после ратификации ее девятью штатами. В течение первой половины следующего года сторонниками принятия конституции - федералистами - предпринимались активные шаги по пропаганде и разъяснению основных положений принятого конвентом свода законов. В числе положений, нуждавшихся, по мнению составителей, в разъяснении, фигурировали статьи, касавшиеся главы исполнительной власти - президента США. Какими качествами должен обладать будущий верховный администратор страны? В силу каких заслуг перед обществом будет оказываться столь высокая честь тому или иному политическому деятелю? Как оградить высший государственный пост от посягательств недостойных претендентов? Подобные вопросы занимали умы политических деятелей, именуемых в США отцами-основателями государства.
      Один из них, А. Гамильтон писал в "The Federalist" 14 марта 1788 г.: "Избирательный процесс позволяет заявить с уверенностью, что пост президента никогда не достанется человеку, не обладающему необходимыми достоинствами. Способности к грязным интригам и владения искусством завоевания дешевой популярности мотает хватить лишь для того, чтобы человек смог подняться до высшего поста в отдельном штате. Но нужны будут таланты и заслуги совсем иного рода, чтобы завоевать уважение и доверие всего союза штатов или значительной его части, которые позволят ему рассчитывать на успех в качестве кандидата на высокий пост президента Соединенных Штатов. Без преувеличения можно сказать, что всегда будет существовать вероятность видеть на этом посту людей способных и добропорядочных"1. Гамильтон был не одинок в подобных надеждах. И сегодня в официальной президентской трапезной Белого дома чуть ниже каминной доски тускло светятся золотом высеченные в камне слова второго президента США Дж. Адамса: "Пусть лишь честные и мудрые люди правят во веки веков под этими сводами". Изречения Гамильтона, Адамса и их современников способны вызвать в наши дни лишь снисходительно- саркастическую улыбку у тех, кто хорошо знаком с американской историей, особенно с политической историей США текущего века.
      Сегодня кое-кто из американских историков и политологов еще вспоминает о тех временах, когда молодая американская нация подарила миру за исторически короткий срок Дж. Вашингтона, Т. Джефферсона, Б. Франклина, А. Гамильтона и с добрый десяток других достойных уважения людей. Что же касается наших дней, то к категории великих американцев единогласно причисляется лишь один Ф. Д. Рузвельт. Констатация этого факта сопровождается вопросом: как получается, что более чем 230-миллионная американская нация оказывается вынужденной довольствоваться ограниченным выбором из небольшого числа претендентов на президентский пост, в том числе таких, которых К. Маркс называл в свое время "неизвестными посредственностями"2 и которые не обладают ни впечатляющими достоинствами, ни заслугами перед обществом?
      Подобные вопросы задаются особенно часто в последнее 10-летие, на протяжении которого в США сменились четыре президента. 20 января 1981 г. президентом стал Рональд Рейган. Каковы же обстоятельства появления бывшего голливудского киноактера на американской политической арене? В силу каких заслуг и перед кем оказался он на самой вершине американской политической иерархии? Чтобы ответить на эти вопросы, следует вернуться к первым послевоенным годам, когда Рейган, озвучивавший во время второй мировой войны учебные фильмы и изредка снимавшийся в художественных, возвратился в Голливуд и обнаружил, по его словам, что американские кинозрители "отнюдь не ожидали моего возвращения с замирающим дыханием в течение трех с половиной лет... у них появились новые герои"3.
      С довоенных времен Рейган слыл в артистических кругах Голливуда либералом, сторонником рузвельтовских реформ и политического курса демократической партии, хотя такое мнение о нем составилось, скорее, на основе его собственных заявлений о себе, чем в результате каких-то конкретных действий. В автобиографии "Где же другая часть меня?" Рейган пишет, что в 30 - 40-е годы он неизменно поддерживал кандидатов демократической партии, хотя с годами все с большими оговорками, а после войны "слепо" вступал во все организации, "которые гарантировали спасение мира". Это давало основание, убеждал он, считать его "таким же красным, как Москва". Действительно, в течение короткого времени он состоял в двух прогрессивных общественных организациях (обвиненных в годы маккартистской реакции в "прокоммунистических симпатиях"), но вышел из них, как только появились первые признаки антикоммунистической истерии. Рейган настолько успешно маскировался в те годы под либерала, что, когда он явился на одно из антикоммунистических сборищ в Голливуде, состоявшееся на квартире у киноактрисы О. де Хэвиллэнд, хозяйка была крайне удивлена: "А я-то думала, что вы коммунист!" (в свою очередь, Рейган тоже считал ее коммунисткой).
      Для тех, кто знал о политических симпатиях Рейгана понаслышке, представлялось естественным, что именно он, либерал и демократ, должен отражать и отстаивать интересы своих коллег в их профсоюзе - Гильдии киноактеров, во главе которого долго стояли актеры, финансово заинтересованные в сотрудничестве с владельцами киностудий. Не обладавший еще в те годы прочными личными, а тем более финансовыми связями с кинопромышленниками, Рейган казался подходящей фигурой на пост президента Гильдии. О том, что его кандидатура вполне устраивала владельцев киностудий, рядовым членам профсоюза тогда не было известно.
      В 1946 г. перед Рейганом, членом правления Гильдии, встала проблема выбора между двумя профсоюзами, боровшимися за право представлять интересы рабочих-декораторов. Политический нюх подсказывал Рейгану принять сторону Межнационального профсоюза работников театральной сцены, поддерживаемого объединенным капиталом магнатов кинопромышленности. Но признаться в своих симпатиях означало для него выдать себя. Необходим был довод, объясняющий "единственную разумность" такого выбора. Довод был подброшен Рейгану решением владельцев ведущих голливудских киностудий дискредитировать Конференцию профсоюзов киностудий, обвинив ее руководство в "прокоммунистических симпатиях" и предъявив "доказательства" проникновения в руководящие органы этой организации членов Компартии США. Установление "экономического контроля коммунистов" над голливудской кинопромышленностью, всерьез утверждает Рейган, "имело своей конечной целью получение денежных средств для финансирования их деятельности и превращения киноэкрана в канал их пропаганды"4. На основе того, что пишет Рейган о себе и что пишут о нем другие, можно сделать вывод, что именно в те годы его политические взгляды приобрели форму оголтелого антикоммунизма.
      Он не раз утверждал, что принес свою артистическую карьеру в жертву деятельности на посту президента Гильдии киноактеров. Однако, как нам думается, он явно кривил душой: его буквально опьяняла роль могущественного профсоюзного босса и связанная с его новым общественным положением известность, которой он так и не смог добиться в артистическом мире. Рейган часто выступал с политическими заявлениями и речами; его приглашали на званые обеды и приемы, в ходе которых он с готовностью высказывался по политическим вопросам, пользуясь случаем еще раз осудить "безнравственный коммунизм". Чем глубже он входил в мир профессиональных политиков, тем консервативнее и жестче становилась его позиция. Его все чаще видели в обществе "сильных мира сего", могущественных хозяев голливудской киноиндустрии, с которыми он уже чуть ли не на равных обсуждал меры по обузданию излишне активной, по мнению владельцев киностудий, деятельности отдельных профсоюзов и решал судьбу тех из своих коллег-актеров, которые "не понимали важности борьбы с засильем коммунистов в Голливуде". Кое- кто из его коллег считал не без оснований, что в эти годы Рейган пытался за счет других актеров спасти свою быстро увядавшую артистическую карьеру.
      С нескрываемым энтузиазмом принял он участие в объявленной Федеральным бюро расследований кампании по искоренению "красных" из Голливуда, поддержав идею составления "черных списков" с фамилиями "коммунистов и симпатизирующих им лиц" из числа ведущих деятелей американской кинематографии. В 1947 г. начались слушания в комитете палаты представителей американского конгресса по расследованию "антиамериканской деятельности" по т. н. делу о "распространении коммунистического влияния в кинопромышленности США". Председатель комитета конгрессмен П. Томас (несколькими годами позднее осужденный американским судом за финансовые махинации) обвинил администрацию Рузвельта в том, что она-де путем выкручивания рук навязала голливудским кинопромышленникам производство таких "прокоммунистических пропагандистских" фильмов, как "Песнь о России" и "Миссия в Москву". Член комитета Дж. Рэнкин заявил: "Большое количество фильмов, выпускаемых Голливудом, проводит коммунистическую линию". Рэнкин, а с ним и другие члены комитета не раз грозились представить документальные доказательства в подтверждение предъявляемых ими обвинений, но это так и не было сделано. Другой член комитета Ричард М. Никсон формулировал свое обвинение несколько иначе: Голливуд выпускает недостаточное количество антикоммунистических фильмов, и причиной тому - препятствия и обструкция, чинимые засевшими там коммунистами5.
      Свидетелями обвинения были главы ведущих голливудских киностудий, а также некоторые киноактеры. "Мотивы, по которым они выступали, были различны, - писал Р. Склар. - Кое-кто из них хотел отомстить за старые обиды, оправдать принятые в прошлом решения, расправиться со старыми врагами, посодействовать своему продвижению или реализации каких-то выгодных им дел. Как правило, их показания были подлыми, злопыхательскими, трусливыми и даже глупыми"6. Выступая перед комитетом, далекий от политики, но решивший не рисковать своей блестящей кинокарьерой Г. Купер с обезоруживающей улыбкой заявил: "Я не знаю, на чем зиждется коммунизм... Судя по тому, что я слышал, мне он не нравится, потому что у него недостойные цели". Рейган был гораздо решительнее в своем осуждении коммунистов: "Я испытываю отвращение к их философии, но я испытываю еще большее отвращение к их тактике, которая является тактикой пятой колонны и нечестна... В Гильдии киноактеров имеется небольшая группа людей, которая постоянно выступает против политики ее правления. Эта небольшая клика лиц всегда подозревалась в том, что она следует тактической линии, ассоциируемой нами с линией Коммунистической партии"7. Несмотря на лицемерно предпринятые им попытки откреститься от маккартистской практики ущемления гражданских свобод, это заявление Рейгана перед комитетом по расследованию "антиамериканской деятельности" поставило его в ряды наиболее откровенных и отъявленных антикоммунистов.
      Комитету так и не удалось доказать факт "пропагандистской деятельности коммунистов в Голливуде", но основная цель слушаний в конгрессе была достигнута: фундамент продолжавшейся в течение многих лет позорной "охоты на ведьм" был заложен. Ни Рейган, ни его единомышленники, выступавшие с показаниями перед комитетом, не располагали, естественно, никакими доказательствами "засилья коммунистов" в Голливуде и были вызваны в Вашингтон скорее с целью придания респектабельности: слушаниям и (что было немаловажным с точки зрения политических интересов сенатора Дж. Маккарти и его приверженцев) для привлечения внимания средств массовой информации, фото- и кинорепортеров. Именно тогда в Голливуде стало известно о действиях Рейгана, пытавшегося уговорить актеров связать имена некоторых своих коллег с "прокоммунистической деятельностью". "Нет ничего проще, - убеждал Рейган, в частности, актрису А. Ревери. - Единственное, что от Вас ожидается, это всего лишь пара фамилий, которые ранее уже назывались"8. Актриса отказалась сделать то, что она считала подлостью по отношению к своим коллегам, и в результате в 1951 г. сама оказалась в "черном списке", закрывшем ей навсегда дорогу в голливудские киностудии.
      Киноактриса К. Морли рассказывала, что ее обращение в Гильдию киноактеров с просьбой воспрепятствовать включению ее фамилии в "черный список" было проигнорировано Рейганом. В 1980 г., будучи уже пожилой женщиной, она все еще не могла скрыть горечи по поводу того, что, по существу, была предана своим профсоюзом. О Рейгане она отозвалась следующим образом: "Дело не в том, что он плохой человек. Самое ужасное в Ронни - это его стремление быть всегда на стороне тех, кто обладает силой. Я не думаю, что он способен на самостоятельные поступки и решения, Я никогда не видела, чтобы у него когда-либо в жизни возникла собственная идея. Честно говоря, я не думаю, что он даже понимает, насколько опасно то, что он делает"9. Морли была чуть ли не единственной из знавших Рейгана не один десяток лет, кто решился откровенно высказать свое мнение о нем. Журналисты, пытавшиеся в преддверии президентских выборов 1980 г. узнать побольше о человеке, собиравшемся въехать в Белый дом, наталкивались на поразительную сдержанность тех, кто, казалось бы, должен был знать о многих малоизвестных широкой общественности сторонах личной, творческой и общественно-политической жизни своего старого знакомого и коллеги. Калифорнийские старожилы - голливудские актеры, местные политиканы и просто соседи по земельным участкам ссылались на то, что совершенно не знают Рейгана, либо отделывались такими фразами: "Он любит колоть дрова и ездить на лошадях", "Любит пилить бревна и верховую езду", "Обожает чинить забор к сидеть в седле", любит хорошие вина, желейное драже и рассказывать анекдоты".
      Складывалось впечатление, что дело было не столько в том, что эти люди плохо знали Рейгана, а в том, что они знали его слишком хорошо и опасались, как бы у них не вырвалось какое-нибудь опрометчивое суждение о нем, которое могло бы обернуться против них самих. Наверное, не совсем уж безосновательно говорили в Калифорнии о связях Рейгана с людьми, близкими к мафии, и о том, что произошло с теми, кто попытался подвергнуть сомнению порядочность его действий в 50-е годы. Выдворенные из Голливуда при непосредственном участии Рейгана актеры, режиссеры, сценаристы, многие из которых пользовались к тому времени уже довольно широкой известностью в стране, получили "волчий билет" от американской киноиндустрии, и их фамилии никогда не фигурировали в титрах голливудских кинофильмов. В Калифорнии (во всяком случае журналистам) редко встречались люди, решавшиеся откровенно высказываться о личности Рейгана. Даже "близкие его друзья, говоря о нем, отделывались казавшимися заранее отрепетированными сугубо формальными фразами"10.
      Еще в 40-е годы избранная Рейганом тактика и тщательно продуманный выбор "с кем быть" принесли плоды: солидный вес в голливудском "высшем обществе", всеобщее, как он считал, уважение и щекотавшую его самолюбие боязливую сдержанность коллег при общении с ним. Пять раз подряд, с 1947 г. по 1951 г. его избирали президентом Гильдии киноактеров (в шестой раз он был избран после продолжительного перерыва, в 1959 г.). Налаженные Рейганом на посту президента Гильдии киноактеров связи в деловом мире принесли дивиденды в 1954 г., когда руководство компании "Дженерал электрик" предложило ему вести регулярную телевизионную передачу "Театр Дженерал электрик" за весьма солидное вознаграждение в 125 тыс. долл. в год (к 1962 г. он получал уже 165 тыс. долл.). Работа не требовала большого напряжения сил, давая Рейгану взамен существенные блага в форме вновь обретенного веса в обществе и известности, не говоря уже о материальной стороне дела. Выплачиваемое ему довольно высокое вознаграждение предполагало периодические поездки по стране с выступлениями перед рабочими аудиториями заводов "Дженерал электрик" на тему о преимуществах классового мира между капиталистами и рабочими, об общности их интересов, об опасности для общества свободного предпринимательства излишне активного вмешательства правительства в деятельность частного капитала, о частной инициативе как "незыблемой основе свободного общества" и, конечно, о сатанинских намерениях советского и международного коммунизма.
      "Наиболее драматично я подавал рассказ о попытке захвата коммунистами власти в американской кинопромышленности", - пишет Рейган, сетуя на то, что, "несмотря на широкую огласку, которую получило это дело, рядовая аудитория совершенно не имела представления о международном коммунизме и методах его деятельности". В этом плане, самодовольно констатирует Рейган, он сыграл "весьма полезную роль, пробудив многих людей к осознанию опасности в их собственном заднем дворе"11. Нет ничего удивительного в том, что организаторы поездок Рейгана по стране сочли необходимым дать ему в постоянные сопровождающие агента ФБР: дело в том, что рабочие аудитории нередко реагировали слишком бурно на подстрекательские высказывания наемного оратора. Вот когда оттачивались и шлифовались формулировки политического кредо Рейгана, составившие основу его платформы на последовавших позднее выборах губернатора, а затем и президента США, а в 50-е годы представлявшие собой оплаченные гигантской монополией - компанией "Дженерал электрик" разглагольствования по одобренному ее руководством сценарию12. Тогда же формировался и контингент будущих политических и финансовых кураторов Рейгана из числа разделявших его взгляды и восхищавшихся его антикоммунистическим неистовством представителей военно-промышленного комплекса Калифорнии.
      Миссионерская деятельность Рейгана в интересах "большого бизнеса" США, продолжавшаяся в течение восьми лет, многому его научила, и прежде всего мастерству общения с живой аудиторией. Выполняя социальный заказ монополистического капитала США, Рейган умственно не перенапрягался: охватив за этот срок работы на компанию "Дженерал электрик" рабочую аудиторию 135-ти ее заводов, превышавшую четверть миллиона человек, Рейган не баловал слушателей разнообразием выдвигаемых им положений, повторяя практически один и тот же текст. Но, как свидетельствуют те, кто слышал его в те годы, произносил он этот текст "блестяще", с раз и навсегда отработанными интонациями, мимикой и жестами. Актерское мастерство Рейгана нашло наконец достойное применение на службе у монополистического капитала.
      В 1961 г. Рейгану исполнилось 50 лет. Он был известен телезрителям США как ведущий популярной передачи, получал солидный доход, позволявший иметь собственные ранчо, конюшню и дом на берегу Тихого океана, бесплатно оборудованный щедротами "Дженерал электрик" всеми известными и даже еще только внедряемыми в серийное производство электротехническими и электронными приборами и приспособлениями (не электрифицированными в доме остались разве что стулья, не скрывая восторга, хвастался Рейган); у него была новая семья - жена Нэнси, дочь Патти и сын Рональд-младший. Антикоммунистические проповеди Рейгана, сдабриваемые по мере необходимости выпадами в адрес правительства, "оседлавшего рядового труженика и не дающего ему свободно дышать", щедро оплачивались монополистическим капиталом и планировались на многие годы вперед.
      В своих воспоминаниях Рейган ссылается на высказывания У. Чэмберса, платного провокатора ФБР, чьи "свидетельства" явились в годы "охоты на ведьм" основанием для судебного преследования и осуждения ни в чем не повинных людей: "Когда я взял в руки рогатку и выпустил заряд по коммунистам, я попал еще кое в кого. Я попал в ту силу великой социалистической революции, которая, скрываясь под именем либерализма, судорожными рывками, шаг за шагом, незаметно в течение двух десятилетий набрасывала на нашу страну ледяной покров. Я не имел четкого представления не о масштабах или глубине этого процесса, ни о свирепой мстительности революционного нрава этой силы"13. Ссылка на высказывания человека с явно больной психикой понадобилась Рейгану, чтобы высказать свое убеждение, что после прихода к власти демократической администрации Дж. Кеннеди в январе 1961 г. с ним произошло абсолютно то же самое, что и с Чэмберсом: против него и его личного "крестового похода" в защиту демократии и свободы от правительственного контроля и засилья коммунистов выступила все та же "обладающая свирепым мстительным нравом либеральная сила", навесившая на него "ярлык громогласного рупора правого экстремизма, находящегося на граня безумия"14 (в 1984 г. президент Рейган подписал указ о посмертном награждении Чэмберса медалью Свободы, высшей гражданской правительственной наградой, особо подчеркнув вклад умершего в 1961 г. провокатора в "дело служения на благо общества").
      Не рискуя и в дальнейшем вызывать столь решительное осуждение миссионерской деятельности Рейгана со стороны широкой американской общественности и справедливо полагая, что ассоциация имени Рейгана с "Дженерал электрик" может нежелательно отразиться на взаимоотношениях концерна с правительственными органами и, помимо всего прочего, на сбыте производимой им продукции, руководство компании было вынуждено отменить показ по телевидению программы "Театр Дженерал электрик", ведущим которой был все эти годы Рейган, и прекратить его пропагандистские поездки по стране.
      К тому времени Рейгана уже перестали приглашать сниматься в фильмах (после картины "Морские дьяволы", в котором он снимался в 1957 г. вместе со своей второй женой Нэнси, он снялся лишь в картине "Убийцы"). Но он надеялся, что его не оставят те круги монополистического капитала, которым он сослужил столь полезную службу и которые, будучи рекламодателями, сохраняли большое влияние на американском телевидении. И действительно, в 1962 г. у Рейгана появился новый хозяин - корпорация: "Боракс", специализировавшаяся на производстве синтетических моющих средств. На целых два года он стал ведущим еженедельной телепередачи "Дни Мертвой долины" - популярного сериала-"вестерна", созданного на средства корпорации. Функции ведущего передачи включали обязанность рекламировать во время специально предусмотренных перерывов в показе сериала продукцию, выпускаемую корпорацией, и в частности производимый ею стиральный порошок "Боратим".
      Заинтересованные в Рейгане круги, однако, не были до конца убеждены в том, что он в совершенстве овладел мастерством завоевания популярности у "человека с улицы", и Рейган принял решение обратиться к услугам рекламного агентства, в котором работал его брат Нил. Согласно разработанному братьями плану, был проведен "спонтанный опрос общественного мнения" якобы с целью определения, насколько популярна у покупателя рекламируемая Рейганом по телевидению продукция корпорации "Боракс". Результаты проведенного "опроса" обнародовал Н. Рейган: "Мы пригласили женщин прямо с улицы и показали им рекламный ролик. Мы спросили у них, что они думают о Рональде. Они сказали, что готовы купить у него что угодно. Они даже заявили, что готовы проголосовать за него, если он будет баллотироваться на выборный пост, хотя мы их об этом не спрашивали"15.
      В заключительной фразе содержался весь смысл проведенного опроса, и результаты задуманного рекламного трюка не заставили себя долго ждать. В том же 1962 г. среди представителей немногочисленной, но тесно связанной с военно-промышленным комплексом группы состоятельных калифорнийских дельцов зародилась идея выдвинуть Рейгана кандидатом на пост губернатора штата от республиканской партии (вряд ли можно считать чистым совпадением, что именно в этом году Рейган впервые зарегистрировался как республиканец).
      Фактором, объединяющим эту группу лиц примерно одного возраста в идеологически и политически единое целое, был одинаковый подход к оценке роли монополистической верхушки правящего класса в жизни американского общества. Они были и по сей день остаются искренне убежденными в том, что огромные состояния, накопленные незначительным меньшинством американских граждан, являются красноречивым свидетельством и результатом особой талантливости и предприимчивости этих людей. Стоит предоставить им полную свободу действий, прекратить "государственное вмешательство" в их деятельность, и экономические проблемы США будут решены в кратчайший срок. Позиция их по вопросам разоружения и контроля над вооружениями предельно проста: чем сильнее Соединенные Штаты в стратегическом отношении, чем страшнее оружие, которым они обладают, тем больше шансов создания и сохранения отвечающей их политическим и экономическим интересам ситуации в мире. "Секретом экономического успеха Америки они считают систему частного предпринимательства и возражают против того, что все более растущая часть доходов от их деятельности бесследно уходит на финансирование правительства, являющегося, по их убеждению, расточительным и неэффективным, правительства, которое вмешивается в дела, входящие по праву в компетенцию частных предпринимателей, и поощряет народ к безделью"16, - такую характеристику взглядов членов этой группы дал хорошо знающий их журналист Р. Линдсей.
      Сами члены группы говорят о себе с гораздо большей сдержанностью. "Объединяющим нас всех фактором является то, что наша группа состоит из добившихся успеха людей, - заявлял кинопродюсер Дж. Разер, один из наиболее влиятельных членов этой группы, получившей позднее известность как "рейгановская команда". - Мы все стоим за экономическую стабильность и предпочитаем - хотя это и звучит весьма скучно - тихую, семейную жизнь". Упомянутый Разером "объединяющий фактор" миллионных состояний и консервативного образа мышления свел в одной группе, помимо его самого, промышленников Дж. Дарта, Э. Джоргенсона, финансистов и дельцов А. Блумингдейла, Х. Таттла, К. Стоуна, А. Дейча, У. Уилсона, крупного адвоката корпораций У. Ф. Смита и еще нескольких человек из кругов "калифорнийской элиты", решивших поставить на Рейгана, как ставят на уже доказавших свою резвость лошадей.
      Для людей, не искушенных в правилах игры "по-крупному" в мире американской политики и не представляющих, какая тщательная подготовка предшествует появлению нового для избирателей имени на политическом горизонте США, политическая карьера Рейгана началась лишь в 1964 г., в период предвыборной кампании, предшествовавшей избранию Л. Джонсона на пост президента США. Тогда, стараниями старшего брата Нила, ставшего к тому времени первым вице-президентом рекламного агентства "Маккан-Эриксон", Р. Рейгану было поручено выступать в качестве "доверенного лица" сенатора Б. Голдуотера на многочисленных платных мероприятиях в штате Калифорния, проводившихся с целью сбора средств на предвыборную борьбу сенатора за президентское кресло. Рекомендуя брата вниманию крупного нефтепромышленника Г. Сальватори, председателя Калифорнийского комитета по сбору средств в казну республиканского кандидата, Н. Рейган многозначительно пообещал: "Дайте этому парню возможность выйти в эфир, и он докажет вам свою эффективность. Мы уже испытали его на стиральном порошке"17.
      Сальватори, несомненно, располагал необходимыми сведениями о Рейгане и его консервативной, правоэкстремистской позиции по основным аспектам внешней и внутренней политики США; однако, лишь лично прослушав выступление Рейгана на одном из обедов, сбор от оплаты которого шел в пользу Голдуотера, высказался за то, чтобы Рейгану предоставили время на национальном телевидении. "После этого выступления мы пришли к решению дать ему высказаться по телевидению. Мы поняли, что Рейган излагает позицию Голдуотера лучше, чем сам Голдуотер"18, - заявил Сальватори. Можяо себе представить, насколько Рейган превосходил Голдуотера в своих правоэкстремистских взглядах, если последний, прослышав о предстоящем телевизионном выступлении Рейгана, проявил редкое для него беспокойство - не допустит ли тот в своем изложении позиции Голдуотера слишком резких и негибких высказываний, которые отпугнут избирателей? Сторонники Рейгана утверждали, правда, что Голдуотер попросту испугался, что откровенно консервативная и не признающая никаких компромиссов позиция Рейгана по поднимавшимся в ходе предвыборной кампании проблемам внешней и внутренней политики США даст основание поддерживающим его, Голдуотера, консервативным кругам страны прийти к выводу, что они сделали ставку не на того человека. В конечном счете сторонникам Рейгана удалось успокоить Голдуотера, и Рейгану было дано "добро" на выход в эфир.
      Первые же фразы рейгановского телевизионного выступления не оставляли никакого сомнения в том, что опасения Голдуотера и его сторонников были далеко не безосновательными. Основные положения внутриполитической и внешнеполитической предвыборной платформы Голдуотера в изложении Рейгана приобрели еще более зловещий оттенок, столь импонировавший крайне правому крылу республиканской партии. "Пушки молчат в этой войне, - заявил Рейган, - но рушатся границы, в то время как те, кто должен сражаться, предпочитают оставаться нейтральными". Америка, говорил он, стоит перед выбором между свободным предпринимательством и разросшимся правительством, между свободой личности и "муравьиной кучей тоталитаризма", между необходимостью проявления стойкости в сложившейся опасной международной обстановке и капитуляцией перед "наиболее злобным врагом, которого когда-либо знало человечество на своем долгом пути восхождения из топких болот к звездам". Рейган бил наотмашь по всем тем, кто осмеливался призывать к проявлению разумности и дальновидности во внешней политике, и тем, кто пытался осуждать опасный экстремизм при выработке подходов к решению современных международных проблем.
      Покончив с одной темой, Рейган переключился на "непомерно разросшееся правительство", которое "подчинило себе здравоохранение, жилищное строительство, фермерское хозяйство, промышленность, торговлю, образование и во все нарастающей степени вторгается в право народа на информацию"; оно "не в состоянии функционировать так же хорошо и экономно, как частный сектор нашей экономики". Он называл программы социального обеспечения программами "оказания благотворительной помощи", экономическую помощь зарубежным странам - "субсидией социализму", городское строительство - "наступлением на свободу личности", бесплатное образование - "не всеобщим правом, а привилегией тех, кто его заслуживает". 30-минутное выступление Рейгана по национальному телевидению завершилось грозным предупреждением об ожидающих американцев опасностях в случае победы демократов на предстоящих выборах19. Именно это выступление Рейгана сделало для консолидации правоэкстремистских и неоконсервативных сил Америки вокруг Рейгана больше, чем что-либо другое из того, что он говорил и делал раньше. Рейган не просто подхватил выпавшее из рук Голдуотера знамя правого экстремизма и политической реакции - оно было ему вручено под одобрительные возгласы неоконсерваторов крупным монополистическим капиталом и военно-промышленным комплексом США.
      После выборов 1964 г. калифорнийские республиканцы крайне правого толка, с нескрываемым энтузиазмом поддержавшие экстремистские воззрения своего нового идола, овацией встретили очередной рейгановский выпад в адрес либерального крыла республиканской партии, предательство которого, по утверждению Рейгана, привело партию к одному из самых сокрушительных поражений в политической истории страны. Конкретным адресатом рейгановской ненависти и презрения явился губернатор штата Нью-Йорк Н. Рокфеллер, отказавший в 1964 г. в своей поддержке Голдуотеру. "Мы не намерены отдавать республиканскую партию изменникам, предавшим ее в только что окончившейся борьбе, - неистовствовал Рейган. - Поражение Голдуотера вовсе не означает отказа от консервативной идеологии. Нам больше не нужны кандидаты, присягнувшие на верность социалистической философии наших противников"20.
      К началу 1965 г. представители правого крыла республиканской партии в штате Калифорния официально предложили Рейгану выставить свою кандидатуру на пост губернатора штата на выборах 1966 года. Уполномочили их на этот шаг "отцы-благодетели" Рейгана-Сальватори, Таттл и Рубелл, принявшие после неафишированных консультаций с другими влиятельными членами калифорнийского военно-промышленного комплекса решение, говоря словами Сальватори, "сделать его губернатором". Внешне показывая, что он еще сомневается в разумности такого шага, Рейган, однако, уже при первом разговоре на эту тему затронул вопрос о том, что в случае победы на выборах ему придется отказаться от личного участия в финансовых и деловых операциях и, следовательно, понести заметный материальный ущерб. Калифорнийские миллионеры заверили Рейгана, что обеспечением его финансовых интересов они займутся лично.
      Для достижения задуманного решено было создать Рейгану образ, возможно, в чем-то повторяющий черты некоторых из его "порядочных" киногероев, способный завоевать симпатии калифорнийских избирателей. Необходим был и достаточно многозначительный, но вместе с тем расплывчатый лозунг, который, не обязывая ни к чему Рейгана и поддерживающие его круги, воплощал бы в себе связываемые с его именем ожидания. Результатом усилий специалистов из консультативной фирмы по вопросам политической рекламы "Спенсер-Робертс" оказался лозунг "Созидательное общество". Сам Рейган был окрещен "гражданином-политиком" - человеком, не коррумпированным контактами с миром профессиональных политиканов. Существенную помощь специалистам по политической рекламе оказывал лучше всех знавший Рейгана человек - его старший брат Нил, цинично признававшийся впоследствии: "Я знал, как продать его публике. Я продавал его не как моего брата, а как кусок мыла"21.
      Уже вступив в предвыборную борьбу за губернаторский пост, Рейган не переставал напоминать своим "благодетелям" об их обещании обеспечить его личные финансовые интересы. Дело было в том, что ни продолжительная карьера киноактера, ни деятельность на посту профсоюзного лидера в Гильдии киноактеров, ни сотрудничество с "Дженерал электрик" и "Бораксом" не сделали Рейгана миллионером. С 1956 г. Рональд и Нэнси Рейган владели стилизованным под "домик на ранчо" особняком в Пасифик Пэлисэйдс, одном из наиболее привилегированных районов Лос-Анджелеса; ежегодный доход Рейгана, включая годы его работы на телевидении, исчислялся суммой, превышающей 100 тыс. долл. (правда, до выплаты столь раздражающих Рейгана налогов). Кроме того, в 1951 г. он приобрел за 85 тыс. долл. два участка земли в Санта-Моника, севернее Лос-Анджелеса. Именно этим двум участкам площадью 236 и 54 акра и суждено было стать основой беспримерной спекулятивной сделки, совершенной рейгановскими "отцами-благодетелями" в преддверии въезда Рейгана в губернаторский особняк в столице штата Калифорния г. Сакраменто.
      Авансировать Рейгана до его победы на губернаторских выборах было не в правилах рассчитывающих все до мелочей калифорнийских дельцов-миллионеров. Однако то, что Рейган стал миллионером сразу после победы над занимавшим ранее губернаторский пост, тоже бывшим голливудским киноактером П. Брауном, свидетельствовало о серьезности их намерений в отношении политического будущего своего ставленника. В декабре 1966 г. (Рейган был избран губернатором штата в ноябре, а вступить на губернаторский пост ему предстояло в январе следующего года) один из принадлежавших ему земельных участков площадью в 236 акров был приобретен голливудской киностудией "XX век-Фокс" за невероятно высокую сумму в 1930 тыс. долларов. Понятно, что до сих пор приходится изумляться причинам, "вынудившим" никогда ранее не проявлявших столь явной неосмотрительности и щедрости в финансовых сделках владельцев студии выплатить более чем по 8 тыс. долл. за акр земли, которая обошлась Рейгану первоначально всего по 275 долл. за акр и, согласно оценке экспертов по продаже недвижимой собственности, стоила по крайней мере в 3 раза дешевле выплаченной Рейгану суммы. На протяжении всех лет, прошедших со дня этой купли-продажи, политические противники Рейгана пытались раскопать сведения, которые могли бы послужить доказательством противозаконной финансовой махинации и спекулятивной сделки, осуществленной "друзьями" Рональда с целью подкупа будущего губернатора штата, но все их усилия остаются пока тщетными. Операцией "Ранчо Малибу-Каньон" руководил один из членов "рейгановской команды" адвокат У. Ф. Смит, ставший с приходом Рейгана в Белый дом главным законником страны - министром юстиции США.
      Оставшийся у Рейгана земельный участок меньшей площади был оценен уже в бытность его губернатором Калифорнии в 165 тыс. долл. и принят в частичную уплату за приобретенный им тогда за 347 тыс. долл. огромный земельный участок площадью в 778 акров. Земельные участки, расположенные по соседству, были приобретены и другими членами "рейгановской команды", в частности У. Уилсоном и У. Ф. Смитом, объяснившими свое решение купить соседние земли тем, что они-де не хотели оставлять Рейгана одного: "Это глухие места, и вокруг у него не было бы ни одного знакомого соседа". Поистине, трогательная забота! Спекулятивные операции с землей в интересах Рейгана осуществлялись от имени "слепого треста", образованного после избрания Рейгана губернатором во избежание обвинений в "использовании служебного положения в личных целях". Поверенными в финансовых делах Рейгана в рамках "слепого треста" были все те же У. Ф. Смит, Дж. Дарт и У. Уилсон, оберегавшие от глаз общественности все темные делишки, совершаемые "трестом" в интересах губернатора.
      Некоторое время после приобретения огромного участка земли в той части штата, которая именовалась "Ранчо Калифорния", Рейган пытался убедить интересовавшихся причиной странной покупки лиц в том, что он намерен использовать его для строительства усадьбы, где он мог бы коротать редкие дни отдыха от исполнения губернаторских обязанностей и куда он мог бы удалиться после ухода в отставку и разводить лошадей и крупный рогатый скот. Трудно было найти во всей Калифорнии менее приспособленный для таких целей участок земли: он находился на значительном удалении от сколько-нибудь крупных водных ресурсов и источников, доступ к нему обеспечивался находившейся в плачевном состоянии проселочной дорогой. Но этот участок был определенно "золотоносным": именно в этом направлении прокладывался один из каналов Южно- Калифорнийской водной системы и вынашивались планы строительства автотрассы, проходящей через этот район. Сомнительно, что об этих планах не было известно губернатору штата и его могущественным "доверенным лицам", имевшим свободный доступ к документам и проектам департамента водных ресурсов и департамента шоссейных дорог в административном управлении штата. Строительство канала было завершено в годы пребывания Рейгана на посту губернатора к, конечно, отразилось на стоимости участка. Так и не приступив к строительству на участке широко разрекламированной им личной усадьбы, спустя восемь лет после приобретения Рейган продал его за 856,5 тыс. долларов.
      И эта спекулятивная операция с землей была осуществлена У. Ф. Смитом через таинственную фирму, именовавшуюся "57 Мэдисон корпорейшн", одним из владельцев которой был некий Ж. Стайн - стародавний рейгановский приятель и должник по тем дням, когда президент Гильдии киноактеров Рейган оказал ценную услугу созданной Стайном Музыкальной корпорации Америки. В дальнейшем Рейган закупал бычков для своего ранчо через компанию "Оппенхаймер Индастриз", владельцем которой являлся сын Стайна, а одним из крупных акционеров - тот же У. Ф. Смит. Чистая прибыль, поступившая на банковский счет Рейгана от спекулятивных сделок с земельными участками в Калифорнии, составила более 2 млн. долларов. В последний год своего пребывания на посту губернатора Калифорнии Рейган приобрел близ г. Санта-Барбара еще один земельный участок площадью почти в 700 акров, на котором построил свое "Ранчо дель Сиело" ("Небесное ранчо"), принадлежащее ему до сих пор.
      Рейган "зарабатывал" будущие миллионы, ведя ожесточенную предвыборную кампанию сначала со своим коллегой по республиканской партии, бывшим мэром г. Сан-Франциско Дж. Кристофером, а после победы над ним с преимуществом в 700 тыс. голосов - с кандидатом демократической партии Брауном, слывшим либералом и занимавшим в течение двух сроков пост губернатора Калифорнии. Кстати оказались и актерский опыт, и многолетние выступления перед различными по профессиональному и социальному составу аудиториями, и умение держаться перед телекамерами, и (последнее по счету, но не по важности в американской политической действительности) фотогеничность. "Годами, "упаковщики" кандидатов на выборные посты пытались сделать законченных актеров из своего политического сырья. Рейган вывернул этот процесс наизнанку, будучи сначала актером, а уж потом "озабоченным гражданином"22.
      Рейган разительно отличался от тех, кто был знаком избирателям штата по прошлым выборам. Он называл получателей всевозможных государственных пособий "безликой массой, ожидающей милостыни", призывал "начать пожар в прериях, который охватит всю страну и восстановит в полной мере доверие к правительству", отвергал необходимость принятия закона о "справедливом распределении жилого фонда", который в случае утверждения помог бы несколько умерить аппетиты зарвавшихся домовладельцев, предлагал покончить с "проявлением слабости" перед лицом "патологической вульгарности" студентов, издевался над теми, кто высказывался за принятие оперативных мер по охране гибнущей по вине человека природы ("Ну, сколько вам еще нужно секвой, чтобы вы могли бы насладиться их видом?", - язвил Рейган).
      Если некоторые из его сторонников утверждали, что Рейган "смягчил" свою позицию по проблемам внутриполитического и экономического характера, дабы не отпугнуть "умеренных" республиканцев, то в вопросах внешней политики он неизменно оставался воинствующим антикоммунистом и сторонником жесткого подхода к решению международных проблем. "Мы должны объявить войну Северному Вьетнаму, - призывал он. - Враг не должен знать, что мы не применим ядерной бомбы. Он должен ложиться спать каждую ночь, боясь, что мы можем ее применить"23. "Мы хотим Ронни!" - скандировали члены Ассоциации владельцев недвижимой собственности после выступления Рейгана на обеде, данном ими в его честь. В Калифорнии не рекомендуется недооценивать желаний влиятельного лобби этой Ассоциации.
      8 ноября 1966 г. Рейган одержал победу над Брауном, получив большинство почти в 1 млн. голосов. В четверть первого ночи 3 января 1966 г. (в полном соответствии с настоятельной рекомендацией составительницы его гороскопа) он принес торжественную присягу при вступлении на пост губернатора штата Калифорния. Первый шаг к Белому дому был сделан. В ходе предвыборной кампании 1980 г. Рейган будет бравировать тем, что является "кандидатом большого бизнеса"24. Столь откровенным он станет не сразу, а лишь убедившись в том, что такое признание не только не подрывает, а, напротив, укрепляет его политические позиции в тех кругах, поддержку которых он всегда рассматривал как решающую в любых коллизиях. В бытность же губернатором Калифорнии Рейган еще не решался афишировать свою зависимость от "сильных мира сего", хотя его тесные связи с ними ни для кого не были секретом. В 1967 г. он ограничился признанием, что его администрация "ориентируется на интересы деловых кругов"25.
      В первые недели своего губернаторства Рейган призвал на помощь "отряд особого назначения" - более 200 ведущих бизнесменов штата, отрекомендовав их консультантами по вопросам разработки будущих социально-экономических и административных реформ в штате. Но основными советниками Рейгана продолжала оставаться примерно дюжина членов бывшей "рейгановской команды", фигурировавших теперь в качестве "кухонного кабинета" губернатора. Однако в отличие от членов "кухонного кабинета" седьмого президента США Э. Джексона, встречавшихся со своим лидером на кухне Белого дома (откуда и пошло это название), члены "кухонного кабинета" Рейгана считали ниже своего достоинства собираться на кухне губернаторского особняка. Х. Таттл, Дж. Дарт, У. Уилсон, А. Блумингдейл, Дж. Разер, К. Стоун, Э. Джоргенсон, Г. Сальватори, П. Лэксалт, Ч. Уик и У. Ф. Смит встречались для решения возникавших проблем и выработки единой тактической линии в гостиной или рабочем кабинете губернаторского особняка и неизменно под предлогом дружеских обедов или ужинов. У них было на то право: для "облегчения" финансового положения губернатора члены "кухонного кабинета" приобрели у штата этот особняк за 150 тыс. долл. и теперь сдавали его губернатору "в аренду" всего за 2,5 тыс. долл. в месяц, которые покрывала казна штата. Это называлось "экономить средства штата". "Дареному дому в зубы не смотрят", - отреагировал Рейган на щедрое подношение друзей26.
      Таттл, без сомнения, говорил от имени коллег по "кухонному кабинету", когда признал: "Наша политическая философия совпадает с политической философией губернатора Рейгана"27. Эта общность взглядов была настолько полной, что, согласно замечанию одного из сотрудников секретариата губернатора, в "кухонном кабинете" "попросту нет абсолютно никакого разнообразия в точках зрения"28. А согласно этим последним, мир состоял из "нас" и "их". "Они" были врагами, существовавшими в различных ипостасях: буйные студенты, чью "молодую энергию следует связать ремнями", радикалы и либералы всех оттенков, цветные, безработные и бедняки вкупе с престарелыми, рассчитывающие "прожить жизнь за чужой счет", федеральное правительство в Вашингтоне, стремящееся "подавить частную инициативу и ограничить индивидуальную свободу", "отдать американскую экономику на откуп социалистам-коллективистам", и, конечно, коммунисты и "красные" в Москве и по всему миру, поставившие своей целью "повсеместное и насильственное распространение своей идеологии"29.
      Поскольку, как заметил журнал, "не было такого случая, чтобы в пределах видимости не оказывался хотя бы кто-нибудь из врагов, будь то бешеные псы (так Рейган именовал участников расовых волнений. - Э. И.), отвратительные интеллектуалы, манипуляторы разумом или лица, получающие обманным путем льготы по социальному обеспечению"30, политическая биография Рейгана с первых дней ее отсчета походила на неистовый и нескончаемый "крестовый поход", а сам он представлялся себе рыцарем "правого дела" на белом коне, следующим предначертаниям свыше в своей борьбе за "искоренение несправедливостей" и "вознаграждение достойных". "Он склонен считать, - говорил один из политических деятелей Калифорнии, знавший о мессианских настроениях губернатора, - пусть будет так, если на то есть господня воля. Я орудие в его руках"31.
      Уже в марте 1967 г., т. е. через два месяца после въезда в губернаторский особняк, в поведении Рейгана появились признаки заинтересованности в борьбе за Белый дом, хотя он категорически отрицал подобные намерения, ссылаясь на данное им в 1966 г. обещание не использовать свое губернаторство в качестве ступеньки к Белому дому. Впрочем, утверждая, что у него отсутствует желание выдвигать свою кандидатуру на президентский пост, Рейган заявлял, что было бы "нахальством" с его стороны отрицать свой интерес к этому. От Рейгана требовалось разъяснение его позиции не только по внутриполитическим и социально-экономическим аспектам государственного курса США, но и по менее знакомым ему внешнеполитическим проблемам. Нельзя было допустить, чтобы в стране и особенно в кругах, на поддержку которых рассчитывал Рейган, распространилось высказанное известным обозревателем У. Липпманом убеждение, что "губернатор Рейган не обладает опытом, необходимым для того, чтобы быть президентом Соединенных Штатов в наш критический век"32.
      Сложной внешнеполитической проблемой, разделившей политические круги страны на "голубей" и "ястребов", оставалась политика США в Юго-Восточной Азии и продолжавшаяся война во Вьетнаме. И Рейган, не колеблясь, сделал свой выбор, заняв самую экстремистскую позицию даже среди тех, кто выступал за более решительные действия во Вьетнаме. Он называл проходившие в Париже американо-вьетнамские переговоры "коммунистической пропагандой"; подвергал сомнению разумность даже тех фальшивых решений об "ограничении бомбардировок Северного Вьетнама", которые принимались в пропагандистских целях правительством Джонсона. "Я не являюсь кандидатом на пост президента, - начал он, как обычно, одно из своих выступлений раннего этапа борьбы за Белый дом, - но, высказываясь в качестве частного гражданина, я в течение продолжительного времени настаивал на том, что нашей целью должна быть победа и притом, как я считаю, по возможности скорейшая победа и что ставка на истощение противника обойдется дороже с точки зрения человеческих жизней, чем внезапный удар, имеющий целью достижение победы". Далее Рейган заявил, что, будь он в Белом доме, он "ускорил бы темпы ведения войны и завершил бы ее задолго до 1968 года"33. "Вопрос не стоит таким образом, правомерна или неправомерна эскалация, - говорил он на одной из пресс-конференций. - Вопрос в том, должны ли мы эскалировать постепенно и до определенного предела или же нам следует предпринять все возможное, чтобы добиться победы в этой войне". Но ведь это означает, что Рейган безоговорочно выступает за дальнейшую эскалацию, уточнили журналисты. "Да, - без тени колебания ответил им губернатор Калифорнии, - для того, чтобы победить по возможности скорее"34.
      Осенью 1967 г. Рейган вместе с другими претендентами на пост президента США от республиканской партии колесил по стране, сколачивая политическую базу для предстоявшей в следующем году предвыборной кампании. Айова, Канзас, Техас, Иллинойс, Огайо, Аризона, Флорида, Нью-Йорк, Вашингтон мелькали, как кадры при рапидной киносъемке. Хриплым от перенапряжения голосом Рейган щедро рассыпал перед очередной провинциальной аудиторией, замирающей от восторга при виде "голливудского актера-губернатора", весь набор шуток и острот, предусмотрительно подготовленных профессиональными авторами, нанятыми "отцами- благодетелями". На встречу с Рейганом шли как на представление, и он давал представления экстра-класса, в ходе которых шутки и анекдоты, столь любимые в мире "деловых людей", перемежались произнесенными озабоченным, "земным" голосом претензиями в адрес правительства, "бездумно расходующего общественные средства". Искажение событий, домыслы, надуманные ситуации в сочетании с кажущейся компетентностью стали характерной чертой публичных высказываний Рейгана буквально с первых дней его появления на американской политической арене.
      8 августа 1968 г., удачно проведя необходимую закулисную работу среди губернаторов и руководящих политических деятелей ряда штатов, чьи голоса решали исход борьбы в зале съезда, и заручившись поддержкой одного из решающих штатов - Мэриленда, губернатору которого С. Агню был обещан пост вице-президента, Р. Никсон стал кандидатом республиканской партии на пост президента США. Пытаясь сохранить хорошую мину при плохой игре, Рейган даже выступил на съезде с призывом к республиканцам поддержать кандидатуру "будущего президента Соединенных Штатов". Однако нечестная политическая игра, которую он вел на протяжении всех месяцев борьбы, и явно антиниксоновский характер его действий в течение последних недель соперничества лишали Рейгана возможности рассчитывать на какой-либо ответственный пост в администрации в случае победы республиканцев в ноябре. Итак, первая попытка Рейгана попасть в Белый дом окончилась поражением на дальних подступах к нему. Но в Сакраменто возвращался уже новый Рейган, закалившийся в политических схватках, осознавший, что за ним (или, вернее, за исповедуемой его "отцами-благодетелями" и взятой им на вооружение политической философией консерватизма) стоит определенная часть имущего класса страны.
      Нелегко писать о личных качествах государственного деятеля, оказавшегося в состоянии убедить значительную часть своих соотечественников отдать ему свои голоса и поставить во главе одного из крупнейших государств мира. Можно, конечно, подозревать политических противников в желании нанести ущерб его популярности или авторитету и обвинить недоброжелателей в искажении фактов, но трудно, пожалуй, просто невозможно не обратить внимания на поразительное единодушие всех пишущих или отзывающихся о Рейгане политических деятелей, историков, журналистов, близко знающих его людей, за исключением разве что ближайших его друзей и сотрудников, когда они отзываются об уровне его интеллекта и его способностях. "Как и любой актер, Рейган привык работать со сценарием в руках. Он способный ученик, - говорит бывший соперник Рейгана по борьбе за губернаторский пост Браун. - В течение ряда лет он неплохо зарабатывал, играя роли, которые требовали лишь одного: чтобы он не забывал слова, не пытался проникнуть вглубь в поисках скрытого смысла, тонкостей или нюансов"; "задолго до того, как компьютеры стали управлять нашей повседневной жизнью, Рейган был "запрограммирован" сценаристами и режиссерами, сформирован продюсерами и директорами студий, упакован и сбыт с рук специалистами в области рекламы"35. А вот что говорит соратник Рейгана по республиканской партии, бывший председатель комитета здравоохранения и социального обеспечения сената Калифорнии, ставший позднее членом палаты представителей конгресса США Э. Бейлинсон: "На первый взгляд он является весьма незаурядной личностью. Он знает свои слова и свои чувства, но заставить его постичь еще что-то невозможно. Его нельзя ничему научить или заставить глубоко изучить тот или иной вопрос"36.
      Один из советников Рейгана признает, что тот не в состоянии усмотреть связь между родственными проблемами и целями, а другой, еще более близкий к Рейгану человек, ныне работающий в Белом доме, говорит: "Он не туп, а попросту обладает ленивым умом. Он может что-то вычитать, и эта информация оседает без какой-либо проверки в его памяти. Она выливается из него, когда он открывает кран"37. Американский историк и политолог Н. фон Хоффман писал: "Мы имеем дело с человеком, который знает, что он собирается делать, который не взвешивает "за" и "против" и который не желает и не ощущает необходимости в дополнительной информации, прежде чем принять решение. Рональд Рейган принял решения тридцать лет назад. И с тех пор его визуальные и звуковые антенны установлены таким образом, чтобы они не принимали информации, не свидетельствующей в пользу того, что он решил делать"38.
      В ходе одной из своих пресс-конференций губернатор Рейган, отвечая на вопрос о безработице, сказал, что колонки объявлений в газетах заполнены предложениями работы, и все, кто действительно (он неизменно подчеркивал это слово) хочет найти работу, может ее найти без особого труда. (Подобным же образом, сохраняя те же интонации и акценты, он будет отвечать на аналогичные вопросы позднее, став уже президентом США.) "Несмотря на спад, депрессию, вам все равно не удастся убедить Рональда Рейгана в том, что вы не можете получить работу, хотя и хотите работать, - с горьким сарказмом констатирует фон Хоффман. - Безработицы нет, поскольку ему всегда удавалось найти работу. Война - допустимая возможность, поскольку он воевал, делая учебные фильмы, в которых раненые истекали не кровью, а кетчупом, а убитые вскакивали и возвращались к жизни по команде режиссера "Стоп". Когда над Рональдом Рейганом посмеиваются как над неначитанном, плохо информированным или неинформированным человеком, - приходит он к тревожному выводу, - это равнозначно его недооценке и непониманию. Он информирован в своих собственных целях, а не в наших"39.
      В ходе многочисленных пресс-конференций в бытность губернатором Калифорнии Рейган продемонстрировал мастерство ответов на несложные вопросы и завидное умение уходить от ответа на сложные. "Он был мастером говорить все и ничего. У него была хорошая память актера и актерская способность говорить с уверенностью независимо от того, действительно ли од чувствовал такую уверенность или нет"40, - писал Дж. Уитковер. После окончания губернаторских пресс-конференций журналисты в недоумении застывали над своими стенограммами, пытаясь понять, что же именно заставило их лихорадочно записывать каждое слово, произнесенное Рейганом, и почему эти слова, звучавшие столь весомо, когда они произносились Рейганом или передавались в телезаписи, выглядели столь неубедительно на бумаге.
      Рейган всегда проявлял особую неприязнь к вопросам журналистов, затрагивающим его личную жизнь и, в частности, состояние его финансовых дел, как правило, категорически отказываясь отвечать на них. Но на одной из состоявшихся в мае 1971 г. пресс-конференций вопрос был поставлен, что называется, "в лоб": правда ли, что губернатор не выплатил ни единого цента налогов за 1970 год? Застигнутый врасплох неожиданным вопросом, губернатор заволновался: "Вы знаете, честно говоря, я не знаю, выплатил я или нет... Мне надо будет проверить... Я знаю, что я... я знаю, что мне возместили в последние два года какую-то часть федеральных налогов, или что-то вроде этого. Но я не знаю... не знаю, что происходит с моими налогами". В тот же день секретариат губернатора опубликовал короткое официальное заявление следующего содержания: "В связи с финансовыми убытками, понесенными губернатором Рейганом по сделанным им капиталовложениям, подоходного налога с него в 1970 г. не причиталось". Репортеры настаивали на более вразумительном и правдоподобном разъяснении. Реакция губернатора свидетельствовала о том, что журналистам удалось нащупать явное нарушение закона со стороны человека, призывавшего на протяжении нескольких лет к необходимости строгого соблюдения законности.
      Скандал разгорался. Редакционная статья, опубликованная в одной из калифорнийских газет, констатировала: "Человек, целомудренно поучавший, что налоги должны быть болезненными, избежал боли в то время, как большинство калифорнийцев должным образом испытывало страдания". Согласно проведенному другой местной газетой расследованию, с 1966 по 1969 г. губернатор выплачивал ежегодно в качестве подоходного налога в среднем около 1 тыс. долл. при доходах, превышающих 50 тыс. долл. в год, а со сделки с земельным участком, принесшей ему без малого 2-миллионную прибыль в 1967 г., умудрился выплатить минимальный подоходный налог в размере 90 тыс. долларов. С целью иллюстрации лицемерия губернатора газета приводила слова Рейгана, сказанные им в 1968 г. (т. е. в тот год, когда он выплатил лишь 1 тыс. долл. в качестве подоходного налога): "Я вчера вечером сам отправил по почте причитающуюся с меня в качестве налога сумму, и я готов подобно всем другим воскликнуть: "Ой, больно!"41.
      Но через некоторое время скандал по "необъяснимым причинам" стал затихать, а затем вовсе прекратился. С тех пор никому так и не удалось установить, что же именно имелось в виду под финансовыми убытками, названными в качестве причины невыплаты миллионером Рейганом подоходного налога за 1970 г.: управляющий личными финансовыми делами губернатора Смит отличался умением заметать следы. После проникновения в печать сведений об очередной финансовой махинации Рейгана встречи губернатора с журналистами сократились до минимума, причем отныне представители прессы были вынуждены соблюдать жесткие правила, регулировавшие публикацию их материалов. Все это не могло не отразиться на и без того невысокой популярности Рейгана среди калифорнийцев. Всего лишь несколькими месяцами ранее, в ноябре 1970 г., он был переизбран на второй срок с преимуществом в полмиллиона голосов над своим соперником, в феврале 1971 г. популярность губернатора была на уровне 32%, а к августу упала до 28%. К декабрю 1971 г. число жителей штата Калифорния, высказывавших негативную оценку деятельности губернатора, превысило число тех, кто ее одобрял. Журнал "Newsweek" констатировал 20 декабря 1971 г.: "Рейгану следует признать сейчас, что Калифорния под его руководством обанкротилась и что ей нечем платить по счету".
      В ходе предвыборной кампании 1970 г. за переизбрание на второй срок губернатор Рейган: пообещал избирателям штата, что после окончания 4-летнего срока в 1974 г. он более не будет выдвигать своей кандидатуры и с готовностью уйдет в отставку. "Уход в отставку" в действительности предполагал подготовку к предстоявшим в 1976 г. политическим битвам за право представлять республиканскую партию на очередных президентских выборах. "Уотергейтский скандал" спутал все планы Рейгана. 9 августа 1974 г., за полгода до завершения 8-летнего пребывания Рейгана на посту губернатора Калифорнии, президент США Никсон подал в отставку. В 12.03 пополудни того же дня Дж. Форд принес присягу в качестве 38-го президента США. С ним и предстояло вступить в борьбу за Белый дом бывшему губернатору Калифорнии, политическому деятелю, ставшему единственной надеждой американского неоконсерватизма и правой реакции.
      Незадолго до президентских выборов 1976 г. один из ведущих американских исследователей президентской власти Дж. М. Берне, не скрывая тревоги, предупредил, явно намекая на Рейгана и стоявшие за ним силы, что где-то за кулисами уже ждет своего часа Цезарь, который нанесет удар по американской демократии. Однако либерально-буржуазные круги США вкупе с "умеренными" республиканцами, явно недооценивая в долгосрочном плане опасности планов неоконсерваторов и "новых правых" для традиционных политических коалиций обеих ведущих партий, ограничивались в основном несерьезными комментариями. Характерно в этом плане суждение, высказанное обычно более рассудительным и дальновидным Дж. Рестоном: "Рейган дает меньше оснований для озабоченности, поскольку в отличие от (сенатора. - Э. И.) Джексона он поистине невежда в международных делах и к тому же обладает еще одним недостатком - он ленив до умопомрачения. Форд трудится, сражается и прислушивается, а Рейган считает, что знает все ответы; он обладает дурным характером, а когда обсуждаются важные проблемы, оказывается, что он ушел на обед"42.
      Сугубо личные недостатки Рейгана и его несерьезность как политического деятеля национального масштаба легкомысленно и ошибочно приписывались всему неоконсервативному движению, которое тем временем не только смогло объединить в своих рядах традиционные консервативные силы обеих ведущих партий и активизировать "новую правую" молодежь (чего не удалось сделать в 60-е годы Голдуотеру и его сторонникам), но и с помощью удачно сформулированных демагогических лозунгов и претензий в адрес "вашингтонского правительства" заручиться поддержкой какой-то части американцев, относящих себя к "среднему классу". Аналогичную ошибку допустил на первых порах и президент Форд, признавшийся в своих мемуарах, что, несмотря на предупреждения своих помощников о предстоящей тяжелой борьбе за Белый дом с Рейганом, он "отнесся легкомысленно к этим предупреждениям, поскольку не воспринимал Рейгана всерьез"43. Однако по мере роста накала предвыборной борьбы Форд стал склоняться в другую крайность - сдаче без боя тех позиций, по которым ожидалась особенно жесткая и чувствительная критика в адрес его политического курса со стороны "правых фанатиков", как он сам называл сторонников Рейгана. Беспринципность президента, безвольно уступавшего давлению справа, подчас приводила к тому, что в некоторых вопросах внешней политики он стал проявлять не меньшую жесткость, чем его основной соперник.
      В марте 1976 г. Форд объявил о решении исключить слово "разрядка" из американского внешнеполитического лексикона: "Разрядка" - всего лишь выдуманное слово. Я не считаю, что в дальнейшем его следует применять". Один из помощников Г. Киссинджера вынужден был признать то, что было ясно всем: "Форд среагировал таким образом в значительной степени из-за Рейгана, чем из-за чего-то еще"44. (Реакция Рейгана на проявленную Фордом слабость: "Нас всегда беспокоило не слово, а сама политика".) "Заняв экстремистскую позицию, по убеждению или из оппортунистических соображений, а возможно, исходя и из того, и из другого, Рейган добился сдвига Форда вправо", - писал американский политический обозреватель С. Карноу. В результате уже к маю 1976 г. администрация Форда "низвела все внешнеполитические дебаты к общему знаменателю, предложенному Рейганом"45.
      После того, как в процессе предварительных выборов стал ясен исход предстоявшего в августе в Канзас Сити республиканского съезда, сторонники Рейгана и в первую очередь члены "рейгановской команды" продолжали надеяться на то, что, несколько умерив воинственность заявлений Рейгана в преддверии съезда, им удастся отвоевать у Форда голоса "умеренных" делегатов. Тактическая уловка правоконсервативных сил не принесла ожидаемых плодов; многие делегаты съезда были склонны согласиться с выдвинутым сторонниками Форда предостережением: "Губернатор Рейган не смог бы развязать войну, но ее смог бы развязать президент Рейган". 18 августа 1976 г. в первом же туре голосования кандидатом республиканской партии на пост президента США был утвержден большинством голосов делегатов Дж. Форд.
      Один из ближайших помощников Рейгана Л. Нофцигер высказал точку зрения "рейгановской команды" в беседе с журналисткой Э. Дрю: "Если одержит победу (на президентских выборах в ноябре. - Э. И.) Форд, то у нас есть возможность оказывать на него давление. Если он потерпит поражение, мы захватим руководство партией в свои руки. И, поверьте мне, мы очень внимательно следим за ходом событий. Мы не собираемся пускать их на самотек, как это сделал Голдуотер после выборов 1964 года"46. С точки зрения неоконсерваторов, второй вариант исхода президентских выборов был намного предпочтительнее первого, поскольку победа Форда на выборах 1976 г. открывала бы перед "случайным президентом" реальную возможность оставаться в Белом доме вплоть до января 1985 г., а это слишком долго, чтобы у стареющего Рейгана сохранились шансы претендовать на президентский пост. Конечно, можно было посвятить предстоящие годы (при условии, что победит Форд) поиску нового фаворита. Но никто не мог ручаться, что он будет обладать всеми теми качествами, которые изначально привлекали к Рейгану внимание калифорнийских миллионеров и позволили превратить его в знаменосца неоконсерватизма.
      В этих условиях наиболее предпочтительной была победа кандидата демократов, желательно мало подготовленного к ответственной политической роли президента США, не располагающего устойчивой политической базой в стране и в силу всего этого обреченного на один 4-летний срок пребывания на президентском посту. Идеальным, с точки зрения все тех же неоконсервативных кругов, был кто-либо из демократов-губернаторов одного из южных штатов США, традиционно тяготеющих к правому крылу республиканской партии и нередко в прошлом вызывавших своими действиями серьезный раскол в демократической партии. Такой кандидат демократов мог быть полезен тем, что, оказавшись в Белом доме, продолжал бы подготавливать почву для безболезненного перехода власти к консерваторам и в этом плане заслуживал бы поддержки неоконсерваторов на выборах 1976 г. в большей степени, чем "традиционный" республиканец Форд. Не лежали ли соображения подобного рода в основе неожиданного для многих взлета практически неизвестного стране до февраля 1976 г. губернатора Джорджии Дж. Картера? Не этим ли объясняется поражение на предварительных выборах и выход из борьбы гораздо более популярных, чем Картер, политических деятелей демократической партии, а также поддержка, оказанная ему многими из тех, кто считал себя сторонниками Рейгана? И не в этих ли расчетах таится объяснение конечной победы Картера в ноябре 1976 года?
      После поражения на республиканском съезде и вплоть до въезда в Белый дом нового президента в видимой политической активности Рейгана наступил спад. Однако пассивность его и "рейгановской команды" была обманчивой. Решение добиваться выдвижения кандидатуры Рейгана на пост президента США в 1980 г. было бесповоротным, и к созданию благоприятных условий для этого "рейгановская команда" приступила без промедления. Необходимо было расширить политические контакты Рейгана с местными организациями республиканской партии, для чего была создана "общественная" организация "Граждане за республику", во главе которой был поставлен Нофцигер. Неожиданно ранний выход Рейгана из игры в 1976 г. оставил в его казне 1,5 млн. долл., не использованных в ходе избирательной кампании. Эта огромная сумма, представлявшая собой взносы калифорнийских "отцов-благодетелей", была передана в полное распоряжение Нофцигера, его "общественной организации" и выпускаемого ею бюллетеня с четко поставленной целью оказания содействия всем консервативным кандидатам на выборные посты (кандидатуры на получение финансового вспомоществования определялись узким кругом "рейгановской команды").
      Но оставалась другая, не менее важная проблема - как вытравить из памяти американцев политический экстремизм Рейгана, давший ему прозвище "Мистер Правый"? Как внушить общественному мнению страны, что он является выразителем интересов и другом тех самых "невоспетых" и "забытых" американцев, о чаяниях которых он-де всегда помнил и говорил, а вовсе не ставленником и креатурой монополистического капитала США? Что он истый "народолюбец", всего лишь придерживающийся консервативных взглядов на отношения между правительством и народом и на роль США в современном сложном и противоречивом мире? "Рейгановская команда" нуждалась в идее, способной доказать широкой американской общественности, что в своем стремлении попасть в Белый дом Рейган движим не личными корыстными интересами и неудовлетворенным тщеславием, а желанием быть полезным "простому люду". Такая идея была "позаимствована" у бывшего футболиста, а ныне члена палаты представителей конгресса США Дж. Кемпа, и заключалась она в общих чертах в том, что снижение налогов должно неизбежно привести к возрождению деловой активности и экономическому подъему.
      Радужная перспектива рисовалась следующим образом: снижение налогов, сопровождаемое ослаблением государственного контроля за частнопредпринимательской деятельностью и сокращением расходов на содержание государственного аппарата, стимулирует производство, что, в свою очередь, увеличит количество рабочих мест и объем производимой продукции. Это в конечном счете сократит темпы роста инфляции и обеспечит поступление в государственную казну дополнительных средств в объеме, позволяющем ликвидировать дефицит бюджета. Критики, среди которых было немало крупных экономистов, в том числе и лауреатов Нобелевской премии, утверждали, что сокращение налогов при одновременном резком повышении расходов на военные нужды (а необходимость этого в условиях якобы "растущего отставания США от СССР по стратегическим вооружениям" подчеркивалась во всех внешнеполитических заявлениях Рейгана) приведет к еще большему дефициту бюджета и сокращению ассигнований на невоенные нужды, в первую очередь на здравоохранение, социальное обеспечение и образование. Нельзя было не согласиться с Дж. Бушем, тогда еще конкурентом Рейгана в борьбе за Белый дом, метко назвавшим примитивные экономические выкладки рейгановцев "экономикой, основанной на шаманских заклинаниях"47.
      Внешнеполитический курс администрации Картера в целом, его региональные особенности и концептуальные основы стали объектом разгромной критики со стороны правоконсервативных политических кругов США чуть ли не с первых недель пребывания президента в Белом доме. Внеся по рекомендации своих советников (дабы не отпугнуть своей агрессивностью основную массу американцев) незначительные коррективы в жесткие формулировки своих внешнеполитических заявлений по проблеме ограничения стратегических вооружений и перспективам переговоров с Советским Союзом, Рейган по-прежнему обвинял администрацию Картера в "моральном разоружении", в проведении "примиренческого" курса на международной арене, заявляя, что он слышит "жалкое постукивание зонтика Невилля Чемберлена по булыжным мостовым Мюнхена"48. Рейгановские советники и помощники нащупали ностальгическую тоску консервативно настроенной части американцев по "старым, добрым временам, когда "никто и нигде не решался наступать на мозоли Соединенным Штатам" и когда их "все боялись и уважали". Ведь как приятно было осознавать, что у всех сложных экономических и внешнеполитических проблем современности есть простые решения, не требующие особого напряжения ни сил, ни ума.
      Несмотря на то, что по меньшей мере 10 республиканцев, включая Рейгана, претендовали на роль кандидата партии в президенты США, предугадать исход состоявшегося в июле 1980 г. в Детройте съезда не представляло особой сложности. На протяжении всех предшествующих месяцев борьбы в ходе предварительных выборов в 33 штатах Рейган не уступал лидерства никому, а в зале работы съезда контроль за развитием событий со стороны представителей "рейгановской команды" был настолько исключающим любые неожиданности, что небольшая группа делегатов, представлявшая умеренное крыло партии, даже не пыталась создать хотя бы видимость оппозиции: они молча наблюдали за происходящим. "Я напуган до смерти перспективой того, что он может быть избран, - говорил один из американцев, знавших Рейгана еще по его деятельности в качестве губернатора Калифорнии. - Меня больше всего беспокоит то обстоятельство, что он такой поверхностный человек. Он актер. Он циркулирует повсюду, делая по шесть или восемь выступлений в день, говоря одно и то же, зачитывая все эти свои факты со своих карточек. Создается впечатление, что у него условный рефлекс, как у павловских собак"49.
      Оснований для такого испуга было немало. Достаточно было, в частности, ознакомиться с утвержденной съездом платформой республиканской партии, особенно с той ее частью, в которой речь шла о "немедленном увеличении расходов на оборону". Почти каждый из пунктов предложенной Рейганом программы строительства американских вооруженных сил начинался словами "немедленно", "скорейшим образом", "не теряя времени": "быстрейшее развертывание строительства мобильных ракетных систем наземного базирования MX", "ускоренное строительство нового стратегического бомбардировщика", "ускоренное развертывание и строительство крылатых ракет наземного, морского и воздушного базирования", "быстрейшая модернизация ядерных средств ближнего радиуса действия", "ускоренное строительство военных кораблей", "активизация усилий в области исследований и развития противоспутникового оружия, систем направленной энергии (лазеров) и использования космоса в гражданских и военных целях", и т. д. и т. п. И хотя, как признавал несколько позднее Картер, "кандидаты в ходе любой кампании утверждают, что русские обладают военным превосходством над Соединенными Штатами", а после окончания кампании эти утверждения оказываются ложными"50, последствия испуга от подобных заявлений и планов сказались в ноябре 1980 г. на количестве тех, кто попросту не захотел или не решился выйти на избирательные участки.
      Результаты выборов 1980 г., преподносившиеся в американской печати под кричащими заголовками "Внушительная победа Рейгана", "Сокрушительное поражение Картера", были не столь уж приятными для республиканской партии и ее кандидата. То, что Картер и демократическая партия потерпели сокрушительное поражение, сомнений не вызывало, и иного исхода выборов быть не могло. Однако не было абсолютно никаких оснований утверждать, что Рейган и республиканцы одержали "убедительную победу". Из 160 с лишним миллионов американцев, имевших право голоса, за Рейгана и выдвинутую республиканской партией политическую и экономическую программу действий сочли возможным проголосовать лишь 43,8 млн. человек. В числе 117 млн. американских избирателей, отказавших Рейгану в поддержке, были 76 млн., не явившихся на избирательные участки по той причине, что ни один из баллотировавшихся на пост президента США кандидатов не отвечал их требованиям. Сокрушительной поражение Картера не было убедительной победой Рейгана, хотя и сделало последнего 40-м президентом США. За кандидатуру Рейгана проголосовали 72% американцев, называвших себя консерваторами, но ему отказали в поддержке больше половины американских женщин, 85% черных избирателей Америки и столько же представителей испаноязычного населения страны. Рейган оказался избранным на пост президента США самым меньшим процентом избирателей за последние 50 с лишним лет: за него проголосовало менее 26,7% американцев, имевших право голоса.
      До официального вступления Рейгана на пост президента США оставалось около двух с половиной месяцев. В один из дней этого "переходного периода" состоялась встреча Картера с Рейганом, в ходе которой, как намечалось, будущий президент США должен был получить исчерпывающую информацию о состоянии дел в области внешнеполитической деятельности уходящей в отставку демократической администрации. Об этой встрече (с явной подтекстовой нагрузкой: "Смотрите, на кого вы меня променяли") рассказывал Картер, потрясенный полным отсутствием у Рейгана интереса к тому, что ему говорилось об ожидавших его сложных государственных проблемах: "Обсуждайте все внешнеполитические и военные вопросы с моим советником Ричардом Алленом впредь до назначения мной государственного секретаря, министра обороны и других членов кабинета", - порекомендовал Рейган Картеру. И только когда речь зашла о Южной Корее, Рейган, по словам Картера, оживился и с завистью прокомментировал решительность, с которой южнокорейский диктатор Пак Чон Хи подавил студенческие волнения, закрыл университеты, а "бунтовщиков" забрил в армию. "Он пробыл со мной около часа, - с плохо скрываемой иронией пишет Картер о Рейгане, - и в целом это была приятная встреча, но я не был убежден, что мы поняли друг друга"51.
      З. Бжезинский тоже вспоминал, как уже после победы Рейгана на выборах 1980 г. дослуживавший остаток своего президентского срока Картер высказал озабоченность по поводу того, что будущий президент США не проявлял особого желания встретиться с представителями уходящей администрации и получить от них хотя бы общую картину ожидающих его внутренних и международных проблем. Как же Рейган собирается править страной? - высказывал вслух свои сомнения Картер. Неужели с помощью правительства, составленного из старых миллионеров, которые образовали его неофициальный "кухонный кабинет"? "Президент откинулся в своем кресле за столом в Овальном кабинете, заложил руки за голову и задумчиво произнес: "Неужели Рейган намеревается править страной подобно тому, как управляют компанией "Дженерал моторе"? Я сказал: "Нет, г-н президент. Они собираются править ею подобно тому, как управляли компанией Крайслер"52, - вспоминал Бжезинский о своем намеке на ожидающее правительство Рейгана банкротство (компания Крайслер потерпела крах).
      В 7 час утра 20 января 1981 г. Картер позвонил Рейгану по телефону, желая довести до его сведения очень важную весть: власти нового Ирана согласились освободить задержанных ими сотрудников посольства США. В ответ Картеру сказали, что Рейган спит и предпочитает, чтобы его не беспокоили.
      Через пять часов после этого в Белый дом вступил новый, 40-й по счету президент США, с пребыванием которого на высшем административном посту будут затем связываться авантюристический внешнеполитический курс, беспрецедентное нагнетание международной напряженности, резкое ухудшение условий жизни широких слоев американских трудящихся и бесконечные политические скандалы в окружении президента.
      Примечания
      1. The Federalist, N LXVIII (from The New York Packet, Friday, 14.III.1788).
      2. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 15, с. 390.
      3. Reagan R., Hubler R. C. Where's the Rest of Me? N. Y. 1981, p. 212.
      4. Ibid., p. 182.
      5. Congressional Record. 80th Congress, Ist Session, vol. 93, p. 2900.
      6. Sсlar R. Movie-made America; How the Movies Changed American Life. N. Y., 1975, p. 262.
      7. New Republic, 1.XI.1980, p. 21.
      8. Newsweek, 21.VII.1980, p. 29.
      9. Esquire, August 1980, p. 28.
      10. Atlantic. October 1980, p. 40.
      11. Reagan R., Hubler R. C. Op. cit., pp. 300 - 301.
      12. Любопытная деталь, характеризующая отношение Рейгана к выведшим его "в люди" представителям "большого бизнеса" США, была подмечена журналистом Л. Барретом, автором вышедшей в 1983 г. книги "Азартные игры с историей; Рональд Рейган в Белом доме". Имея возможность неоднократно встречаться и беседовать с Рейганом, Баррет обратил внимание, что тот именовал Д. Эйзенхауэра "Айком", а Дж. Форда - "Джерри", однако председатель правления директоров компании "Дженерал электрик" продолжал и много лет спустя оставаться для Рейгана "мистером Кординером".
      13. Reagan R., HubIer R. C. Op. cit., p. 305.
      14. Ibid., p. 307.
      15. Esquire. August 1980, p. 29.
      16. Smith H., Clymer A., Silk L., Lindsey R., Burt R. Reagan the Man, the President. N. Y. 1980, p. 37.
      17. Newsweek, 21.VII.1980, p. 31.
      18. Esquire, August 1980. p. 30.
      19. Reagan R., Hubler R. C. Op. cit., pp. 342 - 358.
      20. Evans R., Novak R. The Reagan Revolution. N. Y. 1981, pp. 29 - 30.
      21. Esquire, August 1980, p. 30.
      22. Atlantic, October 1980, p. 41.
      23. RWR: the Official Ronald Wilson Reagan Quote Book. St. Louis Park (Minn.). 1980, p. 20.
      24. National Journal, 19.VII.1980, p. 1181.
      25. Esquire, August 1980, p. 30.
      26. RWR, p. 12.
      27. US News and World Report, 17.XI.1980, p. 51.
      28. National Journal, 19.VII.1980, p. 1181.
      29. RWR, pp. 25, 36, 38.
      30. Harper's Magazine, February 1976, p. 10.
      31. Newsweek, 22.V.1967, p. 20.
      32. International Herald Tribune, 5.III.1968.
      33. Newsweek, 10.VII.1967, p. 31.
      34. Ibid., 25.IX.1967, p. 12.
      35. Washington Journalism Review, January-February 1981, p. 27.
      36. National Journal, l9.VII.1980, p. 1178.
      37. Time, 20.X.1980, p. 27.
      38. Harper's Magazine, May 1982, p. 32.
      39. Ibid., p. 39.
      40. Witcover J. Marathon; the Pursuit of the Presidency, 1972 - 1976. N. Y. 1977, pp. 92 - 93.
      41. New York Times. 6.X.1980, p. 120.
      42. International Herald Tribune, 11.III.1976.
      43. Ford G. A Time to Heal. N. Y. 1979, p. 294.
      44. Drew E. The American Journal: the Events of 1976. N. Y. 1977, pp. 64, 81.
      45. Newsweek, 24.V.1976, р. 34.
      46. Drew E. Op. cit., pp. 448 - 449.
      47. См., в частности, Time, 28.VII.1980, р. 16.
      48. Newsweek, 5.III.1979, p. 30.
      49. New York Times Magazine, 29.VI.1980, p. 34.
      50. International Herald Tribune, 11 - 12.X.1980.
      51. Carter J. Keeping Faith. Memoirs of a President. N. Y. 1982, p. 578.
      52. Brzezinski Z. Power and Principle. Memoirs of the National Security Adviser, 1977 - 1981. N. Y. 1983, p. 513.
    • Яковлев Н. Н. Из истории клана Кеннеди
      By Saygo
      Яковлев Н. Н. Из истории клана Кеннеди (начало) // Вопросы истории. - 1970. - № 9. - С. 113-128.
      Яковлев Н. Н. Из истории клана Кеннеди (окончание) // Вопросы истории. - 1970. - № 10. - С. 128-148.
      Январский номер американского общественно-политического журнала "Commentary" за 1970 г. открыла громадная статья под заголовком "Кеннедизм". Буржуазная печать США вступила в 70-е годы, пополнив свой терминологический арсенал этим понятием. Если оно реально, то как будто бы с годами "кеннедизм" не только не утрачивает своего значения, но и превращается в определенную политическую платформу для сил, пытавшихся формировать курс Вашингтона в начале 60-х годов. Взявшись растолковывать смысл этого термина, прагматисты из редакции "Commentary" отмечают, что данному политическому течению предстоит новая жизнь, хотя "пока трудно предрекать его расцвет". Журнал "Вопросы истории" уже обращался к деятельности президента Джона Ф. Кеннеди1; тогда в соответствующих очерках была предпринята попытка объяснить суть его политики, а также раскрыть генезис того явления, которое именуют "кеннедизмом". В целом сущность линии Дж. Кеннеди заключалась в том, чтобы обновленными методами правления укрепить внешнеполитические позиции США.
      В помещаемом ниже очерке рассматривается, как развивались далее идеи Дж. Кеннеди, в первую очередь его братом Р. Кеннеди, занимавшим ответственные должности и претендовавшим на пост президента. "Commentary" ставит вопрос так: "Кеннедизм является утверждением права тех, кто должным образом обласкан свыше - образованием, воспитанием, драгоценной высшей целью и, да, рождением, если это необходимо, - править... Одним из величайших парадоксов нашего времени явится тот, что в большую часть 60-х годов этого десятилетия опрометчивых бурь, иногда именуемых "революционными", - и, несомненно, идеологически эгалитарных, в американском обществе укреплялся невиданный прежде взгляд, который приличествует разве лишь истинно иерархическому социальному строю, томящемуся по имперскому величию... Возможно, Америка действительно стала жить в климате великой консервативной империи". Все было достигнуто, заключает "Commentary", "элегантным правлением", введенным в обиход Дж. Кеннеди. Но самое "требование элегантного правления является реакционным, независимо от радикальной фразеологии, в которую оно может быть облечено"2. В этом нагромождении разностильных по смыслу фраз, порою претенциозных, порою надуманных, а порою тривиальных, отражено мнение их автора, редактора "Harper's Magazine",, журнала, не обвинявшегося ранее в "еретических суждениях" с точки зрения официального Вашингтона. Пока что историку достаточно констатировать, что уже существует понятие "кеннедизм" и что вокруг него идет идеологическая борьба, а пули, поразившие братьев Кеннеди, не прикончили исповедовавшееся ими кредо. Однако эти пули, выпущенные из дешевого оружия и оборвавшие жизнь братьев Кеннеди, породили множество версий об обстоятельствах убийства, вызвали значительное разномыслие относительно "вклада павших" в американскую политику и, наконец, подняли спекулятивные предположения о целях, преследовавшихся президентом Дж. Кеннеди и сенатором Р. Кеннеди. Все это значительно осложнило, хотя и не остановило, работу профессиональной исторической мысли в оценке США 60-х годов. Во всяком случае, говоря о возникновении "кеннедизма", никак нельзя обойти молчанием драматические обстоятельства гибели братьев Кеннеди. Вопрос заключается лишь в том: как вписывается смерть Кеннеди в жизнь "кеннедизма"? Постараемся придерживаться проверенных фактов, не избегая в то же время ссылок на имеющиеся противоречивые концепции. При таком подходе обнаружится и соответственная ценность последних.
      1. Несколько слов об Освальде, Руби и других
      22 ноября 1963 г. в Далласе был убит президент Дж. Кеннеди. Не прошло и трех часов, как полиция Далласа объявила, что убийца, некий Освальд, пойман и его допрашивают в городском полицейском управлении. Сыщики делали достоянием гласности данные о задержанном по мере их сбора. Представители прессы, радио и телевидения штурмом взяли здание управления. Им никто особенно и не препятствовал. Вместе с журналистами в здание имел свободный доступ почти любой, кто хотел взглянуть на задержанного. На третьем этаже, где допрашивали Освальда, в коридорах скопилось более 300 корреспондентов. Освальда водили на допросы и с допросов через густую толпу журналистов, которые коршунами набрасывались на арестованного, требуя одновременно ответа на сотни вопросов. Освальд с кривой ухмылкой, не сходившей с его лица, с трудом отстранялся от них.
      В местном отделении Американского союза демократических свобод (АСДС) вскоре после задержания Освальда узнали, что он просит адвоката. Председатель местного отделения АСДС Г. Олдс осведомился у следователя капитана Фритца, разъяснены ли арестованному его права, и выразил готовность немедленно оказать содействие Освальду как члену АСДС. Фритц ответил, что задержанный отклонил сделанные ему предложения о юридической помощи. Тогда Олдс счел необходимым явиться в полицейское управление, где его после некоторого препирательства с полицейскими чинами направили к судье второго участка Далласа Д. Джонстону, наблюдавшему за ведением следствия. Судья заверил Олдса, что Освальд отказался от услуг защитника. Он солгал. Напротив, Освальд, потерпев неудачу связаться по телефону с известным адвокатом Абтом, заявил, что просит прислать адвоката от АСДС.
      На пресс-конференции в подвале полицейского управления, проведенной в ночь на 23 ноября, прокурор Вейд рассказал, что Освальду предъявлено обвинение в убийстве президента, что действовал он один и следствие собрало о нем достаточно изобличающих материалов. Прокуратура, заверил Вейд, имеет возможность поддержать обвинение в суде. Он явно хвастался оперативностью вверенного ему полицейско-следственного аппарата.
      Судья Джонстон глубокой ночью решил формально предъявить Освальду обвинение в убийстве президента. Пометив время 1 час. 35 мин. 23 ноября, Джонстон зачитал постановление об этом. Освальд запротестовал, требуя адвоката. Судья ответил, что он получит любого адвоката. Арестованный уже слышал это.
      Необычна процедура предъявления обвинения. Дж. Бишоп, автор книги "День, когда был убит Кеннеди" (около 700 страниц, и все - только о дне 22 ноября 1963 г.), не сомневается в виновности Освальда. Но и он замечает: "Арестованный мог кричать, как только мог, требуя адвоката, или вопить о своей невиновности, и никто не услышал бы, кроме полицейских, считавших его виновным. Исход слушания был бы одинаковым в любом случае (при открытых или закрытых дверях. - Н. Я.)"3. Из Далласа шло сообщение за сообщением: вина Освальда очевидна!
      Президент Л. Джонсон отдал категорическое указание Э. Гуверу - рассмотрение дела Освальда поручается Федеральному бюро расследования (ФБР). Президент не учитывал, что юридически ФБР не могло подменить органы юстиции штата Техас. Вейд и начальник полиции Далласа Керри отвергли поползновения из Вашингтона изъять дело из компетенции штата и передать в руки федеральных властей. Они допустили сотрудников ФБР на допросы и позволили им с разрешения следователя задавать вопросы арестованному. Между прокуратурой Далласа и ФБР сложились крайне напряженные отношения. Керри дознался, что ФБР давно вело досье на Освальда, но перед приездом президента не поставило в известность полицию города о "потенциальной опасности" подозрительного человека. При желании полицейские власти Далласа могли свалить ответственность за убийство президента на ФБР.
      По существующей в Далласе практике после полицейского дознания арестованный передается на время ведения следствия шерифу, который помещает его в окружную тюрьму. Вечером 23 ноября Керри оповестил журналистов, что утром следующего дня Освальда переведут из полицейского управления в окружную тюрьму. Около трех часов ночи неизвестный сообщил по телефону в местный отдел ФБР, что некий таинственный комитет "решил убрать человека, убившего президента". Аналогичное предупреждение было передано по телефону ив канцелярию шерифа. Керри информировали об обоих предупреждениях.
      Утром 24 ноября Освальд был убит на глазах десятков миллионов телезрителей и в присутствии более 70 полицейских. На стрелявшего набросились, повалили и вырвали пистолет. Из-под навалившихся полицейских он прохрипел: "Вы знаете меня, я Джек Руби!" Его, владельца двух ночных клубов, сомнительного субъекта, хулигана и драчуна, действительно хорошо знали. По оценке Керри, не менее 50 полицейских из 1 175 чел. личного состава полиции города поддерживали с ним знакомство.
      Руби арестовали, втолкнули в лифт и повезли на допрос. Сопровождавший полицейский сочувственно заметил: "Джек, ты наверняка убил его". "Я хотел выстрелить трижды", - ответил Руби. Почему он стрелял? Руби разглагольствовал, отчего он решился на такой шаг: "Кто-то должен был сделать это, вы, ребята, не могли... Самодовольный, высокомерный коммунист... Хитрый и злобный..."4. Когда повели следствие по делу Руби, он выдвинул трогательную версию: убил, чтобы избавить горячо любимую им семью Кеннеди, в первую очередь Жаклин, от тяжких переживаний во время процесса над Освальдом. Сколько ни бились, он стоял на своем. Зародились подозрения, вменяем ли подследственный. Вокруг него захлопотали психиатры.
      В начале марта 1964 г. Руби предстал перед судом в Далласе по обвинению в умышленном убийстве Освальда. Случайно выяснилось, что судья Д. Браун в 1959 г. рекомендовал Руби в торговую палату Далласа. В таком случае судье нужно было бы отстраниться от ведения дела, но он отказался, объяснив, что тогда "не знал по-настоящему" Руби5.
      Представители правосудия - судья Браун, неспособный поддержать не только порядок в зале, но и уважение к отправлению правосудия (чего стоит его просьба к защитнику: "Сделай одолжение, говори проще, оставь эту свинскую латынь!"), суровый прокурор Вейд (в 1963 г. он поставил национальный рекорд - по 93,5% его дел вынесен обвинительный приговор), щеголь адвокат Белли из Сан-Франциско (взялся защищать бесплатно, домогаясь известности) - должны были сказать свое слово по делу Руби. Самой малозначительной фигурой был сам подсудимый. За семь дней процесса ему дали произнести на суде лишь несколько слов: в ответ на вопрос судьи, признает ли себя виновным: "Не признаю, ваша честь". Они утонули в ниагаре слов, низвергавшихся обвинением и защитой.
      В судебном заседании исследовался лишь один вопрос - о вменяемости Руби в момент совершения преступления. Защита не вскрыла, как работал мозг подсудимого, но предъявила записи его мозговых волн (200 метров ленты). Защитник доказывал, что его клиент невменяем, болен психомоторной эпилепсией. В суд вызвали крупнейших специалистов по эпилепсии. Они с готовностью защищали теоретические основы своих научных воззрений, забыв о подсудимом. Диспут получился весьма ученый. Звезда защиты доктор М. Гуттмахер сообщил, что отец Руби "неграмотный иммигрант-пьяница", что с 12 лет Руби не жил в семье и рос у чужих людей. Мать - шизофреничка, брат страдал депрессивным психозом, сестра тоже. Кеннеди для Руби - идеал, глава благополучной семьи, и его трагическая смерть разрушила внутреннее "я" подсудимого. Вот Руби и убивает. "Быть может, в этой любви к президенту таились скрытые тенденции гомосексуалиста?" - осведомился Белли. "Полагаю, что есть показания в пользу этого", - заверил Гуттмахер. И дальше в том же духе: непристойности на "научном" жаргоне. Обвинение, помимо психиатров, провело через суд вереницу полицейских, показывавших, что Руби был вменяем. Белли неистовствовал. Еще в начале процесса он заявил Руби: "Дело трудное. Жюри - собачий выводок. Мы все равно будем апеллировать. Ты сиди смирно, а я поведу все".
      В заключительной речи прокурор Вейд потребовал смертной казни для подсудимого. Он взывал к присяжным: "Если вы освободите этого человека, вы отбросите цивилизацию на сто лет назад". Выслушав заклинания прокурора, присяжные заседатели удалились на совещание, которое продолжалось более 25 часов. 14 марта жюри вынесло вердикт: Руби виновен в умышленном убийстве. Суд приговорил его к смертной казни. Когда заключенного уводили, Белли провозгласил на весь зал: "Поздравляю присяжных с победой фанатизма... Не беспокойся, Джек. Мы апеллируем. Мы будем апеллировать в самый высокий суд на Земле!" Колесо судебной машины завертелось.
      2. Комиссия Уоррена
      В первые часы после убийства президента Джона Кеннеди губернатор Коннели на госпитальной койке сумрачно заметил: "Мы допустили возникновение такой обстановки, когда фашизм и экстремизм вошли в моду... Мы все вынуждены страдать от ненависти и нетерпимости, пронизывающих общество сверху донизу.., что и проявилось здесь в пятницу. Ведь это только один эпизод"6, Коннели пока не имел никаких сведений об обстоятельствах преступления, кроме непосредственных крайне болезненных ощущений, ибо его рана давала о себе знать. В обыденной жизни первые впечатления чаще всего самые верные. Иное дело - в сфере высокой политики.
      29 ноября 1963 г. президент Л. Джонсон создал комиссию, возглавленную председателем Верховного суда США Э. Уорреном, для расследования убийства Кеннеди, В нее вошли семь человек, в том числе два сенатора, два конгрессмена, А. Даллес, и Д. Макклой. Работа была закончена 24 сентября 1964 года. Доклад комиссии занял 469 страниц основного текста и 408 страниц приложений. В дополнении к нему опубликовано 15 томов свидетельских показаний 552 человек и 11 томов документов.
      Комиссия пришла к заключению: "Выстрелы, которыми был убит президент Кеннеди и ранен губернатор Коннели, были произведены Ли Харви Освальдом... На основании данных, имеющихся в ее распоряжении, комиссия считает, что Освальд действовал в одиночку". Почему он пошел на убийство? Комиссия, не дала на это четкого ответа, ограничившись указанием: у Освальда не было рациональных мотивов "по критериям разумных людей"7.
      Официальная версия убийства Кеннеди подверглась и подвергается атакам справа и слева8. Американские ультра не устают сокрушаться, почему убийство не было объявлено "коммунистическим заговором". Они исходят из своей логики, по которой тогдашний председатель Верховного суда Э. Уоррен - коммунист. В то же время создано множество теорий, объясняющих убийство президента происками правых сил. Теории эти обосновываются фактами, не получившими, по мнению авторов этих теорий, должной оценки или вообще не рассмотренными комиссией Уоррена.
      Написано множество книг и статей, в которых поставлен под сомнение центральный тезис комиссии, что Освальд якобы действовал в одиночку. Т. Бьюкенен, живущий в Англии, разработал версию о том, что за убийством Кеннеди стоит американский нефтяной магнат "X"9. Вслед за ним выступил И. Йостен с книгой "Освальд: убийца или козел отпущения?". Эти две первые книги об убийстве Кеннеди, вышедшие в 1964 г., отличались большими преувеличениями и не нашли серьезного читателя. Известные английские общественные деятели Б. Рассел, лорд Бойд Орр, Дж. Б. Пристли, профессор Х. Трейвор-Роуппер, М. Фут, К. Мартин и другие учредили "Комитет: кто убил Кеннеди?" Комитет, сказал Б. Рассел, "считает, что никогда не было более подрывного, непатриотического и опасного курса для безопасности США и всего мира, чем попытка правительства США укрыть убийцу их недавнего президента".
      Первой реакцией на первые сомнения явилась книга члена комиссии Уоррена конгрессмена Дж. Форда "Портрет убийцы". Автор расхвалил себя и своих коллег, явно прибегнув к гиперболам. "Монументальные достижения комиссии президента будут возвышаться, как Гибралтар, в документальной литературе грядущих веков", - свидетельствовал он. Только одно обстоятельство вызывает по меньшей мере удивление: прокуратура штата Техас доложила комиссии, что Освальд с 1962 г. состоял на службе ФБР под N 179, получая 200 долларов ежемесячно. В момент ареста он все еще был агентом ФБР. Поразительное сообщение! Однако комиссия пальцем о палец не ударила, чтобы выяснить, так ли обстояло дело в действительности. Сообщение прокуратуры списали по статье "грязных слухов"10.
      В октябре 1965 г. известный американский журналист С. Фокс выпустил книгу "Не получившие ответа вопросы по поводу убийства президента Кеннеди". В июне 1966 г. к сомневающимся прибавился молодой американский ученый Э. Эпштейн, развернувший защищенную им диссертацию в книгу, названную "Расследование". Он утверждает, что работа комиссии Уоррена была "предельно поверхностной". Автор обратил внимание на скверную организацию дела: члены комиссии, занятые своими прямыми обязанностями, могли уделить расследованию только некоторую часть времени. Между тем комиссии поставляли материалы 28 правительственных ведомств, снабдивших ее документами, которые заняли около восьми кубических метров. Рассмотрение и оценка всех материалов легли на плечи юристов, привлеченных к работе.
      А они избегали заниматься сложными вопросами, сосредоточив усилия лишь на доказательстве вины Освальда. Но даже в этой ограниченной сфере, замечает Эпштейн, было сделано далеко не все: "Так, например, имелось свидетельство очевидца о возможном втором убийце, которое никогда не дошло до сведения комиссии, хотя материал представило ФБР". В то же время Уоррен отказался ознакомиться с досье ФБР об Освальде. Сославшись на "национальные интересы", он отослал досье назад в ФБР, удовлетворившись заявлением Э. Гувера о том, что Освальд никогда не работал в этой организации. В сущности, такой подход означал, подчеркивает Эпштейн, что "ФБР поверили на слово". Был или не был Освальд агентом ФБР, комиссия так и не проверила. Перечислив еще множество странностей в работе комиссии и изучив обстоятельства убийства, автор заявил: "Существуют веские доказательства того, что Освальд не мог действовать в одиночку... Отстаивая свою версию истины, комиссия Уоррена стремилась разубедить народ и охранить национальные интересы"11.
      Известный американский журналист Ф. Кук в обстоятельной статье в журнале "The Nation" в июле 1966 г. вернулся к тому, что вызывало сомнение с самого начала. Он указал, что Освальд не мог за 5,6 секунды произвести приписанные ему три прицельных выстрела, а комиссия Уоррена наделила его качествами сверхстрелка. Кук настаивает, что 22 ноября 1963 г. в Далласе раздалось больше трех выстрелов. "Никакого глубокого расследования, которое могло бы дать ответ на этот вопрос, - заметил Кук, - проведено не было, а это означает, что человек, чья пуля оборвала жизнь президента Кеннеди, находится на свободе"12.
      Декан философского факультета Калифорнийского университета профессор Р. Попкин вначале написал рецензию на работу Эпштейна, а затем выпустил собственную книгу, в которой потребовал расследования, "независимого от правительства США, очевидно, являющегося заинтересованной стороной". Подвергнув критике доклад комиссии Уоррена, профессор нашел, что в Далласе должен быть двойник Освальда. Он предупреждал, что "каменное молчание" в деле убийства президента к добру не приведет13.
      Громадный толчок дал кампании против доклада комиссии Уоррена нью-йоркский юрист Марк Лейн. Правдолюбец в стиле американских "разгребателей грязи" начала XX в. давно подыскивал дело, которое с такой же силой прозвучало бы в наше время. Заступник бедняков, юрист, защищавший клиентов против полиции, лихоимства властей, жадных домовладельцев, Лейн получил известность в той части Гарлема, которая граничит с кварталами белого населения. В 1960 г. его избрали в легислатуру штата Нью-Йорк от этого района, заселенного городской голытьбой. Он боролся за гражданские права угнетенного негритянского народа, идя на личный риск. На собрании в Восточном Гарлеме в него бросили жестянку из-под пива, а в заповеднике расизма - штате Миссисипи - Лейна и местного негритянского лидера арестовали за одновременное пребывание в сегрегированной комнате в аэропорту. Летом 1962 г. Лейн объявил, что не будет переизбираться в легислатуру, а посвятит себя написанию книги, дабы сделать "вклад в борьбу за мир".
      Наблюдая по телевизору за происходившим в Далласе после гибели Кеннеди, Лейн был потрясен нарушением прав арестованного, а затем убитого Освальда, когда тот находился под стражей. Он немедленно встал на защиту правосудия, попранного местной полицией, и высказал свое мнение в печати. Мать Освальда назначила Лейна защищать интересы убитого сына. Комиссия Уоррена отказалась признать его официальным адвокатом, но разрешила выступить перед ней со своими показаниями. Лейн использовал предоставленное ему право. 15 августа 1966 г. появилась его книга "Торопливое суждение" - фронтальный удар по всей работе и выводам комиссии Уоррена.
      В книге поставлен ряд вопросов. Автор отмечает, что 58 из 90 свидетелей убийства слышали выстрелы не из книжного склада, а с поросшей травою насыпи, находящейся по правой стороне улицы. Свидетель, кочегар Бреннан, давший полиции поразительно точное описание Освальда, хотя видел его с расстояния в 40 м от здания и в полумраке комнаты на шестом этаже, вечером в тот же день не смог опознать его в полицейском управлении. Разумеется, побеседовав с сотрудниками ФБР, он "освежил" свою память уже после убийства Освальда и без всяких сомнений сказал, что видел в окне именно его. Шаг за шагом Лейн опровергал официальную версию убийства Кеннеди. Как и Эпштейн, Лейн полагал, что в президента стреляли и спереди. Следовательно, было по крайней мере двое убийц.
      Лейн заклеймил работу комиссии Уоррена: "Если комиссия покрыла себя позором, то так же опозорено и федеральное правительство". Свою книгу он закончил грозно: "Прецедент доклада комиссии Уоррена будет подрывать закон и бесчестить тех, кто написал его, намного больше, чем тех, кто хвалит доклад"14.
      Книга М. Лейна послужила поводом для нового обсуждения доклада Уоррена. В США раздавались настойчивые голоса о необходимости провести новое расследование трагедии в Далласе. Тогда близкий к правительственным кругам журнал "United States News and World Report" выступил с серией материалов в поддержку официальной версии. Журнал напечатал интервью с советником комиссии Уоррена А. Спектором, который повторил известные доводы в пользу того, что лишь один Освальд участвовал в убийстве президента. Рентгеновские снимки Джона Кеннеди после ранения действительно не были представлены комиссии Уоррена, ибо Р. Кеннеди "отказался показать их кому-либо". Что до комиссии, то "из уважения к памяти покойного президента было решено не требовать их; комиссия заключила: фотографии и рентгеновские снимки не были безусловно необходимыми". Отвечая на вопрос, целесообразно ли открыть новое расследование, А. Спектор заявил: "Я не выскажусь против него, равным образом я против ограничения работы любого ученого, занимающегося рассмотрением и анализом работы комиссии, и его право - не соглашаться с ее выводами"15. 29 октября 1966 г. семья Кеннеди передала в национальный архив материалы вскрытия и посмертные рентгеновские снимки 35-го президента, оговорив, что доступ к ним возможен только с ее разрешения16.
      Тем временем приговоренный к смерти Дж. Руби взывал к правосудию. Он повторно обращался к комиссии Уоррена с просьбой выслушать его. 7 июня 1964 г. Уоррен в сопровождении одного члена комиссии, Дж. Форда, встретился с Руби в тюрьме Далласа. При беседе присутствовали полицейские чины Далласа. Осужденный просил перевезти его в Вашингтон, где он скажет "правду", ибо "моя жизнь здесь в опасности". Руби повторял, что хочет сказать, почему совершил убийство, но "здесь об этом нельзя говорить". Верховный судья отказался перевезти Руби в Вашингтон, мотивируя тем, что это привлекло бы "всеобщее внимание" и потребовало бы дополнительной охраны в самолете.
      В октябре 1966 г. апелляционный суд по уголовным делам штата Техас отменил приговор Руби по формальным основаниям, вернув дело на пересмотр. Осужденный не дождался нового слушания: 3 января 1967 г. он умер в тюремной больнице. Официальный диагноз - рак. Руби написал несколько писем, они были изъяты охраной, а после его смерти проданы с аукциона. В одном из них, проданном за 950 долл., Руби клялся в своей невиновности, жаловался и яростно бранился по адресу "нациста худшего сорта Л. Джонсона".
      Пространно рассуждая об обстоятельствах убийства Кеннеди (письмо заняло 33 страницы), Руби писал: "Разве не удивительно, что Освальду, почти не работавшему всю жизнь, посчастливилось получить должность в здании книжного склада за две недели до приезда президента в Даллас, хотя об этой поездке не знал сам президент? Как же эта мелкая сошка, Освальд, узнал о приезде президента в Даллас? Только один человек мог знать об этом за несколько недель, ибо он и организовывал поездку президента... Единственный, кто выиграл от убийства президента, - Джонсон... Если Джонсон был так расстроен по поводу Кеннеди, то почему он не сделал что-либо для Роберта Кеннеди? Он, однако, только обижал его"17.
      После смерти Руби М. Лейн активизировал свою деятельность. Он удвоил выступления по радио, телевидению, на митингах, в газетах, и не только в США, но и в других странах (Лейн объездил с лекциями 15 стран). Через месяц после кончины. Руби "Playboy" опубликовал "Откровенный разговор с неистовым юристом, автором "Торопливого суждения", документального, лучше всех распродающегося обвинения доклада Уоррена". В сжатом виде Лейн повторил там основные тезисы своей книги, отметив, что нет "убедительных доказательств того, что Освальд был больше, чем зрителем на месте убийства президента".
      В национальном архиве, сообщил Лейн, собрано 1 555 досье по делу об убийстве Кеннеди. 508 из них засекречены, некоторые - на 75 лет. Сотрудники журнала особенно интересовались мнением Лейна об отношении семьи Кеннеди к докладу комиссии Уоррена. После того, как Х. Трейвор-Роупер выступил с критикой доклада в "Sunday Times", сказал Лейн, он дал мне знать, что косвенно получил весточку от сенатора Роберта Кеннеди: "Продолжайте хорошее дело..." "Примечательно, - отмечал Лейн, - что когда бы кого-либо из Кеннеди ни спрашивали о докладе Уоррена, ответ гласил: "Я не читал его, но согласен с ним". Они не читали его! Для меня эти заявления значат: Кеннеди держат руки развязанными и выигрывают время в ожидании, когда смогут сказать: "Теперь мы прочли доклад и нашли, что он лжив".
      Касаясь утверждений Руби о причастности Л. Джонсона к убийству Кеннеди, Лейн заявил: "Я не думаю, что президент Джонсон как-то замешан в убийстве, однако пока не станут известны все факты, я не могу подкрепить мое неверие доказательствами". Лейн выразил убеждение, что доклад Уоррена полностью дискредитирован, сославшись на результаты опроса населения в октябре 1966 г.: только один из трех американцев все еще верил в правдивость этого доклада. Высказав мнение, что доклад Уоррена "не переживет следующих шести месяцев", Лейн пожаловался редакции "Playboy", что ФБР притесняет его: в национальном архиве он обнаружил 35 досье ФБР с записями его выступлений, а его телефонные разговоры подслушиваются18.
      Накал страстей вокруг доклада комиссии Уоррена привел к тому, что поиски истины в деле убийства президента превратились в прибыльный бизнес. В конце 1967 г. журналисты Р. Льюис и Л. Шиллер выпустили книгу с характерным названием: "Стервятники и критики доклада Уоррена". Они поддержали абсолютно все выводы официального расследования. Р. Льюис и Л. Шиллер обратили внимание на такое совпадение: в США книгу М. Лейна опубликовало издательство "Холт, Рейнхарт энд Уинстон", печатающее также труды его архиврага Э. Гувера. Книга, разошедшаяся в твердом переплете тиражом в 225 тыс. экземпляров, не поддающиеся учету издания в мягком переплете и их переводы, демонстрации фильма по книге (фильм идет два с половиной часа, Лейн играет в нем роль защитника Освальда), наконец, многочисленные платные лекции дали автору изрядный доход. Аналогична история Эпштейна. "Финансовые выгоды, - напомнили Р. Льюис и Л. Шиллер, -: совпавшие с известностью автора хорошо продаваемой книги, более чем компенсировали Эпштейна за нападки на его самые прочные теории"19.
      Критики критиков доклада Уоррена, разумеется, не унимаются. Один из авторов политического детектива "Семь дней в мае", Ф. Нибел, хорошо знающий особенности жанра, обрушился на новичка Эпштейна: "Я скоро пришел к выводу, что Эпштейн повинен в тех же грехах, в каких он обвинял комиссию Уоррена, - извращениях, игнорировании документов, тенденциозном отборе фактов, дабы они соответствовали его теориям. В худшем случае Эпштейн написал опасно лживую книгу. В лучшем случае он повинен в том, в чем обвиняет комиссию Уоррена, - поверхностном расследовании"20.
      К тому же соперники по вскрытию истины М. Лейн и Э. Эпштейн не поладили друг с другом. Их книги вышли почти одновременно, и им пришлось делить славу. Позднее Лейн заметил: "Книга Эпштейна имеет один недостаток. Заявления, которые исходят от членов комиссии, нельзя проверить: Эпштейн не использовал записывающую аппаратуру. Я предлагал ему скрытый магнитофон. Он отказался, заявив, что это будет неэтично. Поскольку нет доказательств, возникают серьезные вопросы". Эпштейн отрицает, что Лейн обращался к нему с таким предложением. "Я могу только предположить, что Лейн - лжец"21, - говорит он.
      3. Книга Манчестера
      Профессиональный публицист Уильям Манчестер принадлежал к ближайшему окружению Дж. Кеннеди. Он сотрудничал во всех ведущих американских общественно- политических журналах, был автором семи книг. В сентябре 1962 г. увидел свет его лирический рассказ-книга "Портрет президента: Джон Ф. Кеннеди в профиль"22.
      Смерть президента от руки убийцы и убийство убийцы глубоко потрясли Манчестера. "В недели, - скорбно писал он после похорон Дж. Кеннеди, - последовавшие за трагедией, я просыпался ночами, все еще слыша страшный заглушённый рокот барабанов на Пенсильвания-авеню, пришедший из моих снов. Мне казалось, что там, на склоне холма в Арлингтоне, погребены надежды целого поколения. Я дважды побывал на кладбище после похоронной мессы. Каждый раз я вспоминал высказывание Пью Латимора, записанное мною в то светлое утро вступления президента в должность в 1961 году: "В день этот мы милостью божьей вздуем такую свечу.., которая никогда не погаснет". Свет померк в наших жизнях, и я остался бродить во мраке мертвого прошлого"23.
      В начале 1964 г. безысходный мрак прорезал слепящий луч надежды: Жаклин Кеннеди от имени семьи предложила Манчестеру написать книгу о смерти мужа, брата и президента. Предложение было принято с благодарностью. Манчестер прервал работу над историей германских монополий, которую вел на Рейне, и поспешил в США. Тогдашний министр юстиции США Р. Кеннеди подписал договор с автором. Последний обязался к 1968 г. написать книгу на заданную тему. Доходы от книги - Библиотеке Кеннеди, от публикации отрывков в журналах - автору, что впоследствии, между прочим, составило соответственно 5 млн. и 665 тыс. долларов.
      Итак, найден автор и засажен за работу. В договоре оговаривалось, что "члены семьи Кеннеди не будут сотрудничать с любым другим автором, который возьмется за эту тему". Мудрая осмотрительность! Многие публицисты были готовы отстукать на пишущих машинках соответствующую книгу. "Уже пишут множество книг, - сказал как-то Р. Кеннеди, - идет масса информации, в большинстве своем неверной. Множество людей пытаются подзаработать на этом. Поэтому мы решили: пусть все материалы будут доступны только одному человеку"24. Р. Кеннеди был не совсем прав: не все измеряется деньгами, - еще до избрания Манчестера в авторы два публициста, Т. Уайт и У. Лорд, отклонили предложение семьи взяться за написание такой книги25.
      Позиция семьи в отношении будущей книги была недвусмысленно изложена Ж. Кеннеди. 1 октября она писала: "Я избрала мистера Манчестера, ибо уважаю его способности, полагаю, что он объективен и точен... Я не надзираю за его работой и не намерена делать этого. Он закончит рукопись, и она будет опубликована без моей или еще чьей-либо цензуры. Я не желаю определять, кому писать историю. Многие будут писать о прошедшем ноябре, однако серьезным историкам следует подождать выхода книги мистера Манчестера. Эту книгу историки будут уважать". Автор был бесконечно благодарен Ж. Кеннеди за дарованную свободу творчества. Она переслала ему копию письма, процитированного выше, а также Э. Уоррену. Манчестеру выделили стол в здании, где работала комиссия, и открыли неограниченный доступ ко всем ее документам и материалам.
      Тут объявился конкурент - писатель Дж. Бишоп, набивший руку в жанре описания убийств президентов. Он только что выпустил и быстро распродал книжку "День, когда был застрелен Линкольн". Бишоп обратился к Жаклин с просьбой дать ему материалы о покойном президенте. Вдова ответила: "Я наняла Уильяма Манчестера, чтобы он защитил президента Кеннеди и истину... Если я решу, что книга никогда не будет опубликована, тогда мистер Манчестер будет материально компенсирован за свои труды". Она, заключил позже Бишоп, "пытается получить исключительное право на публикацию рассказа об убийстве"26. Перед Бишопом захлопнулись все двери, и все-таки он тоже стал писать книгу.
      Однако никто не мог угнаться за Манчестером, труд которого приобрел самоотверженный характер. Два с половиной года работы по 12, 15, иногда 20 часов в сутки. Манчестер изучает документы, опрашивает сотни людей, рассказы которых ложатся на многие километры магнитофонных лент. Работа в Вашингтоне, поездка в Техас, снова столица. Р. Кеннеди официально объявил прессе, что У. Манчестер - историограф убийства в Далласе. Накопления Манчестера быстро тают, он экономит на всем: на такси, машинистках, обедает в дешевых ресторанах. К тому же будущее кажется ему неопределенным. За исключением группы друзей никто не верит, что книга будет иметь успех, а это означало бы катастрофу для автора. К этому добавились душевные страдания: "Наконец пришел день, когда мое перо остановилось. Я точно помню, когда. Я пытался сказать: Освальд, окруженный более чем 70 полицейскими, был убит в подвале тюрьмы в Далласе. Но перо не двигалось. Это уж слишком. Мой разум возмутился. Как мог взрослый человек поверить, не говоря уже о том, чтобы написать такую глупость? Слова "Освальд, окруженный..." назойливо звучали в ушах". Манчестер ничего не мог поделать с этим и был госпитализирован. Диагноз - истощение нервной системы. "Двенадцать дней я лежал пластом, мучаясь над проблемой, как Джек Руби проскользнул мимо часового у входа".
      По мере того, как авторский замысел обретал плоть и кровь, стали нагромождаться трудности. Манчестер не был в неведении о них. Память услужливо подсказывала: американский публицист Ред Смит как-то заметил: "Писать легко. Смотришь себе на каретку машинки, пока на лбу не выступят крошечные капельки крови". Людям пишущим известно, как порою материал начинает властно диктовать и ведет за собой исследователя. Нескончаемый диалог рукописи и автора.
      Тем временем, заметил Манчестер, Жаклин Кеннеди, "изолированная громадным богатством, боготворимая сторонниками "новых рубежей", перенесших почитание с президента-мученика на его молодую вдову, а также теми, кто связывал свои надежды на будущее с услугами, оказываемыми ей и могущественному новому главе семейного клана, председательствовала над окружившим ее элегантным миром как прекрасная, грациозная, бесконечно трагичная королева-регентша. Оглядываясь назад, я понимаю, почему она стала считать избранного ею автора членом своего двора. Она даже убедила себя, как заметила в письме одному корреспонденту, что "наняла" меня, обмолвка, по моему мнению, забавная".
      Конфликт был неизбежен. Манчестер с глубокой тревогой следил за тем, как легко идут на уступки авторы других книг, близкие к покойному президенту. В объемистых трудах Т. Соренсена "Кеннеди" и А. Шлезингера "Тысяча дней" по настоянию семьи Кеннеди были сделаны серьезные купюры. Семейную цензуру прошли книга П. Сэлинджера "С Кеннеди" и мемуары близкого друга убитого президента Р. Фея "Счастье знать его".
      Вот образец "семейной цензуры" книги Фея. Страницы рукописи были испещрены пометками Р. Кеннеди: "Мистера Кеннеди нельзя именовать Джо, Большим Джо, а нужно - послом или мистером Джозефом Кеннеди"; или: "Хотел бы я знать, мог ли Ред Фей написать это, если бы был здоров мой отец? Наглость!" И так далее. Из книги Фея по настоянию семьи Кеннеди была исключена половина текста. Но и этого оказалось недостаточно. Когда по выходе книги автор передал 3 тыс. долларов Библиотеке Кеннеди, Жаклин отвергла дар, объявив его "лицемерным".
      Манчестер закончил работу над книгой значительно раньше обусловленного срока, к середине 1966 года. 28 июля 1966 г. сенатор Р. Кеннеди официально сообщил, что семья не возражает против опубликования книги. Редакторы занялись "доводкой" текста рукописи в издательстве; журнал "Look", приобретший право первой публикации, готовил серию статей; материалы переводились на иностранные языки больше чем в десятке стран. К удивлению Манчестера, воспринявшего заявление Р. Кеннеди как окончательное одобрение рукописи, от имени Ж. Кеннеди посыпались предложения исключить весьма существенные места.
      Ни жизненный путь Манчестера, процветающего публициста, ни текст книги даже отдаленно не дают оснований утверждать, что он не ощущал границы "объективности" в условиях американской цивилизации. Собирая материалы к книге (включая беседы с Ж. Кеннеди), он отказался ознакомить с ними даже комиссию Уоррена. Автор сам изъял 200 страниц из первоначального варианта рукописи. Теперь, когда от клана Кеннеди волнами пошли требования сделать купюры в готовом тексте, Манчестер стал в тупик. Он подсчитал: Ж. Кеннеди требовала исключить 6472 слова из текста серии статей, подготовленных для журнала "Look". Поведение "этих крыс из "Лука" совершенно нетерпимо, истерически внушала Жаклин автору. "В целом, - заметил Манчестер, - 75% изъятий не касались ее лично. То была попытка исключить чрезвычайно важные факты". Манчестер отказался.
      Тогда Ж. Кеннеди подала в суд, чтобы воспрепятствовать выходу книги, а автор предстал перед разгневанным Р. Кеннеди. Манчестер попытался отшутиться: "Ну, Боб, нам нужно встать друг против друга с дуэльными пистолетами и шпагами!" В ответ - поток брани и угроз. Трехчасовая беседа окончилась безрезультатно. Манчестер оказался в центре внимания печати, радио и телевидения. Предстоявший суд разбередил страсти. За Манчестером по пятам ходили и ездили в машинах с радиоустановками частные детективы.
      Дальше - больше. "Мой редактор и я, - вспоминал Манчестер, - притаились в мрачном молчании в номере гостиницы в Манхэттене, а сенатор, требовавший изменить текст книги, ломился в дверь, выкликая мое имя!.. Встретив друга-врача на улице, я спросил: "Не болен ли я манией преследования?" Он слабо улыбнулся: "Только не манией". Он был прав. Попытки принудить меня были абсолютно реальными, и поскольку я изучал в свое время Германию при фашистах, я усмотрел в этих событиях американский вариант гитлеровского приказа "Мрак и туман".
      До суда все же дело не дошло. Семья Кеннеди умерила страсти, а Манчестер кое-что выбросил из книги. За несколько часов до начала слушания дела в суде Жаклин Кеннеди изъяла иск. В середине 1967 г. "Смерть президента" увидела свет.
      Следует, однако, помнить: Манчестер поместил материалы, собранные во время работы над книгой, в Библиотеку Кеннеди. Они составили 18 томов с записями интервью и 27 досье с документами. Условие: "Доступ к этим материалам будет открыт опытным ученым после смерти всех прямых потомков Джона Ф. Кеннеди, при жизни которых он был убит"27. Что касается места книги У. Манчестера в свирепой битве теорий, обвинений, контробвинений и слов, то Б. Консидин, написавший предисловие к "Стервятникам и критикам доклада Уоррена", подчеркнул: "Автор самой популярной книги, направленной против комиссии (Уоррена. - Н. Я.) "Торопливое суждение", продолжает развивать свои личные торопливые суждения, скорее подстегнутый, чем сдержанный, острополемической книгой У. Манчестера "Смерть президента". Марк Лейн, очевидно, станет богатейшим человеком"28.
      Распри Манчестера с семьей Кеннеди ушли в прошлое, хотя шрамы остались. Журнал "Time", оценивая шансы Р. Кеннеди на избрание президентом, восхитился: "Он способен изломать и избить Уильяма Манчестера, а затем убедить писателя стать почетным председателем клуба "Кеннеди - в президенты!"29. Жизнь брала свое, перед живыми вставали новые задачи.
      4. О Роберте Кеннеди
      Люди, уходящие из жизни молодыми, навсегда остаются в памяти молодыми. Особенно, когда такой человек, а им и был Роберт Кеннеди, не уставал до последних дней своих подчеркивать свою молодость. В радостные для него дни конвента демократической партии летом 1966 г. он воскликнул: "Мы молодая группа и будем править Америкой"30. В своей последней книге "Обрести новый мир", посвященной "моим и вашим детям", Р. Кеннеди в 1968 г. писал о важности индивидуальных усилий молодости: "Многие величайшие движения в мире, мысли и действия проистекали от одного человека. Молодой монах начал протестантскую реформацию, молодой полководец расширил границы Македонской империи до пределов тогдашней Земли, молодая женщина отвоевала Францию, молодой итальянский путешественник открыл Новый Свет, а тридцатидвухлетний Томас Джефферсон провозгласил, что все люди созданы равными. "Дайте мне точку опоры, - сказал Архимед, - и я переверну Землю". Эти люди двигали мир, и мы можем сделать то же самое"31.
      Высоко метил Роберт, желая оставить после себя "перевернутую Землю". В личной жизни он преуспел: продлил молодость спортом, был альпинистом и отцом 11 детей. Сложнее в сфере политической и государственной, хотя и здесь Роберт очень старался. Министр юстиции США Р. Кеннеди рекомендовал американской молодежи помнить: "За исключением войны ничто в Америке не готовит юношу лучше к жизни, чем футбол".
      Смолоду Роберт любил простые решения сложных проблем, что отчетливо обнаружилось еще в бытность его на юридическом факультете Гарвардского университета и школе права Виргинского университета. Зимой 1950/51 г. он трудился над дипломной работой, избрав ожесточенно дискутировавшуюся тогда тему "Ялтинская конференция глав правительств СССР, США и Англии в феврале 1945 года". Вопрос этот, в общем, решался в США и профессиональными историками, которые заключили: Ялтинские соглашения отражали положение держав в антигитлеровской коалиции. Роберт энергично "перевоевывал" минувшую войну. Он утверждал: "Принимая во внимание, что японцы собирались продолжать войну, я не могу усмотреть, как военная мощь России в Маньчжурии могла бы спасти жизни американских солдат при вторжении на Японские острова... Совершенно очевидно, что, когда торгуешься, надо выяснить, насколько ценна приобретаемая вещь".
      Подобное заявление непростительно даже для студента-дипломника. Накануне Ялтинской конференции комитет начальников штабов США считал, что без вступления Советского Союза в войну с Японией ее удастся победить не раньше 1948 г., а американские потери при вторжении на острова превысят миллион человек. Роберт все это знал, но продолжал доказывать, что "политический просчет, очевидный сейчас, следовало усмотреть еще тогда: не в наших интересах, не в интересах Китая или даже всего мира было превращать Россию в тихоокеанскую державу; не в наших интересах было просить или одолжаться вступлением России в войну на Тихом океане". Вот одна из иллюстраций к мировоззрению среднего из братьев Кеннеди.
      Дипломник поставил все с ног на голову: налицо - бесцеремонное извращение фактов и желание высказать самые крайние суждения. Какова же была общая мораль всего этого, по Роберту? "Отсюда урок: библейский принцип "лучше давать, чем брать" не всегда применим"32. Профессора, читавшие эту дипломную работу, поставили автору четверку и забыли о некомпетентных высказываниях новичка в исторической науке. В 1968 г. "United States News and World Report" выразил установившуюся точку зрения на успехи Роберта в науках: "Как ученый он не проявил себя, получив в 1948 г. степень бакалавра в Гарварде, где играл в футбол. Среди 125 выпускников Виргинского университета в 1951 году он занял 56-е место"33.
      Впрочем, Роберт и не готовил себя для науки, хотя, как видим, не чурался политической стороны дела. Общению с учеными он предпочел общество кинозвезд. Кандис Берген и Мэрлин Монро прекрасно знали Роберта, не говоря о множестве других актрис, с которыми он тоже был знаком. Все это он и не считал нужным скрывать. Тем, в частности, и отличался Роберт от старшего брата Джона, любившего показать, что его сердцу дороже интеллектуальные беседы с учеными.
      Прямо со студенческой скамьи Роберт перешел в сферу государственной деятельности. В 1951 г. он работает в отделе министерства юстиции, ведавшем надзором за уголовным судопроизводством, затем в подкомитете у Маккарти. С 1954 г. Р. Кеннеди - советник сенатского подкомитета по расследованиям, где он вновь встретился с Маккарти, но уже не в роли подчиненного. Теперь Роберт работал при сенаторах-демократах. По всей вероятности, прямолинейность действий маккартистов, их тупость были Р. Кеннеди не по душе. Во время позорнейшего расследования, затеянного Маккарти в армии, Роберт посильно высмеял этих инквизиторов XX века.
      На заседании 11 июля 1954 г. сенатор Маккарти огласил свой очередной обширный план борьбы "с коммунизмом", предусматривавший создание международного альянса "демократических партий - Деминформа". Ухмылявшийся Роберт сел рядом с сенатором- демократом Дирксеном и сформулировал ряд издевательских вопросов. Дирксен задал их, поставив Маккарти в тупик. Напыщенный трибунал превратился в бурлеск, смеялся зал, покатывались со смеху Дирксен с Робертом. Исполинско-идиотский план основания "Деминформа" рухнул.
      По окончании заседания подручный Маккарти Р. Кон подбежал к. Роберту и, задыхаясь от злобы, стал бранить его. Словесная перепалка чуть-чуть не превратилась в драку. Их разняли. Роберт получил еще одно доказательство того, что на маккартистов не действуют никакие доводы. В 1955 г., когда из подкомитета ушли Маккарти и его помощники, Р. Кеннеди становится главным советником реорганизованного подкомитета.
      По партийно-политической принадлежности (демократическая партия) и личным склонностям Роберт охотно занялся расследованием деяний правящей республиканской администрации. Возможности проявить себя оказались для него здесь неограниченными. В поле зрения подкомитета попали дельцы, мошенничавшие на поставках обмундирования для армии. В ходе дознания всплыло имя некой Харт, правительственного чиновника, закупавшего обмундирование у нью-йоркских фирм. Роберт круто обошелся с нечистой на руку дамой. Он, жаловалась Харт журналистам, заперся с нею и со своим подручным "в страшно душной комнате", где занялся "издевательством, запугиванием, рукоприкладством". В этих условиях она созналась во всем. Изобличенная взяточница добавила: "Я была бы готова сознаться в чем угодно, я под присягой подтвердила бы, что именно по моей вине треснул колокол Свободы"34. Едва ли стоит сокрушаться, что незавидная участь в конечном счете постигла женщину, по уши погрязшую в лихоимстве. На скамью подсудимых сели шесть человек. Роберт мог быть доволен: в общем-то по малозначительному поводу у позорного столба выставлялась администрация Эйзенхауэра.
      Вероятно, самым крупным делом, которое провел Р. Кеннеди через подкомитет, было изобличение в мошенничестве министра авиации США Г. Тэлботта. По существующей в США практике при вступлении на государственный пост необходимо прервать на время работы в правительственном аппарате все деловые отношения с миром бизнеса. В марте 1955 г. Роберт получил известие, что Тэлботт содействует нью-йоркской фирме "Маллиган", связанной с военными поставками. Пикантность положения состояла в том, что до занятия должности министра Тэлботт был партнером владельца фирмы, а негласная проверка показала, что с воцарением в Вашингтоне Тэлботта "Маллиган" стала необычайно процветать и доходы министра круто пошли вверх. В "New York Times" были опубликованы письма Тэлботта, компрометировавшие его. Как они попали в печать? Разнесся слух, что письма передал редакции Р. Кеннеди. Он отрицал. Негодующий Тэлботт потребовал публичного расследования и явился в подкомитет. Высокомерный министр, вероятно, полагал, что легко справится с малоизвестным юристом, каким был тогда Р. Кеннеди. Но Роберт вцепился в него мертвой хваткой.
      В конце июля 1955 г. он подверг Тэлботта допросу с пристрастием и под присягой. Было установлено, что Тэлботт требовал от фирмы "Радио корпорейшн оф Америка" наладить деловой контакт с фирмой "Маллиган". - Руководители "Радио корпорейшн оф Америка", понимая щекотливость положения, поставили условие: пусть генеральный прокурор США благословит намечавшиеся сделки. Тэлботт остался этим крайне недоволен. Роберт взялся выяснить, какие меры принял министр, чтобы побудить строптивую корпорацию к сотрудничеству.
      В ходе допроса Р. Кеннеди поинтересовался: не привлек ли министр генерального юрисконсульта ВВС Дж. Джонсона, чтобы тот оказал соответствующий нажим? Последовал диалог между Тэлботтом и Кеннеди: "Да, я говорил с ним, но ни о чем не просил". "Разве вы не просили Джонсона связаться с господином Эвингом из "Радио корпорейшн оф Америка"?" "Возможно". "Я спрашиваю вас, просили ли вы об этом Джонсона?" "Не знаю, - ответил Тэлботт. - Я действительно не знаю". "А сами вы не разговаривали с Эвингом?" "Не знаю. Во всяком случае, не помню..." "Так, значит, вы не помните о своем разговоре по телефону с Эвингом?" "Нет". "Вы сказали ему тогда, что, по вашему мнению, позиция, которую заняла "Радио корпорейшн оф Америка", неправильна. Не так ли?" "Не помню". "Разве вы не называли Эвингу фирмы, с которыми сотрудничает фирма "Маллиган", и в том числе фирмы, выполняющие военные заказы?" "Нет". "Разве Эвинг не ответил вам, что он беседовал с вашим юристом, которому вы поручили вести переговоры, и что вы, в свою очередь, сказали тогда, что вести дело поручено Джонсону?" "Нет". "Значит, все, о чем я говорю, неверно?" - резюмировал Р. Кеннеди. "Насколько я помню, таких заявлений я не делал", - упорствовал Тэлботт.
      Вести допрос таким образом можно было, только имея все козыри на руках. Тэлботт оценил серьезность положения и на следующий день послал председателю подкомитета записку: "Сегодня утром я разговаривал с Джоном Джонсоном. Он напомнил мне о моем разговоре с Эвингом. Заявление Кеннеди о том, что я разговаривал с Эвингом, правильно. Мне изменила память". Министр понял, что Роберт располагал компрометирующими Тэлботта фактами. В последующие дни Р. Кеннеди допросил в подкомитете Джонсона, а затем Эвинга и других лиц, которые "потопили" министра.
      1 августа 1955 г. Тэлботт подал в отставку. За неделю Роберт расправился с министром авиации США. Подкомитет одобрил отставку Тэлботта, указав, что он "действовал нечестно, находясь на посту министра ВВС"35. Спустя два года Тэлботт умер от кровоизлияния в мозг. Вдова публично заявила, что ее бесподобный супруг пал жертвой "травли" со стороны Роберта.
      В 1957 - 1959 гг. Роберт Кеннеди - главный советник сенатского комитета по расследованию деятельности профсоюзов и предпринимателей. Это очень ответственный пост. Комитет насчитывал 65 человек. Его фактическим руководителем был Р. Кеннеди. Работа не из легких: приходилось отстаивать интересы крупного капитала. Роберт установил свои порядки в комитете. Сенаторы только дивились проворству молодого юриста: он повел заседания так, что они иной раз оказывались простыми зрителями. Республиканец Б. Голдуотер, входивший в комитет вместе с Дж. Кеннеди, как-то резко выразил несогласие с действиями Р. Кеннеди. "Вы не верите в мою честность?"- заревел Роберт и, сжав кулаки, бросился к сенатору от штата Аризона. "К счастью, - сухо комментировал потом Голдуотер, - Джон Кеннеди вскочил со стула, схватил Бобби за шиворот и не дал побить сенатора США".
      Во второй половине 50-х годов Р. Кеннеди ввязался в длительную тяжбу с руководством профсоюза водителей грузовых машин и грузчиков, насчитывавшего 1 700 тыс. членов. Цель деятельности Роберта сводилась к тому, чтобы под флагом борьбы с "коррупцией" в профсоюзах подготовить принятие жесткого антирабочего законодательства, что и было сделано в 1959 г., когда появился закон Лэндрама - Гриффина. Президента профсоюза, гангстера Д. Бека, нагло грабившего профсоюзную кассу, удалось быстро упрятать за решетку. Тяжелее пришлось с его преемником, ловко оборонявшимся жуликом крупного масштаба Д. Хоффа. Иной раз Хоффа выходил победителем из словесных поединков с Робертом, которого именовал "маленьким садистским чудовищем". В конце 50-х годов Роберту удалось направить материал о Хоффа в суд. На радостях он публично поклялся, что бросится головой вниз с купола Капитолия, если Хоффа оправдают. Настал день суда, в составе жюри которого оказалось восемь негров. Хоффа учел это обстоятельство, и в зале суда появился его давний друг негр Джо Луис, в прошлом кумир всех мальчишек Америки, чемпион мира по боксу в тяжелом весе. Луис объявил, что пришел посмотреть, "что хотят сделать с моим другом Хоффа". Когда жюри оправдало Хоффа, Роберту прислали парашют для обещанного прыжка с Капитолия.
      Но Р. Кеннеди не отступился от этого дела и продолжал расследование. Перед сенатским комитетом предстал подручный Хоффа, некий Бейкер, звероподобный мужчина, весивший около 150 килограммов. Как выяснилось, он был связан с уголовным миром. Тогда Р. Кеннеди при очередном свидании спросил Хоффа, не тревожат ли его тесные связи близкого сотрудника с уголовным миром? "Нисколько", - отпарировал тот.
      Развязка наступила позднее, когда Р. Кеннеди стал министром юстиции и получил в свое распоряжение прокуратуру и полицейско-сыскной аппарат. Хоффа понимал, что его ждет, и помнил, что публично назвал Роберта "мерзавцем", пообещав "вырвать ему обе руки". Одной из первых мер нового министра явилось создание специальной группы, неофициально названной "Изловить Хоффа!". В середине 60-х годов Р. Кеннеди довел до конца сражение с ним. В январе 1963 г. министр юстиции отозвался о своем противнике как о человеке, "запугавшем лидеров рабочего движения сильнее, чем гитлеровские эсэсовцы". Хоффа не остался в долгу. Он настаивал, что министр юстиции "составил заговор... создал гестапо из 72 полицейских агентов, 23 прокуроров и 32 членов большого жюри, чтобы сокрушить крупнейший профсоюз в Соединенных Штатах". В марте 1964 г. Хоффа был присужден к восьми годам тюремного заключения и штрафу в 10 тыс. долларов. О следственной работе Роберта сложилось вполне определенное впечатление. Дружественный ему публицист писал: "Рвение Кеннеди в разгроме преступных синдикатов напоминает иезуита XVI столетия в погоне за еретиками"36.
      В 1960 г. Р. Кеннеди выпустил книгу "Внутренний враг", в которой предложил создать национальную комиссию по борьбе с преступностью. По его замыслу, эта комиссия являлась бы "Центральным разведывательным управлением" в контруголовном мире и обслуживала бы 70 федеральных ведомств и более 10 тыс. местных органов по борьбе с преступностью по всей стране. Руководитель ФБР Э. Гувер, усмотрев в предложениях Р. Кеннеди угрозу возникновения конкурирующего ведомства, лицемерно воззвал к "демократизму" и осудил эту инициативу как попытку создать "национальную полицию", что-де подорвет права граждан. Книга произвела впечатление в Голливуде. В начале 60-х годов там решили экранизировать сие произведение. Фирма "Твенти Сенчюри Фокс" заготовила контракт с Р. Кеннеди. Неожиданно возникли трудности с его подписанием: вмешался Джозеф Кеннеди. Представитель фирмы запротестовал и заявил отцу: "Ваш сын, министр юстиции, говорит, что согласен с формулировкой контракта!". "Он ни черта в этом не понимает", - невозмутимо ответил старый делец. Контракт был изменен в соответствии с требованиями папаши.
      Министр юстиции Р. Кеннеди неизменно и весьма напористо действовал в сфере своих прямых обязанностей. Так, министерство возбудило судебное преследование против ряда должностных лиц, включая двух конгрессменов, трех членов верховных судов - штатов, пятерых мэров, нескольких местных начальников полиции и т. д. У Роберта появилось хобби - вести личный учет арестам и осуждениям важнейших преступников.
      Подслушивание телефонных разговоров при Р. Кеннеди получило громадный размах. Он был недоволен ограниченными, как ему казалось, усилиями и возможностями ФБР в этой области и подталкивал свое бюро расширить сферу подслушивания. Министерство юстиции внесло в конгресс соответствующий законопроект. Туманные ссылки на "национальную безопасность" плохо маскировали заранее спланированный Р. Кеннеди полицейский произвол. Несмотря на то, что изобретательный министр несколько раз видоизменял проект, билль не прошел. Другое предложение Р. Кеннеди - дать право "брать под арест" свидетеля, не сотрудничающего с органами следствия, также застряло в комитетах конгресса. Как заметил один из конгрессменов, изучавших хитроумный законопроект, реализация предлагаемого "превратит в преступника человека, просто свистнувшего в направлении агента ФБР".
      Административные восторги Р. Кеннеди в стенах министерства юстиции порядком озадачили конгресс. Позднее он попытался исправить сложившееся впечатление, отрицая эту практику. Но шеф ФБР в письме одному любопытному конгрессмену, тут же преданном огласке, напомнил: "Мистер Кеннеди во время пребывания на посту проявил громадный интерес к делам такого рода и, объезжая различные города, не только лично прослушивал записи телефонных разговоров, но и ставил вопросы, как обзавестись лучшим оборудованием". Выяснилось также, что подслушивание проводилось отнюдь не только для изобличения преступных элементов. Государственный департамент, например, оказался опутанным сетью соответствующей аппаратуры37.
      Опровержения Р. Кеннеди на этот счет не очень убеждали. Он усмотрел причину в другом, горестно заметив: "Воевать с Э. Гувером все равно, что сражаться со святым Георгием". Не только он, но и газеты рассказали, что схватка Гувера с Р. Кеннеди была отчасти делом рук Л. Джонсона, который подстрекал к ней руководителя ФБР38.
      Можно, конечно, без труда разглядеть в усилиях Гувера мстительное желание если не прямо очернить Роберта, то по крайней мере поставить его на одну доску со штатными сыщиками. Классификация для человека видного положения, каким был Р. Кеннеди в США, нетерпимая. Однако не вызывает сомнений то очевидное обстоятельство, что почти за 15 лет работы в органах юстиции Роберт приобрел профессиональные навыки в уголовном розыске. Человек, избравший целью жизни эти занятия, мог бы только гордиться столь полезными качествами. Но Роберт собирался стать ведущим политическим деятелем.
      Еще при жизни Джона Кеннеди распространился слух, что Роберт в 1968 г. будет баллотироваться в президенты. Весной 1963 г. драматург Г. Видал На правах почти родственника семьи Кеннеди (Жаклин и он имели общего отчима) представил на суд читающей публики свою оценку Роберта: "Нет никакого сомнения, что когда в 1968 г. Бобби предстанет перед конвентом, он прекрасно подойдет". Но, предупреждал Видал, "потребуется гений пропаганды, чтобы представить кандидата приятным человеком. Он не таков. Его самые примечательные качества - энергия, мстительность, прямолинейность в оценке мотивов людей - могут привести к его падению. Бобби видит мир только в белых и черных красках: "Они и Мы". Он совершенно не обладает качествами брата - легкостью в обращении с людьми и умением очаровывать". По словам Видала, Р. Кеннеди "окажется опасным, авторитарно настроенным президентом". В заключение он процитировал слова некоего соратника Р. Кеннеди по государственной службе, который отчеканил: "Дело не в том, что Бобби против гражданских свобод. Он просто не знает, что это такое"39.
      В поведении министра юстиции имелись и другие "странности". Он очень любил войска специального назначения, "зеленые береты", созданные Дж. Кеннеди. В свою очередь, сверхподготовленные специалисты противопартизанских операций, получившие исключительный статус в вооруженных силах США, платили горячей привязанностью Кеннеди. В знак признательности они стали именовать себя только как "стрелки Кеннеди". Министр юстиции добился, чтобы в похоронах президента приняли участие солдаты частей специального назначения. Командир отряда майор Ф. Радди демонстративно возложил на могилу президента рядом с вечным огнем зеленый берет. Роберт подружился с преданным майором, а среди самых дорогих для Р. Кеннеди вещей были "запонки с эмблемой войск специального назначения и зеленый берет, подаренный Радди и всегда лежавший на его столе"40. Вероятно, диверсанты из этих частей олицетворяли в глазах Р. Кеннеди боготворившиеся им молодость и дисциплину, но приверженность к ним наводила на печальные размышления: куда может направить свою энергию пылкий государственный деятель, если ему доверить высокий пост?
      Многим, несомненно, прочно запала в память сентенция Р. Кеннеди, высказанная весной 1963 г., когда министр юстиции наставительно произнес: "Нам очень нужен своего рода диктатор, который выслушивает всех, имеющих отношение к делу, взвешивает все факторы, затем выносит решение и говорит: это нужно сделать сейчас, а это вы сделаете потом"41. В июне 1966 г. сенатор Р. Кеннеди посетил Африку и побывал в Танзании. Он много выступал там, и то, что дошло до США, вызвало кое у кого тревогу, поскольку Р. Кеннеди недвусмысленно намекал, что если ему что-либо и понравилось в Африке, то это прежде всего диктаторские устремления кое-кого из тамошних лидеров42. Подействовал ли на Роберта африканский политический климат, или он высказал свои сокровенные мечты? Вопрос остался открытым.
      Во всяком случае, Р. Кеннеди постоянно находился под огнем критики. В статье, подводившей итоги его жизненного пути, говорилось: "Многие политики и бизнесмены не только не любили, но искренне боялись его за то, кем он был и кем бы еще мог стать. Немало людей усматривали беспринципное честолюбие в любом его жесте и поступке"43. Все это прояснилось в 1968 году. Сторонники Р. Кеннеди, разумеется, были не согласны. Они были склонны списывать все за счет "вечной молодости" Р. Кеннеди.
      Сам Р. Кеннеди, когда ему исполнилось 40 лет, говорил: "Я прекрасно знаю, многие меня не любят, но теперь меня это больше не удивляет и не тревожит. Напротив, я великолепно понимаю причины. Я был замешан в стольких схватках, в стольких стычках"44. И все же дело не только в этом. В самом облике Р. Кеннеди было что-то, по словам Т. Уайта, "отталкивающее от него. Миллионам американцев его стремление к власти представлялось зловещим". Отпугивала прежде всего "беспощадность"45. Они хорошо запомнили Роберта по телевизионным передачам во время частых приступов гнева: его указующий перст, громоподобные изречения, холодный взгляд - живое воплощение ярости.
      5. "Я не боюсь бояться"
      - так говорил Р. Кеннеди незадолго до своей гибели. После смерти Джона он, должно быть, решил бросать вызов судьбе на каждом шагу. Новое несчастье в семье только добавило отчаянности: через восемь месяцев после трагедии в Далласе Эдвард Кеннеди попал в авиационную катастрофу, двое пассажиров в самолете погибли, Эдвард получил серьезную травму позвоночника и лишь несколько месяцев спустя смог снова стать на ноги, но отныне вынужден был носить специальный корсет. Журналист У. Шаннон осведомился у Роберта, не поколебалась ли его вера в бога после гибели двух старших братьев и увечья младшего. "Не поколебалась, - ответил тот, - конечно, нам иногда думается, что кто-то там, на небесах, иной раз дремлет в то время, когда надо было бы заниматься делом".
      В последние годы жизни Роберт нередко шел на эскапады, трудные и опасные для сорокалетнего мужчины. В нем обнаружилось какое-то болезненное чувство неотложности, торопливости. "Казалось, - заметил журналист Х. Сиди, - он скользит в ужасную пропасть, к неминуемой катастрофе. Он стремился сделать и попробовать все. Тогда-то он и начал на лодке форсировать пороги и карабкаться по горам". Далеко не первоклассный альпинист, он совершил восхождение на самую высокую среди непокоренных вершин в Северной Америке Маунт-Кеннеди (4 тыс. м), названную так в память о его брате. Это было опаснейшим предприятием: обрывистая гора находится почти в арктическом районе Канады. "Я сделал это потому, что боюсь высоты", - объяснил Роберт. Другое испытание он устроил себе в тропиках: в 1965 г. прыгнул с лодки в воды Амазонки, кишащие хищными рыбами - пираньями. Индейцы в ужасе закричали, что он рискует жизнью. "Слышали ли вы о каком-нибудь американском сенаторе, сожранном пираньями?" - крикнул из воды Роберт и продолжал плыть. То были акты самоутверждения.
      Р. Кеннеди прекрасно понимал, что одного физического мужества мало для продвижения. В бытность министром юстиции он любил произносить перед подчиненными назидательные речи примерно такого содержания: "Не забывайте, что я пришел сюда, в министерство, десять лет назад на должность помощника прокурора с окладом в 4200 долларов в год. Но я способен и честен. Я интересовался делом и задерживался по вечерам. Мой брат стал президентом, и вот теперь я министр". Помедлив и улыбнувшись, Бобби заканчивал: "Конечно, эти обстоятельства перечисляются не в порядке их значимости"46.
      Смерть Д. Кеннеди лишила министра юстиции привычной поддержки (да и Гувер немедленно возобновил старую практику непосредственного доклада президенту, минуя министра), но не могла отнять у него духовного наследия покойного брата. Известность Роберта в стране круто возросла. Наступил 1964 год - время очередной кампании по выборам президента. У тех, кто работал с Р. Кеннеди, сомнений не было: Роберта - в вице- президенты! Жаклин, собиравшаяся приветствовать конвент демократической партии, объявила, что в любом случае она стоит за Бобби. Сам Роберт 22 июня 1964 г. официально заявил, что не будет выставлять свою кандидатуру в сенат от штата Нью-Йорк. Он, несомненно, считал, что заслужил пост вице-президента.
      Джонсон придерживался противоположного мнения. Буквально с самого дня смерти Джона он лишь подыскивал повод, чтобы избавиться от сотрудничества с Робертом. На подступах к избирательной кампании 1964 г. представилась возможность свести старые счеты. 29 июня президент вызвал Роберта и, не отрывая глаз от бумаги, зачитал: "Я думал о вице-президентстве. У вас блестящее будущее, хорошее имя и мужество, но вы находились на правительственной службе слишком долго. Я серьезно рассмотрел вашу кандидатуру и счел нецелесообразным выступать на выборах с вами". Президент осведомился, не откажется ли Роберт сам от выдвижения. Тот отклонил предложение. Выходя из кабинета, потрясенный министр просительно произнес: "Я был бы вам очень полезен". Джонсон отечески заверил, что в ближайшие месяцы Р. Кеннеди сумеет оказать неоценимые услуги любимой партии.
      Выбросив за борт Роберта, президент был вне себя от радости. "И надерусь же я теперь, ребята!" - сообщил Джонсон в лучшем стиле техасца. "Наконец смахнул треклятую птицу с моей шеи!" - торжествующе кричал он. На следующий день президент пригласил в Белый дом троих журналистов. За затянувшимся ленчем он со смаком рассказывал, как проходила беседа с честолюбивым министром (разумеется, в собственной интерпретации). Президент передразнивал Роберта и даже настаивал, что услышал, как тот "поперхнулся", узнав о вердикте. Услужливые сплетники тут же довели все это - дословно и даже с прибавлениями - до сведения клана Кеннеди47. В окружении Р. Кеннеди не скрывали своего отношения к новому президенту. Один из соратников Роберта так отозвался о Джонсоне: "Этот собачий сын сбил нас!"48. Президент отказал затем Роберту еще в одной просьбе - отправиться американским послом во Вьетнам.
      25 августа, в день открытия конвента демократической партии в Атлантик-Сити, Р. Кеннеди объявил, что будет баллотироваться в сенат от штата Нью-Йорк. На конвенте почти 15 минут 5 тыс. делегатов и гостей, собравшихся в огромном зале, кричали: "Мы хотим Кеннеди!" Он раскланялся на трибуне, поблагодарил за доверие и напомнил о брате: "Когда я думаю о президенте Кеннеди, то припоминаю слова Шекспира в "Ромео и Джульетте":
      Когда же он умрет,
      Изрежь его на маленькие звезды,
      И все так влюбятся в ночную твердь,
      Что бросят без вниманья день и солнце.
      Затем Р. Кеннеди отправился в штат Нью-Йорк отнимать место у 64-летнего сенатора- республиканца К. Китинга, отслужившего в Капитолии 18 лет. Республиканцы попытались объяснить ньюйоркцам, что у них уже есть свой сенатор, Китинг, только и делавший добро. Рассудительного Китинга действительно неплохо знали. Роберту было необходимо срочно предстать не холодным государственным деятелем, а добродушным кандидатом. И 3 сентября 1964 г. он ушел в отставку с поста министра юстиции... С государственной службой покончено. Это просто. А как приобрести образ добряка? Роберт не недооценивал сложности задачи. Когда организатор пропагандистских телевизионных передач в штате Нью-Йорк заявил ему: "Основная цель нашей пропаганды, Боб, изобразить вас мягким, искренним человеком", - Роберт с редким юмором отозвался: "Вы собираетесь использовать двойника?"49.
      Но до этого дело не дошло, поступили привычнее. За 10 тыс. долларов наняли сатирика Г. Гарднера, сочинявшего шутки для развлекательных программ. Арендованный вертолет задал темп кампании. Роберт облетал на нем штат, выступая повсюду. Оплата проката вертолета - 525 долларов в час. В Гарлеме Роберт сообщил: "Ассигнования на войну с бедностью в Гарлеме сокращены до 30 млн. долларов, это даже не капля в бочке для города, тратящего на общественное благосостояние ежегодно 600 млн. долларов. Ребята здесь не глухие. Они знают, что наше общество расходует для отправки человека на Луну 7 млрд. долларов в год. Они видят новые здания на Пятой авеню и Мэдисон-авеню. Но они лишены всего этого". Вспомнив об острой проблеме загрязнения воды, Роберт доверительно сообщил на митинге: "Вы знаете, поговаривают: Китинг сбрасывает мусор в Гудзон".
      Влиятельные демократы в Нью-Йорке (а их собралось 120 человек) образовали комитет "Демократы за Китинга". Среди них были журналисты, писатели (в том числе Б. Тачмэн) и актеры. В заявлении комитет указывал: "Мы не можем поддержать Роберта Кеннеди на выборах... Он противник либералов и человек с весьма опасными авторитарными тенденциями". Может быть, они и руководствовались такими помыслами, но другие стремились нанести поражение Р. Кеннеди иным путем, В разгар кампании была опубликована брошюра Ф. Копелла "Странная смерть Мэрлин Монро". На 70 с небольшим страницах доказывалось, что актриса была убита Р. Кеннеди в сговоре с "коммунистами", ибо он потерпел неудачи в своих любовных домогательствах к "королеве секса".
      Избирательная кампания обошлась дорого. 18 сентября "New York Times" сообщила: "Стратеги Кеннеди собираются истратить на нее 1 - 1,5 млн. долларов... Мистер Кеннеди должен собрать или оплатить сам почти весь избирательный фонд". Точных подсчетов по завершении выборов не проводилось, однако известно, что только на оплату выступлений Р. Кеннеди по телевидению ушло около миллиона долларов. Издатель Стоун саркастически заметил накануне выборов: "Голосовать за Кеннеди не означает просто голосовать за сенатора. Он ведет себя так, будто страна задолжала ему Белый дом"50. В ноябре 1964 г. Р. Кеннеди был избран в сенат от штата Нью-Йорк большинством в 719693 голоса. Л. Джонсон прошел в президенты в этом штате большинством в 2666597 голосов. Выступая после выборов, Роберт сообщил, что их итоги "являют собой убедительный мандат в пользу политики Джона Ф. Кеннеди и, конечно, Линдона Джонсона"51.
      С 1965 г. Р. Кеннеди заседал в сенате США. Он переоборудовал канцелярию, доставшуюся ему по праву добычи от Китинга, и поставил там чучело громадного бенгальского тигра. Тут же остряки провели параллель между зверем и новым сенатором. "Убрать тигра!" - распорядился расстроенный Роберт и обратился к делам. Он всецело поддерживал программу "великого общества" Л. Джонсона. Если сенатор Р. Кеннеди не соглашался с администрацией, то главным образом относительно размеров ассигнований, потребных на социальное обеспечение, помощь беднякам, расчистку трущоб и т. д. Он требовал их увеличения, рассчитывая в будущем получить голоса этих избирателей. В 1966 г, он предложил, чтобы автомобильная промышленность тратила 5 проц. своих прибылей для оборудования машин приспособлениями, обеспечивающими безопасность движения. В августе 1967 г. Роберт обвинил ряд банков и универсальных магазинов в том, что они рекламируют потребительский кредит, "прибегая к обману". Он постоянно нападал на табачную промышленность за то, что ради прибылей фабриканты "проталкивают смерть", и внес три билля об ограничении продажи табачных изделий. В связи с негритянскими волнениями летом 1965 г. Р. Кеннеди категорически заявил: "Нет смысла говорить неграм: повинуйтесь закону..., ибо для многих негров закон - враг". В области трудового законодательства сенатор высказывался за отмену ненавистного раздела 14 - 6 закона Тафта - Хартли, разрешающего штатам отменять "закрытый цех", то есть практически сводящего к нулю значение профсоюза при найме и увольнении с работы. Комитет политического просвещения АФТ - КПП нашел, что Р. Кеннеди всегда "на 100 проц. голосовал за профсоюзы". Эти и многие другие деяния Р. Кеннеди на трибуне составили ему репутацию либерала. К 1968 г. организация "Американцы за демократические действия" нашла, что Кеннеди - один из двух сенаторов, в текущем составе конгресса "полностью набравших очки как либералы".
      Он очень торопился: говорил, говорил, ссылался на авторитеты. Группе сенаторов Роберт заметил однажды: "Описывая войны древнего мира, один из их генералов, Тацит, сказал...". Сенаторы недоумевали: до сих пор они считали Тацита историком. Политическая деятельность меняла Роберта на глазах. Как-то он показал руку журналисту и объяснил, что из-за рукопожатий правая ладонь у него стала шире левой. "Но, - добавил Роберт, - у моего брата она была еще шире". Сенатор остался верен своей прежней привычке исходить при оценке внешнеполитических проблем и из личных впечатлений. Еще в 1955 г. вместе с членом Верховного суда У. Дугласом он посетил Советский Союз. "Поездка в Россию, - рассказывал Дуглас, - была идеей его отца, и тот попросил меня взять Роберта. Поездка заняла семь недель. Бобби много не говорил, но был очень наблюдателен и вообще составил приятную компанию. Поездка по России потрясла его. Мы воспитаны в замкнутом обществе, где все коммунистическое считается злом. Однако когда в Сибири Роберт заболел, и температура подскочила свыше 40 градусов, русская женщина-врач просидела безотлучно у его постели 36 часов и спасла ему жизнь". По возвращении из СССР Роберт в беседах с близкими друзьями стал высказываться в том смысле, что Соединенные Штаты не заключают еще в себе всего мира.
      За годы пребывания в сенате Р. Кеннеди предпринял три больших зарубежных турне - в Европу, Южную Африку и Латинскую Америку. В латиноамериканских странах, где он побывал в конце 1966 г., сенатор увидел ужасающие условия жизни. Он заметил одному плантатору: "Вы собственными руками готовите себе гибель. Если вы не платите приличной заработной платы, то подрываете собственное общество". Им двигали отнюдь не сентиментальные порывы, а трезвый расчет. Посетив угольные шахты в Чили, где добыча угля велась под дном океана, он в лоб спросил управляющего: "Если бы вы работали там простым шахтером, то стали бы коммунистом?" Немного поколебавшись, тот ответил утвердительно. Кеннеди безоговорочно резюмировал: "Если бы я работал на этой шахте, то тоже был бы коммунистом"52.
      Вернувшись в США, Р. Кеннеди похвалился, как именно он донес истину до туземцев, живущих южнее Рио-Гранде. Выступая в Нью-Йорке на конференции, посвященной развивающимся странам, он сказал, что описывал американскую экономику во время поездки как "электрический социализм": "Не потому, что она является таковой, а потому, что для них такой термин будет звучать точнее, чем система свободного предпринимательства". Однако термин в аудитории прошел как-то незамеченным. Только потом выяснилось, что машинистка при перепечатке речи по ошибке написала "электрический" вместо "эклектический". Оратор, не задумываясь, прочитал текст53. Но, в конце концов, он ведь никогда не был ученым.
      Что касается сути речей, то философия их была в принципе знакомой: сформулирована Дж. Кеннеди и слегка отредактирована советниками Роберта. Сумма взглядов последнего на внешнюю политику США сводилась к трем положениям: обеспечение мощи страны, достаточной для "достижения американских интересов", причем "необходимо иметь мудрость не использовать эту мощь непосредственно и без разбора"; распространение в мире "понимания того, за что стоят Соединенные Штаты"; борьба против коммунизма должна вестись через "прогрессивные практические программы, ликвидирующие нищету, бедность и недовольство, на которых он процветает". Не слишком сложные теоретические выкладки. Тем не менее, Р. Кеннеди считал их достойными особых книг. В книге "Достижение справедливости" он изрек: "Москва остается энергичной и бдительной, и ее вызов нашей свободе опасен и постоянен. Календарь коммунистических замыслов рассчитан на десятилетия, а не на недели". Как же предупредить эти замыслы? Требуются, по Р. Кеннеди, "различные реакции". На его взгляд, основа основ такова: "Хотя мы достигли некоторых успехов, но не овладели искусством противопартизанских действий... Мы не отточили технику подготовки подданных других государств для борьбы против коммунизма... Этот вид войны может необычайно затянуться, оказаться дорогостоящим, но он необходим"54. Журналист, взявший в начале 1967 г. интервью у Р. Кеннеди, заключил: "Кеннеди не за окончание холодной войны, а за то, чтобы вести ее новыми, изощренными методами"55. Новизна, однако, сомнительная.
      Во второй половине XX в. Р. Кеннеди переформулировал традиционный принцип внешней политики американской буржуазии: воевать чужими руками, придерживаясь известного принципа "баланса сил". С этой позиции он и подходил к войне во Вьетнаме, оказавшейся удобным поводом для флангового маневра против администрации Л. Джонсона - обхода слева. То, что война была непопулярной в стране, сомнений не вызывало, как был очевиден и тот факт, что сенатор Кеннеди послушно вотировал все правительственные ассигнования на ее ведение. Пути Р. Кеннеди и джонсоновской администрации начали расходиться где-то на рубеже 1965 - 1966 гг., когда Вашингтон направил во Вьетнам крупные контингенты американских войск. Кеннеди видел в этом нарушение вековечных принципов внешней политики США, вдруг взваливших на себя все бремя военных операций. Прогрессивные силы страны, протестовавшие против вьетнамской авантюры по совершенно иным мотивам, объективно оказывались на его стороне.
      Хотя в начале 60-х годов Р. Кеннеди стоял у истоков агрессии во Вьетнаме, ее размах, во всяком случае, для него, оказался непредвиденным. В 1962 г. министр юстиции писал: "Мы победим во Вьетнаме. Мы останемся там до победы... Я думаю, что американский народ понимает и полностью поддерживает эту борьбу"56. Теперь он заговорил по-другому. В речи от 19 февраля 1966 г. Р. Кеннеди высказался за прекращение войны, путем переговоров, предусмотрев для Национального фронта освобождения Южного Вьетнама "долю власти и ответственности" в новом правительстве.
      Джонсон был в ярости и вызвал сенатора в Белый дом. Президент употребил знакомый ему жаргон техасских скототорговцев: "Если ты посмеешь еще так говорить, то потеряешь политическое будущее в стране... В ближайшие шесть месяцев вы все, "голуби", будете уничтожены... Не желаю больше слышать твоих взглядов о Вьетнаме и не желаю больше тебя видеть". Роберт, в свою очередь, обозвал президента "мерзавцем" и закончил разговор фразой: "Не хочу сидеть здесь и жрать это дерьмо"57. С тех пор они практически не виделись, но с острым любопытством допрашивали: Роберт - вернувшихся из Белого дома - "Что он сказал обо мне", а Джонсон осведомлялся, "Как там младенец Кеннеди". Президент сполна оплатил бывшему министру юстиции. "Этот трус" Джонсон, говаривал Роберт друзьям, отдал приказ подслушивать телефонные разговоры сенатора58. Впрочем, по принципу око за око, "люди Кеннеди" поносили президента, сторонники последнего не оставались в долгу. Они упоминали о Роберте с малолестными эпитетами типа "либерал-фашист", а популярнейшим призывом профессиональных сикофантов, толпившихся в Белом доме, было: "За бога и родину, вперед на Кеннеди!"59.
      Тем временем Роберт, открыв золотую жилу политического роста - войну во Вьетнаме, без устали эксплуатировал ее. В речи в Нью-Йорке 23 августа 1967 г. он сказал, что выборы в Южном Вьетнаме - надувательство, в Чикаго 9 февраля 1968 г. доказывал, что США не могут выиграть там войну. Одному другу он заметил: "Я попытался всем, чем мог, остановить войну, но Джонсона остановить нельзя"60. А жизнь шла своим чередом. Роберту все больше надоедала, размеренная жизнь сената, его раздражала парламентская процедура. Летом 1966 г., будучи на заседании комитета, членом которого он являлся, Р. Кеннеди некоторое время следил за спором почтенных сенаторов по поводу какой-то формулировки резолюции. Наконец, вскочил и завопил: "О, дьявол, да бросьте же монету - орел или решка?" - и выскочил из зала. Вспомнили: еще в бытность министром юстиции он терпеть не мог сенатских словопрений; в августе 1961 г. его выставили с галереи сената: жевал резинку.
      Прежний оптимизм постепенно уступал у Роберта место трагическому фатализму. Он зачитывается сочинениями философа-эстета и писателя Камю; находит, что Эсхил, введший трагедийного героя в литературу, его "любимый поэт". Если раньше в разгар кампании 1964 г. фраза типа "А впрочем, не все ли равно, что я решу предпринять. Быть может, все мы уже обречены" была у него редкостью, то к концу 1967 г. такие высказывания раздавались все чаще и перемежались приступами молчаливого, болезненного уныния: "Я не могу сидеть, сложа руки и гадать, не повредит ли мне в политической обстановке 1972 г. то, что я собираюсь сделать сейчас. Кто знает, буду ли я жив в 1972 году?" А заканчивал свои размышления стереотипной сентенцией: "Я не знаю, что делать, если не буду, избран президентом".
      Мысль о президентстве, словно рок, неотступно преследовала его. Он мечтал отвоевать своему клану Белый дом, вернув американцам президента Кеннеди. "Послушание будет легче при понимании, - писал он в книге "Достижение справедливости". - Американцы - замечательный народ, когда дело доходит до выполнения того, что от них требуется. Я надеюсь, что следующая за этим лекция (не проповедь!) поможет разъяснить, чего от них ожидают". И это писалось для сведения демократической (каковой она почитает себя) американской нации! Р. Кеннеди был уверен, что в любом случае встреча народа с ним, сидящим в кресле президента, неизбежна. Вокруг него стало собираться "правительство в изгнании", в том числе лица, желавшие возвращения к власти администрации Кеннеди. "Мозговой трест" грядущей администрации заработал с осени 1966 г., когда в Гарвардском университете произошли события, беспрецедентные в истории этого вуза. Корпорация "Библиотеки Кеннеди" предоставила в дар аспирантуре по общественной администрации 3,5 млн. долларов с тем, чтобы отныне это учреждение носило имя Джона Ф. Кеннеди. Никогда еще в истории университета ни одно из его учреждений не называлось именем мецената.
      Главное же, корпорация пожертвовала, кроме того, 10 млн. долларов на учреждение в рамках этой аспирантуры Института политики. В совещательном комитете, создаваемом для руководства институтом, одно место навсегда резервировалось за семьей Кеннеди. Средства на основание этих организаций главным образом принадлежали не самой семье, а составились из пожертвований тысяч американцев, желавших увековечить память погибшего президента. Однако, когда институт открыл свои двери, стало очевидно, что под маркой академического учреждения вырос "мозговой трест", обслуживавший нужды Р. Кеннеди. В печати высказывалась мысль, что открыто, нарушены исконные каноны. Политика еще раз более чем властно вторглась в университетскую сферу. Руководители новых учреждений - директор аспирантуры Д. Прайс, директор Института политики Р. Нейштадт и председатель совещательного комитета института А. Гарриман - энергично опровергли "инсинуации". Семья же Кеннеди сохраняла приличествующее молчание, предоставив отругиваться профессуре, собравшейся в институте. Профессора неплохо справились с задачей, доказав респектабельность новейших изменений в заповеднике академических свобод, каким по традиции почитается Гарвард. Некий анонимный поэт- сатирик откликнулся:
      Оставь надежды подкупить
      Ученого-политика
      И посмотри, что он творит,
      Являясь неподкупным критиком.
      Всем ясно станет тут, друзья,
      Что денежки истратишь зря.
      Как бы то ни было, "культ личности" Кеннеди получил солидную базу. С 1966 г. Роберт повел себя уже как кандидат в президенты (разумеется, не объявляя об этом официально). В Капитолии из 100 сенаторов у него был самый большой штат секретариата и канцелярии - около 50 человек. Тем временем сенатор объяснял, каким путем надлежит пойти Соединенным Штатам. Его речи по калибру были крупнее поста оратора. Он говорил как уже наслаждающийся властью президент, конечно, "сильный", знающий лучше и больше других. Будущие Соединенные Штаты виделись Р. Кеннеди крепко сплоченной нацией, объединенной единой целью. Он понимал, что становой хребет государства - экономика. Как же двигать ее дальше? "Мы должны развивать просвещение и образование - основной капитал технологического общества". Министр обороны как-то сказал: "Контракты заключаются с теми, кто имеет умы", - и по основательной причине. 80 проц. нашего промышленного роста в XX столетии были результатом не капиталовложений и не роста населения, но последствием изобретений и рационализации. А изобретения и рационализация - прямое следствие состояния просвещения и образования, что достигается в великих университетах людьми, которые там обучаются" (речь 21 апреля 1965 г. в Сиракузской торговой палате). Р. Кеннеди предупреждал, что ответственность в наше время состоит не больше и не меньше, как в том, чтобы "возглавить революцию": "Революцию, которая будет мирной, если мы окажемся мудрыми, человечной, если мы позаботимся о ней, успешной, если мы будем удачливы; но революция придет, хотим мы этого или нет" ("Newsweek", 22 ноября 1965 г.), "Революция грядет независимо от нашего желания... Вопрос в том, как делают и как руководят революциями" ("Commonwealth", 3 июня 1966 г.).
      Сенатор собирался оседлать революцию в определенных целях: "Коммунизму, в конечном счете, должно быть нанесено поражение прогрессивными политическими программами, которые устраняют бедность, нищету и недовольство" (речь в Калифорнийском технологическом институте 8 июня 1964 г.). Этот тезис Р. Кеннеди постоянно развивал. Выступая 11 октября 1966 г. по случаю Дня Колумба в Нью-Йорке, сенатор открыл: "Наш истинный интерес - помочь создать мировой порядок, который заменит и улучшит порядок, потрясенный первой мировой войной, открывшей двери XX столетия". Здесь-то и прорвалась его ностальгия: до той войны в мире не было социалистических государств! Вернуть человечество назад; на основе новой технологии перевести часы истории на время до 1917 года; движение вперед в технике, но обращенное вспять в области социальных отношений - вот суть воззрений Р. Кеннеди. Под этим углом зрения Роберт рассматривал и правление погибшего брата. Когда его спросили, в чем состоит высшее достижение тысячи дней администрации Джона Ф. Кеннеди, он объяснил: "Главное - восстановление в американском народе уверенности в себе, веры в наши идеалы и уверенности, что мы сможем выполнить требующееся от нас. В течение многих лет, в особенности в результате советских успехов в космосе, а также постоянных утверждений о том, что коммунизм - волна будущего, такое убеждение распространилось. Я думаю, что он повернул течение вспять"61. Так развивалось политическое мышление Роберта Ф. Кеннеди. "Жесткость его суждений, - отмечает Т. Уайт, - была такова, что внешнему миру он представлялся человеком с диктаторскими замашками"62. Тем не менее, многие склоняли головы, ибо в стране широко распространилось убеждение: что ни делай, "неизбежность Кеннеди" не опрокинуть.
      Когда 16 марта 1968 г. во главе целого отряда (жена, девять детей и сотрудники) Р. Кеннеди появился в Капитолии и объявил о выдвижении своей кандидатуры на пост президента, это не было неожиданностью. "Легенда Кеннеди" вновь обрела плоть и кровь: в 1960 г. Д. Кеннеди сделал здесь такое же заявление. Обосновывая свое решение, Р. Кеннеди указал: "На карту поставлено не просто руководство нашей партией и даже нашей страной, а наше право на моральное руководство этой планетой". А 20 марта вниманию американцев было предложено исправленное и дополненное издание книги Р. Кеннеди "Обрести новый мир", первоначально увидевшей свет в конце 1967 года. То было его кредо для избирательной кампании. Скучноватая книжка, занявшая 235 страниц, не слишком блистала стилем, но изобиловала цитатами философов и общественных деятелей античной Греции. Язвительные либеральные критики, осилив труд сенатора, нашли, что гонорар в 150 тыс. долларов63 великоват. За что заплачено? Они утверждали, что перифраз речей из "Congressional Record" не соответствует понятию изящной словесности.
      Книга открывалась главой, обращенной к молодежи. Автор развивал тезис, что общество, живущее ради прибылей, не может зажечь молодое поколение. Мир наживы не имеет высоких идеалов, убеждал Р. Кеннеди.
      Не ставя под сомнение основной внешнеполитический курс США, он популяризировал наиболее рациональные, с его точки зрения, методы действий. "Мы не построили Соединенные Штаты на антикоммунизме, - заявлял сенатор. - Наша мощь проистекает из позитивной веры. Нам не нужно ни бояться, ни ненавидеть наших противников... Если мы хотим свести до минимума ущерб и опасность революции, мы должны сосредоточить основное внимание на программах социальных улучшений". Следовательно, необходима большая гибкость, отказ от жестких позиций, особенно в отношении Китая. "Мы должны понять, что не все аспекты расширения китайского влияния угрожают нам". Вновь в осторожной форме автор предлагал следовать политике "баланса сил"... "Я был связан, - признавался Р. Кеннеди, - со многими из ранних решений по поводу Вьетнама, которые помогли поставить нас на дорогу нынешней политики. Возможно, наши усилия были обречены с самого начала... В таком случае - а это весьма вероятно - я хочу понести свою долю ответственности перед историей и согражданами. Однако прошлые ошибки не оправдание для их повторения". Анализируя причины неудач США во Вьетнаме, Кеннеди настаивал, что американцы совершили капитальный промах, превратив политическую проблему в военную. К тому же никаких социальных реформ в Южном Вьетнаме не было проведено, поэтому его народ выступает против сайгонского режима. "Орудия и бомбы не могут наполнить пустых желудков, дать образование детям, построить жилища, исцелить больных", - заключал сенатор.
      Война к; Вьетнаме превратилась в американскую войну, основные потери и издержки несут США. Коррумпированные южновьетнамские власти не ведут ее должным образом, и с этим ничего не поделаешь. Где выход? Уход США из Вьетнама, по мнению Р. Кеннеди, "теперь совершенно невозможен" по многим причинам, хотя бы потому, что сайгонский режим в этом случае "не продержится и месяца". В то же время полной победы достичь нельзя, да она и не нужна в национальных интересах Соединенных Штатов. "Единственная дорога к миру - политический компромисс". Заканчивая книгу, автор напоминал: "Если Афины кажутся вам великими, сказал Перикл, учтите, что их слава была добыта выдающимися людьми, знавшими, в чем состоит их долг"64. Автор в своей книжке высказал не слишком много. Да большего, по его мнению, собственно, и не требовалось. Разве что еще раз подтвердить приверженность делу молодости и заявить о необходимости окончания войны во Вьетнаме... Что касается последовавшей избирательной кампании, то ведь основная забота - убедить проголосовать за себя.
      И вот Роберт воззвал к молодежи, утверждая, что она должна сыграть решающую роль на выборах. А еще в чем? Вопрос оставался открытым. Иначе как объяснить поразительную тактику его предвыборных выступлений? Роберт выходил на трибуну и обращался к толпе:
      - Будете голосовать за меня?
      - Да! - кричат в толпе.
      - Посоветуете вашим друзьям голосовать за меня?
      - Да!
      - Когда услышите что-нибудь плохое обо мне, будете опровергать?
      - Да!
      - Вы читали мою книгу?
      - Да!
      - Врете!
      Со второй половины марта 1968 г. Р. Кеннеди погрузился в водоворот предварительных выборов, исход которых решался во многом на конвенте демократической партии. Шла кампания в стране, раздираемой политическими страстями. 4 апреля был убит Мартин Лютер Кинг. Р. Кеннеди оплачивает реактивный самолет, предназначенный для доставки тела борца за права негров из Мемфиса в Атланту. Безутешный сенатор в трауре появляется на похоронах. Впечатляющие поступки, трогательно-волнующее зрелище.
      И надо же было объявиться тут с очередной статьей неугомонному Д. Пирсону. Он раскопал, что в 1963 г. министр юстиции Р. Кеннеди распорядился установить негласное наблюдение за Мартином Лютером Кингом, телефонные разговоры которого подслушивались. Р. Кеннеди не отрицал фактов, добытых Пирсоном, но всячески пытался ускользнуть от прямого ответа. Во время дебатов, передававшихся по телевидению, сенатор Ю. Маккарти попросил рассказать, как обстояло дело. Роберт объяснил, что, будучи генеральным прокурором, он отдавал распоряжения об установлении наблюдения в случаях, когда речь шла о "национальной безопасности". И добавил, что закон запрещает ему детально обсуждать это дело.
      Накал кампании нарастал, в обиход входили все более и более резкие эпитеты. Хиппи, собравшиеся в Сан-Франциско, квалифицировали Р. Кеннеди "фашистской свиньей". Доброжелатели говорили ему о необходимости охраны. Он отвечал: "Решительно невозможно защитить кандидата во время избирательной кампании. Приходится отдаваться на милость толпы и полагаться на свое счастье". Он отклонил предложение прикомандировать к нему полицейскую охрану, а личным телохранителям приказал не носить оружия. Обычные обвинения во время всех вылазок семьи Кеннеди на политическом поприще: они "скупают" выборы. Мать дает ответ за Роберта. Роза Кеннеди с обескураживающей откровенностью оповещает народ: "Это наши деньги, и мы тратим их, как хотим. Все это часть бизнеса проведения кампаний. Если у вас есть деньги, вы тратите их и побеждаете. И чем больше вы можете позволить себе, тем больше вы тратите. Рокфеллеры похожи на нас. Наши семьи имеют много денег для кампаний. Это не регулируется. Поэтому в таких тратах нет ничего неэтичного". Уже 25 марта 1968 г. "Washington Post and Times Herald" отметила: "Сотрудники (Р. Кеннеди. - Н. Я.) объезжают страну, используя кредитные карточки Джозефа П. Кеннеди и различных семейных предприятий". Итак, не только наличные, но и кредит. Последствия не замедлили сказаться.
      Кампания, начавшаяся довольно вяло, быстро изменила ход: триумф за триумфом. Обнаруживается явный перевес Р. Кеннеди над соперниками - вице-президентом Г. Хэмфри и сенатором Ю. Маккарти. Сенатор просто объяснял свои преимущества. "Другие кандидаты, - говорил он, например, фермерам, - явятся сюда и расскажут вам, как много они сделают для фермеров. Но я уже сейчас делаю для фермеров больше, чем любой из них. Если не верите, обследуйте мой стол за обедом или завтраком в любой день недели. Мы потребляем больше молока, больше хлеба и больше яиц (тем самым, способствуя сбыту продуктов сельского хозяйства), чем семья любого другого кандидата. Вызываю двух других кандидатов-демократов попытаться сравняться со мной ко дню предварительных выборов!"
      Кеннеди старается убедить, что он большой друг маленького человека. В негритянском гетто в Вашингтоне его приветствуют словами "наш голубоглазый духовный брат". В Колумбусе, штат Огайо, обезумевшие обожатели вытаскивают Роберта из машины. Его силой пришлось вырвать из рук дружественной толпы, без запонок, в порванной рубашке. В Уоттсе, месте недавних кровавых расовых столкновений, его встречает плакат "Дорогу президенту США!". Р. Кеннеди торжественно возвещает: "Я единственный кандидат, против которого ополчились крупный капитал и крупный труд (руководство профсоюзов. - Н. Я.)". "Видите, на какие жертвы я пошел, чтобы стать президентом? - кричит он в микрофоны, показывая на лоб. - Я срезал чуб!" Радость встреч... Они, разумеется, не готовились. Разве что в Сан-Франциско, штат Калифорния, засекли: работники Кеннеди, приехавшие раньше кандидата, предлагали по 25 долларов за штуку "самодельного" приветственного плаката.
      Кеннеди побеждает в штатах Индиана, Небраска, Южная Дакота, в округе Колумбия. Он проповедует смелость и реализм. Единственное поражение - в штате Орегон. Причина, по словам помощника Кеннеди, такова: в этом зажиточном штате с белым населением "мы перепугали их". В начале июня Р. Кеннеди выступает в крупнейшем штате-Калифорнии. Он собирает здесь 46 проц. голосов, 42 проц. отданы за Ю. Маккарти. Победа в Калифорнии почти наверняка делает его кандидатом в президенты от демократической партии. Проанализировав тактику незавершенной избирательной кампании Р. Кеннеди, Т. Уайт констатировал: "Коротко говоря, с точки зрения программы то, за что он выступал, немногим отличалось от программы Ричарда Никсона". Зато Уайт усматривает различие в поведении кандидатов: Р. Кеннеди представлялся "нарушителем спокойствия". Он обращался к тем, кому жилось плохо. "Когда он появлялся перед неграми, или мексиканцами, или индейцами, или любыми бедствующими группами, то не был холодным Бобби - нет, появлялся Избавитель на коне. Все существо его кричало: цель власти и правительства - позаботиться о них, и безразлично какая, политическая или физическая, опасность стоит на его пути"65.
      Вечером 5 июня 1968 г. Р. Кеннеди в отеле "Амбассадор" в Лос-Анджелесе принимал поздравления. Он не выглядел ни молодым, ни красивым: мешки под глазами, резкие морщины, седина. Роберт рассеянно пожимал руки, собирался с мыслями, готовясь к очередной пресс-конференции. Он знал, что предстоит новая встреча с Г. Хэмфри и новая борьба с ним. Теперь уже не за брата, а за себя. Друзьям он только что сказал: "Я буду преследовать толстомясого Губерта Хэмфри по всей Америке. Я пойду за этим жирдяем во все избирательные округа. Где бы он ни объявился, я буду тут как тут". А поздравителям Роберт выразил ту же мысль в приличествующих случаю выражениях: "Надеюсь, что предварительные выборы в штате Калифорния можно считать оставшимися позади. Теперь откроется диалог, или дискуссия, между вице-президентом и мною относительно дальнейшего пути страны". "Всыпь им!" - дружно закричали почитатели.
      Он устало улыбался: нужно еще и еще говорить, и все о том же и тут же, говорить журналистам, ожидавшим его в другом зале отеля. Толпа наводнила здание. Родилась мысль пойти через служебный ход, мимо кухни. Сразу после 12 часов ночи Р. Кеннеди в сопровождении жены, невооруженных телохранителей, друзей и журналистов вошел в мрачное помещение: комната, похожая на коридор; мокрый цементный пол; слева длинный оцинкованный прилавок, справа ряд холодильников. Кеннеди приостановился (ритуальное пожатие руки с мойщиком посуды). Он не успел отнять руку, как раздались выстрелы. Опершись локтем на прилавок, молодой человек в упор стрелял в Роберта. Расстояние было немногим больше метра. Роберт упал. На стрелявшего набросились, но никак не могли выхватить пистолет, а тот все нажимал курок. В густой толпе пули ранили еще пять человек. Наконец, восемь человек, навалившись на покушавшегося, буквально распяли его на прилавке, сломали ему указательный палец и выхватили оружие.
      Задыхаясь под тяжестью державших его, парень завопил: "Почему я сделал это? Я объясню. Дайте мне сказать!" Никто не слушал его, толпа прибывала. С трудом удалось оттеснить их от покушавшегося. Кто-то воззвал к рассудку: "Нам не нужно другого Освальда". Вокруг распростертого на грязном полу сенатора, лежавшего на спине, тесно столпились друзья. Этель с трудом пробралась к мужу, наклонилась, что-то шептала. В ответ не раздавалось ни слова. В 12 час. 30 мин. истекавшего кровью сенатора увезли в госпиталь. Обнаружили, что он ранен двумя пулями. Одна прошла через мягкие ткани предплечья и застряла под кожей на шее, другая поразила его в голову за правым ухом. Сделали рентгеновские снимки и приступили к операции: трепанация черепа, тщетные попытки удалить мельчайшие осколки пули и костей, проникшие в мозг. Операция продолжалась 3 часа 40 минут.
      В полиции допрашивали задержанного. Он невозмутимо болтал о пустяках, однако отказывался назвать себя и рассказать о случившемся в отеле "Амбассадор". Проверили отпечатки пальцев, но задержанный не значился в картотеке. При обыске у него было изъято 400 с небольшим долларов, ключ от машины, вырезка из газеты - статья Д. Лоуренса "Кеннеди выступает за Израиль". В 7 час. 30 мин., не допуская посторонних, арестованному предъявили обвинение в убийстве и отправили его в тюрьму, поместив в строжайше изолированную камеру. Для охраны выделили 100 человек. Двое тюремщиков неотлучно состояли при нем. Личность арестованного быстро установили по номеру пистолета: Сол Сирхан, 24-летний подданный Иордании, с 1956 г. с четырьмя братьями, сестрой и матерью проживавший в Лос-Анджелесе. Органы юстиции воздержались от офицальных комментариев: сначала нужно провести расследование66. Министр юстиции 6 июня ограничился заявлением: "Нет никаких данных о наличии заговора; все свидетельствует о том, что это акт одиночки"67. Что до полиции, то она начисто сняла с себя ответственность за случившуюся трагедию, доведя до сведения прессы: "Нас не было на месте не потому, что мы не были нужны. Сенатор Кеннеди неоднократно заявлял нам, что не желает видеть поблизости от себя полицейских".
      Роберт Кеннеди прожил весь день 6 июня, но с каждым часом его состояние ухудшалось. Через 25 часов после покушения он умер, не приходя в сознание. Тело сенатора самолетом доставили в Нью-Йорк, там отслужили мессу, затем погрузили в траурный поезд, перевезли труп в Вашингтон и вечером 8 июня похоронили на Арлингтонском кладбище, поблизости от могилы Джона Кеннеди. Политическая карьера Роберта Кеннеди оборвалась. Он так и не успел произнести любимые им слова Эсхила: "Когда поднимешься на высоту, станет легко".
      Новая трагедия стояла в центре внимания американской печати. На обложке популярнейшего журнала "Life" виднелся снимок - умирающий Р. Кеннеди; на последней странице, на фоне стакана с бурой жидкостью, поместилась реклама: "Жить лучше с кока-колой. Всегда бодрит. Вкус никогда не надоест. Пейте кока-колу!". Статья о смерти Р. Кеннеди была озаглавлена так: "Семья Кеннеди - принцы, которых уничтожают боги". Другая статья, в которой описана его смерть, заканчивалась разговором двух американцев: "Почему убили Роберта Кеннеди?" "Они стреляют по звездам!" "Да, той ночью действительно упала звезда"68, - меланхолически заключил журнал.
      Скорбь по поводу смерти Р. Кеннеди частично вытеснили затем новые заботы. Эдвард Кеннеди перевесил картину "Эсминец "Джозеф Патрик Кеннеди-мл." из кабинета погибшего брата в свой кабинет в Капитолии. Этель была занята воспитанием детей, на руках большое хозяйство. Нужно закончить расплату с долгами за избирательную кампанию Роберта в 1968 году. К весне 1969 г. из долга в 3,5 млн. долларов погашено 2 млн. долларов, включая счет в 85 тыс. долларов из отеля "Амбассадор". Уже начала комплектоваться библиотека книг о Р. Кеннеди. Симпатизировавшие ему открывали в нем все новые и новые привлекательные черты. Редактор "Harper's Magazine" Д. Халберштам в книге "Незаконченная Одиссея Роберта Кеннеди" обнаружил, что он был, в сущности, Гамлетом, терзаемым страстями, по большей части добрыми. Журналист Д. Уитковер установил у Р. Кеннеди сходство с героями древнегреческих трагедий. Другой журналист, Д. Ньюфильд, идет дальше. Он прослеживает эволюцию героя от сторонника маккартизма к защитнику обездоленных69.
      Т. Соренсен на правах старого друга и соратника счел возможным публично сравнить двух братьев Кеннеди между собой. В конце 1969 г. Соренсен выпустил книгу "Наследие Кеннеди", в сущности, квазифилософский трактат о Джоне и Роберте. Он безмерно пропагандировал деятельность покойных и их идеи. Но если о президенте автору писать было легко, ибо 1000 дней правления дали массу материалов, то с Р. Кеннеди ему пришлось труднее. Соренсен прибег к мистике, прося поверить ему на слово. "Потеря Роберта Кеннеди тем более огорчительна, - утверждал он, - что мы потеряли больше, чем простую копию Джона Кеннеди. Мы потеряли уникального человека с собственными идеями и идеалами и большим будущим потенциалом". Соренсен постоянно повторял: Роберт Кеннеди изменялся "в; последние годы жизни, чего не замечали посторонние, чувство сострадания в нем и либерализм возрастали". В конечном счете он "посетил индейские резервации, лагеря сезонников, хижины арендаторов в дельте Миссисипи, куда никогда не заглядывал Джон"70.
      Напротив, В. Ласки, относящийся к семье Кеннеди, мягко говоря, прохладно, посвятил жизненному пути Роберта большую книгу и уже во вступительной статье собрал массу нелестных отзывов о покойном. Он напоминал, что певец песен протеста, трубадур "новых левых" Фил Оке так отозвался о Роберте: "Бобби напоминает мне хорошего гангстера". Тем либералам, кто посмертно видит в Роберте единомышленника, Ласки припомнил отзыв сенатора о них. Увидев, что в кампании 1968 г. либералы толпами сбегаются под его знамя, Роберт прокомментировал: "Отвратительные бороды"; "Нужны, как здоровый гвоздь ниже спины"71. Конечно, сказано, было тогда не для их ушей...
      6. "Крестный путь" окружного прокурора
      В ноябре 1966 г. окружной прокурор Нью-Орлеана Джим Гаррисон внезапно перестал быть доступным для посетителей. Он исчез. Как потом выяснилось, Гаррисон приступил к собственному расследованию убийства президента Дж. Кеннеди, истратив за три месяца 8 тыс. долларов. 18 февраля 1967 г. заточение прокурора пришло к концу. Он созвал пресс-конференцию. Заявление его произвело сенсацию: "Мы расследуем роль города Нью-Орлеана в убийстве президента Кеннеди и добились успехов, я думаю, значительных успехов". Помедлив и переждав волнение журналистов, он добавил: "И еще: будут аресты". В тот же день 49-летний Д. Ферри, в прошлом летчик, сообщил прессе, что Гаррисон "притягивает" его к делу об убийстве президента. 22 февраля Ферри был найден мертвым у себя на квартире. Официальное заключение - самоубийство. Гаррисон комментировал: "Мы решили арестовать его в начале следующей недели. Очевидно, мы ждали слишком долго".
      Новая смерть в связи с делом Дж. Кеннеди взбудоражила общественное мнение. Действительно, ряд лиц, которые могли бы быть свидетелями, скончались частично насильственной, частично "естественной" смертью. К лету 1969 г., по подсчетам парижского еженедельника "L'Express", их число превысило 30 человек72. Гаррисон охотно объяснил, что побудило его заняться расследованием: Освальд незадолго до убийства президента полгода прожил в Нью-Орлеане, где встречался с рядом лиц, включая Ферри. По поручению комиссии Уоррена они были допрошены прокуратурой Нью-Орлеана и отпущены восвояси. ФБР также дало заключение о полной их непричастности к трагедии в Далласе. Повторное расследование, проведенное Гаррисоном, позволило ему заключить, что они являлись соучастниками убийства президента. А 1 марта 1967 г. Гаррисон арестовал нью-орлеанского бизнесмена Клея Шоу. Арест носил символический характер. Шоу вызвали в прокуратуру, объявили о том, что он арестован, сняли отпечатки пальцев, надели наручники, в таком виде его сфотографировали корреспонденты, а вечером того же дня, отобрав подписку о невыезде, выпустили под залог в 10 тыс. долларов. Окружная прокуратура передала прессе заявление: "Шоу арестован и будет обвинен в участии в заговоре с целью убийства президента Кеннеди"73. Шоу, разумеется, полностью отрицал предъявленное ему обвинение.
      2 марта Гаррисон заявил, что Клей Шоу - в действительности "Бертранд". Открытие окружного прокурора крайне заинтересовало печать: работник прокуратуры Нью-Орлеана Д. Эндрюс в свое время показал, что "Бертранд" был приятелем Освальда. Следов "Бертранда" комиссия Уоррена не обнаружила. 14 марта Шоу предстал на распорядительном заседании суда. Трое судей должны были решить, есть ли достаточные доказательства для предания его суду. 60-летний Шоу выслушал показания 25-летнего приятеля Ферри, страхового агента П. Россо, который сообщил, что в сентябре 1963 г. он присутствовал на квартире Ферри. Хозяин квартиры сговаривался с Освальдом и "Бертрандом" убить президента Кеннеди. Пройдя курс гипнотического внушения, и подвергнувшись впрыскиваниям "сыворотки правды", Россо опознал в Шоу "Бертранда". Другой свидетель, В. Банди, известный наркоман, показал, что собственными глазами видел, как летом 1963 г. Шоу передал Освальду большую сумму денег. После четырехдневного слушания дела суд 17 марта постановил, что имеются основания для предания суду К. Шоу по обвинению в заговоре с целью убийства президента. 22 марта жюри присяжных заседателей подтвердило выводы суда. Гаррисон одержал победу: впервые расследованием убийства Дж. Кеннеди занялась прокуратура. М. Лейн, прослышав о волнующих событиях, поспешил в Нью-Орлеан. Он подружился с Гаррисоном и стал оказывать ему посильную помощь. Пятьдесят богатых предпринимателей Нью-Орлеана во главе с нефтяным магнатом Д. Раультом образовали комитет "Истина", взявшийся финансировать расходы по расследованию, намеченному окружным прокурором74. Инвестиции сулили неслыханную политическую прибыль - изобличить низких убийц! - а также рост личной популярности, что бизнесменам не менее важно.
      О Гаррисоне заговорила Америка. Опрос общественного мнения, проведенный в мае 1967 г., показал: 66 проц. американцев верят, что существовал заговор с целью убийства президента, а "основной фактор, способствовавший появлению этих сомнений, - расследование убийства окружным прокурором Джимом Гаррисоном в Нью- Орлеане". Попутно средства массовой информации подробно осветили жизненный путь Гаррисона. Во вторую мировую войну он был пилотом самолета-корректировщика, принимал участие в боевых действиях, в 1950 г. служил в ФБР, затем воевал в Корее, после увольнения из армии работал в прокуратуре Нью-Орлеана, в начале 60-х годов добился избрания на пост окружного прокурора. В ходе политической борьбы в штате противники Гаррисона еще в 1964 г. огласили заключение врачей-психиатров от 1951 г., на основании которого он был уволен: "психоневроз", выразившийся в так называемом "комплексе Наполеона". Гаррисон тогда публично заявил, что в 1951 г. он просто устал от военной обстановки, а оглашение медицинского заключения противниками должно быть квалифицировано как федеральное преступление - раскрытие содержания военного документа, что карается тюремным заключением и штрафом в 10 тыс. долларов.
      Нью-орлеанские журналисты писали: "С того дня как Гаррисон стал окружным прокурором, он никогда не скрывал своих честолюбивых политических планов. Он много раз говорил, что жаждет стать сенатором"75. Печать сообщила, что Гаррисон прицелился на пост повыше: стать в случае успеха расследования вице-президентом США. Окружной прокурор гневно опроверг инсинуации, указав, что ищет только истины, и ее одной. Когда известия о расследовании в Нью-Орлеане достигли Вашингтона, министр юстиции Р. Кларк, преемник Р. Кеннеди, покритиковал окружного прокурора за то, что тот не сотрудничает с министерством. Из Нью-Орлеана Гаррисон ответил: "Веду расследование я, а не президент и не министр юстиции. Мы расследуем заговор, очевидно, имевший место в Нью-Орлеане, и их это совершенно не касается. Если они хотят помочь мне, я буду приветствовать эту помощь. Но я не подотчетен никому". Серьезное заявление, свидетельствовавшее о серьезных намерениях. Интерес к Гаррисону все возрастал. Журнал "Playboy" в октябре 1967 г. поместил пространное интервью с ним.
      Окружной прокурор оказался весьма разговорчивым человеком. Он дал свою оценку основных тенденций развития Соединенных Штатов. По словам Гаррисона, они стоят "перед громадной опасностью превращения в государство типа фашистского. Это государство будет отличным от Германии; там фашизм вырос из депрессии, обещая хлеб и работу, а наш фашизм, как ни парадоксально, вырастает из процветания. Однако, в конечном счете, он основывается на силе... Пробный камень для проверки - что случается у нас с несогласным. В нацистской Германии он подлежал физическому уничтожению. У нас процесс более тонкий, но результаты аналогичны... Основываясь на моем собственном опыте, я опасаюсь, что фашизм придет в Америку во имя национальной безопасности". Любознательные люди из редакции "Playboy" постарались выяснить у Гаррисона все относительно загадочного убийства президента Кеннеди и последующего расследования. Гаррисон открыл им, что Дж. Руби знал Освальда, К. Шоу, Д. Ферри, дружил с генералом Э. Уокером (по словам Гаррисона, тот "по уши" увяз в заговоре с целью убийства президента), был знаком с полицейским Типпитом и сотрудничал с ЦРУ. Что касается возможности насильственной смерти Руби, то мнение окружного прокурора сводилось к следующему: "Я не могу ни подтвердить, ни отрицать ее, ибо у меня нет данных в подтверждение первого или второго. Но мы установили довольно странное хобби Дэфида Ферри: не считая увлечения баллистикой, он занимался исследованиями рака... На мой взгляд, примечательно, что Джек Руби умер от рака спустя несколько недель после того, как апелляционный суд отменил приговор по его делу и ему предстояло предстать перед судом вне Далласа. Таким образом, если бы он захотел, он мог бы свободно высказаться. Добавлю, что Ли Освальд без колебаний был убит, чтобы он не заговорил. Поэтому нет никаких оснований сомневаться, что руководители заговора имели больше причин щадить Руби в случае, если бы он представил опасность для них".
      Каковы же мотивы убийства Дж. Кеннеди? Гаррисон ответил: "Президент Кеннеди был убит по одной причине - он стремился к примирению с СССР и Кубой Кастро". Гаррисон реконструировал картину жуткого преступления. Президента убивали семь человек, при этом четверо стреляли, а трое подхватывали гильзы. Разумеется., "один человек стрелял из здания книжного склада, но то был не Освальд". Стреляли и спереди и сзади, но фатальный выстрел, снесший часть черепа президента, раздался из канализационного люка, находившегося спереди и справа по движению машин президента. "Это была точная операция, выполненная хладнокровно и отлично скоординированная. Убийцы даже поддерживали контакт друг с другом по радио"76. В другом интервью, данном по телевидению Далласа 9 декабря 1967 г., окружной прокурор объяснил, что он со своими людьми облазил канализационную систему под площадью, на которой был умерщвлен Кеннеди, и нашел, что стрелять из канализационного люка "куда как удобно". Комиссия Уоррена, заявил он, "знала, что пули поразили президента спереди, по крайней мере, дважды... Комиссия обманула американский народ умышленно и сознательно..."77.
      Новый, 1968 год открылся громадной статьей в журнале "Ramparts": "Комиссия Гаррисона по расследованию убийства президента Кеннеди". На обложке - портрет прокурора, под портретом - слова Гаррисона: "Кто назначил Рамзея Кларка и сделал все, чтобы сорвать расследование? Кто контролирует ЦРУ? Кто контролирует ФБР? Кто контролирует архивы и держит их так под замком, что, когда материалы увидят свет, никого из сидящих в этом зале не будет в живых? А они ваша собственность и собственность народа нашей страны. Кто настолько высокомерен и нагл, что не дает возможности познакомиться с материалами? Кто он? От убийства больше всех выиграл ваш дорогой президент Линдон Джонсон"78 (забегая вперед, отметим, что примерно через год "Ramparts" прекратил свое существование из-за финансовых затруднений. Выпуск журнала, правда, вскоре возобновился, но это была лишь тень прежнего "Ramparts"). Судя по многочисленным интервью и статьям Гаррисона, расследование вступило в решающую фазу. В конце 1967 г. М. Лейн поселился в Нью-Орлеане, чтобы быть под рукой и помочь распутать заговор, сотканный темными силами. Весной 1968 г. М. Лейн утверждал: "В последние несколько недель в Нью-Орлеане появились два эмиссара. Оба разыскали Джима Гаррисона; оба указали, что привезли послание от Роберта Кеннеди. Гаррисон знает, что оба связаны с Робертом Кеннеди. Оба указали: Роберт Кеннеди не верит выводам комиссии Уоррена и согласен с Гаррисоном, что президент Кеннеди пал жертвой заговора". Эмиссары заверили Гаррисона, что в случае избрания на пост президента Р. Кеннеди начнет новое расследование, найдет и покарает виновных. На вопрос Гаррисона, почему Р. Кеннеди открыто не выскажется против доклада комиссии Уоррена, таинственные эмиссары заявили: "Он знает, что между ним и Белым домом стоят пистолеты"79.
      Вскоре после убийства Р. Кеннеди, 12 июля 1968 г., Гаррисон объявил, что от разведывательной службы одного иностранного государства, "проникшей в тайну убийства", он получил новые материалы. Упомянутая служба даже "опросила одного из убийц"80. Смерть Р. Кеннеди вслед за убийством М. Кинга удвоила интерес к окружному прокурору. По его словам, он держал ключи к мрачному заговору. Публицист П. Фламмонд засел писать книгу о Гаррисоне, увидевшую свет в начале 1969 г., и при подготовке обширного исследования неоднократно встречался с Гаррисоном. После гибели Р. Кеннеди П. Фламмонд провел очередное интервью: "Джим, прокомментируйте убийство Роберта Кеннеди". "По очередности убийства происходили так: Джона Кеннеди, доктора Мартина Лютера Кинга и сенатора Кеннеди... Имеющихся данных во всех трех случаях достаточно, чтобы указать, что, по всей вероятности, все они были совершены одной и той же силой и все они... явились результатом усилий разведки". "Американской разведки?" "Да". "У вас нет никаких сомнений, что Р. Кеннеди назначил бы новое расследование, если бы попал в Белый дом?" "Думаю, что в этом можно не сомневаться. Самый факт, что он был столь поспешно убит, указывает, что и в ЦРУ не питали никаких сомнений на счет этого. Я думаю, что в этом случае у них не было другого выхода. Я убежден, что они не хотели идти на новое убийство, но они не могли рисковать, если бы он стал президентом"81.
      Гаррисон сосредоточил усилия на подтверждении своей версии фактами. Это оказалось сложным делом. 16 апреля 1967 г. бывший работник нью-орлеанской прокуратуры Д. Эндрюс был осужден на полтора года тюремного заключения. Сколько ни бился Гаррисон, он не смог получить от него новых сведений о пребывании Освальда в Нью-Орлеане. Зато добыл достаточно доказательств о наличии лжесвидетельств, которые и легли в основу обвинительного приговора. Затем он попытался, чтобы ему выдали замешанных, по его мнению, в заговоре лиц - Г. Новела, С. Смита и С. Мофетта (соответственно из штатов Огайо, Техаса и Небраска), но потерпел неудачу.
      7. Процессы, процессы...
      Весной 1969 г. Гаррисон закончил свое "расследование с препятствиями". Он много поработал и получал помощь от самых различных людей. Среди тех, кто пришел на подмогу окружному прокурору, был известный эстрадный комик Морт Сал. В свое время за шутки в адрес администрации Кеннеди он попал в "черный список" и фактически лишился заработка. Тем не менее? Сал не помнил обиды. Когда Гаррисон вышел на поиск убийц президента, сатирик приехал в Нью-Орлеан и помогал, чем мог. На пресс-конференции Сал объявил: "Я знаю, кто убил Кеннеди. Но могу сказать вам только, что здесь замешаны некие влиятельные внутренние силы, и когда Гаррисон сообщит то, что ему известно, это потрясет страну до основания. Америке придется заняться уборкой своего дома". Сатирик профессионально разбудил любопытство и с эстрады подлил масла в огонь, начал высмеивать доклад комиссии Уоррена. Предстоявшему в Нью-Орлеане процессу было обеспечено великолепнейшее "паблисити".
      На рубеже 1968 - 1969 гг. в США произошли изменения. Демократы потерпели поражение на президентских выборах. Правительство приобретало иную политическую окраску. Л. Джонсон, мишень N 1 комика и прокурора, превратился в частное лицо. 20 января 1969 г. в Вашингтоне приняла власть республиканская администрация. Те, кто был, если верить Гаррисону, непосредственно заинтересован в сокрытии истины в деле убийства президента, больше не держали рычагов правления. Страна с напряженным вниманием ожидала, как окружной прокурор приоткроет завесу над тайной, а правосудие воздаст долг по заслугам душегубам, затаившимся под мантией администрации, отвергнутой избирателями. И вот в начале февраля 1969 г. состоялся суд в Нью-Орлеане. Прокуратура сначала вывела перед присяжными заседателями П. Россо. Он произвел странное впечатление сбивчивыми показаниями. Между тем на предварительном следствии Россо охотно говорил, но под гипнозом и получив изрядную дозу "сыворотки правды". Затем объявили, что прокуратура вводит в действие "таинственного свидетеля". В зале появился сборщик налогов из штата Нью-Йорк Г. Спизел. Он рассказал, что в июне 1963 г. во французском квартале Нью-Орлеана слышал, как Ферри и Шоу говорили об убийстве Кеннеди. Сенсационное заявление! Защита поинтересовалась, не может ли свидетель указать, где тот зловещий дом, под крышей которого велись преступные разговоры?
      Спизел согласился. Из здания суда валом повалил народ. Свидетель повел за собой присяжных, судью, адвокатов, подсудимого, журналистов и зевак - более 350 человек. Под водительством Спизела они обследовали два дома. Свидетель сообщил, что один из домов "похож, если даже не тот именно". Защита выяснила личность свидетеля. Он предстал великим склочником, а во время двухчасового перекрестного допроса охотно рассказал, как его притесняют: он судился с городскими властями Нью-Йорка, психиатрами, частным сыскным агентством и несколькими полицейскими за то, что они подвергали его гипнотическим "чарам". В результате Спизел потерпел существенный материальный и иной урон: злодеи вынудили его "продать дело"82. Перед судом прошли свидетели защиты, прозвучали доводы обвинения... Утверждение Гаррисона не подкреплялось фактами. Подсудимый категорически отрицал обвинения. В заключительном слове Гаррисон настаивал, что для сокрытия правды мобилизован весь аппарат федерального правительства. На это защита возразила: единственная цель пребывания Шоу на скамье подсудимых - "создать форум для нападок на комиссию Уоррена". Адвокаты были очень красноречивы и деятельны. Их пыл подогревался сознанием правоты подзащитного, уплатившего за ведение дела около 100 тыс. долларов83.
      После 6-недельного судебного разбирательства присяжные менее чем за час единогласно оправдали Шоу по обвинению в участии в заговоре с целью убийства президента. Гаррисон растолковал: "Вердикт присяжных просто указывает, что американский народ не желает выслушать правду". Итак, Гаррисон провалился. Журнал "The Nation" подвел итог: "Единственная загадка по поводу вердикта "невиновен" в процессе Клея Шоу: почему присяжным потребовалось для вынесения его 50 минут? В суде не было представлено доказательств, а наличные доказательства исходили от сборища нелепых свидетелей, большинство из которых явно нуждаются в психиатрическом лечении... Однако было бы серьезной ошибкой заключить, как это сделали многие, что вердикт подтверждает выводы комиссии Уоррена. Во-первых, эти выводы не священны. Могут быть раскопаны новые факты, которые подорвут их. Но, к сожалению, "факты" не нужны, чтобы жило широкое желание верить, которое и создало выгодный рынок для различных теорий "заговора". Что касается самого убийства, то достаточно сплетен, выдумок, совпадений и предположений для запуска новых поразительных теорий. В сущности, количество теорий ограничивается только воображением их творцов". Журнал сурово интересовался: "Единственный вопрос: останется ли Гаррисон безнаказанным?" - а также сообщил, что Американская ассоциация юристов обратилась с просьбой к Ассоциации юристов Луизианы расследовать мотивы действий Гаррисона84. Такой поворот дела распугал множество других "расследователей", толпившихся около Гаррисона и сочинявших бесконечные статьи со ссылками на "секретные сведения", которые окружной прокурор собрал для суда. Стремительно распространился слух: Гаррисон не больше и не меньше, как провокатор от ЦРУ!
      20 апреля 1969 г. в сверхреспектабельном "New York Times Magazine" появилась статья под хлестким заголовком "Последняя глава в споре по поводу убийства". Автор с очевидным удовлетворением констатировал: "Публицисты Гаррисона, которые до суда так много говорили о "секретных доказательствах", исчезли из виду. После лопнувшего дела Гаррисона печать по понятным причинам постаралась поскорее забыть обо всем этом". Написал статью тот самый Э. Эпштейн, который успел после книги "Расследование" сочинить еще одну - "Антизаговор", направленную против Гаррисона. Он, несомненно, чувствовал великое облегчение: конкуренты, в первую очередь М. Лейн, пусть на время, но оставили поле битвы. Эпштейн авторитетно разъяснил, что все противники доклада Уоррена - сочинители, почти все они скверные люди, а некоторые просто бездельники и врали. Он клеймил Гаррисона и Ко . "Ввиду позора, который Гаррисон навлек на всех них, нет ничего удивительного, что некоторые недовольные ныне критики (доклада Уоррена. - Н. Я.) выдвинули даже теорию, что Гаррисон - провокатор ЦРУ. Конечно, многие из критиков были повинны, по меньшей мере в легковерии, а по большому счету в сознательной лжи". Бойкий ученый, переменивший фронт, закончил свою статью такими словами: "Урок, преподанный нам Гаррисоном, совершенно ясен: нельзя отделять добросовестность доказательств от добросовестности лица, представляющего их. Поскольку в ближайшем будущем едва ли состоится новое расследование, и поскольку многие критики были дискредитированы в роли расследователей в нью-орлеанском эпизоде, представляется вероятным, что дело Гаррисона может оказаться последней главой в споре об убийстве"85.
      В ноябре 1969 г. население Нью-Орлеана определило свое отношение к Дж. Гаррисону, а, следовательно, и его расследованию. Он был переизбран прокурором на третий 4-летний срок. Один из его соперников на выборах, Г. Конник, в прошлом работник федеральной прокуратуры, объяснил итоги так: "Избиратели, вероятно, полагают, что его следует переизбрать, ибо он бросил вызов федеральному правительству"86. А 1 марта 1970 г. К. Шоу предъявил иск на сумму в 5 млн. долларов против Гаррисона и связанных с ним лиц. В иске Шоу сказано, что прокурор затеял процесс против него, чтобы "провести противозаконное, бесполезное и клеветническое расследование убийства президента Кеннеди... и собрать материалы для нападок на комиссию Уоррена". Наконец, в 20-х числах апреля 1969 г. в Лос-Анджелесе закончился процесс над убийцей Р. Кеннеди Сирханом. Суд на Тихоокеанском побережье, продолжавшийся более трех месяцев, начался раньше, чем слушание дела в Нью-Орлеане, а закончился позднее. Хотя исход в них был противоположным, доказательства, принятые присяжными на юге и западе страны, сводились к одному: никогда не существовало заговоров против государственных деятелей, погибших от пуль убийц.
      Сирхан предстал перед судом 7 января. Трое адвокатов, защищавшие его, предложили суду сделку: Сирхан признает себя виновным в обмен на сохранение жизни. В штате Теннесси именно таким путем получил ранее 99 лет тюремного заключения убийца Мартина Лютера Кинга. Судья Т. Уокер отверг просьбу защиты, а подсудимый заявил, что невиновен в умышленном убийстве. Прокуратура же настаивала на том, что именно Сирхан сознательно убил Роберта Кеннеди: 2 июня 1968 г. его видели на собрании, где был сенатор, а 4 июня он тренировался в тире. Защита была построена на попытках доказательства, что Сирхан был невменяем в момент совершения преступления. Обвинение высмеяло утверждения защиты, представив суду свидетелей, которые говорили о хладнокровном поведении преступника во время покушения.
      Затем суду была предъявлена записная книжка Сирхана, пестревшая такими записями: "Я стою за низвержение нынешнего президента США... Так называемый президент США, в конце концов, будет повергнут пулей убийцы". Бесконечные угрозы в адрес Роберта Кеннеди: "РФК должен умереть, с ним нужно покончить. Роберт Кеннеди должен умереть, умереть, умереть..." (и так много раз). Под датой 18 мая 1968 г. стоит запись: "Моя решимость покончить с РФК становится непоколебимой".
      Чтение записей в суде, а также показания инспектора школ о том, что Сирхан был неспособным учеником, вывели его из себя. Он начал буйствовать на скамье подсудимых, требуя рассчитать адвокатов. Сирхан обратился к Уокеру: "Сейчас, сэр, я хочу отказаться от моего первоначального заявления, что я невиновен". "Следует ли мне понимать, что вы хотите признать себя виновным по всем пунктам обвинения?". "Да, сэр". "Какое наказание вы хотите понести?" "Прошу казнить меня, Я убил Роберта Кеннеди умышленно, думал об этом 20 лет". Судья улыбнулся: "Ну, это нужно еще доказать здесь, в суде"87. Правда, прокуратура не собиралась подкреплять доказательствами столь далеко идущие претензии, но зато проявила необычайное рвение в другом: делалось все, чтобы не оставить и тени сомнения в том, что Сирхан действовал один. Это потребовало определенных усилий. Через несколько минут после убийства Р. Кеннеди свидетели видели и слышали, как молодая женщина, одетая в пестрое платье, выскочила из отеля "Амбассадор", восклицая: "Мы застрелили его! Мы застрелили его!" 7 июня 1968 г. танцовщица из ночного клуба Кэти Фулмер явилась в полицию, заявив, что это была она. Полиция, допросив танцовщицу, отпустила ее, презрительно прокомментировав: она просто домогалась известности. А 10 апреля 1969 г. Кэти покончила с собой.
      Прокуратура нашла и вызвала ту женщину, что была в пестром платье. В суде она показала, что работала для Р. Кеннеди в избирательной кампании и, конечно, была потрясена убийством. Заместитель окружного прокурора Л. Комптон заявил прессе: "ФБР и полицейское управление Лос-Анджелеса опросили буквально тысячи людей, проследив все предположения и возможности. Не обнаружено никаких связей Сирхана еще с кем-нибудь". Наконец, показания Сирхана. Он объяснил: "Я устал быть иностранцем и одиноким". Сирхан рассказал, что увлекся оккультными науками: долгими часами он гипнотизировал себя, глядя в зеркало между двумя горящими свечами. Сирхан попытался заняться телекинезом (передвигать предметы внушением), но бросил, ибо побоялся сойти с ума. Подсудимый рассказал, что сначала любил Роберта Кеннеди, однако, затем изменил отношение к нему. В мае он предавался обычному занятию: таращил глаза перед зеркалом. Тут он услышал, как по радио сообщали, что Кеннеди стоит за передачу Израилю 50 самолетов "фантом". "Я понял, - объяснил подсудимый, - Кеннеди не такой хороший парень, как о нем говорят. Я взглянул в зеркало и увидел его, а не мое лицо".
      В день убийства Сирхан напился и захотел отправиться домой. Он сел в свою машину, но побоялся ехать нетрезвым. Тогда Сирхан, взяв в машине пистолет, пошел в отель, выпил там кофе, а затем обнаружил, что его душат полицейские после убийства Роберта Кеннеди. Так выглядели события в изложении Сирхана. Шесть психиатров, приглашенных защитой, выяснили, что все это закономерно. Сирхан - шизофреник, страдает от навязчивых идей. Кроме того, он загипнотизировал себя, действовал в трансе. На присяжных научные разъяснения не произвели впечатления. Они пропустили мимо ушей и странные рассказы психиатров о том, что в тюрьме им удалось загипнотизировать Сирхана и воспроизвести сцену покушения. Адвокат Парсонс избрал другой ход. Обращаясь к присяжным, он воскликнул: "Разве мы казним таких людей в Калифорнии? Что, мы пойдем за Гитлером, убивавшим убогих, сирот и больных?" Но в зале суда вспомнили, что Сирхан, еще будучи в школе, в 1962 - 1963 гг., подчеркивал в своих учебниках места, где говорилось о политических убийствах. На полях книги, повествующей об убийстве президента Маккинли в 1901 г., он приписал: "За ним последуют многие". Прокурор подытожил: все доказывает, что "это хладнокровное и рассчитанное решение лишить жизни Роберта Ф. Кеннеди, было принято значительно раньше появления подсудимого в отеле "Амбассадор".
      17 апреля, прозаседав почти 18 часов, присяжные вынесли вердикт: Сирхан виновен в убийстве первой степени. По закону штата Калифорния потребовалось еще решение присяжных для определения меры наказания. 23 апреля в ходе 12-часового заседания присяжные, проведя четыре голосования, решили: смертная казнь в газовой камере. Адвокаты потребовали нового рассмотрения дела, так как суд отверг ходатайство защиты о договоренности, что в обмен на признание виновным в умышленном убийстве Сирхану оставляют жизнь. Тут на имя судьи Г. Уокера пришло письмо, написанное изящным почерком. Эдвард Кеннеди, получив согласие всей семьи, просил не казнить убийцу. Он писал: "Мой брат был любвеобильным человеком, полным высоких чувств и сострадания. Он не захотел бы, чтобы его смерть стала причиной смерти другого человека. Припомните, что он говорил, узнав о гибели Мартина Лютера Кинга. Тогда он сказал: "Нам в США нужны не разногласия, нам в США нужна не ненависть, нам в США нужны не насилия и беззакония, а мудрость и сострадание в отношениях между нами... Если мой брат считается настоящим человеком, тогда сказанное им должно быть брошено на чашу весов в пользу сострадания, милосердия и божественного дара - жизни". Э. Кеннеди пришел к своему решению по многим причинам. Как заметил журнал "Time", "близкие сотрудники Кеннеди стали говорить о возможных последствиях смертного приговора. Борцы за гражданские права могут начать кампанию за спасение Сирхана от газовой камеры. Друзья ожидали демонстраций перед канцелярией Теда в сенате и домом Этель в Хикори-Хилл"88.
      Но судья Г. Уокер 21 мая 1969 г. отверг все ходатайства о замене смертной казни тюремным заключением. Сирхана отправили в камеру смертников тюрьмы Сен-Кентин. Защита подала апелляцию. "Теперь-то и начинается настоящая борьба", - оптимистически заявил приговоренный к смерти.
      8. Некоторые итоги
      Случилось это в начале 1967 года. На великосветском рауте в Вашингтоне Аверелл Гарриман высмотрел в толпе гостей одного английского журналиста, представлявшего в США респектабельную лондонскую газету. Убеленный сединами беспощадный политический гладиатор подошел к англичанину и изрек: "Сэр Уинстон Черчилль сказал, что лишь немногие понимают политику своей страны, но никто не может понять политику другой страны. Я считаю, что это наименьший из ваших пороков. Вы журналист, неспособный на правдивое признание фактов и не испытывающий ни малейшей симпатии ни к народу, ни к институтам, которые дороги нашей стране. Отныне я вас не приму ни дома, ни на работе". "Премного благодарен, сэр", - нашелся невозмутимый англичанин. Что же, собственно, сделал этот журналист, Генри. Фэрли, из лондонской "The Sunday Telegraph"? Он всего лишь приехал в Гарвард, прошелся по аспирантуре имени Джона Ф. Кеннеди и заглянул в Институт политики. Журналист рассказал о некоем феномене в статьях, появившихся 15 января 1967 г. в английской "The Sunday Telegraph" и американской "Washington Post and Times Herald".
      Первая из этих газет не преминула злорадно прокомментировать в редакционной статье: "Тревожный рассказ Генри Фэрли о том, как семья Кеннеди использует громадное богатство, находящееся под ее контролем, чтобы добиться политического влияния и, в конечном счете, вновь захватить Белый дом, напоминает больше нравы Англии XVIII в., чем Америку XX столетия. В прошлом у нас ведущие аристократические семьи монополизировали таланты, образовывали личные фракции и клики, надеясь захватить власть, пока развитие демократии не положило конец этой практике. Поразительно, как аристократическое зло, выкорчеванное в Англии более ста лет назад, растет в демократической Америке при горячей поддержке всего цвета американского либерализма. Что давно запретили делать Сесилям и Кавендишам у нас, то семейство Кеннеди начинает безнаказанно проделывать в Америке".
      Лондонская газета, в общем, подтверждала суждение Черчилля, хотя политическая действительность Америки предстала в передовице в неточном виде. Ее автор упустил из виду существенное обстоятельство: связь между деньгами и властью носит куда более сложный характер. Кеннеди сказочно богаты. Это несомненно. Трумэн и Эйзенхауэр были людьми с более скромным достатком. Но никто не бросит им упрека в том, что они не выполняли воли класса, поставившего их у власти. Что касается братьев Кеннеди, то за привилегию заниматься политикой по своему усмотрению они отдали не только жизни, но и значительные финансовые средства, почерпнутые из фондов семьи. Речь в принципе идет о другом - о власти, ее границах и способах ее применения. Здесь деньги играют несколько иную роль. Водораздел в США в отношении Джона Кеннеди наметился не из- за богатства семьи (в глазах обуржуазившегося среднего американца это скорее достоинство, чем недостаток), а был создан методами осуществления им президентской власти. Вопрос при оценке братьев Кеннеди упирается в концепцию самой президентской власти. Нужна ли она тем, кто считает себя "американским обществом" и берет смелость говорить от лица всего народа? Избрание Дж. Кеннеди президентом, казалось, дает положительный ответ. Но обратимся к профессору Артуру Шлезингеру.
      В 50-е годы он провозглашал: США прозябают в "эре беспечности, пассивности и фатализма". На исходе десятилетия он диагностировал сформулированную им причину этого: американцы забыли, что историю двигают вперед сильные, талантливые личности. А если так, то нужно обстоятельно изучить роль личности в истории, что Шлезингер и проделал, обобщив свои наблюдения в исследовательских статьях "Упадок величия" ("Saturday Evening Post" от 1 ноября 1958 г.) и "О героическом руководстве ("Encounter", декабрь 1960 г.). Он попытался доказать: именно тогда Джон Ф. Кеннеди вырастал в национальную фигуру; стране нужен Цезарь; нужен, как хлеб и воздух. Шлезингер открыл: "Существует любопытное противоречие между теорией и практикой демократии, ибо на практике демократия как форма правления принимала (более того, регулярно требовала и выдвигала) героическое руководство". В подтверждение своей точки зрения он вызвал тени "отцов - основателей республики", которые, заверял профессор, всегда стояли за сильное руководство. В общем, он постарался вдребезги разбить концепцию, в которую самодовольно верят средние, буржуазно мыслящие, законопослушные американцы, что они-де живут в условиях демократии.
      Мысль профессора развивалась весьма замысловато. Им делалась попытка синтезировать совершенно разнородные элементы. Шлезингер благочестиво настаивал, что верно следующее положение В. Вильсона: "Немногие просвещенные лица могут быть хорошими лидерами только в том случае, если они донесли свое кредо до многих, если они сумели превратить свое мышление в массовое и популярное". Спустя две страницы Шлезингер заявлял: "Настоятельно необходимо реконструировать демократическую теорию, чтобы дать нам возможность разрешить проблему руководства... Классическая теория демократии служит питательной почвой для всех нас. Однако в своей строгой чистоте она была источником бесконечных бед. Отказывая позитивному руководству в надлежащей роли, эта теория связала руки демократических обществ... Классическая идеология ввела в заблуждение народ не только относительно своих лидеров, но и относительно их самих. Гражданин в демократическом обществе просто не может играть роль, предусмотренную для него классической философией. Теоретически он наделен властью и инициативой, которыми не располагает на практике"89.
      Вероятно, Шлезингер полагал, что его мысли - ужасное новаторство. На деле он перелицовывал дряхлую теорию героя и толпы, хотя и показал достаточно реалистически, что в хваленой "демократии" США права гражданина - пустой звук. Рассуждения Шлезингера отчасти напоминают парадоксы "Великого Инквизитора" у Ф. М. Достоевского. В собирательном образе мрачного старца, вызванного к жизни пером российского писателя, можно при желании рассмотреть мелкотравчатого заокеанского профессора. "Великий Инквизитор" задолго до Шлезингера разрешал в том же духе проблему вождя и народа, презрительно именуя последний "стадом". В его уста и в куда более совершенной художественной форме Ф. М. Достоевский вложил поучение, что люди счастливы лишь тогда, когда передоверяют свою судьбу другим.
      И вот Шлезингер озирается вокруг: в мире "не осталось" великих людей, вершивших судьбы человечества совсем недавно, в 40-е годы. "Нигде нет колоссов, нигде нет гигантов". Мелкие пошли людишки: "Наш век не имеет героев; хорошо это или же плохо для нас и для цивилизации, - еще заслуживает тщательного рассмотрения". Изучив под разными углами зрения поставленную им проблему, Шлезингер пришел к выводу: получается плохо вообще, а особенно скверно для Америки. Стране, требовал Шлезингер, нужны в политике Прометеи.
      Профессор закончил свои рассуждения в героическом духе: "Век без великих людей тащится в хвосте истории. Великая притягательная сила фатализма, в сущности, есть убежище от ужаса ответственности. Фатализм, таким образом, благословляет наши слабости и извиняет наши промахи... Мы не должны самодовольно относиться к нашей кажущейся способности обходиться без великих людей. Если наше общество утратило желание иметь героев и способность выдвигать их, может оказаться, что мы утратили все"90. Шлезингер ради доказательства своего тезиса пустил в ход все, мобилизовав до конца теоретические ресурсы американской политической науки. Его статьи - образец словесной эквилибристики. Он усиленно вербовал сторонников, записав в их число профессора С. Хука, еще в 1943 г. выпустившего исследование "Герой в истории", и приписал своему коллеге мнение, что на ход событий "великие люди могут оказать решающее воздействие". Между тем в упомянутой книге С. Хук применительно к политической системе США утверждал противоположное: место великим только "в пантеоне мысли, идеи, социальной деятельности, научных достижений и изобразительного искусства"91.
      Однако годы президентства Кеннеди дали основание предполагать, что Америке нужен "сильный человек".
      По всей вероятности, осознание именно этого обстоятельства побудило Теодора Соренсена, одного из влиятельнейших идейных душеприказчиков покойных президента и сенатора, в конце 1969 г. дать развернутое объяснение идеям Кеннеди применительно к нашим дням. Основательность повода для Соренсена, чтобы высказаться, сомнений не вызывала: на выборах 1970 г. он баллотируется в сенат от организации демократической партии штата Нью-Йорк, то есть пытается надеть башмаки, которых Роберт Кеннеди не износил. "Джон и Роберт Кеннеди, - уверяет кандидат в сенаторы, - самой своей жизнью доказали, что индивидуум может схватиться с силами, которые считаются укоренившимися, установившимися нравами и обычаями, и изменить их. Но они ушли в небытие. Ныне молодежь и угнетенные, естественно, скептически настроены в отношении того, продержится ли наследие Кеннеди". Нет же, отвечает на это Соренсен своей книгой "Наследие Кеннеди", оно живо и даже способно к новому развитию. Только "теперь двигать его вперед должны другие". Что же все-таки двигать? Соренсен объясняет: нужно "реконструировать наше общество" на путях, намеченных братьями Кеннеди. "Оба они решительно возражали, когда их квалифицировали либералами. Суть наследия Кеннеди - повести страну и ее политическую мысль дальше традиционного либерализма... Они верили в нововведения, реформы, эксперименты и мирную революцию против статус-кво". Все это, возможно осуществить только претворением в жизнь доктрины сильной президентской власти, введя в дело "как писаные, так и неписаные прерогативы президентства". Именно так действовал Дж. Кеннеди в 1961 - 1963 гг., а "в 1968 г. Роберт Кеннеди отличался от многих либералов (антагонизированных президентством Джонсона) тем, что продолжал подчеркивать необходимость руководства на этом посту".
      В заключение Соренсен написал: "Ныне в нашей стране больше людей, чем когда-либо раньше, находятся в гневе и отчаянии, в то время как неслыханное раньше количество людей наслаждается всеми благами жизни. Некоторые винят творца, но Джон Кеннеди напоминал нам: "Здесь, на Земле, дело бога, в сущности, в наших руках". Это уже отчасти мистика, вызванная личным желанием автора явиться свидетелем торжества "кеннедизма". Оно и понятно: Т. Соренсен признался, что "для меня наследие обоих Кеннеди - сумма самых важных идей нашего времени"92. Если уж говорить о "наследии Кеннеди", то вопрос сводится к тому, что окажется сильнее: концепция так называемого "вильсонизма" (сильного президента) или теории, развиваемые Фулбрайтом, который высказывался за "взаимодействие многих умов, ни один из которых не является великим". Иначе говоря, торжество или падение "кеннедизма" в США зависит не только от самих США, а и от развития всего мира. Ответ даст в целом не столько американская, сколько всемирная история.
      Примечания
      1. См. Н. Н. Яковлев. Как Кеннеди стал президентом - "Вопросы истории", 1967, NN 3 - 5.
      2. М. Decter. Kennedism. "Commentary", January 1970, p. 27.
      3. J. Bishop. The Day Kennedy Was Shot. N. Y. 1968, pp. 651, 653.
      4. E. Linn. The Untold Story of Jack Rubi. "Saturday Evening Post" August 1 1964, p. 26.
      5. W. Manchester. The Death of a President. N. Y. 1967, p. 634.
      6. J. Josten. Oswald, Assassin or Fall Guy? N. Y. 1964, p. 119.
      7. "Report of the President's Commission on the Assassination of President Kennedy". N. Y. 1964, pp. 39, 42.
      8. Важнейшие материалы, касающиеся различных версий об убийстве президента Кеннеди, печатались в русском переводе в еженедельнике "За рубежом" и в других органах печати. Таковы, например: Т. Бьюкенен. Заговор остается нераскрытым. "За рубежом", 1964, N 45; "Кто же все-таки убил Кеннеди?". "За рубежом", 1966, N 26; Ф. Кук. В стороне от истины. Там же, N 32; "Погребенная тайна Далласа". Там же, N 34; Д. Бизиаш. Заговорил "неудобный свидетель". "За рубежом", 1968, N 26; И. Йостен. Самое темное дело ЦРУ. "Литературная газета", 18.IX.1968; "Если ты убьешь Кеннеди". "Комсомольская правда", 28.IX.1968, и множество других. В 1969 г. в русском переводе издана книга У. Манчестера "Убийство президента Кеннеди".
      9. Т. Buchanan. Who Killed Kennedy. N. Y. 1964.
      10. G. Ford. Portrait of the Assassin. N. Y. 1965, pp. 491 - 492, 13 - 14, 20.
      11. E. Epstein. Inquest. N. Y. 1966, pp. 54 - 55, 34, 25.
      12. Ф. Кук. Указ. соч., стр. 27.
      13. R. Popkin. The Second Oswald. L. 1967, pp. 66 - 67.
      14. М. Lane. Rush to Judgement. N. Y. 1966, pp. 91 - 92, 395, 398.
      15. "Truth about Kennedy Assassination". "United States News and World Report", October 10, 1966, pp. 47, 63.
      16. Ibid., November 14, 1966, p. 81.
      17. "A Letter from Jail by Jack Rubi". "Ramparts", February 1967, pp. 20 - 21.
      18. "Playboy", February 1967, pp. 56, 48, 63, 68, 66.
      19. R. Lewis, L. Schiller. The Scavengers and Critics of the Warren Report. N. Y. 1967, pp. 48, 53, 120.
      20. "Look", July 10, 1966, p. 66.
      21. R. Lewis, L. Schiller. Op. cit., pp. 49 - 50.
      22. W. Manchester. Portrait of a President: John F. Kennedy in Profile. Boston. 1962.
      23. "William Manchester's Own Story". "Look", April 4, 1967, p. 68.
      24. V. Lasky. Robert F Kennedy. The Myth and the Man. N. Y. 1968, pp. 359 - 360.
      25. J. Cory. The Manchester Affair. N. Y. 1967, p. 19.
      26. J. Bishop. Op. cit, p. XV.
      27. W. Manchester. The Death of a President, p. XI.
      28. R. Lewis, L. Schiller. Op. cit., p. 18.
      29. "Time", May 24, 1968, p. 10.
      30. "Nation", June 15, 1966, p. 7.
      31. R. Kennedy. To Seek a Newer World. N. Y. 1968, pp. 232 - 233.
      32. M. Laing. Robert Kennedy. L. 1968, pp. 83 - 86.
      33. "United States News and World Report", May 6, 1968, p. 50.
      34. V. Lasky. Op. cit., p. 93.
      35. К. Молленгоф. Пентагон. М. 1969, стр. 111 - 115.
      36. D. Ross. Robert F. Kennedy: Apostole of Change. N. Y. 1968, p. 213.
      37. "United States News and World Report", June 3, 1968, p. 16.
      38. V. Lasky. Op. cit., p. 356.
      39. "Esquire", March 1963, p. 78.
      40. "Look", April 16, 1968, p. 78.
      41. D. Ross. Op. cit.. p. 7.
      42. V. Lasky. Op. cit., p. 291.
      43. "Time", June 14, 1968, p. 13.
      44. N. Thimmisch and W. Johnson. RFK at 40. Boston. 1965, p. 22.
      45. T. White. The Making of the President 1968. N. Y. 1969, pp. 151, 155.
      46. N. Tkimmisch, W. Johnson. R, F. K. at 40. Boston. 1965, p. 26.
      47. E. Goldman. The Tragedy of Lyndon Johnson. N. Y. 1969, pp. 79 199 - 200.
      48. См. W. Nicholas. Bobby Kennedy... N. Y. 1967.
      49. D. Ross. Robert F. Kennedy: Apostole of Change. N. Y. 1968, p. 28.
      50. "J. F. Stone's bi-Weekly". October 19, 1964.
      51. "United States News and World Report", May 6, 1968, p. 53.
      52. M. Laing. Robert Kennedy. L. 1968, pp. 124, 218 - 219.
      53. V. Lasky. Robert F. Kennedy. The Myth and the Man. N. Y. 1968, pp. 21 - 22.
      54. R. Kennedy. The Pursuit of Justice. N. Y. 1967, pp. 110, 129 - 130.
      55. "Ramparts", February 1967, p. 16.
      56. R. Kennedy. Just Friends and Brave Enemies. N. Y. 1962, p. 10.
      57. M. Laing. Op. cit., p. 222.
      58. J. Newfield. Robert Kennedy. A Memoir. N. Y. 1969, p. 181.
      59. E. Goldman. Op. cit., p. 19.
      60. T. White. The Making of the President 1968. N. Y. 1969, p. 74.
      61. D. Rоss. Op. cil, pp. 313, 251, 379, 432, 352, 397, 336, 32, 352, 24.
      62. White. Op. cit., p. 152.
      63. V. Lasky. Op. cit., p. 22.
      64. R. Kennedy. To Seek a Newer World. N. Y. 1968, pp. 76, 144 - 145, 160, 102, 167, 186, 168, 229, 232 - 233.
      65. T. White. Op. cit., pp. 172. 179, 174.
      66. "Time", June 14, 1968, p. 14.
      67. "The New York Times", 6.VI.1968.
      68. "Life", June 23, 1968, pp. 33, 22.
      69. D. Halberstam. The Unfinished Odyssea of Robert Kennedy. N. Y. 1969; Y. Witcover. 85 Days - the Last Campaign of Robert Kennedy. N. Y. 1969; J. Newfield. Op. cit.
      70. T. Sorensen. The Kennedy Legacy. N. Y. 1969, pp. 257, 264, 261.
      71. V. Lasky. Op. cit., pp. 12 - 13.
      72. "Литературная газета", 17.VI.1968.
      73. J. Kirkwood. So Here You Are, Cley Show. "Esquire", December, 1968, p. 221.
      74. P. Flammonde. The Kennedy Conspiracy. An Uncommissioned Report on the Jim Garrison Investigaton. N. Y. 1969, pp. 5 - 7.
      75. R. Jaraes, J. Wardlaw. Plot or Politics? New Orleans. 1967, p. 30.
      76. "Playboy", October, 1967, pp. 56, 58, 73, 75.
      77. P. Flammonde. Op. cit., p. 269.
      78. "Ramparts", January, 1968.
      79. P. Flammonde. Op. cit., p. 277.
      80. "The New York Times", 12.VII.1968.
      81. P. Flammolde. Op. cit., pp. 277 - 281.
      82. "Time", February 14, 1969, p. 31.
      83. "Time", March 14, 1969, p. 27.
      84. "Nation", March 17, 1969, p. 324.
      85. "The New York Times Magazine", April 20, 1969, pp. 30, 117, 120.
      86. "International Herald Tribune", 10.X.1969.
      87. "Time", March 17, 1969, p. 17.
      88. "Time", May 30, 1969, p. 19.
      89. A. SchIesinger. The Politics of Hope. Boston. 1962, pp. 6, 21.
      90. Ibid., pp. 23, 24, 33.
      91. S. Hook. The Hero in History. Boston. 1960, p. 237.
      92. T. Sorensen. Op. cit., pp. 276, 265, 269, 395.
    • Чернов К. С. Политическая программа Александра I 1801-1812 гг.
      By Saygo
      Чернов К. С. Политическая программа Александра I 1801-1812 гг. // Вопросы истории. - 2015. -№ 3. - С. 28-49.
      По меркам XVIII в. Александр I взошел на престол молодым человеком. Однако нельзя сказать, что он не знал империю или не имел собственного мнения о современном ему внутреннем положении страны. Напротив, еще в царствование Екатерины II у него сложились те политические идеалы, которые в период правления Павла I переросли в осознанную программу. В основе этой программы лежали три принципиальные составляющие: самодержавность императорской власти, крестьянский вопрос и осознанная потребность в реформе государственного аппарата. Объединяла эти три тезиса идея «истинной монархии». «Суть ее заключалась в том, что в правильной монархии верховная власть всецело принадлежит монарху, но в то же время существуют фундаментальные законы, не изменяемые никакой властью, и учреждения, гарантирующие их неизменность»1.
      Идея неукоснительного подчинения государственного строя и законодательной системы «фундаментальным» законам была одной из ключевых для всей европейской правовой философии середины XVIII века2. Попав на русскую почву и будучи творчески переосмыслен в «Наказе комиссии уложения» и «Своде государственных установлений», принцип «фундаментальных законов» обернулся, однако, «лишь новой формой всеобъемлющей правовой регламентации наличного общественного и политического строя, существующих учреждений и политических установлений»3.
      «...Нарушение фундаментальных законов, — внушал Александру Ф. Ц. Лагарп, — неизбежно приводит к разрыву между монархом и подданными. Строжайшее соблюдение законов, сохранение в силе установленного государственного устройства, внимание к подданным — таковы наиболее верные гарантии власти монарха»4. Основу «истинной монархии» должны были составить «фундаментальные законы», определяющие самодержавность императорской власти, социальные отношения между подданными и структуру государственного аппарата, то есть все три составляющие программы Александра. Именно это в 1809 г. имел в виду М. М. Сперанский, заявляя: «Общий предмет преобразования состоит в том, чтоб правление, доселе самодержавное, поставить и учредить на непременяемом законе»5.
      Самодержавность и неограниченность верховной власти монарха были отвоеваны русскими царями в многовековой борьбе с феодальной знатью и местным сепаратизмом. В 1722 г. по поручению Петра они были философски осмыслены в «Правде воли монаршей», где Ф. Прокопович в полном соответствии с теорией договорного происхождения верховной власти утверждал отказ русского народа от прав суверенитета и тем самым передавал его в руки Петра, провозглашая императора самодержавным6. «Его величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен; но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь по своей воле и благонамеренно управлять»7. «С Петра I верховная власть становится в полном объеме самодержавной, то есть независимой ни от кого — ни от какой-либо группы населения, ни от государственных учреждений, ни от церкви». Эту независимость мало было провозгласить, ее необходимо было обеспечить стройной системой «непременных законов», которые дали бы в руки монарху механизмы «обережения» своей власти8.
      Первым делом каждого нового монарха становилось подтверждение незыблемости основного принципа государственного устройства — самодержавия. Не стал исключением и молодой Александр, в Манифесте 12 марта 1801 г. обещавший «управлять Богом нам врученным народом по закону и по сердцу в бозе почивающей августейшей бабки нашей государыни императрицы Екатерины Великия»9. Реакция Александра на проекты преобразования Сената П. В. Завадовского, Г. Р. Державина, Д. П. Трощинского, П. А. Зубова наглядно свидетельствуют о стремлении молодого «реформатора» любой ценой сохранить законодательную власть в своих руках10.
      Принципы социальной регламентации отношений сословий с самодержавным монархом и между собой также были определены еще в XVIII веке. В период «дворцовых переворотов» платой за дворянскую поддержку самодержавия стала серия указов Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны и Петра III, благодаря которым дворянство превратилось в замкнутый привилегированный класс11. Противостояние титулованной знати и царской власти в правление Екатерины II сменилось политическим компромиссом. Ответом «послужило обнародование Наказа 1767 г., в котором было выражено намерение царицы определить права и обязанности доминирующих сословий России — дворянства» и городов. «Социальные противоречия между сословиями и внутри них, выявившиеся в ходе» работы Комиссии 1767 г., «подтолкнули царицу к... определению статуса городов (1785) и дворянства (1785)...». Таким образом, «было дано ясное и точное определение сословного состава русского общества, определение отношений сословий и власти...»12.
      «Всемилостивейшая жалованная грамота российскому народу» последнее время вновь трактуется в литературе как первый в серии конституционных проектов александровского времени13. Однако внимательный анализ показывает, что пункты А. Р. Воронцова — первоначальный набросок будущего документа — представляют собой «своеобразную феодальную хартию, составленную почти исключительно в интересах господствующего сословия», где «... на первое место были поставлены статьи, подтверждающие дворянские привилегии». В этом плане «показательно, что Воронцов не счел нужным подтвердить Жалованную грамоту городам и Городовое положение», а «крепостное право с безграничным помещичьим произволом оставалось незыблемым». Проект Воронцова рассматривался в Негласном комитете сразу после переворота в мае-августе 1801 г., а в сентябре был вынесен на обсуждение Государственного совета. В результате «“Грамота российскому народу” увековечила феодально-крепостническую систему, построенную на принципах исключительности дворянских привилегий»14. В литературе совершенно справедливо отмечалось, что одними из основополагающих источников этого документа являлись английские «Magna Charta» и «Habeus corpus act». Именно заимствование механизмов ограничения монархической законодательной власти в пользу высшего аристократического представительного органа — в русских реалиях им должен был стать Сенат — похоронило весь проект «Жалованной грамоты русскому народу». Не менее примечателен тот факт, что именно Лагарп — «последователь учений энциклопедистов», учитель и наставник юного монарха — «заклинал его беречь как зеницу ока свою самодержавную власть», «возражал против малейших попыток уменьшить влияние монарха на течение судебных дел»15.
      В том, что касается регламентации межсословных отношений, «Грамота российскому народу» содержала, в частности, положение о недопустимости конфискации у крестьянина «ни под каким видом и предлогом» движимой и недвижимой собственности, «к званию земледельца относящихся». Иными словами, предполагалось наделить крестьянство собственностью, открыв тем самым путь к его освобождению в дальнейшем. Такой подход трактуется в литературе как безусловное новаторство Александра, составная часть его реформаторской программы, сформировавшейся в результате критического отношения к екатерининскому и павловскому наследию16. В действительности же идея превращения крестьянства в массу мелких собственников в начале XIX в. уже не была революционной. Еще в 1766 г. Екатерина во втором письме в ВЭО трактовала крестьянский вопрос именно в этом ключе: «Что полезнее для общества, чтоб крестьянин имел в собственности землю или токмо движимое имение и сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны»17.
      Российское дворянство выступило единодушно против идеи крестьянской собственности. Сформулированная в нереализованном проекте жалованной грамоты крестьянству мысль о возможности реформировать отдельно государственную деревню не отвечала потребностям верховной власти, так как противоречила правительственной политике поддержки дворянского сословия, выражавшейся в массовых раздачах земли помещикам. Реформа частновладельческой деревни противоречила интересам господствующего сословия. В силу этого ее реализация могла состояться только при поддержке дворянства. Отсутствие таковой предопределило как неудачу инициативы Екатерины II в ВЭО, так и рекомендательный характер указа о вольных хлебопашцах 1803 года. Единственной успешной попыткой реализации этой идеи стала остзейская реформа Александра I. Однако успеху реформы в остзейских губерниях способствовали уже имевшиеся там экономические условия, которых не было и не могло быть во внутренних областях России.
      В этом смысле Александр уже в первых документах своего царства не погрешил против данного в Манифесте 12 марта 1801 г. обещания править по заветам Екатерины, то есть, основываясь на принципах самодержавия и сословного строя, определивших облик «золотого века» русского дворянства.
      Действительным новшеством «Грамоты российскому народу» стала идея о том, что монархическая власть обеспечит российским подданным права. Однако право «вольности», то есть «делать то, что не вредит правам другого», подтвержденное Грамотой, на деле являлось правами феодальных сословий, фиксированными жалованными грамотами. В отношении частновладельческого крестьянства право «вольности» наглядно выразилось в указе 1801 г., запрещавшем продажу крестьян поодиночке: единственно в этом воплотились droits de l’homme (права человека) русского крестьянства. Право «равенства» — одинакового отношения всех к закону — обернулось волей самодержавного монарха, ибо речь шла не о равенстве перед законом — для каждого сословия закон был разным, а о равенстве всех сословий перед верховным законом, другими словами, самодержавием. Права «безопасности» и «собственности», являвшиеся необходимыми гарантиями доминирующего положения дворянства в социальной структуре общества, уже только в силу этого оказались направленными на обеспечение «безопасности» дворянской недвижимой и «крещенной» собственности. Право «свободы совести» не означало ничего иного, кроме констатации конфессионального многообразия России18, формировавшейся как сухопутная империя19. Лишь только «свобода слова» и «свобода печати» не имели аналогов в русской политической практике XVIII в., хотя, по сути, становились своеобразным декором сословного строя.
      Таким образом, ни одно из вышеописанных прав не нарушало принципов сословности и самодержавности. Напротив, вследствие декларации этих прав монарх превращался в их гаранта, и, следовательно, возвышался над сословиями, приобретая надсословный статус. Эта тенденция явно прослеживается уже в пунктах Воронцова, основополагающая идея которых «состояла в том, что самодержавная власть, оставаясь неограниченной, должна была дать обещание не нарушать классовой законности и сама же обязалась следить за тем, чтобы это обещание не было нарушено...»20. Не была она утрачена и в итоговом проекте «Грамоты российскому народу». Более того, стремление к надсословности верховной власти пройдет красной нитью через всю социальную политику александровского царствования. Механизмом приобретения этого статуса в разное время становились различные проекты законов «непременных», или, как их принято трактовать в литературе, конституций, в том числе и «Грамота русскому народу». Иными словами, конституция превращалась в средство, в инструмент упрочения самодержавной власти и ее перерастания в надсословный институт.
      В этом плане примечательны два обстоятельства. К надсословности — статусу одновременно и третейского судьи, и гаранта межсословных отношений — самодержавие стремилось с момента возникновения в России самого сословного строя, то есть еще с екатерининских времен. Характерно, что пути достижения одной и той же цели, выбранные Екатериной и Павлом, оказались диаметрально противоположными. В «Учреждении для управления губерниями» Екатерина, следуя в русле европейской традиции, предполагавшей гарантии права равенства перед законом, создала широкую сеть местных сословных судебных инстанций. В основе их деятельности должны были находиться основополагающие принципы организации следственного процесса и судопроизводства: требование в течение трех дней объявить задержанному причину задержания, что должно было обеспечить недопустимость незаконного задержания; невозможность определения человека преступником и применения к нему наказания без решения суда; обязательное наличие в судопроизводстве стороны защиты — то есть те постулаты, которые только и могут обеспечить реализацию принципа равенства перед законом в правоприменительной практике. К слову, именно этими вопросами в значительной мере будут озабочены французские юристы периода консульства и империи21.
      При этом императрицу не смущало, что каждое из сословий подчинялось своему особому кодексу правил. Екатерина стремилась основать свое верховенство над сословиями на основе прочного бюрократического регламента. Павел, напротив, посчитал законодательные гарантии излишними, поскольку исходил из принципа, что «каждый подданный имеет значение, поскольку я с ним говорю и до тех пор, пока я с ним говорю»22. Иными словами, он сам, как носитель верховной власти, то есть верховного закона, брался гарантировать сословиям соблюдение их прав и привилегий. В этом смысле реалии именно павловского правления стали предтечей стремления к тому, чтобы монарх единолично гарантировал соблюдение принципов «классовой законности», что найдет явное отражение в «Грамоте российскому народу». В силу принципиально нового понимания механизмов гарантии Павел уже не нуждался в громоздкой системе местных сословных судебных инстанций, то есть в собственно бюрократических инструментах, а потому поспешил ликвидировать их. Замена бюрократических процедур исключительно личными гарантиями суверена была расценена как проявление деспотизма и добавилась в копилку дворянского недовольства императором, что в итоге привело к дворцовому перевороту.
      Александр не мог не учитывать разительного контраста политических последствий для царствующего монарха между екатерининской и павловской моделями обеспечения надсословного статуса монарха. В силу этого он, во-первых, был вынужден вернуться к бюрократическим процедурам обеспечения сословного равенства перед законом. Это наглядно проявилось уже в «Грамоте российскому народу», которая значительное место уделяла декларативным принципам равенства. Во-вторых, Александр во многом предвосхитил ту политическую тенденцию, которая возобладает в постнаполеоновской Европе и получит название легитимизма, когда «конституционализм становится общепризнанной формой легитимизации всякой власти, в том числе и монархической»23. Выделение основополагающих принципов и их декларация в законе «непременном» в сочетании с обещанием подкрепить декларацию изданием соответствующих бюрократических процедур — подзаконных актов, регламентирующих деятельность в том числе полицейских и судебных мест империи, — вот путь Александра. Этот путь был предопределен павловским деспотизмом: одних бюрократических процедур оказалось недостаточно, дворянство потребовало сочетания деклараций с процедурами. Это сочетание подтверждало и дворянству, и самодержавию легитимность их прав и привилегий. На наш взгляд, именно потребность в легитимизации своей власти лежала в основе стремления молодого императора к изданию «непременных» законов.
      В работе М. М. Сафонова наглядно показано, что основным источником, из которого «Грамота российскому народу» заимствовала перечисленные выше права, является «Декларация прав человека и гражданина». Использование этого источника зачастую становится аргументом тех исследователей, которые рассматривают «Грамоту российскому народу» как свидетельство «внедрения буржуазного права в русские политические документы»24, а политическую программу Александра — как программу, нацеленную на интеграцию европейского буржуазного правопорядка в феодальное русское общество. Однако справедливым представляется следующий вывод Сафонова: «Несмотря на прямые заимствования из “Декларации прав человека и гражданина” в ее термидорианском варианте, “Грамота Российскому народу” оказалась принципиально иным документом — феодальной хартией, определявшей права человека крепостнического общества»25. Обращение авторов «Грамоты российскому народу» к французской «Декларации» и согласие молодого императора с заимствованными положениями было вызвано не его либеральным настроем или стремлением к преобразованиям на основе буржуазных принципов, а тем, что документ «составлялся после завершения Великой французской буржуазной революции и, несомненно, с учетом ее итогов»26.
      В период революции политическая мысль обострилась и, в результате, были разработаны новые политические, социальные и правовые механизмы, нацеленные на упрочение верховной власти. Но если в Европе сувереном был провозглашен народ, то в России — самодержец. Механизмы же в равной степени обслуживали идею сильной верховной власти, а потому могли заимствоваться из самых передовых источников. Тем самым на примере «Жалованной грамоты российскому народу» очевиден первый из краеугольных принципов, лежавших в основе политической программы Александра I — стремление к максимально широкому использованию наиболее передовых правовых инструментов, которые в российской действительности надежно и качественно обеспечивали доминирование самодержавия над обществом.
      Эта мысль в равной степени относится и к третьей составляющей политической программы Александра — необходимости реформирования государственного аппарата. В отличие от двух первых — самодержавности императорской власти и структуры социальных отношений, которые непосредственно заимствовались из практики просвещенного абсолютизма и лишь дополнялись современными правовыми механизмами, реформы государственного аппарата не были подготовлены XVIII веком.
      Созданная Екатериной II и преобразованная Павлом I административная система управления страдала значительным количеством изъянов. В итоге екатерининской губернской реформы центр тяжести управления был перенесен из центра на места. В результате система управления «во многом основывалась на личных качествах наместников и личном к ним доверии» суверена. Следствием этого стало увеличение доли прямого управления в деятельности наместников и ослабление их возможностей в качестве контролирующей и надзорной инстанции. Это «привело к замыканию на личностях генерал-прокурора и наместников слишком большого количества разнообразных функций, что делало систему органов власти Российской империи недостаточно устойчивой и гибкой». «Упразднение должностей наместников при Павле I сделало губернскую администрацию менее контролируемой, а взаимодействие последней с восстановленными Павлом коллегиями было недостаточно эффективным... Несмотря на усиление единоначалия в коллегиях и даже появления термина “министры”, проблема укрепления центральной исполнительной власти и разграничения отраслей государственного управления оставалась весьма актуальной»27. «Если бы крутые обстоятельства политические постигли Россию в том неустройстве, когда все гражданское управление состояло в хаосе дел, вверенных почти одному генерал-прокурору, тогда замешательство и затруднение дошло бы до самой высшей степени и не только движение частей не было бы соразмерно быстроте происшествий, но и совсем бы в некоторых отношениях оно остановилось», — писал Сперанский28. Таким образом, в наследство Александру I досталась, прежде всего, проблема административно-территориального устройства империи.
      Разбалансированность и неэффективность системы административного управления в начале XIX в. были вызваны историческим процессом становления и развития русской государственности. Сущностную сторону этого процесса прекрасно отражает концепция природно-географического фактора29. В результате, под властью русских царей оказались территории, различные по географическому положению, а значит, и по доминирующему типу хозяйства. На просторах России охотники-собиратели соседствовали с кочевниками-скотоводами и оседлыми земледельцами, практиковавшими весь спектр приемов обработки земли: от подсечно-огневого земледелия и перелога в Нечерноземье и на русском севере до поливного в Средней Азии и трехполья на западных окраинах. Как следствие, существенно различались и типы господствовавших социальных отношений: родоплеменной строй и различные этапы его разложения сосуществовали наравне с развитым феодализмом и зарождавшимся в отдельных окраинных землях капитализмом. Россия не была едина ни в этническом, ни в конфессиональном отношениях. «... если справедливо утверждение, что империя — это многообразие вер, народов, культур и способов управления, то Россия была подлинной империей задолго до Петра I. Финно-угорские племена, населявшие бассейн Оки и Верхней Волги, служили еще первым московским князьям. Дальнейшее собирание земель привело под руку московского государя народы Поволжья и Предуралья, не имевшие собственной государственности и по большей части языческие. Со взятием Казани Российское государство окончательно стало полиэтническим и утратило долго и тщательно оберегаемое вероисповедное единство»30.
      Подобная социальная, экономическая, конфессиональная, общественная, географическая разноликость страны принималась властителями и обществом как данность еще и потому, что само по себе историческое ядро государства никогда не было однородным, экономически единым образованием31. «Относительная слабость коммерции и финансов помогает объяснить, почему Россия очень редко могла контролировать с помощью непрямого экономического воздействия даже прилегающие к ее границам территории. Политическая власть и аннексия с большой вероятностью наступала раньше», чем удавалось установить экономический контроль32.
      Еще будучи великим князем, Александр I прекрасно осознавал остроту проблемы административной неуправляемости империи. В 1796 г. в письме к В. П. Кочубею он писал: «В наших делах господствует неимоверный беспорядок, грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя, несмотря на то, стремится лишь к расширению пределов»33. Неудивительно поэтому, что первое, к чему обратился Александр, оказался вопрос о реформе государственного аппарата. Он обсуждался «молодыми друзьями» уже в апреле 1801 года. В августе в Негласном комитете велась работа над проектом преобразования коллегий в министерства. 8 сентября 1801 г. Высочайший манифест официально объявил о реформе центрального управления и провозгласил учреждение министерств. В феврале 1802 г. А. А. Чарторыйский представил записку, к которой прилагалась схема организации государственного управления34. В ее основу был положен принцип разделения властей. Она подробно обсуждалась в Негласном комитете, и результатом стали Указ и Манифест 8 сентября 1802 года35.
      Эти акты, «хотя и не вполне последовательно, юридически оформляли практически складывавшуюся на протяжении второй половины XVIII в. систему единоличного управления, которая выражала тенденцию к централизации государственного управления и концентрации его в руках монарха»36. В этом плане примечателен так называемый «сенатский инцидент», результатом которого стала ликвидация права представления, дарованная Александром Сенату в Манифесте 1802 года. Первая же попытка Сената на практике превратиться в орган, хотя бы в минимальной степени претендующий на ограничение законодательной власти императора, окончилась фактическим отказом от программы постепенного превращения Сената в выбираемый дворянством орган надзора и законосовещания, то есть во властный институт, независимый от воли и власти самодержца.
      «Реформа 1802 года положила начало формированию системы ведомств, предусматривавшей замену господствовавшей в XVIII в. “лучевой” системы подчинения местных учреждений центральным... “линейной”, при которой каждое местное учреждение стало подчиняться напрямую определенному министерству»37.
      В то же время первая министерская реформа обладала рядом недостатков. Создание министерств не привело к устранению коллегий; отсутствовали бюрократические механизмы, позволявшие укрепить принцип ответственности министерской власти, выраженный в Манифесте лишь в виде декларации; ощущалась острейшая нехватка квалифицированных чиновников, способных к отправлению возложенных на них обязанностей; не были определены пределы ответственности министров и министерств, отсутствовала четкая внутренняя структура построения министерства; не были созданы местные органы министерств38. «Одновременно... сам император искал определенного противовеса значительно расширившимся и ... задевавшим неограниченность его власти полномочиям министров»39. Необходимость новой кардинальной реформы системы управления была очевидна.
      Александр настаивал на том, чтобы новые реформы администрации были основаны на непременной силе законов. «Требование законности, исходившее от российского императора, являлось, в сущности, выражением его стремления полностью подчинить бюрократию своим интересам, а значит укрепить устои своей власти»40. Таким образом, стремление Александра к законности в плоскости государственного управления есть, в первую очередь, механизм превращения самодержавия в надгосударственный институт власти. Решать эти задачи предстояло уже не «молодым друзьям», а Сперанскому. В нем император увидел бюрократа, способного разработать схему наиболее рационального политического устройства, в рамках которого устанавливался четкий контроль самодержавия над бюрократическими органами империи и умерялся произвол чиновничества. Сперанский, в свою очередь, сумел не только осознать, но и сформулировать реформаторский вектор: «Российская конституция одолжена будет бытием своим не воспалению страстей и крайности обстоятельств, но благодетельному вдохновению верховной власти, которая, устроив политическое бытие своего народа, может и имеет все способы дать ему самые правильные формы»41. В результате, свет увидели Указ 6 августа 1809 г. и манифесты 25 июля 1810, 25 июня 1811 и 20 марта 1812 годов.
      «Введение к уложению государственных законов» также рассматривается в литературе как проект «русской конституции». Проект Сперанского воплощал в себе вторую значимую особенность политической программы преобразований императора Александра. Конституционализм этого проекта видится историкам в последовательно проведенном принципе разделения властей и, главное, в создании народного представительства — Государственной думы. Однако отделение различных административных управленческих органов друг от друга, четкое определение их юрисдикции, внутреннего соподчинения, выстраивание иерархии этих органов, основанной на принципе разделения властей, не свидетельствуют о конституционности проекта. Напротив, это говорит о формальном понимании этого принципа и его применении только и исключительно в административной практике. Наиболее четко суть российского понимания теории Монтескье сформулировал сам Сперанский: «Державная власть соединяет в себе силу законодательную, судную и исполнительную и приводит их в действие посредством государственных сословий, для сего установленных»42.
      Предложение Сперанского о создании Государственной думы также не свидетельствует об ограничении законодательной власти императора. Государственную думу следует рассматривать в контексте недостатков первой министерской реформы и, прежде всего, недостатка ответственности министров, которая должна состоять в том, чтобы четко выполнять действующий закон. А ответственность министров не могла быть реализована в полной мере до тех пор, пока закон не станет выражать устремление сословий, то есть пока на практике не реализуется идея «истинной монархии», во главе с «мудрецом на троне», разумно, но самовластно правящим страной в интересах всего общества. Узнать интерес общества можно только спросив его об этом — объединив представителей сословий в Государственной думе, наделив ее законосовещательными функциями и, тем самым, превратив в законосовещательный орган выражения сословных интересов при самодержавном монархе. В этом состоит второй существеннейший принцип, лежащий в основе политической программы Александра I, — стремление к реализации в полной мере идеи самодержавного царствования во имя и для блага народа.
      Впервые такая модель была апробирована Екатериной в период всесословной Уложенной комиссии, деятельность которой дала огромный социологический материал и стала основой екатерининского законодательства. Однако, как совершенно справедливо отмечают исследователи, влияние французской революции оказалось значительным. Механизмы, заимствованные преимущественно из Франции, и, в первую очередь, принцип разделения властей, на основе которого строилась новая административная система, значительно усложнили схему функционирования управленческой машины империи, а потому потребовали более интенсивных механизмов взаимодействия с обществом. Таким механизмом должно было стать народное представительство. Это, однако, не означало, что император предполагал делиться с обществом своей властью. В силу этого, представительные органы должны были явиться не прообразом парламентаризма, а инструментом «истинной монархии», обеспечивающим доминирование самодержавия одновременно и над обществом, и над бюрократией.
      В этой связи характерна точка зрения Д. А. Гурьева: «Исполнительная власть в монархическом правлении важнее законодательной. Первая управляет, действует, вторая соглашается, одобряет и рассматривает действия правления. Сколь ни велика важность мудрых законов, но они останутся бесполезными, если исполнение их будет погрешительно»43.
      События 1812 г. и последовавшие за ними заграничные походы не позволили довести до конца выстраивание стройной вертикали власти: разбалансированность систем центрального (построенной по министерскому принципу) и местного (сохранявшей значительные черты коллегиальности) управления стала предметом послевоенного монархическо-федералистического проекта, суть которого состояла в решении трех вопросов. Во-первых, унификации модели построения систем центрального и местного управления. Во-вторых, создании на местах бюрократических механизмов реализации сословиями своих прав, то есть обустройстве местных полицейских и судебных мест. В-третьих, объединении всех элементов политической конструкции в единое целое, то есть законодательном закреплении доминирования самодержавия и над обществом, и над институтами государства, облечении его в форму Уложения. По окончании войны Александр «публично изъяснился насчет нынешнего устройства внутреннего государственного управления» и заявил, что «главнейшие его занятия будут по сему вопросу»44.
      Таким образом, главным содержанием послевоенного курса внутренней политики самодержавия стал вопрос выработки механизмов управления территориями, создания эффективной модели системы местного управления, построенной на основе принципа разделения властей.
      Первые подходы к разработке модели унификации министерской системы и иных органов как центрального, так и местного управления, относятся еще к довоенному времени. 28 марта 1806 г. В. П. Кочубей представил императору записку, содержавшую меры по дальнему совершенствованию системы министерского управления45. В ней впервые была высказана мысль о необходимости организационной унификации министерств, упорядочении их взаимоотношений с Сенатом и Непременным советом. Эта часть записки Кочубея найдет свое воплощение во второй министерской реформе 1810—1812 годов. Развивая свою мысль, Кочубей предлагал «определить в губернии, а особливо отдаленные, генерал-губернаторов, вверяя им по две, три или четыре губернии каждому». «Пребывание генерал-губернатора в провинциях существенную пользу приносить может», — утверждал он, — поскольку «множество дел по средством власти сей получит, не выходя из губерний, окончание и... тем избавится вышнее правительство от большого числа совершенно не нужных хлопот», а «частные люди ограждены будут от проволочек». Тем самым Кочубей предлагал создать единую для всей территории империи систему управления.
      Появившееся несколькими годами позднее «Введение к уложению государственных законов» Сперанского умалчивало об институте генерал-губернаторства. Однако по «Плану» Сперанского предусматривалось выделение пяти окраинных областей (Сибири, Кавказа, Новороссии, Оренбургского края и Земли донских казаков), к управлению которыми общие государственные законы должны были применяться «по местному их положению»46. «Устройство областей предполагало сохранение в них власти генерал-губернаторов. Но институт генерал-губернаторства в России, в соответствии с планом государственных преобразований Сперанского, должен был существовать лишь на окраинах и на территориях, отличавшихся существенными местными особенностями от основной части империи»47.
      Таким образом, уже в предвоенный период начали формировать­ся две точки зрения: сторонников генерал-губернаторского проекта и его противников.
      Бурные события 1812—1814 гг. отодвинули внутренние реформы на второй план. В декабре 1814 г. тот же Кочубей подал императору записку, в которой вновь вернулся к идее унификации системы государственного управления48. Бегло остановившись на необходимости более четкого разграничения полномочий между верховными органами (Государственным советом, как законосовещательным органом, Сенатом, как судебным органом, и министерствами, как исполнительными органами), Кочубей сконцентрировал свое внимание на двух вопросах: внутренней логике построения министерской системы и местном управлении. Для решения первого из них, кроме сокращения штатов канцелярий, Кочубей предлагал объединить Министерство полиции с Министерством внутренних дел, соединить Государственное казначейство с Министерством финансов и создать единое Министерство для управления народным просвещением и духовными делами, «...все эти предложения были в дальнейшем осуществлены: в 1819 г. Министерство полиции было присоединено к МВД с передачей в Министерство финансов Департамента мануфактур и внутренней торговли, в 1821 г. Государственное казначейство присоединено к Министерству финансов, а в 1817 г. образовано Министерство духовных дел и народного просвещения (просуществовавшее до 1824 г.)»49. В целях унификации министерской системы с устройством местных учреждений Кочубей возвращался к своим же идеям, высказанным в 1806 г., и предлагал, не обременяя генерал-губернаторов текущими делами и бюрократическим делопроизводством, превратить их в надзорный институт верховной власти в губерниях.
      1 декабря 1815 г. свою записку подал министр финансов А. Д. Гурьев50. Он предлагал «учредить в качестве совещательного при императоре органа Тайный Совет, состоящий только из министров», вручить исполнительные функции Правительствующему сенату, отделить от последнего Судебный сенат, наделив его исключительно полномочиями высшей судебной инстанции51. «При этом Гурьев предлагал такую организацию местных учреждений, которая предусматривала бы линейное подчинение их соответствующим министрам... эта конструкция была призвана усилить власть министров и не оставляла места для генерал-губернаторов как особой правительственной инстанции»52.
      Таким образом, по окончании войны два подхода к устройству местных учреждений вновь оказались актуальными. Любопытным представляется то, что в отличие от Сперанского, рассматривавшего генерал-губернаторское управление как чрезвычайный институт, а потому пригодный исключительно для управления окраинными территориями, существенно отличавшимися от внутренних областей России географически, политически, экономически, социально, Гурьев видел в генерал-губернаторах помеху распространению министерской власти на систему местного управления. Впоследствии противостояние сторонников и противников разделения России на генерал-губернаторства станет одной из причин, заставивших Александра I не торопиться с введением «Государственной Уставной Грамоты».
      Генерал-губернаторский проект Александра I начался в 1816 г. составлением «Проекта учреждения наместничеств»53. Подготовка проекта 1816 г. «осуществлялась либо под руководством Н. Н. Новосильцова, либо в Министерстве полиции»54 по прямому повелению Александра I. Согласно тексту проекта, вся территория империи разделялась на наместнические округа, состоявшие из нескольких губерний55. Во главе округа ставился назначаемый императором наместник (§ 2). Он подлежал исключительно высочайшей юрисдикции. «Проектом» регламентировалась делопроизводственная переписка между императором и наместником. Под непосредственным контролем императора находились именные царские указы, данные наместнику, дела, составлявшие государственную тайну, и дела, требовавшие использования воинских контингентов, квартировавшихся на территории округа. Таким образом, эти вопросы не подлежали юрисдикции наместников.
      Для сведения императора наместник обязывался представлять рапорты и каждые три года лично докладывать царю о состоянии вверенных губерний. Наместник получал право сноситься непосредственно с императором по «всем важнейшим делам и предложениям, надписывая донесения свои по части» министра по принадлежности, а также по своим представлениям, которые «не будут уважены» министрами или Сенатом (§ 50—55).
      В обязанности наместнику вменялось охранять права, «разным состояниям присвоенные», внутреннюю безопасность и благосостояние, наблюдать за исполнением земских повинностей, за казенным интересом и за действием правосудия. Иными словами, наместник следил за соблюдением status quo в отношениях помещика и крестьянина (§ 10—13) вплоть до введения опеки за жестокое отношение к крепостным (§ 12) или «мотовство» (§ 16), контролировал дворянские собрания (§ 8—9); нес ответственность за устройство местной полиции (§ 14) и богоугодных заведений (§ 18), занимался попечительством о внешнем виде городов, о развитии торговли, промышленности и землепашества (§ 17), почт, дорог и мостов (§ 20), наблюдал за законностью исполнения рекрутской повинности (§ 21—22). В его обязанности входило также не только блюсти интересы казны и не допускать недоимок по казенным податям (§ 23), но и в случаях стихийных бедствий «входить в состояние» обывателей и делать представления министрам о снижении налогов, ходатайствовать перед Начальником Главного Штаба о переводе расквартированных войск в другой округ или губернию своего округа в случае, «если усмотрит в том пользу казне» (§ 26)56; рассматривать жалобы, включая доносы на «губернские правительства», и представлять их министру по принадлежности с собственным мнением (§ 27—28)57.
      В непосредственном подчинении наместнику находился гражданский губернатор со всеми «зависящими от него местами и лицами» (§ 30). Губернатор должен был ежемесячно представлять наместнику донесения о состоянии дел в Губернском правлении и подотчетных ему местах (§ 61). «Сверх того Губернаторы во всех случаях, требующих высшего разрешения, на основании общего Учреждения Министерств (§ 275, 276), относятся непосредственно к Наместнику» (§ 62).
      Исключение58 составляли «другие части управления59,... как общие, так и частные или особенные начальства», над которыми наместнику предоставлялась лишь контрольная, но не административная власть (§ 31). Право принимать решения по делам этих частей управления «с оною же властию, какая, в подобных случаях, узаконениями присвоена Министрам» (§ 33), предоставлялась наместнику лишь в исключительных случаях, «когда встретятся дела важнейшие и чрезвычайные60, времени не терпящие, и по каким либо недоумениям или затруднениям, власть и способы местного управления превышающим, требующия скорейшего разрешения, которое не может быть отлагаемо без явного вреда или государственного ущерба» (§ 32). В этих случаях власть наместника ограничивалась обязательством доносить о происшествии министру по принадлежности (§ 33); а в случаях, если, с точки зрения наместника, представление ему сделанное, не носит чрезвычайный характер, он должен был отправить дело по инстанциям (§ 34).
      В обязанность наместнику вменялось лично (§ 40) ревизовать все присутственные и судебные места и особенные начальства (§ 41), следить за соблюдением законности и быстроты делопроизводства в них (§ 42), отстранять чиновников от должности и придавать их суду (§ 43—44). Исключение составляли лишь губернаторы, вице-губернаторы, председатели палат, прокуроры, начальники таможенных округов, военные чины и «все члены, определяемые с Высочайшего утверждения» (§ 45).
      Судебные места и решения «по делам судным» не находились в непосредственном ведении наместника, однако он имел право «понуждать судебные места в округе через Губернскаго Прокурора к скорейшему разрешению дел» (§ 35) и останавливать — до соответствующего решения Сената — исполнение по приговору о лишении чести и жизни (§ 36). Иными словами, в судопроизводственной сфере ему предоставлялись контрольно-надзорные функции, что, безусловно, являлось отражением позиции, изложенной в записках Кочубея 1806 и 1814 годов.
      Советы, создававшиеся в наместничествах, составлялись из наместника и шести членов (§ 66), кандидатура каждого из которых представлялась на рассмотрение и утверждение61 императору министром по принадлежности. Исключение составлял управляющий письмоводством, которого императору представлял наместник (§ 68). Члены совета обладали исключительно совещательными голосами, в исполнение же должно было приводиться единоличное решение наместника, принятое по итогам обсуждения дела в совете (§ 85). Решение наместника только тогда приобретало законную силу распоряжения, когда оно было подписано членом совета по принадлежности (§ 90). За членами совета, однако, было закреплено право записать в журнал заседания особое, отличное от точки зрения наместника, мнение (§ 86), что освобождало члена совета от ответственности за решение наместника, с которым он не был согласен (§ 88). Наместник же, в свою очередь, обязан был отразить несогласное мнение в ежемесячном донесении (§ 86).
      Ведению совета подлежали дела «по общей полиции, по части медицинской, по богоугодным заведениям, народонаселению, промышленности по водяным и сухопутным сообщениям..., по общественным денежным повинностям, недоимкам и другим предметам, до казенного интереса относящимся..., по части судебной..., по народному просвещению и иностранным вероисповеданиям» (§ 67), то есть по всем тем отраслям управления, которые подлежали и министерской юрисдикции. Каждый из членов совета, поскольку назначался по принципу министерского представления, отвечал лишь за определенный участок работы, соответствующий профилю представившего его министерства (§ 67).
      Согласно положением «Проекта», наместники не должны были подчиняться министрам, они представляли собой инстанцию, подотчетную исключительно императору, и полностью независимую от министерской вертикали власти. Дела об отрешении наместников от должности рассматривались императором по представлениям министров (§ 46—49). Более того, наместникам предоставлялось право, «взяв на свою личную ответственность,... остановить исполнение указов Правительствующего Сената и предписаний Министров, коль скоро усмотрит, что, по местным особенностям края, может произойти от исполнения оных явный вред казне или народу, или что оными отменяются законы, учреждения или Высочайшие повеления. В таких случаях он обязан немедленно представлять о сем на Высочайшее разрешение Его Императорскому Величеству, с подробным изложением причин, его к тому побудивших, и в то же время донести о том Сенату, буде по его указу остановлено исполнение, или до сведения того Министра, от которого последовало предписание» (§ 38). Одновременно, если «исполнение таковых предписаний навлекает токмо некоторые неудобства», наместник сносится с министром или Сенатом и, в случае подтверждения решения, наместник «поступает сообразно с оным» (§ 39). Взаимоотношения министров и наместников носили характер ad hoc62, поскольку введение окружного территориально-административного деления империи и наместнической власти на местах «не изменяет течения дел в порядке, ныне существующем63, посему Правительствующий Сенат и Министерства имеют посылать предписания свои по прежнему присутственным губернским местам и лицам, по принадлежности» (§ 56). Сенат же обязан был присылать наместнику все необходимые для его сведения государственные акты (§ 60).
      Таким образом, не имея возможности влиять на действия наместников, министры сохраняли свою власть над губернскими властями, но даже приобретение контроля над персональным составом наместнического совета не давало министрам возможности влиять на течение дел в наместничествах. Эта мысль подтверждается и определением обязанностей наместника в Совете, которые состояли в «наблюдении, Именем Его Императорского Величества, за действием и исполнением законов в губерниях» (§ 75). Такое положение дел должно было уравновешивать власть министров, которая стремилась к расширению (в этой связи уместно вспомнить вызвавшую недовольство Александра записку А. А. Аракчеева «О министерском комитете», в которой предполагалось существенное расширение полномочий председателя Комитета Министров64) и грозила ограничить самодержавность императора. Позднее в разговоре с А. Д. Балашовым император указывал на это обстоятельство, говоря, что в должности генерал-губернатора он видит противовес всевластию министров65.
      «Проект учреждения наместничеств» достаточно широко обсуждался в среде высшей бюрократии: от 1817—1819 гг. сохранился ряд записок по этому поводу. Во-первых, записка Ф. П. Ключарева «О лучшем устройстве гражданского в губерниях управления»66, которую сенатор составил в 1817 г., «исполняя с благоволением высочайшую волю вашего императорского величества»67. В записке развивалась мысль, высказанная Кочубеем в 1806 и 1814 гг., о том, что главнейшим средством исправления дел в губерниях является назначение генерал-губернаторов, каковыми должны были стать сановники, удостоенные наибольшего доверия императора.
      Во-вторых, «Проект образования округов из Губерниев и областей», составленный бароном Б. Б. Кампенгаузеном в 1818 г. и переданный императору 15 января 1819 года68. В нем государственный контролер усматривал «главнейшие недостатки настоящего нашего Управления» в оторванности министров, «в столице живущих», от «местных нужд и обстоятельств» при одновременной перегруженности министерских департаментов «разными по губерниям распоряжениями», которые стесняют «самое действие местного исполнения». При этом, «когда какое-либо предписание уже сделано, то редко заботится кто, как оно исполнено». Поэтому действия местной администрации «не должно бы стеснять, но подвергнуть оное строгой поверке, не ожидая доносов и жалоб». Та же ситуация, по мнению автора, наблюдалась и применительно к судебной части. Самому губернскому управлению не хватало единого центра, объединившего бы в своих руках «Таможенные, Горные, Дорожные, Почтовые и другие ведомства», руководимые министерствами, с собственно губернским управлением. Для устранения этих недостатков Кампенгуазен предлагал по примеру Пруссии разделить Россию на 12 областей, верховную власть в которых передать «Главным областным Начальникам», «областным Сенатам» и «Главным областным Судам». Примечательно, что в этом «Проекте» впервые появилась мысль о создании местных сенатов и областных судов, которая впоследствии получили свое развитие в «Государственной Уставной Грамоте» в виде местных отделений Сената и Верховных судов наместнической области.
      В-третьих, в августе 1818 г. «кто-то из лиц, несомненно, близких к правительству», подал Александру проект реформы внутренне­го управления69. Отличительной чертой этого проекта являлось не­обходимое, по мысли автора, создание «“губернских комиссий”, состоящих из депутатов от дворянства и купечества». Эти комиссии не должны были иметь «исполнительной власти», они стали бы «совещательными органами. Свои мнения они представляют местным губернским властям, если вопрос относится к компетенции местных органов, и министру внутренних дел, когда затрагиваются вопросы, требующие разрешения центрального правительства»70. Впоследствии эти «губернские комиссии» приобретут на страницах «Государственной Уставной Грамоты» вид Наместнических сеймов.
      В-четвертых, комплекс материалов Д. А. Гурьева, состоявший из редакции «Проекта» (не датирована)71, «Мнения министра финансов о Проекте Учреждения о Наместниках, сообщенном ему По Высочайшему повелению»72 и приложенной к «Мнению» записки на французском языке73 от 16 декабря 1817 года. Из этих материалов со всей очевидностью следует, что Гурьев был противником самой идеи учреждения генерал-губернаторств, рассматривая ее как развитие созданной «Учреждением о губерниях» «лучевой» системы подчинения местных учреждений центральным. Являясь, по-видимому, выразителем мнений министерского корпуса, Гурьев был сторонником «линейной» системы подчинения, при которой каждое местное учреждение подчинялось напрямую определенному министерству. В силу этого министр финансов, не имея возможности прямо отвергнуть «Проект», выступил с предложением «ряда поправок, клонящихся к преобладанию у наместников надзорных функций и ограничению их административных полномочий, а также сохранению властных полномочий министров». Характерно и то, что приложенная к «Мнению» записка на французском языке «содержит более решительные возражения против проекта учреждения наместничеств»74. Показательно, что идея укрепления «линейной» системы управления найдет в «Государственной Уставной Грамоте» свое гипертрофированное воплощение в виде двух министерских вертикалей власти: Комитет министров — Правительный совет Наместничества — Общее Собрание губернского начальства и министерства — отделения Правйтельного совета Наместничества — экспедиции Общего Собрания губернского начальства.
      В-пятых, «Примечания на мнение Графа Гурьева по предмету устройства Наместничеств»75, составленные Аракчеевым76. Этот документ представляет собой попытку найти компромисс между противниками и сторонниками генерал-губернаторского проекта. Точку зрения Гурьева автор записки рассматривает как «изложение чувств Министра, встревоженного мыслию, что единоначалие его над частию, ему вверенной, перейти может в руки Наместников, или, по крайней мере, разделено быть между им и Наместниками, и опасающегося, что от сего постигнут Россию ужасные бедствия. Я с своей стороны считаю заключение таковое весьма увеличенным и неправильным... Но, впрочем, говоря о Наместниках, или областных Генерал-Губернаторах, я нисколько не полагаю, как думает Граф Гурьев, чтобы в предположении у правительства было правление заводить в Наместничествах, отдельным, подобно Польше и Финляндии. Если бы сие было, тогда я согласно с ним, предвидел бы большое неудобство для управления государства... Мое мнение, согласно с его, состоит в том, что правлению должно быть сосредоточену в частях государственного управления или ветвях онаго, и соблюдать единство своей части. Надзор за правлением необходим, но не в отклонение распорядков, а в подкрепление оных... Я, с своей стороны, не нахожу нисколько вредным установление областей или наместничеств, но не нахожу также нисколько излишним и того, что Министерства у нас учреждены, не могу между тем не заметить однако же того, что Министерства наши до сих пор на твердую ногу еще не столько основательно поставлены, как были Коллегии».
      Таким образом, в ходе обсуждения генерал-губернаторского проекта в 1817—1819 гг. были высказаны три основополагающих принципа организации системы взаимоотношений местного и центрального управления — создание региональных отделений Сената, местных выборных представительных совещательных органов и укрепление «линейной» системы министерского управления. Связующим звеном, казалось бы, противоречащих друг другу позиций стала точка зрения Аракчеева, дававшая возможность соединить теорию общественного договора в виде сословного представительства с принципом разделения властей в виде сочетания «линейной» системы министерского управления с наместнической контрольно-административной властью. В полной мере все эти идеи нашли свое воплощение в «Государственной Уставной Грамоте».
      «Государственная Уставная Грамота», таким образом, есть пример применения теории общественного договора и принципа разделения властей с целью реализации самодержавных прав русских императоров. Иными словами, управленческая система, в понимании авторов Грамоты, включала в себя все сферы государственного управления: судебные, законосовещательные и исполнительные органы во всем их многообразии. Однако ни один из управленческих органов не был наделен даже подобием власти. Об этом красноречиво свидетельствует не только анализ положений самой Грамоты, но и дискуссия 1817—1819 гг. о судьбе генерал-губернаторского проекта Александра I, развернувшаяся не по вопросу о властных полномочиях соответствующих органов, а вокруг проблемы функционального разграничения обязанностей между центральными и местными управленческими инстанциями, в равной степени подчиненных верховной самодержавной власти. Все они создавались с единственной целью — предоставить в распоряжение самодержца механизм реализации его и только его неограниченной власти. Реальная власть была сконцентрирована у верховного самодержавного правителя. В отношении органов управления Грамота фактически подменяла понятие власти различными функциями, которыми в большем или меньшем объеме наделялись различные административные органы.
      «Государственная Уставная Грамота», первая и вторая редакции которой создавались в 1819—1820 гг., должна была объединить воедино реформаторские начинания первой половины царствования — принцип самодержавности власти и сословное понимание теории общественного договора — с послевоенными теоретическими изысканиями правительства в области бюрократизации системы административного управления империи. Иными словами, «Государственная Уставная Грамота» представляет собой Уложение государственных законов, о необходимости которого говорил Сперанский. Невозможность создания такого Уложения в довоенный период объясняется отсутствием разработанной модели администрирования территорий, основанной на принципе разделения властей, то есть разграничения управленческих функций между различными уровнями административных органов. Только к концу 1819 г. эта модель была создана. В силу этого, лишь с 1819 г. началась разработка полномасштабного «непременного» закона, Уложения — «Государственной Уставной Грамоты».
      В 1819 г. бывший министр полиции А. Д. Балашов был назначен генерал-губернатором нескольких центральных губерний. Однако только 2 марта 1823 г. он получил разрешение приступить к проведению реформы в жизнь77. Столь длительная задержка была вызвана тем, что в 1821 — 1822 гг. Сперанский, известный своим талантом систематизатора разрозненных идей, занимался структуризацией материалов дискуссии 1817—1819 годов. Результатом этой работы стал «Проект учреждения областного управления» 1822 года. 1823—1824 гг. были потрачены на апробацию теоретических построений. 1 сентября 1823 г. «Начальные основания для приспособления управления губернского в Рязани к общему ходу дел, ныне вводимому» Балашова были высочайше утверждены78. В 1824 г. новое устройство губернских учреждений было введено в Рязани. «В том же году Александр I посетил Рязань, был в губернском совете, а также губернском правлении, казенной палате и т.д. и одобрил все, что осмотрел»79. Тогда же (в 1824 г.) началась работа по адаптации результатов генерал-губернаторских опытов Балашова к «Государственной Уставной Грамоте». Была создана третья редакция Грамоты, основным отличием которой от предшествующих редакций стала более детальная проработка вопроса об организации местного управления при сохранении самодержавного характера верховной власти и сеймовой модели управления сословиями, обеспечивавшей надсословный статус самого самодержавия.
      Таким образом, в 1824 г. реализация политической программы Александра близилась к завершению. Две из трех задач, отложенных императором до окончания войны, были решены: создана модель управления территориями и проект Уложения. Однако прежде чем вводить Грамоту в жизнь, необходимо было разработать последнюю составляющую политической конструкции — систему бюрократических механизмов реализации сословиями своих прав, то есть создать модель местных полицейских и судебных мест.
      В январе-ноябре 1825 г. Балашов представил на рассмотрение императору комплекс документов, регламентировавших, в первую очередь, роль, место и функции различных полицейских учреждений, — «Проект устава общего губернского управления» (16 января 1825 г.), «Проект устава общего уездного управления» (16 января 1825 г.), «Предложения Генерал-Адъютанта Балашова по предмету распределения полицейского управления» (не датированы), а также подписанные императором 1 мая 1825 г. «Начальные правила краткой инструкции начальнику губернской полиции», «Инструкцию помощникам начальника губернской полиции», «Наставление сотскому в селениях», «Наставление десятскому в селениях», «Наставление каждому хозяину двора в селении»80. 10 ноября 1825 г. датирован последний документ — «Распорядок о назначении впредь сотских и десятских»81.
      Таким образом, реформа губернского управления, в том числе и местные полицейские инстанции, были снабжены необходимым пакетом нормативных документов. Последнее препятствие на пути окончательной реализации политической программы Александра I, описанной в «Государственной Уставной Грамоте», было устранено. Однако 19 ноября 1825 г. император скончался, так и не успев довести дело своей жизни до логического завершения.
      В результате восстания декабристов политическая модель абсолютистской государственности, воплотившаяся в проекте «Государственной Уставной Грамоты», оказалась отброшена. В николаевское время была реализована модель, основанная на иных механизмах. Общее между ними то, что обе они базировались на одних и тех же принципах — самодержавности института верховной власти, его надсословности и надгосударственности, то есть являлись моделями абсолютизма.
      Примечания
      1. САФОНОВ М.М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л. 1988, с. 128.
      2. MONTESQUIEU CH.-L. De l’esprit des lois. T. 1. Amsterdam. 1764; Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonne des sciences. T. IX. Neufchâtel. 1765; ЮСТИ И.Г. Существенное изображение естества народных обществ и всякого рода законов. М. 1770.
      3. ОМЕЛЬЧЕНКО С.А. «Законная монархия» Екатерины II. Просвещенный абсолютизм в России. М. 1993, с. 339.
      4. СУХОМЛИНОВ М.И. Фридрих-Цезарь Лагарп — воспитатель императора Александра 1. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению. Т. 2. СПб. 1889, с. 198.
      5. СПЕРАНСКИЙ М.М. Руководство к познанию законов. СПб. 2002, с. 350.
      6. ЧЕРНОВ С.Л. К вопросу о времени возникновения абсолютизма в России в XVIII—XX веках.
      7. ПСЗ-1, № 3006.
      8. ЧЕРНОВ С.Л. Ук. соч., с. 38.
      9. ПСЗ-1, № 19779.
      10. САФОНОВ М.М. Ук. соч., с. 146-164.
      11. LE DONNE J.Р. Ruling Russia. Politics and Administration in the Age of Absolutism 1762—1796. Princeton. 1984; YANEY G. The systematization of Russian Government. Urbana. 1973.
      12. БЕРТОЛИССИ Л. Введение к изучению конституционных проектов в России XVIII—XX вв. Конституционные проекты в России. XVIII — начало XX века. М. 2000, с. 81-82.
      13. ЗАХАРОВ В.Ю. «Всемилостивейшая жалованная грамота российскому народу» 1801 г. в контексте развития конституционных идей в России во второй половине XVIII - начале XIX вв. М. 2002.
      14. САФОНОВ М.М. Ук. соч., с. 165.
      15. Там же, с. 162—163.
      16. МИНАЕВА Н.В. Век Пушкина. М. 2007, с. 16—17. Текст «Жалованной грамоты российскому народу» см.: Там же, с. 149—160.
      17. О Вольном экономическом обществе и конкурсе 1765—1767 гг. см.: ОРЕШКИН В.В. Вольное экономическое общество в России. М. 1963; БЕЛЯВСКИЙ М.Т. Крестьянский вопрос в России. М. 1965; ПЕТРОВА В.А. Вольное экономическое общество как проявление просвещенного абсолютизма. Автореф. дисс. канд. ист. наук.Л. 1980.
      18. ЦИМБАЕВ Н.И. Идеи федерализма и федеративного устройства России.в общественной мысли. Очерки русской культуры XIX века. М. 2003, с. 469—470.
      19. ЛИВЕН Д. Империя на периферии Европы: сравнение России и Запада. Российская империя в сравнительной перспективе. М. 2004, с. 78.
      20. САФОНОВ М.М. Ук. соч., с. 130-131.
      21. Constan de М. Benjamin. Cour de politique constitutionnelle. Collection complète des ouvrages publiés sur le gouvernement représentatif et la Constitution actuelle de la France, formant une espèce de Cour de Politique Constitutionnelle. Vol. 2. P. 1818, p. 73.
      22. Mémoires posthumes du feld-marechal comte de Stedingk. Vol. 2. P. 1845, p. 10—11; КЛОЧКОВ M.B. Очерки правительственной деятельности Павла I. Пг. 1916, с. 142.
      23. МЕДУШЕВСКИЙ А.Н. Конституционные проекты в России. В кн.: Конституционные проекты в России. XVIII — начало XX в. М. 2000, с. 111.
      24. ЗАХАРОВ В.Ю. Ук. соч., с. 6.
      25. САФОНОВ М.М. Ук. соч., с. 140.
      26. Там же, с. 139.
      27. Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи. T. 1. СПб. 2001, с. 61-62.
      28. СПЕРАНСКИЙ М.М. Проекты и записки. М. 1961, с. 201.
      29. ВЕСЕЛОВСКИЙ К. О климате России. СПб. 1857; ВОЕЙКОВ А.И. Климаты земного шара, в особенности России. СПб. 1884; ДУЛОВ А.В. Географическая среда и история России. Конец XV — середина XVI в. М. 1983; МИЛОВ Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М. 1998.
      30. ЦИМБАЕВ Н.И. Ук. соч., с. 469.
      31. Подробнее см.: КОВАЛЬЧЕНКО И.Д., МИЛОВ Л.В. Всероссийский аграрный рынок. XVIII — начало XX века. Опыт количественного анализа. М. 1974.
      32. ЛИВЕН Д. Ук. соч., с. 78.
      33. Цит. по: ШИЛЬДЕР Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. T. 1. СПб. 1897, с. 44.
      34. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1278, on. 1, д. 14, л. 57.
      35. ПСЗ-1, № 20405, 20406.
      36. САФОНОВ М.М. Ук. соч., с. 229.
      37. Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи, с. 67.
      38. ЧИБИРЯЕВ С.А. Великий русский реформатор. Жизнь, деятельность, политические взгляды М.М. Сперанского. М. 1989, с. 64—65.
      39. Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи, с. 67.
      40. ТОМСИНОВ В.А. Светило российской бюрократии. Исторический портрет М.М. Сперанского. М. 1991, с. 79.
      41. СПЕРАНСКИЙ М.М. Руководство к познанию законов. СПб. 2002, с. 342.
      42. Там же, с. 395.
      43. Сб. ИРИО. Т. 90. СПб. 1894, с. 71.
      44. ПРЕДТЕЧЕНСКИЙ А.В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX в. М. 1957, с. 369.
      45. Сб. ИРИО, т. 90, с. 210-211.
      46. СПЕРАНСКИЙ М.М. Проект уложения государственных законов. Историческое обозрение. Сборник исторического общества при императорском Санкт-Петербургском университете. Т. 10. СПб. 1989.
      47. Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи, с. 69.
      48. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1167, on. 1, д. 64, л. 7.
      49. Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи, с. 70.
      50. Сб. РИО, т. 90, с. 39-107.
      51. ПРЕДТЕЧЕНСКИЙ А.В. Ук. соч., с. 369
      52. Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи, с. 71.
      53. Материалы, собранные для Высочайше учрежденной Комиссии по реформе губернских и уездных учреждений. Т.1. 4.1. СПб. 1870, с. 2—45. (Материалы Комиссии).
      54. Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи, с. 72.
      55. «Проект», как впоследствии первая и вторая редакция Грамоты, предусматривал наличие приложения с росписью округов по губерниям и определением местопребывания каждого наместника (§ 5), однако, ни архивный, ни опубликованный текст «Проекта» этого приложения не содержит.
      56. Этим военная власть наместника ограничивалась.
      57. «Проект» предусматривал иерархию подачи жалоб: власть, «до которой жалоба принадлежит», губернатор, наместник, министр (§ 29).
      58. В чрезвычайных обстоятельствах наместник получал всю полноту исполнительной и административной власти (§ 37).
      59. Делопроизводственные сношения между всеми губернскими властями, судебными местами и особенными начальствами в губернии осуществлялись через Губернское Правление (§ 63—64). Наместник получал лишь право требовать объяснений и сведений о прохождении дел непосредственно от губернских властей (§ 65), управление же губернскими властями возлагалось, как и ранее, на губернатора.
      60. Определение «дел чрезвычайных» дано в § 102—107 «Общего учреждения министерств».
      61. Утверждение оформляется именными императорскими указами.
      62. Министры и наместники получали право обращаться непосредственно друг к другу только «в случаях чрезвычайных» или, если наместник найдет необходимым довести до сведения министерства какие-либо сведения, способствующие улучшению местного управления или «успешнейшему исполнению» министерских распоряжений (§ 57—59).
      63. Этот порядок регламентировался «Общим Учреждением министерств» (§ 270—288).
      64. ПРЕДТЕЧЕНСКИЙ А.В. Ук. соч., с. 370.
      65. РГИА, ф. 1409, on. 1, д. 4074, л. 91-102.
      66. Сборник исторических материалов. СПб. 1895, с. 217—228.
      67. Цит. по: ПРЕДТЕЧЕНСКИЙ А.В. Ук. соч., с. 373.
      68. РГИА, ф. 1409, on. 1, д. 4484, л. 23—Збоб. Опубликован: Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи. Т. 2. СПб. 2003.
      69. Сборник исторических материалов, с. 115—142.
      70. ПРЕДТЕЧЕНСКИЙ А.В. Ук. соч., с. 380-381.
      71. Материалы Комиссии, с. 2—45.
      72. РГИА, ф. 1167, оп. ДАГС, т. XVI, д. 93, л. 80а—120. Опубликован: Материалы Комиссии, с. 46—59.
      73. Там же, с. 60—65.
      74. Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи, с. 75.
      75. Материалы Комиссии, с. 66—67.
      76. Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи, с. 75.
      77. Материалы Комиссии, с. 116—117.
      78. Там же, с. 86-112, 146-151.
      79. Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи, с. 88.
      80. Материалы Комиссии, с. 152—212.
      81. Там же, с. 194—195.
    • История Русской Америки
      By Saygo
      «ПЕРВЫЙ ФУНДАТОР» РОССИЙСКО-АМЕРИКАНСКОЙ КОМПАНИИ. ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ И. Л. ГОЛИКОВА
      Американский ежегодник 2002. – М., 2004. – С. 159-179.
      Привычно именуя Г. И. Шелихова основателем Русской Америки, авторы многочисленных биографических очерков как бы подразумевают, что их герой действовал в одиночку, сам задумав и осуществив этот великий план. Однако Григорий Иванович, при всей своей незаурядности, вовсе не был одиноким гением, опередившим своё время. Задолго до него основу Русской Америки заложили многочисленные купеческие компании, организовывавшие промысловые плавания на Алеутские острова, а сам он действовал сообща со столь же незаурядными людьми, каким был сам. Гений Шелихова проявился именно в умении сплотить вокруг себя соратников, организовать их, увлечь за собой, сполна использовав все их возможности. Он работал с людьми и делал это так, что люди эти, подчас против своей воли, всё же работали на него. Так произошло и с хозяином, а потом компаньоном Шелихова, Иваном Ларионовичем Голиковым. Личность его, оказавшись в тени знаменитого рылянина, долгое время не привлекала должного внимания биографов{1}. Большинство специалистов, занимавшихся жизнеописанием Г. И. Шелихова или историей Русской Америки, лишь вскользь упоминали одного из основателей Российско-Американской компании (РАК){2}. Ошибочно указывалась даже дата его рождения. Ивана Ларионовича затмил не только блестящий «мореплаватель» Г. И. Шелихов, но и его племянник, купец-историк И. И. Голиков{3}. Хотя отнюдь не случайно И. Л. Голиков после создания РАК именовал себя её «первым фундатором», основоположником — в основание монопольной американской компании действительно было вложено немало его сил, энергии и средств. Да и сама идея такой компании была впервые высказана именно им. Любопытно, что это сделал человек, никогда не совершавший заморских плаваний, выходец из провинциальной глубинки Российской империи.
      Курск второй половины XVIII в. уже не был той суровой порубежной крепостью, что за сто с лишним лет до того. В прошлое отошли набеги татар, исчезла опасность со стороны «литовских людей». О былой воинской славе города напоминал лишь «превеликой ров» — последнее, что осталось от оборонительных сооружений старого Курска. Да и тот был к 1784 г. засыпан и на его месте появилась торговая площадь, названная Красной. Современник, давший подробное описание города и его округи, сообщает, что Курск расположен «на горе при реке Тускаре, на правой стороне по течению её. Окружается он со всех сторон, кроме полуденной, полями и рощами, а с полуденной мелким лесом и пойменными от реки Семи лугами. Посреди города протекает речка Кур». Сам город стоял на столь высокой горе, что «к полуденной стороне видна окружность изпещренная селениями, лугами и рощами вёрст на двадцать, что наиприятнейший предмет зрения представляет». Город протянулся на шесть вёрст вдоль своей лучшей улицы — Большой Московской, имея при этом в поперечнике четыре версты{4}.
      Из общего числа населения в шесть тысяч душ, в городе на 1786 г. числилось 1 883 купца. Всякий день открывали они торг в своих лавках, находившихся в «изрядно устроенных деревянных рядах». Товаров было обильно. Купцы провинциального Курска вполне уверенно прокладывали дороги в дальние страны. Они торговали в Сибири, по всей России, включая столицы, в Персии, Австрии, добирались и до Америки. В иных курских купеческих родах в XVIII в. занятие морскими пушными промыслами у берегов Америки успело стать своеобразной семейной традицией. Именно энергия, предприимчивость и капиталы этих людей легли в основу удивительного феномена, получившего имя Русской Америки{5}.
      В отличие от разветвлённых старинных купеческих родов Курска – Лоскутовых, Бесходарных, Фатеевых, Полевых, Хлопониных и многих других, – фамилия Голиковых во второй половине XVIII в. была представлена в Курске потомством одного лишь Ермолая Алексеева сына Голикова, выходца из крестьян Знаменского монастыря, зачисленных в 1649 г. в курские посадские люди{6}. Но каждая ветвь его потомства дала людей ярких и незаурядных. Иван Иванович Голиков прославился как историк, автор многотомных «Деяний Петра Великого»; Михаил Сергеевич и Иван Ларионович более преуспели на коммерческом поприще.
      Основные факты биографии И. Л. Голикова известны. Курский первостатейный купец и винный откупщик Иван Ларионович Голиков родился 22 ноября 1735 г.{7} в семье Лариона Ермолаевича и Марии Панкратьевны Голиковых. Отец его держал москательную лавку в Троицкой слободе Курска. Здесь, за рекой Кур, уже в 1677 г. владел своим двором дед Ивана Ларионовича, Ермолай. Кроме Ивана-«меньшого» в семье имелся его младший брат Матвей, а также дети Лариона Ермолаевича от первого брака — Пелагея, Мария, Сергей, Агафья и Иван-«большой»{8}.
      Получив, вероятно, обычное для своего сословия домашнее образование, Иван Ларионович первоначально занимал в Курске должность публичного нотариуса. Он получил её согласно указу Правительствующего Сената от 2 июня 1759 г. в компенсацию долга казны его родственнику, курскому купцу Ивану Никифоровичу Лоскутову. Казна осталась должна Лоскутову в 8000 рублей за вывезенный им из Персии алмаз, который в апреле 1758 г. был приобретён «в комнату Ея Императорского Величества». Ожидая «по сему делу резолюции», Иван Никифорович «почти лишился купеческого своего промысла», умер, не дождавшись расчёта и по духовной грамоте «поручил свои долги заплатить зятю, курскому купцу Ивану Голикову». Положение нотариуса должно было помочь наследнику долгов покойного выйти из этой затруднительной ситуации. Кроме того, согласно тому же указу, дом Ивана Ларионовича был освобождён от постоя{9}.
      Позднее И. Л. Голиков занимает должность ратмана городского магистрата и, наконец, достигает положения городского головы{10}. В Курске жил в приходе Нижней Троицкой церкви, сохранившейся до наших дней. Будучи курским именитым гражданином, он был записан, как кораблехозяин, вместе с сыном Николаем и дочерью Александрой в 5-ю часть Курской городовой обывательской книги (куда записывали семьи именитых граждан), о чем ему дан от городового правления лист от 23 марта 1779 г. Владел недвижимостью в Курске и Иркутске (в 1790-х гг., по оценке самого хозяина, на 150 000 рублей){11}. С лета 1775 г. Иван Ларионович держал винный откуп в Тобольске. С 1779 по 1783 гг. вместе с М. С. Голиковым, в качестве «коронного поверенного», держал винный откуп в обеих столицах. В 1784 г. получил права на винный откуп в Иркутской губернии. С 1777 г., действуя совместно с Г. И. Шелиховым, Иван Ларионович начал снаряжать и отправлять в Тихий океан промысловые суда. Позднее совместно с семьей Шелиховых он владел Северо-восточной Американской, Северной и Курильской компаниями. Расширяя дело, И. Л. Голиков объединил свои капиталы с компанией иркутских купцов Мыльниковых (18 июля 1797 г.), а несколько позже возникла новая «Американская Голикова, Шелихова и Мыльникова компания». Он был одним из основателей и совладельцем Соединенной американской компании (учреждена в Иркутске 3 августа 1798г.), числился среди крупнейших акционеров Российско-Американской компании (РАК, учреждена Высочайшим указом Правительствующему Сенату 8 июля 1799 г.).
      Куда менее известны детали частной жизни именитого купца, хотя подчас именно они проливают дополнительный свет на важные эпизоды в его деятельности как предпринимателя и соучредителя РАК. Кроме того, эти бытовые детали, зачастую и не имеющие прямого отношения к главному делу жизни купца, помогают лучше понять и тот фон, на котором разворачивалась эта деятельность, и характер самого деятеля. Выйдя из рамок парадного портрета, он предстаёт со страниц уцелевших документов в «домашнем платье» — в живом общении со своими родственниками, служащими, компаньонами. Не являясь в полной мере биографическим исследованием, данная статья будет посвящена в основном именно этим характерным штрихам, рисующим личность незаслуженно забытого, но от этого не менее значительного персонажа истории Русской Америки — одного из тех, кто стоял у её истоков.
      Для российского купечества XVIII в. во многом характерна клановость, опора на родственные связи. Это немало способствовало и успехам на коммерческом поприще И. Л. Голикова. Первым браком Иван Ларионович был женат на Анне Петровне Климовой (ок. 1736–1787), дочери одного из крупнейших курских купцов. Сестра её, Пелагея Петровна, была замужем за другим видным курским предпринимателем, Евсеем Осиповичем Полевым. Сестра же Ивана Ивановича Голикова, Мария Ивановна, стала женой крупного курского купца Макара Григорьевича Лоскутова, а дочь свою купец-историк выдал за Василия Ивановича Мухина — выходца из ещё одной старинной курской купеческой семьи, записавшегося позже в московское купечество{12}. Таким образом, родственные узы связали между собой видные купеческие фамилии Курска — Голиковых, Полевых, Климовых, Лоскутовых, Мухиных. Связи эти поддерживались традиционными способами: от крещения детей до принятия младших родичей на службу. Деловые и, похоже, дружеские отношения поддерживал Иван Ларионович также с московским первогильдейским купцом и «суконной фабрики содержателем» И. Р. Журавлёвым. Последний также, хотя и неудачно, участвовал в организации плаваний в Америку: в 1780 г. его судно «Прокофий» разбилось у берегов Камчатки, так и не дойдя до Алеутских островов{13}. У Журавлёва отрабатывал в своё время отцовские долги племянник Ивана Ларионовича, И. И. Голиков. Следует отметить, что полученное им в результате «пристойное вознаграждение» было таково, что позволило будущему историку открыть своё дело в Петербурге. Вдова богатого москвича, Наталья Васильевна, стала позднее второй супругой овдовевшего Ивана Ларионовича. Это в свою очередь связало Голиковых родством с семьей её отца — купца 1-й гильдии и фабриканта В. В. Суровщикова. От первого брака Иван Ларионович имел трёх детей: Петра, Марию, Александру и Николая. Вместе с ними в Курске воспитывались позднее и его пасынки, дети Натальи Васильевны от первого брака: Николай, Андрей и Роман. Вторая супруга И. Л. Голикова скончалась в 1793 г.
      Первенец Ивана Ларионовича, Пётр, умер в двухлетнем возрасте, но о других своих детях именитый купец сумел позаботиться, не упустив ни их, ни своей собственной выгоды. Старшая дочь его, Мария, была выдана замуж за крупного воронежского купца и фабриканта Н. Я. Гарденина и в приданое ей, словно помещик, отец дал крепостных из числа калмыков — своих дворовых людей. Младшую дочь, Александру, ожидала ещё более блестящая партия — её супругом стал сенатор князь К. А. Багратион, дядя героя Шенграбена и Отечественной войны 1812 г. (второй брак князя).
      Купечество Курска, равно как и других провинциальных российских городов, отнюдь не отличалось широтой взглядов. Ярко характеризует царившие среди него нравы и настроения эпизод с проездом через город турецкого посла беглербея румелийского Рашида Мустафы-эфенди в июле 1793 г. Местное купечество наотрез отказалось снабжать проезжающих «басурман» какими-либо припасами, невзирая на возможную выгоду и даже вопреки прямому распоряжению губернатора. Лишь после усиленного нажима властей поставки «врагам христианской веры» взяли на себя двое купцов 3-й гильдии. Ни один из крупных коммерсантов города на подобную сделку так и не согласился{14}.
      На подобном фоне и протекала деятельность Ивана Ларионовича, который, в духе времени, не чуждался идей просвещения. В 1784 г. он выразил желание пожертвовать дом на Золотаревской улице, капитал в 20 000 рублей и доход с нескольких лавок на устройство в Курске коммерческого училища. Предполагалось, что в нём будут содержаться на полном пансионе 20 учеников с наставником и надзирателем. Туда планировалось принимать детей обедневших купцов и мещан, а преподавать в основном арифметику и бухгалтерию, «дабы чрез то получить способных людей для коммерческих дел». Ради этого И. Л. Голиков просил предоставить ему место в Гостином дворе для постройки шести каменных лавок, доходы с которых жертвовались им в вечное пользование училищу. Однако тут ему пришлось столкнуться с косностью и завистью курских обывателей. Купец Первышев и другие торговцы стали сами претендовать на указанное место, а по городу поползли нелепые слухи о том, будто детей будут брать в школу неволею. «От такой безрассудной мысли, — жаловался Иван Ларионович, — рождается в простых людях ко мне ненависть». В итоге ему пришлось оставить своё намерение и назначенный под училище дом перешёл в собственность его сына Николая{15}.
      Однако при всё том Иван Ларионович по складу своего характера оставался типичным русским купцом XVIII в., действуя вполне в традициях своего окружения и своей эпохи. Так, например, живя в Тобольске, И. Л. Голиков, пользуясь случаем, прикупал у кочевых казахов их пленников — «малолетных калмыков», которых делал своими дворовыми людьми, дарил своим знакомым, включал в состав приданого дочерей{16}. Трое из калмыков И. Л. Голикова было включено в состав экипажа одного из судов экспедиции Шелихова «на паях своего господина», но один был отчислен «за непригодность» ещё перед отплытием, а ещё одного выслали обратно уже с американских островов «за неблагонадёжность» — выяснилось, что этот крепостной ещё в Тобольске пытался поджечь дом своего хозяина, за что и был осуждён. А вот Пётр Иванов (Зайсан) проделал с Шелиховым весь путь, участвовал в промысловых плаваниях галиота «Три Святителя» в 1786 и 1789 гг., а заработок его был передан сполна приказчику И. Л. Голикова, курскому купцу Ивану Дружинину{17}.
      Как и всякому купцу, а тем более винному откупщику, И. Л. Голикову приходилось бдительно следить за своими служащими. Денежный соблазн был для них, нередко, слишком велик. История, приключившаяся в Хлынове (Вятке) в 1772 г. живо рисует как нравы тогдашнего купечества, так и некоторые черты характера самого Ивана Ларионовича. Там, как и в прочих местах, И. Л. Голиков содержал взятые им на откуп питейные заведения. Когда от него, неведомо по каким причинам, сбежал его поверенный Андрей Шмелёв, то на место его был взят бывший копиист Вятской Духовной консистории Василий Тернавский. Он должен был разъезжать по питейным домам «для збора за проданные питья денежной казны». Но вскоре Иван Ларионович заподозрил, что новый поверенный утаил от него 97 рублей 50 копеек. Вызвав Тернавского к себе, Голиков отобрал у него все приходные и расходные книги, а затем «сковал в ножныя железа и на шею большую цепь положа держал ево неповинно в своей питейной конторе под караулом три месяца времени от августа по 24 число октября того 1772 года, причём жену ево и детей и родственников неведомо для чего к нему не допущал и морил гладом и ... бил ево плетьми троекратно смертными побоями едва не до смерти». Угрожая побоями и впредь, И. Л. Голиков, «по душевредству своему», вынудил Тернавского выписать ему вексель на 80 рублей и только после этого освободил из-под стражи. Паспорт и прочие документы ему, однако, вернули лишь после официального заверения векселя, для чего Тернавского выводили из конторы под надёжным конвоем. В 1774 г. пострадавший подал на Голикова жалобу за понесённую обиду и «вымучивание векселя». Дело, однако, затянулось и кончилось ничем. Иван Ларионович от дачи показаний уклонялся, в суд не являлся и представителя своего туда не посылал. Трижды за один день обещал он отправить своего поверенного в суд, но когда за ним явились в последний раз, намереваясь доставить туда силой, коронный поверенный окружил себя своими многочисленными служащими и «уехал из города даже в другую губернию». Все попытки властей привлечь его к ответственности оказались безуспешными{18}.
      Служащие Ивана Ларионовича порой доставляли хозяину самые неожиданные проблемы. Так, в феврале 1785 г. он нанял лальского купца Якова Фёдоровича Матренникова, паспорт которого, выданный ему на два года 16 ноября 1783 г., оказался просрочен. Тем не менее, Матренников прослужил у Голикова вплоть до ноября 1787 г., когда был за просрочку паспорта доставлен городское правление. Тем временем, 18 января 1788 г. уездный судья премьер-майор Иван Иванович Букреев посетил лавку купца Ивана Михайловича Неронова. Здесь его слуга Артем Микулин обнаружил и опознал икону — образ Богородицы, украденный из квартиры Букреева «на сырную или в начале первой недели великого поста». Квартировал же он у вдовы Марфы Ивановны Голиковой. Неронов признался, что получил образ от Матренникова. Но сам Матренников на допросе заявил, что икона куплена им на второй неделе великого поста «на базаре у неизвестной ему женщины ценой за один рубль семдесят копеек, а что оный образ краденый он не знал». К Неронову послали квартального за иконой, но тот её не отдал и «браня онаго квартального непристойными словами и уграживая выщипать ему бороду тот образ из рук его вырвал и спрятал у себя». На вызов в полицию он явиться отказался. Прямых доказательств виновности Матренникова не нашлось. Потому, «основываясь на имянном 763 году февраля 10 дня Указе повелевающем лутчи в неизвести имея точного обличения виновного свободить нежели невинного истезать … купца Матренинского от сего зделать свободным … а дабы он не мог праздно шататца отослать ево для надлежащего по законам отправления в Курское наместническое правление». Икону всё же вытребовали у Неронова и вернули Букрееву{19}. К сожалению, официальные документы не донесли до нас реакции И. Л. Голикова на такую проделку его приказчика. Впрочем, зная нрав Ивана Ларионовича, вполне можно представить себе, как отнёсся он к нежданному беспокойству.
      Подчас к долгим тяжбам приводили И. Л. Голикова собственные его не до конца продуманные коммерческие предприятия. Немало крови испортили ему одиннадцать тысяч пар сайгачьих рогов, которые никак не мог продать ему курский купец Матвей Лаврович Полевой. В 1789 г. М. Л. Полевой договорился о продаже Голикову этого диковинного товара, сложенного на монастырском подворье Макарьевской ярмарки и даже получил 300 рублей задатка (рога стоили по 7 копеек пара). Ответственно подойдя к сделке, Матвей Лаврович явился 11 июля на двор Голикова чтобы напомнить ему о необходимости посылки за рогами приказчика сразу после завершения курской Коренной ярмарки. Голиков отвечал, что сейчас ему недосуг, но он пошлёт за рогами в следующем году. Отдать же деньги за рога прямо сейчас он отказался — сначала следует получить товар. Сам Иван Ларионович тот же разговор излагал несколько иначе. По его словам, Полевой «не упоминая об отдаче рогов, а просил токмо за оныя денги что мне казалось требование ево излишнее ибо в обязательстве ево точно сказано оставшия денги отдать по принятии оных рогов то и говорил ему не приняв рогов денги отдавать неможно, на что он Полевой говорил что роги отданы будут для чего де я ныне посылаю нарочного, а я говорил, что от меня уже послан прикащик». На вопрос о качестве рогов Полевой «ничего не мог ответствовать, говоря только одне посторонние речи и самыя пустые … что мне было довольно несносно». Далее последовали совершенно необъяснимые события. Приказчик Голикова вернулся с Макарьевской ярмарки, издержав более 50 рублей и объявив, что нигде там не сыскал поверенного Полевого. На основании этого Голиков счёл, что более ничем не должен Полевому. Полевой же заявил, что приказчика своего посылал, его там видели и теперь он требует возмещения понесённых убытков. В ноябре 1791 г. И. Л. Голиков вторично послал на Макарьевскую ярмарку своего приказчика, курского мещанина Петра Алексеевича Полевого. Представитель Матвея Лавровича вновь не был сыскан, хотя сам Матвей Лаврович утверждал обратное и упорно требовал от Голикова принять рога и оплатить их сполна. Наконец, магистрат решил призвать обоих спорщиков и заставить совместно поехать на ярмарку или послать туда приказчиков с точными письменными инструкциями. Это произошло в 1793 г. Но в этом году М. Л. Полевой скончался, а у И. Л. Голикова «по бывшему в Тоболске и Иркутске откупу взысканию недоимки» было арестовано имущество и самого его в связи с этим сыскать было практически невозможно. Брат покойного, Семён Лаврович Полевой, унаследовал тяжбу и был полон решимости завершить дело с рогами. Он послал на Макарьевскую ярмарку своего сына Алексея. Тот не отыскал там голиковского приказчика. Это дало основание С. Л. Полевому обратиться в магистрат и там было принято решение — если И. Л. Голиков не заберёт рога, то и они, и 300 рублей задатка остаются в руках Полевого. Так оно и произошло. Пятилетняя эпопея с сайгачьими рогами наконец закончилась{20}.
      Постоянной проблемой для И. Л. Голикова и его компаньонов — Ивана Ивановича и Михаила Сергеевича Голиковых — была необходимость платить процентные деньги со своих капиталов. Делать им этого явно очень не хотелось, в чём они, впрочем, мало отличались и от прочих представителей купеческого сословия. Уже 31 марта 1776 г. Тобольская губернская канцелярия требовала от Курского городового магистрата взыскать с Ивана Ларионовича и Михаила Сергеевича недоимку в 275 рублей 45 копеек; 14 августа 1784 г. со всех троих компаньонов власти пытались взыскать уже 390 рублей 9 копеек; а в феврале 1790 г. городовой магистрат получил предписание описать движимое и недвижимое имение Ивана Ивановича Голикова{21}. Аналогичные неприятности ожидали в скором будущем и самого Ивана Ларионовича.
      Однако не винные откупа и не внутрироссийские торговые предприятия обеспечили И. Л. Голикову место в истории. Местом этим он обязан той роли, что довелось ему сыграть в деле освоения русскими людьми Аляски и Алеутских островов. С 1773 г. одним из приказчиков И. Л. Голикова является молодой рыльский купец Г. И. Шелихов. Уже после смерти Григория Ивановича, в 1797 г., когда шла борьба за оставленное им наследство, опекун осиротевшего семейства Шелиховых, М. М. Булдаков старательно доказывал: Григорий Шелихов никогда не был приказчиком И. Л. Голикова, не работал на него по контракту, они изначально были партнёрами. По его словам, Г. И. Шелихов «с 1773-го года возвратившись из Охотска, где он был единожды прикащиком вологодского купца Оконишникова, начал быть сам хозяином» и тогда уже «сверх прочей торговли своей был одного судна единственный хозяин, а в трёх имел с протчими участие». Единственное, что готовы были признать наследники Григория Ивановича, так это то, что он «исправлял Голикова дела, как комиссионер», причём «тогда ж Голиков Шелихову заплатил и все затраченные нащёт его суммы»{22}.
      Столь же упорно отстаивали наследники Г. И. Шелихова его приоритет в деле основания РАК. В 1797 г., опровергая притязания Голикова, М. М. Булдаков писал, что «поелику Шелихов долговременным обращение в Камчатке и в Охотске и многими отправлениями на промыслы судов из опыту узнал, что односудовые многочисленных хозяев компании вместо разширения промыслов и торговли порождали раздоры и разорения», то ему пришла мысль создать единую компанию для посылки за море сразу нескольких кораблей. Более того, тогда же он «в сём предположении вознамерился отправиться в море и сам с семейством своим». Ради осуществления этой идеи, ещё в 1781 г. Шелихов решил поехать в Москву «дабы предложить план свой капиталистым людям и согласить их на общее с ним предприятие. Многие явились к сему охотниками, но Шелихов всех их предпочёл старинному знакомому Голикову и племяннику его капитану Голикову ж, ибо удобнее с одними ими хотел иметь дело»{23}. Булдаков, конечно, хотел в первую очередь оттенить благородство покойного Григория Ивановича, который отверг многочисленные выгодные предложения ради старинного знакомства, но не удержался и невольно проговорился. Шелихову, скорее всего, действительно проще было иметь дело не с некими малоизвестными ему «капиталистыми людьми», а с представителями всего одного купеческого клана, к тому же хорошо ему знакомыми. Идея же создания компании, похоже, в то время носилась в воздухе и трудно сказать, кому первому она пришла в голову, а кто первым высказал её вслух.
      Событиям, положившим начало оформлению этой идеи и воплощению её в жизнь, предшествовали обстоятельства, весьма далёкие и от Америки, и от мехоторговли. Ещё в 1778 г. Голиковы совместно с другими шестью купцами заключили в Сенате контракт на винный откуп в Санкт-Петербурге и Москве. Для увеличения своих доходов они ловко пользовались ввозимым из-за границы спиртным. Но в 1781 г. на рижской таможне была арестована крупная партия контрабандной французской водки. Это поставило откупщиков-контрабандистов на грань катастрофы. Несколько спас положение И. И. Голиков, взявший всю вину на себя — компаньоны обещали вознаградить его за лишения. Товар был конфискован, Иван Иванович попал в тюрьму и освободился лишь по амнистии 7 августа 1782 г.{24} Однако убытки были налицо. И тогда Иван Ларионович нашёл выход. Новым источником доходов взамен истощавшегося камчатского должен стать американский пушной промысел под руководством толкового и энергичного человека. Шелихова срочно вызывают в Петербург.
      Соглашение было подписано 17 августа 1781 г. Создавалась компания на срок в десять лет для ведения промысла на уже известных и ещё не открытых островах, в ходе которого планировалось строить на осваиваемых землях крепости и завязывать торговлю с туземцами. Иван Ларионович внёс 35 000 рублей, капитан Михаил Сергеевич — 20 000. Шелихов вложил в дело 15 000 рублей. Бывший приказчик стал младшим, но полноправным партнёром своего бывшего хозяина. Но за это на него возлагались все хлопоты по постройке и снаряжению кораблей, все заботы по руководству экспедицией. Он сам должен был отправиться за море и обеспечить компаньонам наибольшую прибыль. Заодно, по его собственному выражению, уйти в плавание следовало и «ради того, чтобы удобнее разсмотреть хозяйским глазом все те виды, кои полезными быть могут»{25}.
      Вероятно, уже тогда наметился различный подход к новому предприятию со стороны И. Л. Голикова и Г. И. Шелихова. Дела совместной Американской компании, конечно, интересовали Ивана Ларионовича. Он специально просил в письме своего иркутского приказчика курского купца И. И. Скорнякова: «какия слухи будут иногда о заведении компании нашей в Америке старайся обо оных уведомлять писать появственней нынешнего осенью не будет ли судов в приход со островов и с ними не будет ли от наших писем как Григорий Иванович и ожидает»{26}. Проявлялся этот интерес и более своеобразно. В 1788 г., после возвращения из плавания в Америку, Г. И. Шелихов привёз в Россию 15 молодых аборигенов с острова Кадьяк. Это сразу заинтересовало Ивана Ларионовича. Из Петербурга он пишет 24 сентября 1788 г. в Иркутск И. И. Скорнякову: «Из Охотска американцы когда прибудут в Иркутск из них высмотреть надобна хорошенько согласны ли они остаться в России и кои к тому будут способнейши мужеска полу и женска хоша по два человека (или хоша и по одному) высылай в Москву при оказии или хоша бы при возах в Ырбит отпустить»{27}. Вскоре в Курск было привезено из их числа двое мальчиков, Алахан и Кияк. В Курске «дикие американцы» произвели сильное впечатление. В качестве «дядьки и воспитателя» к ним был приставлен калмык Панфил Иванов. Он, заодно, обучал своих подопечных и русскому языку. Именно он, по их неграмотности, поставил подпись под прошением о «присоединении к Православной грекороссийской Церкви» в 1789 г. В этом прошении говорилось: «Родились мы, нижепоименованные, на отдалённейших новонайденных один из нас на островах, а другой на берегах американских, где живучи по образу жизни тамо обитающих диких народов, незнающих никакой веры и закона и не имеющих о каком-либо Божестве ни малейшаго понятия возрасли в сущем неведении истиннаго Бога.
      Минувшаго же 1787 года попечением и коштом именитаго гражданина курскаго купца Ивана Иларионова г. Голикова вывезены мы из оных мест в Россию, где, пребывая более уже двух лет, научились российскому языку и живучи в доме г. Голикова нередко слышали от него между домашним наставлением, что есть Высочайшее Божество, Которое всемогуществом Своим как свет, землю и народы, так и всё видимое творение премудро устроило ко благу человеческому и промышляя наипаче о человеке, обязало его святейшим законом, повелевая ему, что творить и чего, яко зловреднаго и богопротивнаго, удаляться, обнадёживая за исполнение закона кроме временных добр, вечною блаженною жизнию.
      Сему внимая, мы от частых его чинимых нам наставлений и почитая уже нужным и спасительным христианский закон и веру, восчувстовали в себе сильное движение искреннаго и непреклоннаго желания быть в числе просвещённого человечества и присоединиться к Православной грекороссийской Церкви Божественными таинствами. А как приуготовления к оным предварили себя и выучением Символа веры и других христианских молитв, то и просим покорно сие правление познавши нас совершенно оное злочестивое неверие просветить святым крещением и присовокупить к христианскому обществу».
      Торжественную церемонию крещения провёл протоиерей Иоанн Злотницкий, а восприемниками выступали сам Иван Ларионович и его дочери Мария Гарденина и Александра. Алахан получил имя Петра, Кияк стал Павлом. О крещении «диких американцев» было сообщено особым рапортом епископу белгородскому и курскому Феоктисту, который «почёл это обстоятельство заслуживающим внимания высшей церковной власти и довёл до сведения св. Синода». Позднее оба кадьякца числились комиссионерами по делам компании Голикова, но «постоянное жительство имели в Курске»{28}.
      В 1787 г., воспользовавшись возвращением Г. И. Шелихова из «американского вояжа», компаньоны попытались вывести свои дела на новый, более высокий уровень. Обстоятельства этому, казалось, благоприятствовали. В качестве городского головы, Иван Ларионович должен был встречать императрицу, обратный путь которой из Крыма пролегал через Курск и тем самым ему предоставлялась возможность лично представить свои замыслы непосредственно ей самой. Готовясь к встрече Екатерины II, курское дворянство «при содействии городского головы Ивана Илларионовича Голикова и курских граждан» возвело в конце Херсонской улицы каменные триумфальные ворота, ставшие надолго одной из главных городских достопримечательностей. Иван Ларионович, как городской голова, встречал царицу во главе почётных курских граждан, членов городского магистрата, учеников и преподавателей Главного народного училища. При встрече с царицей Иван Ларионович преподнёс понравившийся ей «богатый русский женский наряд», позаимствовав его у купчихи Сушковой{29}. Но среди прочих даров находилась и карта «Шелехова странствия». При этом на карте было отчётливо проставлено, что составил её капитан М. С. Голиков (хотя на самом деле составили её, разумеется, опытные моряки, Д. И. Бочаров и Г. Г. Измайлов, а Михаил Сергеевич мог, самое большее, оплатить труд гравера и типографа){30}. Императрица проявила интерес к купцам-мореплавателям и компаньоны получают официальное приглашение ко Двору. Хлопоча о своих нуждах, Голиков не забыл и о городских потребностях: вследствие именно его ходатайства уже 17 июня 1787 г. последовал царский указ на имя правителя курского наместничества графа А. И. Зубова, согласно которому была разрешена постройка на Коренной ярмарке Гостиного двора. При этом городскому обществу передавались ярмарочные доходы в течение 20 лет{31}. Встреча с императрицей, несомненно, стала звёздным часом в жизни и карьере курского купца. Вслед за успехом, достигнутым в Курске, он вместе с Г. И. Шелиховым отправляется в Санкт-Петербург с прошением на царское имя, чтобы ходатайствовать о привилегиях и государственной ссуде для своей компании. Здесь их достижения, несмотря на внешний блеск, оказались более скромными.
      12 октября 1788 г. И. Л. Голиков получил из Сената похвальную грамоту Императрицы Екатерины II от 1 октября 1788 г.: «…вы обще с рыльским купцом Григорием Шелиховым для открытия неизвестных островов и заведения новой торговли на благо Отечества, согласясь и построив мореходные суда собственным коштом, отправились в восточное море и к берегам Северной Америки, где преодолев многия опасности и затруднения, наконец достигли до предпринятого намерения, и не только сыскали несколько неизвестных земель и народов и завели с ними к пользе Государственной торговые промыслы, но и привел жителей в подданство Наше, за что Мы и повелеваем в знак отличности и благоволения Нашего дать вам от Сената медали и шпаги. Но сверх сего и еще Мы не можем оставить без изъявления вам за сию Нам и Государству услугу Нашего Монаршего благоволения и сею Нашею грамотою похваляем оное…»{32}.
      Однако, наградив купцов, императрица отвергла их предложение о создании единой торгово-промысловой компании с монопольными правами на освоение американских земель.
      В последующие годы в делах Американской компании Иван Ларионович Голиков постепенно всё более отходил в тень, хотя именно он «принимал участие в закупке товаров для компании в Москве и Петербурге, давая указания о постройке того или иного судна ... Голиков испытывал некоторые финансовые трудности по «государственной доимке», чем воспользовался его компаньон Г. И. Шелихов, который начал фактически бесконтрольно использовать общий капитал»{33}.
      Дело, видимо, было в том, что для И. Л. Голикова американская компания, при всей её важности и прибыльности, оставалась всегда лишь одним из его многочисленных коммерческих предприятий. Он занимался ею постольку, поскольку оставалось время от забот, связанных с винными откупами, взиманием денег с многочисленных несостоятельных должников, неурядиц с приказчиками в разных городах, выплатой недоимок казне, дел, подобных тяжбе о сайгачьих рогах. Для Г. И. Шелихова же Американская компания всегда оставалась главным делом. Кроме того, он пользовался тем, что его компаньон жил в стороне от средоточия компанейской деятельности и полностью доверял своим приказчикам, которые, по различным причинам, не всегда это доверие оправдывали. Одним из них был курский купец Иван Иванович Скорняков. Он, «по бывшим на него разным на немалую сумму искам находился немалое время в городе Курске и дошед до совершенной крайности в пропитании и содержании себя», обратился за помощью к Ивану Ларионовичу. Тот, «будучи убежден ево прозбами и видя ево в бедном состоянии», принял Скорнякова на службу и в январе 1787 г. приказчиком послал в Иркутск. Тут И. И. Скорняков провёл два года и одиннадцать месяцев{34}. Отношения между ними были самые доброжелательные — в письмах хозяин обращался к приказчику не иначе, как «братец Иван Иванович», назначил ему 200 рублей годового жалованья и помогал деньгами и платьем его семье (у Скорнякова было семеро детей). Но подспудно между ними начали нарастать противоречия. Причиной тому стало сближение Скорнякова с Г. И. Шелиховым. Кроме того, до И. Л. Голикова стали доходить «разные неприятные известия», которые поселили в его душе «сомнениев разсуждении распутного ево в Иркутске поведения и других доверие нарушавших причин». Скорнякову же неведомые «доброжелатели» стали сообщать о том, что хозяин неодобрительно отзывается о нём в Петербурге. Не выдержав, Скорняков стал в письмах просить у Голикова отставки. Иван Ларионович отвечал ему: «Весьма удивляюсь, что вы так скоро, братец, скучились при делах моих, неужли вам лутче было жить в Белегороде и во всяком письме просить увольнения? Напрасно, братец, так горячитесь … Также пишите, требуя моего окончательного решения на ваши письма, то сего я опять не могу понять, какое окончательное решение вам зделать. Заключаете при том сожалением вашим, что якобы я сержусь на вас и видили бутто бы из писем, что я говарю про вас в Петербурге, но сие всё кажитца вздор самой пустой; я что слышал про вас, то к вам и писал, так бы и вам должно написать, от ково что слышели или кто об мне писал, что я браню ли вас или понашу чем и видно, но главное всему жить порядочно, честь хранить, а в протчем кто бы что ни говарил и не писал нужды нет, посуди веть нет такого человека. про ково бы не говорили худа и добра, как обыкновенно хфалит, а другой клевещет, даже и сам Христос Спаситель всего мира не избежал хуления; то неужли ты, братец, думаешь о себе более всех? сие совсем будет непристойно, да и говарить неможно, а почитать всё то за безделицу всего лутче; естьли бы я на вас и посердился, то и вы на меня можете и за важность ли почитать оное совсем неприлично и описоватца. Надобна, братец, старатца по делам к пользе не упуская время, а упустишь время, то хоша и старался, но выходят одне вздоры, я надеюсь вам сие самому приметно»{35}.
      Письмо это было написано Голиковым 24 сентября и получено Скорняковым 13 ноября 1788 г. Следующее послание своему приказчику Иван Ларионович направил 16 декабря, спустя десять дней после возвращения из Петербурга в Курск. Скорняков получил его только 23 марта 1789 г. Голиков писал: «Братец Иван Иванович. Писем от вас и не помню как получал и не знаю, благополучно ли находитесь. Прежде писали вы чтоб позволить вам выехать ко мне да и продолжать ваши услуги неохотно соглашались даже чтоб прислать вам на смену человека, то от меня писано к вам что вы можете по первому пути и выехать ко мне и товары хоша малчику своему сыну оставить … посылаю при сем прикащика моего здешнего курского купца Никифора Дмитриева сына Шматова которому имеете здать все мои товары и денги вексели и все писменные дела … Из Петербурга сюда прибыл я 6 числа декабря слышу, что ваша хозяюшка померла и дети остались в доме вашем в бедственном состоянии о чем надеюсь прежде к вам писано ныне получа письмо от вашего сына Александра пишет чтоб переслать денег на содержания на нашем де коште состоит 6 душ кормить и одевать надобна и по тулупцу им просит прислать то я и стараюсь все нужное доставить»{36}. Скорняков был снят с должности, как видно из письма, вполне мирно, без скандала, «по собственному желанию». Вообще, это письмо даёт нам уникальную возможность взглянуть на Ивана Ларионовича «в быту», увидеть его не только крупным коммерсантом, но и просто человеком, заботящимся о нуждах своих служащих. Здесь он предстаёт совсем иной гранью своей личности, нежели в скандальной истории с Василием Тернавским. Однако и этой ситуации не суждено было разрешиться мирно.
      Вернувшись в Курск, И. И. Скорняков 12 сентября 1789 г. предоставил Ивану Ларионовичу письменный отчёт о денежных расходах. Спустя год разразилась гроза. Изучив отчёт Скорнякова и сравнив его со своими сведениями из других источников, И. Л. Голиков обнаружил, что Скорняков «в поданном мне щоте между протчим показывает якобы им отдано товарищу моему рылскому имянитому гражданину Григорью Шелихову денег 481 рублев 50 копеек», а также другие, столь же крупные и необъяснимые расходы, хотя «на сии статьи … никакого от меня дозволения и приказания не было и быть им там резону не имелось и к тому ж в отданных Шелихову деньгах и росписки не представлено». Кроме того, Голиков недосчитался 10 камчатских бобров ценой «по меньшей мере каждому по сту рублев», выяснил, что Скорняковым «куплено недозволенным образом дватцать камчатских бобров в которых противу настоящей оным цены и покупки передано до трёхсот рублей», установил, что приказчик перебрал денег из своего содержания на добрых 200 рублей. В результате, И. Л. Голиков обратился 11 октября 1790 г. в Курский городовой магистрат, требуя взыскания денег со Скорнякова. Дело поступило на рассмотрение 18 ноября{37}.
      Скорняков заявил в своих объяснениях, что он «ни единою копейкой не должен». Голиков на объяснения бывшего приказчика объявил, что «каждые ево Скорнякова отзывы обнаруживают по себе единственную несправедливость». Скорняков обратился за помощью к Шелихову, прося разъяснить компаньону, куда шли его деньги. Ответ из Иркутска — на дорогой тонкой бумаге с золотым обрезом — пришёл через Москву 24 мая 1791 г. В собственноручном письме Григория Ивановича говорилось:
      «Государь мой Иван Иванович: Писмо Ваше ис Курска чрез Ирбит от 20 генваря со вложенным писмом от г-на Козмы Васильича Выходцова здесь я исправно сего марта 23 дня получил за что покорно благодарю Вас.
      На прошлогоднее писмо Ваше я к Вам немедленна прошлаго ж года чрез прикащика маего живущаго в Москве Шемелина в сходнасть справедливаго желания Вашего отвечал, и приказал переслать для доставления к Вам чрез то лицо кого Вы в писме тогда означели на нонешнее же писмо сим Вам ответствую.
      Не погневайся братиц, что я удивляюсь чтоб могло статца от Ивана Ларионовича таковое Вам угнетения потаму боле сомнителна быть тому что за бобры к Ивану Ларионовичу не принадлежащия полученныя долгавыя с Констянтина Самойлова идущия к Павлу Лебедеву Ласточкину а чом и в валовом контракте судна андреевскаго асаблива в ращотах таго судна в отправлении значитца кои при разделе промыслу судна андреевскаго вмешаны были при конфискации с товаром Ивана Ларионовича и получены за оные бобры с Вас по дешевой цене денги четыреста восемдесят один рубль пятьдесят копеек а не бабры. Стараясь для ползы Ивана Ларионовича и за оные бобры я Лебедеву заплатил так как ане к нему принадлежали дароже нежели с Вас получил, а немение таго и то меня удивляет что будта бы он не принимает издержик. А имянно десять бобров и восемьсот рублев денег в его великаю ползу употребленных ему б я права верить не в состоянии главнае потаму что дела тем зделали скора и велика а показали немнога я право щитал немения на получение толь затруднителное издержали тысячи три по последней мере: купленные ис полаты бобры вами обще с Барановым за две тысячи рублей за Вашу полавину здесь давали барыш, а Шматов не позволил продать для того что товар самому хозяину за тысячу рублей принят сходна. Вот братиц что меня и сомневатца заставляет чтоб за Ваше усердие Иван Ларионович обидить Вас вздумал, права сему я не поверю доброй человек никогда на толь важное душевредничество поступить не можит: г-ну Выходцову ноне ж я отвечал: в протчем пребываю и есмь К услугам Вашим Григорий Шелихов. 26 марта 1791 года. Иркутск. В будущем году намерения атсель выехать в свой горад в пасобии прашу всех благ подателей»{38}.
      Из недоуменного письма Г. И. Шелихова видно, что он, похоже, искренне не видел разницы между своими и голиковскими деньгами, используя их на компанейские нужды. Ему недосуг было всякий раз советоваться с проживающим в Петербурге или Курске компаньоном и потому он предпочитал влиять на его приказчиков. Голикова же подобное самоуправство приводило в ярость.
      Дело между И. Л. Голиковым и И. И. Скорняковым было рассмотрено Курским городовым магистратом 23 декабря 1792 г. Обоим было предложено уладить спор с помощью посредников, поскольку с моменту сдачи Скорняковым отчёта до подачи Голиковым жалобы прошло год и два месяца, а согласно пункту 11 главы 2 Таможенного устава 1727 г. срок подачи жалоб купцов на своих приказчиков устанавливается в один год. Скорнякова, правда, даже такое решение не удовлетворило и он в июне того же года письменно «изъявил неудовольствие». Однако, апелляции он в годичный срок не подал и потому магистратское решение осталось в силе{39}.
      Наиболее доверенным лицом И. Л. Голикова был его племянник Алексей Евсевьевич Полевой. Именно Иван Ларионович «вывел в люди» своего обедневшего родственника, поддерживая его, несмотря на все, доставляемые им ему неприятности. Ещё в июне 1789 г. канцелярист Михаил Матвеевич Голиков (ещё один племянник Ивана Ларионовича) обратился в Курский городовой магистрат, требуя взыскать с купца Алексея Евсеевича Полевого сумму в 324 рубля 75 копеек. Был предъявлен вексель, в котором говорилось, что «1782 года майя 8-го дня курскому купцу Михайле Голикову курский же купец Алексей Полевой дал сию расписку в том, что принял я для продажи от него Голикова три штуки марсели сорок пять аршин ранжевой тавты денгами девяносто восемь рублей». Дело, казалось, было совершенно ясно. Однако, объяснения А. Е. Полевого вскрыли более сложную подоплёку. Он сообщил, что действительно принял указанный товар в 1782 г. в Тобольске, но не от Михаила Матвеевича, а от самого его хозяина, Ивана Ларионовича Голикова. Согласно Полевому, М. М. Голиков просил Ивана Ларионовича «чтоб ему ис человеколюбия пожаловал дал торговать денег, почему и получил до 1400 рублей, но как непорядочным поведением доказал свою в том неспособность, то и отдан был в моё смотрение с имеющимся у него капиталом». После этого А. Е. Полевой променял на Ирбитской ярмарке имевшихся у М. М. Голикова соболей у Михайлы Данилова, приказчика курского городского головы С. И. Хлопонина, как раз на упомянутые «тавту и марсели». Ткани эти он, по приказу И. Л. Голикова, «ему, Михайле, не отдал, а доставил в Тоболск и отдал хозяину Ивану Ларионовичу Голикову, чрез несколко дней обратно на свой щёт принял». Более того, по утверждению Полевого «Михайла Голиков по то время ни толко таковой суммы, но и ничего собственного не имел». Дело, впрочем, затянулось, поскольку решено было взять объяснения с самого И. Л. Голикова, а он был не большой любитель объясняться с магистратом. В 1791 г. М. М. Голиков умер и после этого А. Е. Полевой сам обратился 5 февраля в курский магистрат, говоря, что, поскольку он ничего Михайле не должен, «а ныне тот Михайла Голиков и в живых не состоит», то следует дело закрыть, а расписку уничтожить, чтобы он мог спокойно вести торговлю и получить, наконец, паспорт{40}. Судя по всему, оба племянника Ивана Ларионовича старались по мере сил вести торговлю своего дяди с максимальной выгодой лично для себя, всё более погружаясь в пучину путаницы и неразберихи.
      К моменту завершения этой тяжбы А. Е. Полевой, запутавшийся в подобных денежных делах, уже вошёл в тайные сношения с Г. И. Шелиховым. В итоге их совместных финансовых махинаций, на счёт Ивана Ларионовича зачастую относились выплаты по векселям, а доля его в прибылях уменьшалась. Следует отметить, что И. Л. Голиков, испытавший уже последствия влияния Г. И. Шелихова на своих приказчиков, «дабы не испытать опять опасности и не быть Шелихова жертвою», специально уполномочил своего племянника представлять его интересы в делах компании. Однако А. Е. Полевой «в отсутствие Голикова из Сибири зделал более ему, Голикову, оскорблениев, нежели самый Шелихов». По утверждению Ивана Ларионовича, «они, то есть Полевой и Шелихов, согласясь между собою, тайно составили новую Компанию, в которой половину его и самыя документы изтребили вовсе»{41}.
      Осенью 1790 г. это вызвало бурные объяснения между И. Л. Голиковым и А. Е. Полевым, который приехал из Охотска в Курск. А. Е. Полевой вынужден был признаться в злоупотреблении доверием Ивана Ларионовича. Он каялся и слёзно умолял о прощении: «Признаюсь, что сделал Вам зла, досады и огорчения выше человечества. Но, напротив, Вы и ныне ещё делаите такие милости, какие я и от родителя своего никогда не ощущал»{42}. Однако это не помогло и в 1794 г. Иван Ларионович оказался «очень грамотно отстранён от дел» и компания оказалась практически целиком в руках Шелихова.
      После смерти Г. И. Шелихова начинается упорная борьба за контроль над компанией, в ходе которой верх одерживают наследники Григория Ивановича. Обстоятельства этой борьбы детально прослежены в недавних исследованиях А. Ю Петрова{43}. Возвышение Шелиховых означало крах для Голикова. Он, правда, ещё сохранял силу и влияние, пользовался благосклонностью властей — император Павел I даже пожаловал ему «золотой с царским гербом и бриллиантами ковш»{44}. Однако финансовые махинации Шелиховых и Полевого лишили Ивана Ларионовича половины капитала. Часть потерь удалось возместить лишь после вмешательства знатного зятя — сенатора князя К. А. Багратиона. В конечном итоге, после смерти отца в 1805 г., Николай Иванович Голиков вынужден был постепенно распродавать оставшиеся у него акции компании и большую часть недвижимости. Например, 31 августа 1827 г. он выдал полковнику и кавалеру Густафу Карловичу Шульцу доверенность на предъявление в залог по откупам 60 акций Российско-Американской компании на 15 000 рублей, причём каждая акция шла в половинную стоимость{45}. «Такова была цена, которую заплатил И. Л. Голиков за своё доверие Г. И. Шелихову», — подводит итог современный историк{46}.
      Цена эта оказалась ещё более дорогой, поскольку И. Л. Голиков лишился не только своих прибылей, но и своего заслуженного места в истории Русской Америки. В последующей историографии фигура Г. И. Шелихова всё более заслоняла собой его современников, внёсших немалый вклад в дело создания русско-американского феномена. Это относилась и к конкурентам, долгое время оспаривавшим право шелиховской компании на единоличное освоение американских земель, это касалось и его собственных компаньонов. Среди таких «посмертно пострадавших» можно назвать и П. С. Лебедева-Ласточкина, и Голиковых, и самого А. Е. Полевого. Дочь Алексея Евсевьевича, Екатерина, сравнивая отца с Г. И. Шелиховым, даёт им любопытную оценку: «отец мой был также человек необыкновенный умом, силою воли и образованностью. В нём только не было жестокости Шелехова»{47}. Оценка эта добавляет важный штрих к характеру не только А. Е. Полевого, но и самого Г. И. Шелихова. В характере И. Л. Голикова должная доля жестокости, похоже, была. Фигура, куда более крупная и значительная, нежели его племянник, он фактически стоял у истоков будущей Российско-Американской компании, упорно добиваясь осуществления своих замыслов. По достоинству оценив деловую хватку и энергию Г. И. Шелихова, он не только привлёк его к исполнению этих планов, но и пошёл навстречу его честолюбивым устремлениям, сделав из приказчика полноправным компаньоном, обеспечив ему превосходные возможности для дальнейшего роста.
      Умер И. Л. Голиков 17 ноября 1805 г. и был похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. «С 17-го на 18-е число прошедшего ноября 1805 г. скончался с Санктпетербурге Курский Именитый Гражданин ГОЛИКОВ на 73-м году от рождения, — говорилось в «некрологии», опубликованной в 1-й части петербургской «Минервы» за 1806 г. — Он второй из тех, которые прославили свою фамилию. Голиков, написавший Историю ПЕТРА ВЕЛИКОГО в 30 томах, был ему племянник. Добродетельный муж, к сожалению добрых людей, кончивший жизнь свою, принадлежит к числу Россиян, украсивших конец осмнадцатого века … В последние дни жизни он представлял редкий пример упования на Промсл. Никакия огорчения не сильны были довести его до роптания. Бедные потеряли в нем благодетеля, несчастные истинного друга»{48}.
      Хвалебные строки официального некролога имели за собой немало истины, хотя, конечно, не раскрывали всей колоритной фигуры Ивана Ларионовича. Человек суровый, вспыльчивый, но отходчивый во гневе, предприимчивый, с обширным кругозором и широким взглядом на вещи, не чурающийся идей просвещения, но хранящий верность устоявшимся обычаям, дальновидный, но не утративший привычку доверять людям, мелочный обладатель огромных капиталов, подчас ценящий выгоду превыше закона, но использующий закон, чтобы не упустить своей выгоды, — он был человеком своего времени, своего сословия, но при этом стоял на ступень выше и смотрел дальше своего окружения. Этим он и заслужил своё место в истории.
      1. Это касается, в первую очередь, частной жизни купца, деталей его биографии. Его коммерческой деятельности и его взаимоотношениям с Г. И. Шелиховым немалое место уделено в исследованиях А. Ю. Петрова, посвящённых обстоятельствам, предшествующим созданию РАК. См.: Петров А. Ю. И. Л. Голиков и Г. И. Шелихов // Книга о Шелехове. Иркутск, 1997. С. 266-268; Петров А. Ю. Образование Российско-Американской компании. М., 2000.
      2. См. например: Адамов А. Григорий Иванович Шелихов — «Колумб российский» // Куряне — выдающиеся деятели науки и техники. - Курск , 1950.- С. 8-21;Ситников Л. А. Григорий Шелихов. - Иркутск, 1990.
      3. Мезин С. А. Русский историк И. И. Голиков. - Саратов, 1991.
      4. Ларионов С. Описание Курского наместничества из древних и новых разных о нем известий. - М., 1786.
      5. Зорин А. В. Русская Америка и куряне // Русская Америка. 1799-1867 гг. Материалы Международной конференции «К 200-летию образования Российско-Американской компании 1799-1999». Москва, 6-10 сентября 1999 г. М., 1999. С. 116-126.
      6. О происхождении и родословной И. Л. Голикова подробнее см: Зорин А. В., Карпачев М. Д., Могильников В. А., Филиппова М. А., Шумков А. А. Курские купцы Голиковы. От монастырских бобылей до потомственных дворян. Материалы к истории и генеалогии рода. СПб., 2003.
      7. Государственный архив Курской области (далее: ГАКО), ф.184, оп.2, д.190, л.18; датой его рождения ранее ошибочно считался 1730 г. В ноябре 1795 г. он показал себе 60 лет, а по предыдущей ревизии 1782 г. – 47 лет от роду; В «Петербургском некрополе» указывается другой год рождения — 1729 ([Саитов В. И.]. Великий князь Николай Михайлович. Петербургский некрополь. Т. 1. СПб., 1912. C. 623).
      8. ГАКО, ф.184 , оп.2, д.190 , л.185.
      9. Полное собрание законов Российской империи. Т. XV. СПб., 1830. С. 350-351. Вероятно, И. Н. Лоскутов приходился И. Л. Голикову родственником со стороны его жены, А. П. Климовой.
      10. Петров Н. П. История родов русского дворянства. Т. II. М., 1991 (репринтное изд.). С. 241–244.
      11. Петров А. Ю. Образование… C. 88
      12. ГАКО, ф. 184, оп. 2, д. 108, л. 478; д. 191, л. 203об.
      13. К истории Российско-Американской компании. Красноярск, 1957. С. 14–15.
      14. Танков А. А. Из Курской старины. Оттоманский посол и курское купечество // «Курские губернские ведомости». 1894. № 860.
      15. Танков А. А. Из истории школьного образования в Курске // «Курские губернские ведомости». 1897. № 119.
      16. Зорин А. В. Курские калмыки (работорговля на степной границе) // Курские тетради. Вып. 2. Курск, 1998. С. 32-38.
      17. АВПРИ, ф. РАК, оп. 888, д. 881, л. 65 об., 66.
      18. ГАКО, ф. 108, оп. 8, д. 1031
      19. ГАКО, ф.108, оп.8, д.616, л.2,11об, 12-13.
      20. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 806, л.1-2, 5-5об, 6-7, 9-9об, 43.
      21. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 858, л.22, 27-28.
      22. АВПРИ, ф.341, оп.888, д.128, л.2.
      23. АВПРИ, ф.341, оп.888, д.128, л.2об-3.
      24. Мезин С. А. Русский историк И. И. Голиков. Саратов, 1991. С.29.
      25. АВПРИ, ф.341, оп.888, д.128, л.3об.
      26. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 932, л. 22об.
      27. Там же.
      28. Танков А. А. Фрагменты курской старины: Дикие американцы в Курске // «Курские губернские ведомости». 1897. № 183.
      29. Златоверховников Н. И. Памятники старины и нового времени и другие достопримечательности Курской губернии. Курск, 1902. С. 15-27.
      30. Подробнее о вопросах, связанных с историей «карты капитана Голикова», см: Федорченко Т. П. К вопросу о картах плавания И. Л. Голикова и Г. И. Шелихова к тихоокеанским берегам Северной Америки в 1783–1786 гг. // Вопросы географии. Сб.22. 1950. С. 181-185; Соловьёва К. Г., Вовнянко А. А. Пропавшие и забытые карты компании Голиковых-Шелихова, 1783-1798 гг. // Американский ежегодник 1994. М., 1995. С. 116-136.
      31. Златоверховников Н. И. Указ. соч. С. 33-34.
      32. РГИА, ф. 1343, оп. 19, д. 2549 – л. 4, 4 об.
      33. Петров А. Ю. Образование… С. 142
      34. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 932, л. 1
      35. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 932, л. 22-22об
      36. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 932, л. 24-24об
      37. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 932, л. 1.
      38. ГАКО, ф.108, оп.8, д. 932, л.25об-26об
      39. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 932, л.28-35, 41
      40. ГАКО, ф. 108, оп.8, д. 801, л. .7, 9-10,15
      41. АВПРИ, ф.341, оп.888, д.128, л.12об-13об.
      42. Петров А. Ю. Образование… С. 144
      43. История Русской Америки. Т. 1. Основание Русской Америки. 1732-1799 гг. - М., 1997. С.109-153,322-363; Петров А. Ю. И. Л. Голиков и Г. И. Шелихов // Книга о Шелехове. Иркутск, 1997.- С. 266-268; Петров А. Ю. Специфика финансовой деятельности русских торгово-промысловых компаний на северо-западе Америки во второй половине XVIII в. // Русская Америка 1799-1867. Материалы международной конференции «К 200-летию образования Российско-Американской компании 1799-1999 гг.» Москва, 6-10 сентября 1999 г. - М., 1999.-С. 136-159. Петров А. Ю. Образование Российско-Американской компании. М., 2000;
      44. Златоверховников Н. И. Указ. соч. С. 16.
      45. ГАКО, ф.59, оп.1, д.9898, л. 1. Сын И. Л. Голикова, Николай, рождён отцом в первом браке в Курске, в приходе Троицкой церкви в 1781 г. Позднее он — курский первостатейный купец, акционер РАК В 1817 г. числился по 1-й гильдии, но на 1834 г. числится уже лишь по 3-й гильдии. С 1806 г. — именитый гражданин Курска. Умер в 1842 г. С 1831 г. женат на дворянской дочери Фионе (Хионии) Матвеевне, вдове коллежского регистратора Павлова. Имел сыновей Ивана и Павла. Из них Иван (1832–1877) воспитывался в 1-й Московской гимназии, в 1854 г. окончил курс наук юридического факультета Императорского Московского университета со степенью кандидата, позднее дослужился до чина статского советника, получил потомственное дворянство. Его сын, правнук Ивана Ларионовича, Сергей Иванович Голиков (1866–1929) в 1890 г. окончил курс юридических наук университетского отделения Московского лицея Цесаревича Николая с дипломом I степени, занимал различные государственные и выборные посты (в том числе Калязинского уездного предводителя дворянства и Воронежского гражданского губернатора), дослужился до чина действительного статского советника. С 1920 г. находится в эмиграции, где занимает видное место среди русских монархистов. Умер в Русском Доме в Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем. В настоящее время в С.-Петербурге проживает Екатерина Николаевна Квартирова (р.1916) — дочь Марии Сергеевны Голиковой (1890-1986) и воронежского вице-губернатора Николая Николаевича Лавриновского (1875-1930). В Курске в настоящее время проживают представители другой ветви рода — потомки по женской линии старшего брата Ивана Ларионовича, Сергея, носящие фамилию Логачевы (Зорин А. В., Карпачев М. Д., Могильников В. А., Филиппова М. А., Шумков А. А. Указ. соч. С.53-54,60-63,66-76,80-82).
      46. Петров А. Ю. И. Л. Голиков и Г. И. Шелихов // Книга о Шелихове. Иркутск, 1997. С. 268.
      47. Авдеева-Полевая Е. А. Записки и замечания о Сибири // Записки иркутских жителей.- Иркутск, 1990. С.56.
      48. Руссов. Некрология // Минерва. Ч. I. СПб., 1806.