Согрин В. В. Зарождение национальных политических партий в США

   (0 отзывов)

Saygo

Согрин В. В. Зарождение национальных политических партий в США // Вопросы истории. - 1988. - № 8. - С. 36-48.

...Сентябрь 1787 г. Участники Конституционного конвента в Филадельфии, завершившегося выработкой проекта основного закона Соединенных Штатов Америки, разъезжаются по домам с чувством глубокого удовлетворения. На 12- м году независимости и через четыре года после завершения революционной войны против Англии наконец-то, как им кажется, выработана основа для преодоления антагонизма между штатами, социальных противоречий и политических распрей. Проект провозглашает создание сильной исполнительной власти в лице президента; утверждает высшую законодательную власть - конгресс США; декларирует верховенство федерального права над правом штатов. Участники конвента были уверены, что их детище утвердит в стране гражданский мир. Но надеждам авторов конституции был отмерен короткий срок.

Вскоре после ее одобрения выяснилось, что она не устранила почву ни для классовых, ни для партийно-политических размежеваний. Более того, одобрение конституции и начало деятельности в 1789 г. правительства подготовили базу возникновения политических партий. Теперь внутриплатные противоречия возникали уже на национальном уровне, в конгрессе и правительстве, а их выразителями выступали политические партии.

Правда, первые национальные выборы в США проходили еще на внепартийной основе. На место президента практически претендовал один человек - Дж. Вашингтон, который и был единогласно, голосами всех выборщиков (первый и единственный случай в американской истории!), избран на высшую государственную должность. На внепартийной основе было создано и первое правительство США. Однако уже вскоре после принесения Вашингтоном присяги и открытия заседаний палаты представителей и сената началось формирование политических фракций. По иронии судьбы, Вашингтон, ярый противник фракционных размежеваний, назначил на два ключевых поста в правительстве (министра финансов и государственного секретаря) создателей будущих политических партий-соперниц - 34-летнего А. Гамильтона и 46-летнего Т. Джефферсона.

Зарождение первых политических партий происходило вопреки острому неприятию их лидерами каких-либо фракционных и партийных размежеваний. Неизменно отрицательно относились к партийной оппозиция федералисты, находившиеся у власти с 1789 по 1801 год. В отношении джефферсоновских республиканцев они употребляли чаще всего определение "фракция", в которое в англо-американской политической традиции вкладывался отрицательный смысл. Гамильтон приравнивал "фракционную" деятельность республиканцев к раскольнической, направленной на разрушение федерального союза. Вашингтон в "Прощальном обращении" к нации в сентябре 1796 г. объявил "дух партий" злейшим врагом американского единства1. Наконец, в период пребывания на президентском посту Дж. Адамса (1797 - 1801 гг.) федералисты, навязав законы об иностранцах и мятеже, попытались с их помощью покончить с оппозицией. Республиканцы при этом были представлены как "иностранные агенты", "французская фракция" (республиканцы в отличие от федералистов ориентировались во внешней политике не на Великобританию, а на Францию), порождение внешнего влияния.

Не менее нетерпимым было отношение к политическим соперникам и со стороны республиканцев. Один из их видных идейно-политических лидеров, Дж. Тейлор, доказывал, что наличие соперничающих политических партий противоречит природе национального правительства, и предлагал даже, если потребуется, внести поправку в федеральную конституцию для пресечения опасных партийных размежеваний. Ф. Френо, ведущий республиканский издатель, даже в 1799 г. полагал, что искоренение невежества и заблуждений, настойчивая просветительская деятельность исключат партийные размежевания2. А лидер республиканцев Джефферсон подвел под отрицательное отношение к партиям философское обоснование.

Подобно другим просветителям США, в том числе и Б. Франклину, он грезил об утверждении в стране вслед за достижением независимости и победой республиканского строя "царства разума", основой которого стали бы классовый мир и политическое единство. В своих теоретических рассуждениях Джефферсон исходил, правда, из того, что различие темпераментов, физические, нравственные особенности людей могут создать почву для фракционных и партийных размежеваний. Но он был убежден, что противоречия между богатыми и бедными, имущественные контрасты и сословные различия характерны для европейских обществ, а не для Соединенных Штатов, поэтому в североамериканской республике нет социально-экономической основы для подлинной вражды и соперничества партий. Джефферсон предпочитал, чтобы разделения на партии вообще не существовало в США: "Если бы мне пришлось вознестись на небеса с партией, я бы предпочел отказаться от этой чести"3. Вступая в 1801 г. на президентский пост, Джефферсон произнес ставшую знаменитой "примиренческую" фразу: "Все мы республиканцы, все мы федералисты", которая, однако, в контексте его выступления и мировоззрения означала не что иное, как желание поглотить федералистскую партию, растворить ее в республиканской.

При подобном отношении лидеров североамериканской республики к партийной оппозиции возможности для ее развития должны были, кажется, оставаться весьма узкими. Но в действительности процесс складывания политических партий и вызревания отдельных принципов двухпартийности выступил в конце XVIII в. весьма отчетливо. Фракционные размежевания, давшие толчок зарождению политических партий, обозначились в конгрессе США уже в 1789 - 1790 годах. В 1792 г. разделение политических деятелей Соединенных Штатов на две противоборствующие партии становится прочным фактом общественного сознания. В мае 1792 г. министр финансов Гамильтон гневно указал, что Дж. Мэдисон и Джефферсон возглавили фракцию, составившую оппозицию правительству, "подрывающую основы хорошего управления, создающую опасность для Союза, мира и счастья страны"4. В июне Джефферсон в письме Мэдисону с нескрываемым раздражением указывал, что Гамильтон "осмеливается называть республиканскую партию фракцией"5.

В том же году Мэдисон выступил со статьей "Современное состояние политических партий", в которой выделил три этапа развития партийных размежеваний в Соединенных Штатах. К первому он относил разделение американцев на сторонников независимости и ее противников в революционный период, ко второму - борьбу между федералистами и антифедералистами вокруг проекта конституции 1787 г., к третьему - партийные размежевания в конгрессе в начале 1790-х годов6. С того времени статьи и памфлеты о партийных размежеваниях стали обычным явлением в США. В 1794 г. Тейлор опубликовал памфлет "Определение партий", в котором указывал, что "существование двух партий в конгрессе является очевидным фактом" и что они выражают "противоположные взгляды по всем вопросам внутренней и внешней политики"7.

Впервые конфликт двух партий проявился при обсуждении вопросов экономической политики, оказавшихся в центре внимания правительства США в конце 1780-х - начале 1790-х годов. Основы его экономической политики были изложены Гамильтоном в докладах "Об общественном кредите" (14 января 1790 г.), "О национальном банке" (13 декабря 1790 г.), "О монетном дворе" (28 января 1791 г.), "О мануфактурах" (5 декабря 1791 г.)8. Молодой и энергичный министр, откровенно претендовавший на роль премьера (Вашингтон не противился этому9), выступил, как заключат впоследствии историки, подлинным творцом "федералистской системы", воплотившей в первую очередь интересы финансовой и торгово-мануфактурной буржуазии.

В первом докладе, зачитанном Гамильтоном в конгрессе, одной из главных потребностей государства объявлялась потребность в кредите. Чтобы получить его, доказывал министр, нужно научиться исправно расплачиваться с долгами, и прежде всего погасить по нарицательной стоимости все внешние и внутренние долги Континентального конгресса и штатов периода войны за независимость. От этих слов многие депутаты содрогнулись: государственный долг исчислялся в 80 млн. долларов. Это была огромная по тем временам сумма.

Демократы в предложении министра увидели происки северо-восточных финансовых кругов: львиная доля внутренних долгов состояла из "солдатских" сертификатов (долговых расписок, выдававшихся Континентальным конгрессом солдатам в годы войны), которые от первоначальных владельцев перекочевали в руки денежных воротил. Учитывая, что спекулянты скупали у солдат сертификаты за 10 - 12% их нарицательной стоимости, можно было легко сосчитать: их барыши в случае осуществления плана Гамильтона составили бы 1000%. Это было явное надувательство правительства и налогоплательщиков, что и отметили представители аграрных штатов.

Контрпредложение оппонентов Гамильтона было очень простым: оплатить по нарицательной стоимости только сертификаты, находившиеся в руках первоначальных владельцев, а остальные облигации оплачивать по фактической стоимости или вовсе аннулировать. Министр финансов разъяснил оппонентам, что цель заключалась вовсе не в аннулировании долга, а в выплате его людям, которые затем предоставят новые кредиты правительству. А такими людьми были не бывшие солдаты, а ограбившие их спекулянты. Разъяснение Гамильтона еще больше насторожило его оппонентов.

Оппозицию Гамильтону возглавили Джефферсон и член конгресса Мэдисон. Они были знакомы не первый год, долгое время переписывались. Но их политический союз был странен во многих отношениях. Между ними были весьма серьезные мировоззренческие различия. Джефферсон мечтал об обращении США в республику фермеров, обосновывал главенствующую роль сельских сходок и городских собраний, демократического самоуправления мелких собственников. Мэдисон же настаивал на недопущении к политической власти простолюдинов и передаче ее верховному государственному органу, состоявшему из людей, в наибольшей степени заинтересованных в сохранении устоев буржуазно-плантаторского общества. Что же объединило этих людей в 1790-е годы?

Политическому партнерству двух виргинских политиков способствовала пусть разнящаяся по мотивам, но решительная оппозиция гамильтоновскому плану развития Соединенных Штатов, расчищавшему путь финансовому и торгово-мануфактурному капиталу за счет аграрных интересов страны. Смягчение разногласий оказалось возможным благодаря тому, что оба политика, как выяснилось, были в высшей степени способны на компромиссы ради общей цели. Им обоим был свойствен политический прагматизм (очень ярко он проявился в отношении Джефферсона и Мэдисона к рабству: теоретически осуждая его с позиций естественноправовой теории века Просвещения, они на практике отдавали должное интересам плантаторов).

Оппоненты Гамильтона весьма прочно заблокировали его предложение в палате представителей. И тогда он решился на смелый маневр - непосредственные закулисные переговоры с Джефферсоном. В одно июльское утро 1790 г., когда Джефферсон поднимался по ступенькам президентского особняка, спеша на аудиенцию к Вашингтону, путь ему неожиданно преградил Гамильтон. Министр финансов был взволнован, с трудом подбирал слова. Джефферсон понял: Гамильтон добивается встречи с ним и Мэдисоном для обсуждения крайне важного государственного вопроса. Она была назначена на следующее утро.

Во время встречи Гамильтон говорил очень продуманно и убедительно. Отказ от расплаты с богатыми кредиторами правительства, доказывал он, ставит на грань катастрофы всю финансовую политику. В этой ситуации у него нет другого выхода, как объявить правительство банкротом, закрыть министерство финансов, а самому выйти в отставку. Гамильтон умолял двух самых влиятельных южных политиков пойти на уступки и склонить конгрессменов в пользу полной выплаты государственного долга. В свою очередь, Гамильтон обещал не остаться в долгу. Он согласился на перенос столицы из банкирского Нью-Йорка в пределы южных штатов. Эта идея дебатировалась в конгрессе: южане добивались переноса столицы на Потомак, северяне соглашались сдвинуть ее на юг только до границы Филадельфии, т. е. разместить в городе, где преобладали торгово-финансовые интересы.

Предложение Гамильтона показалось Джефферсону заманчивым: представлялась возможность вырвать столицу из рук денежных воротил. Мэдисон же считал, что перенесение столицы на Потомак укрепит политические позиции южных штатов, даст толчок развитию в них торговли и промышленности, покончит с их финансовой зависимостью от северо- восточных банков. Три политика ударили по рукам. Через два года в автобиографических записках Джефферсон горько пожалеет об этой сделке.

Уступка окрылила министра финансов: после одобрения конгрессом доклада о государственном кредите он добился прохождения в нем и других своих важных экономических мер. Подлинной победой Гамильтона явилось создание в 1791 г. Национального банка. Конгресс после недолгих дебатов о конституционности такого банка уступил министру финансов и в этом вопросе. Уж очень красноречиво убеждал он в том, что финансовый гигант сулит США огромные выгоды. Обещания Гамильтона основывались на изучении практики английского банка. Национальный банк призван был кредитовать государственные и частные нужды и производить эмиссию бумажных знаков. Ему приписывалась роль источника увеличения капиталов и богатства нации. Банк, объявлял Гамильтон, будет предоставлять кредиты не только за счет имеющихся фондов, но и станет выпускать банкноты сверх своих запасов благородных металлов. Так будет создан искусственный капитал, который явится мощным дополнительным рычагом воздействия на промышленность и торговлю.

С особой настойчивостью проповедовал Гамильтон идею создания в стране крупных мануфактур. На возражения критиков, доказывавших несостоятельность плана развития больших предприятий в силу нехватки рабочих рук и отсутствия крупных состояний, он приводил весомые контраргументы. Ручной труд на предприятиях, указывал Гамильтон, уступит место машинному, и при условии энергичного внедрения новых технических изобретений на мануфактурах дефицит рабочей силы может быть легко преодолен. Кроме того, в США, по его мнению, совершенно не использовался опыт по привлечению на мануфактуры женщин и детей. Что же касается отсутствия в стране достаточного количества крупных индивидуальных состояний, необходимых для массового развития больших предприятий, то эта проблема, разъяснял Гамильтон, будет легко разрешена с созданием Национального банка, который предоставит ссуды на любую сумму любому количеству предпринимателей.

Мероприятия Гамильтона и формирующейся вокруг него федералистской партии, направленные на поощрение промышленности и включавшие целую серию протекционистских мер, отвечали в первую очередь интересам буржуазных верхов. Что касается средних и мелких собственников, в том числе владельцев рассеянных мануфактур, то они были лишены покровительства правительства10.

Напор и успехи министра финансов требовали от Джефферсона расширения антигамильтоновской коалиции, совершенствования и варьирования методов политической борьбы. Постепенно у него оформляется идея создания политической партии, которая объединила бы антигамильтоновские группировки разных районов и штатов страны. Партии нужна была платформа и организующий идеологический центр: в 1791 г. была основана газета республиканцев (Гамильтон начал издание газеты, отстаивающей интересы его фракции, еще в 1789 году). Джефферсон привлек к изданию блестящего барда Американской революции, прозябавшего в то время в нищете, Френо. Заодно ему было предложено место переводчика в госдепартаменте. "National Gazette" стала издаваться в Филадельфии, куда на время была перенесена столица США (позднее ею стал Вашингтон, выстроенный, как и было договорено, в устье Потомака).

При помощи газеты, а также переговоров и активной переписки с единомышленниками в других штатах Джефферсон и Мэдисон сплотили вокруг себя антигамильтоновскую оппозицию. Опорными центрами партии стали три штата - Пенсильвания, Нью-Йорк, Виргиния. Пенсильванская фракция составила демократическое ядро джефферсоновских республиканцев. В 1793 г., когда в США под воздействием идей Французской буржуазной революции и якобинских преобразований стали возникать республиканско-демократические клубы, в Пенсильвании образовался самый крупный и влиятельный из них - Демократическое общество Пенсильвании. Эта организация дала республиканской партии многих видных лидеров и среди них будущего министра финансов А. Галлатина.

Среднюю позицию в партии заняла нью-йоркская фракция во главе с Дж. Клинтоном. Он традиционно рассматривался в американской историографии, как и подобает "стопроцентному" антигамильтонианцу, в качестве "радикала", "уравнителя" и уж, бесспорно, демократа. И только сравнительно недавно О. Янг11 доказал, что лидер республиканцев, как и их окружение, принадлежал к американским нуворишам, к тем представителям средних и низших слоев белых колонистов, которые смогли разбогатеть на трудностях революции и посягнули на позиции господствующих семейных кланов - Скайлеров, Ливингстонов, Пендлтонов и др.

В Виргинии большинство составляло консервативное крыло. Его признанным духовным лидером был Тейлор, плантатор и сенатор, хобби которого составляло написание книг по сельскому хозяйству и политэкономии. В них разоблачалась денежная аристократия Северо-Востока и проповедовалось правление "фермеров, фермерами и для фермеров". Так маскировались амбиции плантаторов, которые резко возросли в 90-х годах XVIII в. в условиях начавшегося хлопкового бума. Наличие в партии джефферсоновских республиканцев фракции плантаторов-рабовладельцев было "бомбой замедленного действия". Сознавал ли Джефферсон опасность соединения в его аграрной партии столь противоречивых социальных начал?

В своих прогнозах судеб плантационного рабства Джефферсон, подобно многим другим демократам, надеялся на его мирное и весьма скорое отмирание. При этом он пытался опираться на экономические показатели 1770 - 1780-х годов. Плантационное рабство, специализировавшееся тогда на производстве табака, переживало затяжной кризис. Джефферсон полагал, что действие этого фактора и запрет ввоза рабов в США с 1808 г. (что было предусмотрено федеральной конституцией) приведет это позорное явление к естественной смерти. Джефферсон не мог предвидеть неожиданного, необычайно благоприятного для плантационного рабства зигзага в его развитии.

Изобретение в 1793 г. хлопкоочистительной машины Э. Уитни имело следствием своего рода "второе издание" рабовладения в США. Плантаторы-рабовладельцы стали быстро приспосабливаться к требованиям хлопкового бума и переводить плантации на выращивание хлопка. Промышленный переворот и капитализм выступали в роли "повивальной бабки" плантационного рабства. Джефферсон предвидел многие социальные бедствия, сопровождавшие развитие промышленного капитализма, но подобного "сюрприза" не ожидал ни он, ни кто-либо из американских демократов. Одним из следствий начавшегося экономического подъема плантационного рабства явилось усиление политических амбиций рабовладельцев. Именно им, а не фермерам уготовила история роль лидера аграрной коалиции, создаваемой Джефферсоном.

Защита республиканской партией аграрного пути развития США постепенно стала уживаться с попытками привлечения на ее сторону самых разных слоев городского населения. В своей риторике партия осуждала не ремесленников и торговцев и даже не купцов и владельцев мануфактур, а ростовщиков, банкиров, владельцев государственного долга, в целом создателей "нечестных богатств". Во время обсуждения проектов Гамильтона представители оппозиционной фракции У. Джайлз и Дж. Джексон подвергли критике концепцию государственного долга и Национального банка как увековечивающую господство "крупных денежных интересов", подрывающую основы республиканизма и создающую экономическую основу для перерождения США в монархию12. В последующем республиканцы все более усиливали эгалитарно-демократическую окраску своей критики: государственный долг и Национальный банк углубляют неравенство в распределении собственности, создают опасную касту денежных спекулянтов, являются источником политической коррупции. Что же касается развития в США ремесел, мануфактур, торговли, то их целесообразность большинством республиканцев не подвергалась сомнению13.

Маневр гамильтоновских федералистов был более ограничен. В стране в конце XVIII - начале XIX в. преобладало аграрное население, и экономическая программа Гамильтона не находила отклика в этих слоях. В этом отношении позиция джефферсоновских республиканцев, твердо выступивших за аграрное развитие США, выглядела куда более приемлемой. Гамильтоновские федералисты, если они хотели быть национальной партией, должны были отразить в своей платформе аграрные интересы США. И они старались доказать, что развитие промышленности и торговли заключает в себе наилучшее естественное решение всех проблем сельского хозяйства.

Этот аргумент - своеобразный рефрен доклада "О мануфактурах" Гамильтона. В нем министр финансов объявлял "возделывателей земли", встав на точку зрения физиократов и Джефферсона, самыми полезными гражданами государства, истинными создателями богатств нации. Более того, Гамильтон подчеркивал, что эта точка зрения обретает свое самое убедительное звучание в США, где подавляющая часть населения занята в сельском хозяйстве14. Вместе с тем б докладе, изобиловавшем программами государственного покровительства интересам промышленности, глава федералистов не внес ни одного практического предложения, направленного на удовлетворение нужд сельского хозяйства. Эта задача решалась южной фракцией федералистов, но, занимая подчиненную позицию по отношению к северо-восточному руководству партии, они не могли нейтрализовать влияние джефферсоновцев среди аграрных слоев.

Дискуссия между республиканцами и федералистами расширялась. Джефферсоновцы называли себя не только республиканской, но также демократической партией (в обиходе и в литературе за ними закрепились оба названия). Под знаменем демократии и республиканизма они и развернули яростную атаку против федералистов. На взгляд демократов, очень многое свидетельствовало об укоренении в США аристократических и даже монархических пороков. Например, поведение президента. Свое первое обращение к конгрессу Вашингтон зачитал в присутствии членов обеих палат. Палата представителей и сенат чутко уловили его тягу к английским традициям и незамедлительно ответили адресом на "обращение с трона". Республиканцы усмотрели в этом дурной признак (Джефферсон, став в 1801 г. президентом, первым делом покончил с подражанием английским традициям, отказавшись от устного выступления в конгрессе). Вашингтон обнаружил также склонность к пышным, продолжавшимся по несколько дней празднованиям дней своего рождения. Он явно стремился выделить себя среди окружающих, подчеркнуть свою избранность. Роскошный президентский экипаж везла шестерка отборных рысаков. "Что за монархические замашки!" - восклицали в сердцах республиканцы, завидев этот кортеж.

В еще большей степени противоречили республиканским заветам мышление и поведение первого вице-президента США Дж. Адамса. Тщеславный и хвастливый, не в меру преувеличивавший свои заслуги перед революцией и замалчивавший заслуги других, он даже оспаривал у Джефферсона и Франклина звание ведущего американского просветителя. С годами Адаме стал все активнее выдвигать и отстаивать принципы, которые явились прямым отрицанием заветов Просвещения. Став вторым лицом в государстве, он провозгласил идею "естественной и непресекающейся аристократии" (именно она должна была поставлять политических лидеров республики). Она, утверждал Адамс, должна была выделять себя при помощи соответствующих титулов. Он уверял других политических деятелей, что простой люд никогда не сможет уважать главу республики, если к нему будут обращаться лишь как к "Джорджу Вашингтону, президенту США". Многие конгрессмены также серьезно подумывали об аристократическом титуле для Вашингтона. По крайней мере, доказывали они, к президенту следует обращаться словами "ваше высочество" или "ваше выборное высочество".

В своих публичных высказываниях республиканцы не осмеливались критиковать ни президента, ни вице-президента. Выбирая направление главного удара, они сосредоточили огонь критики на Гамильтоне, объявив его главным и единственным проводником монархических влияний в США. Джефферсоновцы попытались сразить гамильтоновцев тем же оружием, каким политические противники хотели уничтожить их самих, - объявили министра финансов и его окружение заклятыми врагами республики, готовящими заговор с целью ее ниспровержения. Но если гамильтоновцы называли джефферсоновцев антифедералистами и анархистами, то джефферсоновцы изобличали своих противников как монархистов.

В газете Джефферсона одно за другим появились обвинения министра финансов в монархических симпатиях и стремлении преобразовать государственный строй США на британский манер (ему приписывалось авторство реакционного памфлета "Простая истина", изданного в 1776 г. с целью дискредитации идеи американской независимости). В ней утверждалось, что Гамильтон неоднократно предлагал Вашингтону скипетр и корону, что он пытается насадить в правительстве США обычаи и нравы, распространенные в английском парламенте. Но все это были явные пропагандистские натяжки. В канун войны за независимость Гамильтон находился на левом фланге патриотического движения, а в начале революции выступал с идеями, схожими с требованиями Джефферсона и Т. Пейна. Его эволюция вправо началась позднее, но и тогда он не стал монархистом.

Изучение бумаг Гамильтона дает основания утверждать, что он лишь однажды отозвался положительно о конституционной монархии и британской форме правления, но не в форме практических требований. Случилось это в ходе заседания Конституционного конвента 18 июня 1787 г., когда Гамильтон заявил, что лучшей из известных миру политических форм государства является британская, т. е. конституционная монархия15. Но затем он, проявив политическую трезвость, сказал, что эта форма правления в чистом виде не может быть утверждена в США, что речь может идти лишь об усвоении ее принципов.

На обвинения республиканцев он заявил, что это не что иное, как инсинуации Джефферсона и его окружения. Он решительно отрицал, что когда-либо испытывал симпатии к британской конституции, и называл глупцом всякого, кто серьезно верил в возможность утверждения монархического правления в США. Очень частыми в устах джефферсоновских республиканцев были обвинения Гамильтона в нарушении федеральной конституции. Например, указывалось, что ни одна из ее статей не предусматривала создания такого учреждения, как Национальный банк. Гамильтон отвечал, что конституция декларирует широкие финансовые полномочия правительства и что их практическая реализация допускает возможность создания такого банка.

Джефферсоновские республиканцы не ограничивались пропагандистской войной против Гамильтона. Они стремились дискредитировать его как личность: затеяли расследование его финансовых дел, не гнушались копаться в его "грязном белье". Впрочем, Гамильтон и его сторонники платили им той же монетой: объявляли республиканцев якобинскими шпионами, разносчиками "французской болезни" худшего образца - безверия и анархии. Как далека была эта перебранка от "царства разума", грезившегося Джефферсону - просветителю! Политическая практика молодой республики обнаружила, что пропагандистские натяжки и передержки оказывались в ней необходимыми средствами в борьбе за власть. Даже демократы не могли избежать обращения к сомнительным средствам политической борьбы.

И все же, несмотря на остроту, полемика между джефферсоновцами и гамильтоновцами заключала в себе определенную странность, которая в исторической ретроспективе приобретает характер закономерности. Начать с того, что название джефферсоновского органа - "National Gazette" по сути не противоречило, а, наоборот, подтверждало идею, заложенную в газете Гамильтона "Gazette of the United States". Первые выпуски газеты Джефферсона решительно утверждали верность его партии основополагающим институтам и установлениям Соединенных Штатов. В отношении к ним "National Gazette" не отличалась от газеты федералистов. Даже созвучие фамилий редакторов (гамильтоновской - Фенио, джефферсоновской - Френно) как бы символизировало их единство б отношении основ США. Джефферсон недвусмысленно заявлял о намерении сопротивляться Гамильтону в рамках сложившейся государственно-политической системы. Избранная Джефферсоном и его партией форма политической оппозиции означала закладку краеугольного камня двухпартийной системы США - консенсуса (согласия) - в поддержании и упрочении буржуазного миропорядка. Основа консенсуса - верность обеих партий федеральному государственному устройству, конституции 1787 г., в целом социально-политическим принципам, восторжествовавшим на завершающих этапах Американской революции, - проявилась как в идеологии, так и в политической практике обеих партий.

Сознательное и подчеркнутое стремление Джефферсона декларировать верность федеральному союзу и конституции имело и другой смысл. Гамильтон и его газета постоянно выискивали связи джефферсоновцев с антифедералистами, людьми, которые в 1787 - 1788 гг. выступили против проекта федеральной конституции и требовали сохранить в силе "Статьи конфедерации" - зыбкое соглашение 13 штатов периода войны за независимость. Республиканская партия решительно отводила все попытки обвинить ее в антифедерализме, более того, сравнивая отношение к принципам федеральной конституции двух партий, утверждала, что действительными антифедералистами являются Гамильтон и его последователи. Федералисты, в свою очередь, отводили обвинения в антиреспубликанизме, а некоторые из них даже предлагали дополнить название партии определением "республиканская", чтобы нейтрализовать притязания оппонентов на монополию в защите республиканских принципов в США.

Но между партиями Гамильтона и Джефферсона имелись и политические различия, выразившиеся, в частности, в представлениях о способах укрепления буржуазно-республиканских основ федерального союза. В политической области Гамильтон и его последователи выступали за упрочение тех институтов и законов, которые соответствовали узкоклассовым интересам буржуазно-плантаторских верхов, и за консервацию буржуазно-демократических преобразований Американской революции. Партия федералистов, утвердившаяся у власти в 1790-е годы, зарекомендовала себя, кроме всего прочего, в качестве партии порядка.

Джефферсоновские республиканцы, напротив, проявили себя сторонниками развития и умножения буржуазно-демократических нововведений Американской революции, распространения демократических прав и свобод на новые слои населения. Политическая стратегия республиканцев в большей мере соответствовала объективным требованиям капиталистического прогресса, ибо революция 1775 - 1783 гг. открывала эпоху буржуазных революций в США, завершившуюся после Гражданской войны и Реконструкции 1861 - 1877 годов. Джефферсоновская политическая стратегия обеспечила им более широкую массовую базу и явилась важным фактором оттеснения республиканцами федералистов с господствующих позиций в политической системе страны в начале XIX века.

Большинство федералистов, требовало провести принципиальное различие между понятиями "республиканизм" и "демократия", доказывая, что именно демократия является истинным врагом республиканского строя и заключает в себе истоки всякой деспотии, в том числе и монархии. Этот тезис призван был утвердить федералистов в роли подлинных ревнителей республиканских устоев, а демократов - в качестве злейших врагов республиканизма. Федералисты ссылались на примеры из истории античности, когда те или иные политические вожди-демагоги использовали завоеванную в народе популярность для сокрушения республиканских свобод. Но чаще всего лидеры федералистской партии апеллировали к опыту Французской буржуазной революции. Ее неожиданные метаморфозы, стремительный переход от широкого участия в политической деятельности народных масс к утверждению деспотического правления Директории, консулов, а затем и бонапартистского режима должны были служить в глазах американцев наглядной иллюстрацией к тезису - диктатура вырастает из демократии, является ее оборотной стороной.

Переворот 18 брюмера 1799 г. и провозглашение Бонапарта первым консулом, фактически диктатором, означали, с точки зрения федералистской пропаганды, завершение закономерного перерождения демократической республики, начало которого неизменно связывалось с приходом к власти якобинской партии и Робеспьера, в тиранию. Идея несовместимости политической демократии с сохранением устоев республиканизма служила федералистам опорой для требований об ограничении тех или иных свобод, завоеванных народом в ходе Американской революции. Особенно часто такие требования стали раздаваться после 1793 г., в период, отмеченный массовым демократическим подъемом под воздействием Французской буржуазной революции, выступлениями фермеров, в том числе восстанием 1794 г. в Пенсильвании.

Гамильтон был поистине вездесущ: хотя формально его министерство занималось вопросами внутренней экономической политики, министр финансов претендовал на решающее слово и при определении международных связей США. При этом он ссылался на то, что разрешение экономических проблем страны было невозможно без урегулирования отношений с ведущими европейскими державами, в первую очередь с Англией и Францией. Едва заняв пост министра финансов, он вступил в тесные контакты с англичанином М. Беквитом, который был послан в США прозондировать вопрос о возможности переброски британских войск через территорию Соединенных Штатов в Луизиану, уже давно оспариваемую Лондоном у Испании. Гамильтон буквально обласкал Беквита. Да, говорил он Беквиту, Луизиана должна быть нашей. Гамильтон намекал тем самым, что США за оказанную Англии услугу рассчитывают получить часть Луизианы и право свободного выхода через Миссисипи к морю. Но он имел в виду не только это.

Беквит был потрясен беседами с Гамильтоном. Он не мог поверить, что разговаривает с ведущим министром страны, которая всего семь лет назад вырвала мир у Англии. Англичане и американцы, говорил Гамильтон, остаются связанными кровным родством. Будучи по происхождению одним народом, имея общий язык, религию, нравы, культуру, рассуждал он, Великобритания и США должны жить в вечном мире и дружбе, непременно заключить в ближайшее время договор о торговле. Гамильтон разъяснил Беквиту, что в США сложились две партии: профранцузская в лице джефферсоновцев и проанглийская в лице федералистов. Он посоветовал англичанину не иметь контактов с государственным секретарем США, человеком ограниченным и к тому же фанатичным франкофилом. Так министр финансов сосредоточил в своих руках связи с ведущей западноевропейской державой.

Гамильтон весьма вольно передавал Вашингтону и Джефферсону содержание своих бесед с Беквитом, замалчивая негативные моменты в отношении Англии к США, разглагольствуя о доброй воле Лондона и единстве интересов Великобритании и США. Дж. Бойд, выявивший в наше время материалы о контактах Гамильтона с Беквитом, фактически квалифицирует первого министра финансов США как британского агента16, т. е. пытается возвести в ранг истины обвинения, с которыми выступали против Гамильтона политические противники в 1790-е годы.

Насколько же обоснованы концепция Бойда и обвинения политических противников в адрес Гамильтона? По-моему, они упрощают и искажают мотивы поведения последнего. Применять к политическому деятелю такого масштаба, как Гамильтон, мерку политического агента иностранной державы по меньшей мере наивно. Да, Беквит в донесениях своему правительству обозначал Гамильтона "N 7", но это не значит, что министр финансов США был агентом N 7. Беквит вошел в контакт с многими федералистами, завел досье на многих государственных деятелей США и в донесениях начальству обозначал их просто арабскими цифрами: военный министр Г. Нокс - N 4, председатель верховного суда Дж. Джей - N 12, и т. п. Кроме того, было бы явной натяжкой утверждать, что Беквит использовал Гамильтона в своих целях: с не меньшим, если не с большим, основанием можно считать, что министр финансов США хотел превратить англичанина в исполнителя своих социально-экономических и политических замыслов. Ясно одно: между Гамильтоном и Беквитом шла весьма тонкая дипломатическая игра, оба игрока хотели сближения Англии и США, но в то же время стремились обыграть друг друга в вопросе об условиях и целях этого сближения.

Лейтмотив внешнеполитической доктрины Гамильтона, рассчитанный на выработку благоприятного отношения самых широких слоев американцев к целям его партии, состоял в утверждении, что курс на расширение экономических и политических связей с Великобританией имеет тактический характер, ибо служит наиболее верным средством для обеспечения в конечном итоге прочной политической независимости и экономической самостоятельности страны. США, доказывали федералисты, смогут стать могущественной державой только при условии длительного мира, и ради его поддержания необходимо пойти на определенные и даже крупные уступки Англии. Этот мотив чаще всего использовался федералистами в период подготовки и ратификации договора Джея (одобрен сенатом 24 июня 1795 г.), обеспечившего Англии необычайно благоприятные в сравнении с другими странами условия проникновения на американский рынок и подтверждавшего все предвоенные долги бывших колоний метрополии.

Экономическая аргументация федералистов строилась на том, что, с одной стороны, экспорт США в британские владения составляет главную статью доходов американского купечества, а с другой - пошлины с английских товаров, ввозимых в страну, в десятки раз превышают сборы с французского импорта и составляют главный источник пополнения государственной казны. Политические аргументы федералистов, направленные против Франции, гласили: при определении стратегической линии правительству США необходимо исходить из того, что бывшая их союзница уже не может рассматриваться в качестве стабильной, а следовательно, сильной и надежной политической системы вследствие разразившейся в ней революции, а союз с государством, находящимся в состоянии дестабилизации, чреват опасными и непредсказуемыми последствиями. После 1792 г. подчеркивалось, что сохранение союза с Францией, объявившей войну всем европейским монархиям, приведет США к конфликту с альянсом могущественных держав Старого Света.

В расчетах же республиканцев антианглийский курс являлся самым надежным способом достижения вслед за политической и экономической независимости США, а также цементирования американского патриотизма и единства. Их отношение к Франции, кроме антианглийской позиции, определялось, конечно, и идеологическими симпатиями к принципам революции 1789 года. Передача Францией в 1789 г. Вашингтону ключей от поверженной Бастилии в глазах государственного секретаря не была пустым жестом, а означала начало нового этапа в политическом союзе Франции и США. Ведь теперь он перерастал в союз двух политических сообществ, основывавшихся в отличие от всех других государств мира на соглашении их народов.

Но, несмотря на идеологические симпатии к Французской буржуазной революции, отношение республиканцев к союзническим обязательствам перед Францией было достаточно сложным. Республиканцы отвергали рассуждения Гамильтона, объявившего после казни Людовика XVI в 1793 г. франко-американские договоры 1778 г. утратившими силу. Эти соглашения, согласно мнению государственного секретаря Джефферсона, были соглашениями двух наций и народов, а не правительств, поэтому изменение формы правления в той или иной стране не могло отменить их. Джефферсон также требовал признать Национальный конвент законным правительством Франции и принять назначенного им посла, который должен был сменить прежнего17.

Джефферсон и его окружение считали, что в вопросе о военных обязательствах правительство США должно проявить осторожность. Поскольку американцы не располагали ни военным флотом, ни регулярными сухопутными силами, способными оказать реальную помощь Франции, они могут воздержаться от участия в военных действиях и придерживаться нейтралитета. Правда, когда Гамильтон предложил Вашингтону издать прокламацию о нейтралитете США, Джефферсон выступил с рядом возражений. Во-первых, он высказался против использования термина "нейтралитет", ставившего под сомнение франко-американские договоры 1778 г., во-вторых, полагал, что декларация должна быть издана не президентом, а конгрессом, после тщательного продумывания каждого ее слова. Достигнутый в этом вопросе компромисс - декларация была издана президентом, но слово "нейтралитет" в ней не употреблялось - был конкретным примером внешнеполитического решения, принятого на двухпартийной основе.

Несмотря на кажущуюся несовместимость, во внешнеполитической стратегии федералистов и республиканцев обнаруживается принципиальное сходство. "Сверхзадача" внешнеполитической стратегии двух партий была, по сути, единой: обеспечение выживания североамериканской республики и укрепление ее суверенитета, сохранение нейтралитета и невмешательства в конфликты европейских держав, достижение вслед за политической самостоятельностью экономической независимости. Вместе с тем обе партии исповедовали разные способы достижения этой цели, что воплотилось в проанглийской ориентации федералистов и профранцузской республиканцев.

Консервативно-охранительные черты федералистской партии раскрылись наиболее полно в период пребывания на президентском посту Дж. Адамса (1797 - 1801 гг.). В 1798 г. конгресс принял законы об "иностранцах" и "подстрекательстве к мятежу", сводившие на нет демократические статьи билля о правах. По обвинению в клевете на правительство были привлечены к уголовной ответственности и осуждены несколько редакторов республиканских газет. Федералисты развязали в стране антифранцузскую истерию. Конгресс аннулировал все договоры с Францией и принял решение о призыве в армию 10 тыс. добровольцев сроком на три года. Был создан военно-морской департамент, принято решение о строительстве 25 фрегатов и вооружении торговых кораблей и санкционирован захват французских судов в открытом море.

Политика Адамса привела к обострению противоречий между федералистами и республиканцами. Уже в 1798 - 1799 гг. республиканцы начали энергичную подготовку к выборам 1800 г., которые, с точки зрения ее лидеров, должны были решить судьбу США. Кентуккская и виргинская резолюции, подготовленные соответственно Джефферсоном и Мэдисоном, составили платформу республиканцев в предстоящей политической схватке. Пропаганда республиканцев в лапидарной и выразительной форме указала на непопулярные в массах итоги пребывания федералистов у власти: британское влияние, постоянная армия, прямые налоги, государственный долг, дорогостоящий флот, аристократический дух. Джефферсоновские республиканцы брали обязательство покончить с ними.

Сокрушительная победа республиканцев над федералистами в 1800 г. была приравнена ими к революции, по своему значению не уступающей революции 1776 года18. Республиканцы прочно утвердились у власти, три их признанных лидера, Джефферсон, Мэдисон и Монро, последовательно занимали президентский пост (1801 - 1825 гг.) и имели, казалось бы, все шансы разрушить "федералистскую систему". Однако ее основы в годы пребывания у власти "виргинской династии" (все три республиканских президента были виргинцами) остались неколебимыми. Национальный банк, государственный долг, государственное покровительство мануфактурам и внешней торговле, укрепление суверенитета и территориальная экспансия США - все эти установления и цели федералистов были восприняты республиканцами.

Американская буржуазная партийная система оформилась как двухпартийная. В конце XVIII - начале XIX в. основополагающие черты этой системы находились еще в зачаточном состоянии, во взаимоотношениях федералистов и республиканцев на первый план выступало острое соперничество, вопросы, разделявшие их, действительно имели принципиальное значение. Широкий диапазон идеологических различий между федералистами и республиканцами позволял им увлечь за собой практически всех избирателей, что крайне ограничивало возможность возникновения третьей политической партии.

В то же время при всех различиях между двумя партиями в их взаимоотношениях ясно обозначились принципы консенсуса и преемственности, которые обеспечивали упрочение американского буржуазного государства и собственнических интересов даже в условиях смены одной партии другой у кормила власти. Обе партии свято верили в неприкосновенность частной собственности, неколебимость буржуазно-республиканского строя и конституции 1787 года.

Примечания

1. The Papers of Alexander Hamilton. Vol. 1 - 26. N. Y. - Lnd. 1961 - 1979. Vol. 11, p. 429; The Washington Papers. N. Y. 1955, pp. 317 - 318.

2. Cunningham N. E. The Jeffersonian Republicans. Chapel Hill. 1957, p. 134.

3. Цит. по: Koch A. The Philosophy of Thomas Jefferson. N. Y. 1943, p. 122.

4. The Papers of Alexander Hamilton. Vol. 11. p. 429.

5. The Writings of Thomas Jefferson. Vol. 1 - 10. N. Y. - Lnd. 1892 - 1899. Vol. 6, p. 95.

6. The Writings of James Madison. Vol. 1 - 9. N. Y. 1900 - 1910. Vol. 6, pp. 104 - 123.

7. Taylor J. A Definition of Parties, or the Political Effects of the Paper System Considered. Philadelphia. 1794.

8. The Papers of Alexander Hamilton. Vol. 6, pp. 65 - 168; vol. 7, pp. 305 - 342; vol. 10, pp. 230 - 340.

9. Яковлев Н. Н. Вашингтон, М. 1973, с 324.

10. Ушаков В. А. Америка при Вашингтоне. Л. 1983, с. 193 - 196.

11. Young A. F. The Democratic Republicans of New York. Chapel Hill. 1967.

12. Annales of Congress, 1-st Congress, 2d Session, pp. 546 - 548, 1180 - 1182.

13. Banning L. The Jeffersonian Persuasion: Evolution of the Party Ideology. Ithaka-Lnd. 1978, pp. 181 - 197, 204 - 205; Zvesper J. Political Philosophy and Rhetoric: A Study of the Origins of American Party Politics. N. Y. 1977, pp. 123 - 135.

14. The Papers of Alexander Hamilton. Vol. 10, pp. 233 - 235.

15. Ibid. Vol. 4, pp. 184, 189, 192.

16. Boyd J. Number 7. Alexander Hamilton's Secret Attempts to Control American Foreign Policy. Princeton. 1964.

17. Miller J. C. The Federalist Era, 1789 - 1801. N. Y. 1960, pp. 126 - 139.

18. The Works of Thomas Jefferson. Vol. 1 - 12. N. Y. 1904 - 1905. Vol. 12, p. 136.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • «Сей есть дворец, который я построил в Сузах"
      Автор: Неметон
      Дворец в Сузах был возведен царем Дарием I около 500 г. до н.э., однако сильно пострадал при пожаре в 440 г. до н.э. и был восстановлен Артаксерксом II в 404-349 гг. до н.э.

      Исследователи отмечают его отличие по планировке от дворцов Пасаргадах и Персеполе и сходство с дворцом Навуходоносора в Вавилоне.

      Тем более, как видим из свидетельства самого Дария, большую часть работ по его возведению была выполнена вавилонянами:
      «Все работы по рытью земли, по засыпке гравия, по ломке кирпича выполнил народ вавилонский».
      Мощная гравийная платформа, для создания которой использовался кирпич эламских построек, с учетом того, что 1 локоть = 38-46 см, варьировалась от 9,2 до 18,4 м.
      «Земля была вырыта в глубину, пока достигли каменистого грунта. Когда [место для фундамента] было вырыто, то был насыпан гравий, в одних [местах] в 40 локтей вышиной, в других — в 20 локтей вышиной. На этом гравии я возвел дворец».
      Возведение дворца в Сузах потребовало мобилизации ресурсов всей огромной Персидской империи. Царь отмечал, что «Украшения для него были доставлены издалека».

       
      Дерево для строительства (кедр и тик) было доставлено из Ливана и Южного Ирана:
      «Кедр был доставлен из горы, называемой Лабнана. Народ ассирийский доставил его до Вавилона. Из Вавилона киликийцы и ионийцы доставили его в Сузы…Дерево уака было доставлено из Гандары и Кермана...»
      Возникает вопрос, почему при наличии Царской дороги ливанский кедр из района Библа сначала был доставлен в Вавилон ассирийцами, а затем киликийцы (или карийцы?) и ионийцы доставили его в Сузы? Дурная слава киликийских, карийских и ионийских пиратов, терроризировавшие торговцев в Средиземноморье, была известна в древнем мире. Тем не менее, известно, что услугами карийских наемников пользовались египетские фараоны, которым они служили вплоть до персидского завоевания. Войдя на правах сатрапии в состав Ахеменидской державы, карийцы вполне могли оказывать подобные услуги персидским царям в том же качестве. Но что мешало им просто направиться в Сузы? Возможно, это говорит, что Вавилон являлся неким «сборочным цехом» для материалов с запада Империи, откуда уже готовые детали декора, стен, перекрытий, балок и готовый кирпич отправлялся в Сузы, где осуществлялась окончательная сборка, а карийские наемники сопровождали ценный груз? К тому же, Дарий отмечал, что из Ионии прибыли мастера по обработке камня и стенной росписи:
      «Украшения, которыми расписана стена, доставлены из Ионии... Рабочие, которые тесали камень, были ионийцы и мидяне».

      Обращает на себя внимание упоминание мидийцев, как мастеров в строительном деле. Персы с большим вниманием отнеслись к культуре покоренного народа, чья столица Экбатаны восхищала многих в древнем мире, в том числе Полибия, который писал, что во дворце мидийских царей «все деревянные части здания из кедра и кипариса… балки, потолки и колонны в портиках и перистилях обшиты серебряными или золотыми пластинками, а черепица - из чистого серебра».
      Безусловно, Дарий не мог не использовать мидийских ремесленников на самых разных работах в Сузах:
      «Люди, которые орнаментовали стену, были мидяне и египтяне… Золотых дел мастера, которые работали над золотом, были мидяне и египтяне».
      В этом содружестве мастеров Мидии и Египта, Ионии и Вавилонии родилось поистине уникальное архитектурное сооружение.

      Изображения быков из дворца Дария I в Сузах и Навуходоносора в Вавилоне
      При строительстве дворца в Сузах так же использовались металлы, имеющие происхождение в самых отдаленных частях обширной Персидской империи:
      "Золото, здесь употребленное, доставлялось из Сард и из Бактрии… Употребленные здесь серебро и бронза доставлялись из Египта».
      Отделочный камень для изразцов имел происхождение с территории горного Бадахшана и Узбекистана:
      «Самоцветы, ляпис-лазурь и сердолик (?), которые были здесь употреблены, доставлялись из Согдианы. Употребленный здесь темно-синий самоцвет (бирюза?) доставлялся из Хорезма».
      Кроме того, Дарий упоминает о том, что «Каменные колонны, которые здесь употреблены, доставлены из селения, называемого Абирадуш, в местности Уджа». Данная местность не локализована, но можно предположить, что:
      1. это селение, в котором занимались обработкой камня
      2. колонны уже располагались в селении, имевшем древнее происхождение, но в силу разных причин, утративших свое значение, превратившись в источник строительного материала.
      Вполне возможно, что данная область находилась на юге Кермана, на торговом пути в Сузы и послужила таким же источником строительного камня (или готовых колонн) для Персеполиса? Либо, область Уджа располагалась неподалеку от Суз, чтобы облегчить доставку готовых колонн.
      В качестве другого предположения, если остановиться на локализации этого селения в горах (предположим Загроса), возможно, Абирадуш – это легендарная Аррата? Но, стоит признать, что использование остатков городских построек города вкупе с дворцовыми руинами Суз эламского периода вполне логично, но, маловероятно.
      Еще одну любопытную информацию можно извлечь из свидетельства Дария о доставке слоновой кости:
      «Слоновая кость, которая употреблена здесь, доставлена из Эфиопии, Индии и Арахозии".
      Учитывая, что Арахозию локализуют в юго-восточном Афганистане и северном Пакистане, можно сделать вывод о том, что азиатский слон в V-VI вв. до н.э еще обитал в этих районах.

      Т.о, можно предположить, что для постройки дворца Дария I в Сузах использовались следующие маршруты доставки строительных, отделочных и др. материалов:
      1. Серебро, бронза и слоновая кость из Египта и Эфиопии доставлялись по маршруту Мемфис-Самария-Вавилон
      2. Ливанский кедр из района Библа транзитом через Мари доставлялся в Вавилон
      3. Украшения для стен из Ионии и лидийское золото поставлялось по маршруту из Сард через Киликию до Мари, откуда караван следовал в Вавилон.
      4. Тиковое дерево по маршруту Кермана-Персеполь-Сузы
      5,6,7. Бактрианское золото, ляпис-лазурь и сердолик из горного Бадахшана и хорезмийская бирюза доставлялись в Сузы либо по уже известному маршруту через Керман, либо от Мерва (ключевой пункт торговли в этом регионе) через Гекатомпил до Экбатан, а затем минуя Бехистун по Царской дороге (8) до Суз.
      Факт упоминания в надписи киликийцев (или карийцев?) которые часто выступали наемниками, в том числе при сопровождении грузов, и то, что ассирийцы доставили груз в Вавилон, находящийся в стороне от Царской дороги, возможно, говорит о том, что именно он являлся узловым пунктом, в котором происходил сбор необходимых материалов, идущих из западных сатрапий, его первичная обработка и дальнейшая отправка в Сузы.
      Следует отметить важную роль Мерва в транзите материала из среднеазиатских сатрапий (Бактрии, Согдианы и Хорезма) и Кермана из приграничных с Индией территорий (Арахозии).
    • Е.Е. Юдин. Промышленно-финансовая буржуазия и богатейшие фамилии русской аристократии в 1890-1914 гг. // Российская история. 2017. №4. С. 106-125.
      Автор: Военкомуезд
      Промышленно-финансовая буржуазия и богатейшие фамилии русской аристократии в 1890-1914 гг.
      Е.Е. Юдин

      Значительный рывок, совершенный Россией в 1890—1914 гг. в экономике, способствовал ускоренному оформлению крупных личных капиталов в промышленности, в торговом предпринимательстве и банковской сфере. Традиционно считается, что новая буржуазная элита, добившись экономического доминирования, неизбежно должна была составить конкуренцию в социальной и политической области землевладельческой аристократии. В этой связи интересно рассмотреть соотношение размеров и динамику благосостояния этих двух классов российского общества в так называемую «индустриальную эру» 1890—1914 годов. В одной из своих работ Ю.А. Петров отмечает, что размер личного состояния является важнейшим показателем, характеризующим как процесс капиталистического накопления в целом, так и формирования слоя богатейших предпринимателей. Величина же состояния, основным источником которого служит предпринимательская /106/ прибыль, отражает ту долю совокупного общественного продукта, которую предпринимательский класс оставляет за собой в качестве платы за организацию и управление производством. При этом, подчеркивает, Петров, в России, как и в других экономически развитых странах начала XX в., отсутствовала официальная статистика богатств [1]. Как можно предположить, размеры доходов и благосостояния новой российской буржуазии должны были именно в этот период значительно опередить богатства традиционного землевладельческого класса. В то же время не следует думать, что формирование новой финансовой и промышленной элиты означало падение благосостояния аристократии. Более корректно говорить, что накопление личных капиталов этих двух социальных групп шло параллельно, но разными темпами. Именно опережение со стороны конкурента, а не собственное разорение, вызывало беспокойство и сословную ревность в среде русской землевладельческой аристократии.

      В 1890—1914 гг. несколько десятков русских аристократических фамилий могли продемонстрировать динамику роста своего капитала. Ведущие позиции в этом отношении занимали семьи Юсуповых, Шереметьевых и Строгановых. Миллионные состояния этих аристократических фамилий в абсолютных цифрах были вполне сравнимы с капиталами крупнейших российских частных банков и компаний. Так, монопольное предприятие «Нобель» в 1913 г. имело акционерный капитал в 30 млн руб. и резервные капиталы в 31 млн рублей [2]. Московский купеческий банк, крупнейший банк Москвы и второй по величине коммерческий банк в империи к 1900 г., обладал основным капиталом в 18 млн рублей. Почти 16 млн руб. в нем приходилось на долю менее 40 семей предпринимателей. В числе крупнейших долев-ладельцев находились наследники Малютина, Морозовы, Лямин, Вишняковы, Хлудовы [3]. В 1907 г. паевой капитал Товарищества Никольской мануфактуры Морозовых составил 15 млн рублей [4]. Основной капитал Московского банка, принадлежавшего Рябушинским, равнялся 26 499 000 рублей [5].

      Сложнее определить и подсчитать размеры личных состояний представителей крупной российской буржуазии. Учитывая, что они, как правило, инвестировали свои средства одновременно в несколько компаний, их собственные капиталы должны были оцениваться в сравнимых цифрах, то есть достигать сумм в миллионы и даже десятки миллионов рублей. Определенные данные на этот счет уже давно приводятся в исследованиях. Например, в 1921 г. в Париже объединением российских предпринимателей, осевших в Англии, Германии, Франции, Чехословацкий, Швейцарии, Болгарии, Сербии, было проведено анкетирование. Удалось собрать данные 315 членов предпринимательских организаций (одна треть всех участников). Помимо капиталов в акционерных компаниях 63 чел. владело 105 домами (стоимость 93 из них — 82,7 млн руб.), 42 чел. владели 64 сельскохозяйственными имениями (из них 30 стоили 102,7 млн руб.) и 12 — городскими участками. Из 105 домов (доходные дома и домовладения) свыше половины находилось в С.-Петербурге, около 20 — в Москве, по 10 — в Харькове и Киеве. 315 анкетируемых участвовали в управлении и контроле над 547 акционерно-паевыми предприятиями, владели 205 неассоциированными предприятиями, имели в собственности 159 объектов недвижимости [6]. В 1914 г. в Российской империи 50 /107/ акционерных банков с 778 отделениями имели на своих балансах 6 285 млн руб. в сравнении с 4 624 млн руб. в государственных банках. К 1914 г. 71 российская промышленная компания была зарегистрирована на парижской фондовой бирже. Их общая стоимость составляла 642 млн рублей [7]. Для сравнения, по уточненным данным американских исследователей П.Грегори и А.Кагана, стоимость сельскохозяйственных производственных фондов в России к 1914 г. равнялась 13 089 млн руб., промышленных — 6 528 млн руб., железнодорожных — 6 680 млн руб., фондов торговли — 4 565 млн рублей [8].

      Стоимость земель, находившихся в руках дворянства в 50 губерниях Европейской России составляла (по более ранним данным на 1905 г.) 4 040 млн руб., что на 60% превышало общую массу акционерных капиталов в стране [9]. При этом следует учитывать, что к 1914 г. в руках дворянства оставалось около 15% земель в Европейской России, а значительная часть промышленных, железнодорожных и банковских фондов находилась в руках государства. В целом же можно говорить о сравнимом объеме капиталов, принадлежавших крупной буржуазии и аристократии.

      Первые попытки дать оценку капиталам, доходам и благосостоянию русской буржуазии были сделаны еще И.Ф. Гиндиным на примере известного предпринимателя А. И. Путилова. Согласно отчетам крупнейшего в России Русско-Азиатского банка, его акционерный капитал, составлял в 1910 г. 35 млн, а в 1916 г. — 55 млн рублей. Доходы председателя правления этого банка А.И. Путилова в 1916 г. состояли из жалования (42 тыс. руб. в год) и дивидендов от прибыли банка (924 тыс. руб.). Однако в этом году Путилов являлся председателем или членом правления 45 предприятий. Сверх его начального заработка в Русско-Азиатском банке в 924 тыс. руб. одни оклады в этих компаниях должны были принести ему 700—800 тыс. руб. и дивидендами самое меньшее такие же суммы [10]. В.Я. Лаверычев также полагал, что пореформенное предпринимательство способствовало «баснословному обогащению» русской крупной буржуазии. Так, товарищество нефтяного производства братьев Нобель возникло с акционерным капиталом в 3 млн руб., а уже в 1884 г. основной капитал предприятия составил 26,7 млн рублей. Известный предприниматель А.К. Алчевский, располагавший в середине 1870-х гг. капиталом в 3—4 млн, в 1890-х гг. имел уже около 30 млн рублей. Выходцы из Австрии, сахарозаводчики Бродские, в конце XIX в. располагали капиталом в 35—40 млн рублей. Представители внешнеторговых фирм в Одессе также обладали огромными богатствами. Состояния Анатра, Масса и др. оценивались более чем в 10 млн руб. каждое, а Ралли — в 25—30 млн рублей. Известными миллионерами являлись владельцы фирм Кнопа и Вогау — варшавские дельцы Блиох и Кроненберг. Они обладали крупнейшими в империи состояниями. В С.-Петербурге помимо Нобелей еще 9 семей имели многомиллионные капиталы. Большая часть из них действовала в сфере экспортной торговли (Кларки, Брандты, Колли, Миллеры) и располагала суммами в десятки млн рублей. Такими же состояниями обладали Штиглицы и Мейеры (банкиры и владельцы Петербургского металлического завода) [11]. По свидетельству крупного чиновника Министерства финансов и Государственного банка Е.Э. Картавцева, помимо наследников Штиглица и его родственников Винекенов в конце XIX в. 8 семейств иностранного происхождения в С.-Петербурге имели многомиллионные состояния. Личные капиталы Нобелей и Утемана оценивались Е.Э. Картавцевым в пределах одного десятка милли-/108/-онов рублей. Состояния наследников Штиглица, Мейеров и других экспортных фирм составляли десятками миллионов. И.Ф. Гиндин отмечает, что все эти цифры основаны на оценках личных состояний в деловых кругах, на конфиденциальных сведениях об имущественном положении, которые требовали от клиентов Государственного банка [12].

      Оставшееся после смерти в 1888 г. крупнейшего железнодорожного магната и банкира С.С. Полякова имущество оценивалось в 31 425 546 руб., из которых на недвижимость приходилось 532 150 руб. (очевидно, стоимость дома на Английской набережной в С.-Петербурге). Наличных денег было всего 8 943 руб., в то время как стоимость процентных бумаг достигала 30 895 553 рублей. Общая сумма наследства, подлежавшая оплате пошлиной, составила 16 360 200 рублей. Именно эта цифра была названа при публикации в прессе и стала известна широкой публике [13]. Интересно, что позднее, во время обострения кризиса в банкирском доме Л.С. Полякова, его владелец был вынужден согласиться на проведение ревизии чиновниками Государственного банка и Особенной канцелярии по кредитной части. В результате этой ревизии Министерство финансов имело уже на 1 декабря 1901 г. полную и достаточно точно отражавшую положение дел картину состояния дома Полякова. При собственном капитале в 5 млн руб. банкирский дом Полякова владел преимущественно в виде банковских и промышленных акций ценными бумагами на сумму 39 млн руб. и недвижимым имуществом на 4,2 млн рублей. Кроме того, промышленным предприятиям было выдано по учету их векселей и в виде ссуд свыше 6 млн рублей. Необходимые для этих затрат средства лишь в незначительной части были получены в виде вкладов (4 млн руб.), а в основном в результате залога ценных бумаг (31,5 млн) и недвижимого имущества (2,3 млн), также позаимствованы у собственных предприятий (5,5 млн рублей) [14].

      После смерти Надежды Филаретовны фон Мекк (1831—1894), унаследовавшей от мужа, Карла Фёдоровича фон Мекк (1821—1876), крупного предпринимателя и «железнодорожного короля», его состояние, ее имущество за вычетом долгов оценивалось в 5 млн 252,2 тыс. руб., из которых на недвижимость приходилось 240 тыс. руб. (дом в Москве, на Рождественском бульваре, дача, земельные владения в Московской губ., в том числе имение Плещеево). Наличные деньги и стоимость ценных бумаг исчислялись в размере 7 млн 301,6 тыс. руб., в том числе акции общества Московско-Казанской железной дороги (5 млн 694,7 тыс.), акции Волжско-Камского банка (1 млн 095 тыс.), акции пароходного общества «Ока» (445 тыс. рублей). Долги банкам по залогу акций составили 2 млн 289,4 тыс. руб. (в том числе Московскому купеческому банку — 485 тыс., Волжско-Камскому банку — 310 тыс. рублей). Согласно духовному завещанию, наследниками состояния Надежды Филаретовны были объявлены ее дети — Николай, Александр, Максимилиан, Владимир, Александра, Юлия, Лидия, Софья и Людмила [15]. Состояние фон Мекков уже к 1880-м гг. превышало 10 млн руб. и в дальнейшем значительно выросло.

      Большой интерес представляют размеры личного состояния крупнейшего представителя финансовой олигархии предреволюционной России Карла Иосифовича Ярошинского [16]. В период предвоенного промышленного подъема (1909—1913 гг.), а затем и в ходе мировой войны Карл Ярошинский и его брат Франц сильно разбогатели. Владея предприятиями по производству и сбыту сахара, они выдвинулись в /109/ число крупнейших сахарозаводчиков России. Установив контроль над Киевским частным коммерческим банком, Ярошинские перешли к операциям с петербургскими банками. Здесь более всего преуспел К.И. Ярошинский, купивший в апреле 1916 г. при участии крупнейшего столичного банка — Русско-Азиатского — одно из ведущих российских финансовых учреждений — Русский торгово-промышленный банк. Состояние Ярошинского на март 1916 г. оценивалось им самим в 26,1 млн руб., а в следующем месяце его размер ещё более увеличился за счет спекуляций ценными бумагами различных банков и промышленных компаний. Шведский финансист У. Ашберг, который вел в то время с Ярошинским дела, вспоминал в этой связи: «Сначала он занимал нужные средства, чтобы установить свой контроль над одним банком, а когда прибирал его к рукам, покупал акции другого банка и без труда мог ликвидировать их, заложив в первом банке. Овладев акциями и контролем над вторым банком, он покупал акции третьего банка, осуществляя платежи через второй банк и т.д.» [17]. К тому времени этот российский Каупервуд уже переехал в Петроград, поселившись в одном из самых богатых дворцовых особняков на фешенебельной Морской улице (52), в доме Половцова. Тот же Ашберг вспоминал: «Он переехал в Петроград и купил великолепный дворец, который с роскошеством обставил. Через Распутина завязал мощные связи среди русских аристократов, поговаривали, что он должен жениться на одной из царских дочерей». В июне 1916 г. при содействии Ашберга Ярошинский пытался заключить договор о крупном займе, согласно которому некая группа американских капиталистов представила бы группе русских промышленников, возглавляемой им самим, капитал в размере до 100 млн руб. сроком на 5 лет [18].

      Благосостояние московской буржуазии в рассматриваемый период также достигло значительных размеров. Основываясь на документах о наследстве 65 крупных московских капиталистов, скончавшихся с 1878 по 1917 гг., Петров приводит сведения об их личных состояниях. Из 65 человек почти у половины (31) наследство превышало 1 млн руб., у 18 — 500 тыс. руб., у 16 оно составляло от 100 тыс. до 500 тыс. рублей. Среди московских миллионеров преобладали представители второго и третьего поколений предпринимательских династий, связанных с текстильным производством и крупной торговлей (Морозовы, Боткины, Перловы, Третьяковы, Рябушинские, Коншины, Алексеевы и др.) [19].

      Особенно в этом ряду выделялся семейный «клан» Морозовых, включавший в себя четыре ветви данной фамилии. Уже к 1890 г. Никольская фабрика Морозовых с 17 252 рабочими имела годовой объем производства в 13 302 000 руб., являясь вторым по величине индустриальным предприятием в Российской империи. Товарищество мануфактур С. Морозова было учреждено в 1873 г. с основным капиталом в 5 млн рублей. Стоимость недвижимого имущества составляла 2 259 тыс. рублей. За 26 операционных лет только в качестве дивиденда поступило более 16 млн рублей. Ежегодно на счет запасного капитала отчислялось не менее 20% чистой прибыли. В 1899 г. стоимость недвижимого имущества товарищества оценивалась в 14 595 230 рублей. Таким образом, за 26 лет, в основном за счет капиталовложений из прибыли, она увеличилась более чем в 6 раз. Этим, однако, доходы семьи Т. С. Морозова не ограничивались. Только участие в сделке по покупке Московско-Курской железной дороги при-/110/-несло ему 3 млн рублей. Существенным источником прибылей являлись также ценные бумаги, в том числе акции частных коммерческих банков [20]. За 1889—1911 гг. основной капитал Товарищества Никольской мануфактуры «Саввы Морозова сына и Ко» вырос в 3 раза — с 5 млн до 15 млн рублей. Запасной капитал этой фирмы за данный период увеличился почти в 3 раза — с 2,8 млн до 8,3 млн руб., капитал «погашения» достиг 20,1 млн, специальный страховой капитал составил 2,1 млн рублей. В целом же с 1873 по 1898 г. счет фабричного имущества Никольской мануфактуры вырос в 8 раз — с 1,7 млн до 13,7 млн рублей. С 1898 по 1903 г. стоимость имущества предприятий Морозова выросла до 17,2 млн рублей. При этом «счет погашения недвижимости» (амортизационный капитал) достиг к 1903 г. 13,1 млн руб. (или 76% стоимости фабричного имущества) при основном капитале в 7,5 млн рублей [21].

      Глава Товарищества Никольской мануфактуры Т. С. Морозов после своей смерти в 1889 г. оставил состояние в 6,1 млн руб., из которого его вдове — М.Ф. Морозовой — перешло около 5 млн рублей. Она возглавляла правление этого семейного предприятия в течение 22 лет, являясь владелицей контрольного пакета паев. После ее смерти в 1911 г. ее личное состояние превысило 30 млн рублей [22].

      Товарищество мануфактур Викулы Морозова было основано в 1882 г. с основным капиталом в 5 млн руб., из которых 2 943 238 руб. приходилось на недвижимое имущество. К концу 1899 г. его стоимость за счет специальных отчислений из прибыли увеличилась в 3,5 раза, составив 11 270 тыс. рублей. За 17 лет в качестве дивидендов владельцам паев, то есть членам семьи и ближайшим родственникам Морозова, было выдано 10 700 тыс. рублей. Общие доходы товарищества за эти годы составили свыше 20 млн рублей. Таким образом, две эти компании Морозовых получали более 1 млн руб. прибыли ежегодно [23]. Компания Викулы Морозова, которая контролировалась другой ветвью этой известной фамилии, занимала шестую позицию среди крупнейший предприятий страны в 1890 г. с годовым производством на 8 725 000 рублей. Другое предприятие Морозовых (Богородско-Глуховская мануфактура), принадлежавшая третьей линии этой семьи, в том же 1890 г. характеризовалось годовым производством в 7 259 000 руб. и занимало 10-е место среди крупнейших предприятий. Наконец, Тверская фабрика, которая контролировалась четвертой ветвью семьи Морозовых, имела годовое производство в 5 877 000 рублей. К 1913 г. стоимость всех предприятий, принадлежавших Морозовым, оценивалась в 44 млн рублей [24]. Общее же состояние обширного клана московских предпринимателей Морозовых, по представлениям общества, оценивалось в сотни миллионов рублей. В 1891 г. М.А. Морозов, один из совладельцев Тверской мануфактуры, только на свои личные надобности израсходовал 196 675 рублей [25]. Когда Д.А. Морозов, представлявший Богородско-Глуховскую ветвь семьи, в 1893 г. скончался, его личное состояние доходило до 10 млн рублей.

      Другие опубликованные в прессе оценки личных состояний представителей московской предпринимательской элиты варьировались от 10 до 30 млн рублей. Г. Хлудов после своей смерти в 1885 г. оставил наследство в 16 млн рублей. П.М. Рябушинский, скончавшийся в 1899 г., завещал своим 8 сыновьям около 20 млн рублей [26].

      Как представляется, представители русской буржуазии могли извлекать из своих промышленных и финансовых предприятий гораздо /111/ большие прибыли, исходя из процента на капитал, нежели аристократия из своих земельных владений. Например, компания Викулы Морозова в 1894—1895 операционном году принесла прибыль в 1 020 556 рублей. При основном капитале в 5 млн руб. норма прибыли составила примерно 20%. Прибыль этой же компании в период экономического кризиса снизилась до 822 411 руб. в 1902—1903 гг., но норма прибыли на капитал составила 16%. Одна из самых маленьких текстильных компаний Алексеева-Вишнякова-Шамшина получила прибыль в 1894—1895 гг. в 146 843 руб. при основном капитале в 1 млн руб. (норма прибыли — около 15%). В 1902—1903 гг. прибыль предприятия выросла до 199 318 руб. (около 20%). В то же время Никольская мануфактура Морозовых с основным капиталом в 5 млн руб. принесла чистой прибыли 3 103 000 руб. в 1894—1895 гг. и 3 060 000 руб. в 1902—1903 годах. Таким образом, норма прибыли здесь превышала уже 60%. Правда, Дж.А. Ракман высказывает некоторое сомнение относительно достоверности опубликованной статистики по этим московским компаниям. В то же время она признает, что норма прибыли предприятий Викулы Морозова и Алексеева-Вишнякова-Шамшина была в целом более типичной для московских предпринимателей, чем «фантастические» прибыли Никольской мануфактуры [27]. В течение 43 лет (1873—1916) Товарищество Никольской мануфактуры Морозовых получило чистой прибыли свыше 101 млн руб. в текущих ценах, из них пайщикам в качестве дивидендов было выдано 42,8 млн руб. (42,3%), а с учетом наградных членов Правления — около 56 млн руб. (55,3%) [28]. В любом случае, русская аристократия, чья земельная собственность давала норму прибыли на капитал в эти годы в среднем 4—6%, могла только завидовать подобным показателям московских промышленников.

      Насколько велики были накопления московских текстильных промышленников, отмечал еще И.Ф. Гиндин. По его расчетам, к 1914 г. главные предприятия четырех ветвей Морозовых имели 44 млн руб. паевых капиталов, целиком принадлежавших самим Морозовым, а вместе с запасными капиталами — 73 млн рублей. При этом предприятия Морозовых имели огромные скрытые резервы — их основные капиталы, достигавшие 95 млн руб., были формально амортизированы на 73%. Фактически же собственные капиталы предприятий достигали 100 млн рублей. Морозовы, подобно другим московским капиталистам, обладали и другой собственностью — земельными владениями до 50 тыс. дес., приобретенными много десятилетий назад по низким ценам и фактически не переоцененными. Располагая материалами, товарами и наличными ценностями в 55 млн руб., Морозовы по существу не имели долгов, так как их задолженность поставщикам и банкам была ниже тех товарных кредитов, которые они предоставляли покупателям. В данном случае Гиндин подчеркивает, что им был уточнен подсчет богатств Морозовых и пересчитан на основании балансов их предприятий на конец 1913 года. Помимо этого, отдельные члены семейства Морозовых владели крупными личными капиталами (домами и другим недвижимым имуществом, паями и акциями) [29].

      В 1890-е гг. предприятия другой известной семьи московских капиталистов — Рябушинских — набрали максимальный темп, по размеру оборотов уступая среди местных фабрик только знаменитой Тверской мануфактуре Морозовых. В 1899 г. П.М. Рябушинский скончался, оставив наследство своим 8 сыновьям и 5 дочерям. Его состояние /112/ оценивалось в 15 667 тыс. рублей. Если же учесть, что стоимость паев текстильного товарищества была исчислена по номиналу, а фактически паи стоили по крайней мере вдвое дороже, то состояние Рябушинского приближалось к 20 млн рублей. По балансу на 1914 г. основной капитал всего одной текстильной фирмы братьев Рябушинских равнялся 5 млн руб., запасный — 1,4 млн рублей. Стоимость фабрик, строений, земли и машин составляла 7 млн рублей. Ежегодно создавалось продукции на 8 млн рублей. Из чистой прибыли Товарищества за 1912 г. в размере 603 тыс. руб. половина причиталась пайщикам в качества дивиденда, остальные 300 тыс. были перечислены в амортизационный фонд [30]. Чистая прибыль банкирского дома Рябушинских выросла с 146 749,93 руб. в 1903 г. до 2 234 503,71 руб. в 1915 году [31].

      Скончавшийся в 1910 г. Александр Фёдорович Второв — директор-распорядитель «Товарищества А.Ф. Второв с сыновьями», оставил имущества на 13 млн рублей. Его сьш Н.А. Второв (1866—1918), владелец крупнейшей фирмы по оптовой торговле мануфактурой, в 1907 г. вступил в число директоров Товарищества Коншиных. Он и унаследовал состояние своего отца, значительно увеличив свое личное состояние. К 1917 г. Товарищество серпуховских фабрик Коншиных представляло собой громадную общенациональную ценность. Стоимость имущества оценивалась в 24,1 млн, а объем годового производства превышал 45 млн рублей [32].

      Как подчеркивал В.Я. Лаверычев, даже образ жизни на широкую ногу не мог поглотить всех доходов московских миллионеров. Эти средства аккумулировались в основном в коммерческих банках Москвы, С.-Петербурга и за границей [33]. В то же время Гиндин отмечал, что в целом в 1860—1890-х гг. из «железнодорожных королей» и дельцов-учредителей не сложился влиятельный и устойчивый слой крупной буржуазии (А.К. Алчевский, П.П. Дервиз-сын, частично Л.С. Поляков и СИ. Мамонтов). Все они обанкротились, и во время экономического кризиса 1900—1903 гг. их предприятия превратились в объект правительственной поддержки [34]. Таким образом, в промышленной и банковской деятельности также встречались сферы с серьезным уровнем рисков. Полная утрата своего состояния была не редкостью в среде «новой» русской буржуазии.

      Как представляется, уже к концу пореформенного периода (1880-е гг.) отдельные представители крупной российской буржуазии (в основном в финансовой и железнодорожной сферах) уже обладали состояниями в несколько десятков млн руб., что было сравнимо с богатствами крупнейших землевладельцев. Но именно в 1890—1914 гг. произошел стремительный рост благосостояния русских промышленных и финансовых кругов. Десятки семей русской буржуазии стали обладателями многомиллионных состояний. И, судя по всему, в 1914—1916 гг. в этой среде уже не были редкостью личные капиталы, превышавшие 100 млн рублей. Следует также обратить внимание на источники благосостояния российской буржуазии. Разумеется, значительными суммами оценивалось недвижимое имущество, в том числе земельные владения. Но большая часть капиталов все-таки находилась в промышленных и «бумажных» фондах. Последнее обстоятельство и предопределяло значительное количество свободных средств, которые сосредотачивались в руках промышленного и финансового класса.

      Сравнение благосостояния российской промышленной и финансовой буржуазии с личными состояниями трех аристократических /113/ фамилий — Юсуповых, Шереметевых, Строгановых — разумеется, не случайно. По абсолютной стоимости капиталов, размеров доходов и диверсификации источников денежных поступлений эти семьи не имели себе равных среди крупнейших землевладельцев империи. Их экономическое положение демонстрировало те максимальные возможности, которые аристократия могла реализовать в новых условиях капиталистической модернизации. Имеющиеся данные о богатстве и доходах этих фамилий свидетельствуют о значительных размерах благосостояния русской аристократии и о его росте в период 1890—1914 гг. даже в сравнении с представителями крупного российского бизнеса. Более 100 дворянских фамилий входили к началу XX в. в число крупнейших землевладельцев Российской империи (более 50 тыс. дес. земли), из них 26 семей представляли русскую титулованную аристократию [35]. Так, на 1 января 1897 г. недвижимое имущество графа С.Д. Шереметева оценивалось в 10 706 307 руб. (земельные владения — 7 731 464 руб., городские дома, — 1 605 378 руб., недвижимость в имениях — 1 369 465 рублей). Стоимость движимого имущества (земледельческие орудия, машины, скот, капитал) составляла 960 655 рублей. Общий капитал (с учетом задолженности в 0,6 млн руб.) оценивался в 11,67 млн рублей [36]. На долю земли приходилось 66,3% общей стоимости собственности С.Д. Шереметева, а с учетом движимого и недвижимого имущества в имениях — 86,2%. Значительной была доля и городской собственности — 13,8%. Ежегодный доход его брата, А.Д. Шереметева, в 1913 г. составлял 1 550 000 рублей. Шереметевым принадлежало 25 имений в нескольких губерниях и 6 городских владений (2 — в Москве: Никольский и Воздвиженский дома, 3 — в С.-Петербурге: Фонтанный и Литейный дома, и 1 — в Звенигороде, а также Странноприимный дом в Москве) [37]. По сведениям на 1 марта 1917 г., капитал графа С.Д. Шереметева в составе земли, городских домов, недвижимого имущества в имениях, движимого имущества и скота оценивался уже в 30,5 млн рублей. Доходы графов Шереметевых в первые годы XX в. составляли несколько сотен тысяч рублей в год и имели постоянную тенденцию к увеличению (1903 г. — 427 600 руб., 1904 - 441 400 руб., 1905 — 346 800 руб., 1906 — 380 100 руб., 1907 — 445 300 руб., 1908 — 464 400 руб., 1909 — 666 20$ руб., 1910 — 595 100 руб., 1911 — 657 400 руб., 1912 — 637 200 руб., 1913 — 526 000 руб., 1914 г. — 640 700 рублей) [38].

      В среднем за предвоенное десятилетие доходы Шереметевых увеличились на треть, но в то же время расходы в эти годы росли опережающими темпами (1903 г. — 659 900 руб., 1904 — 693 400 руб., 1905 — 778 400 руб., 1906 — 1 002 700 руб., 1907 - 900 000 руб., 1908 -771 500 руб., 1909 — 821 760 руб., 1910 - 878 470 руб., 1911 - 993 200 руб., 1912 — 1 269 700 руб., 1913 — 1 014 100 руб., 1914 г. — 1 067 700 рублей). Как следствие, наблюдался рост общего долга с 2 682 000 руб. в 1902 г. до 6 939 500 руб. в 1915 году. Выплаты платежей по процентам долговых обязательств выросли с 128 000 руб. в 1903 г. до 406 900 руб. в 1915 году [39]. Но даже в этих обстоятельствах сумма задолженности семьи Шереметевых составила примерно четверть их общего капитала. В целом за период с 1903 по 1915 г. не было ни одного года, когда расходы графа С.Д. Шереметева были бы покрыты полученными доходами, а общий дефицит составил немалую сумму в 2 835,5 тыс. руб. — в среднем по 218,1 тыс. руб. в год. Долги за это время возросли на 4 млн руб. и составили 6 939,5 тыс. руб., а платежи по процентам по /114/ ним — 407 тыс. руб. (1915). В то же время только рост цены за землю дал Шереметевым за 11 лет прирост стоимости в 5 млн руб., тогда как дефицит составлял всего лишь 2,8 млн рублей [40].

      Огромные земельные владения и капиталы принадлежали к концу XIX в. Строгановым. Произведя в 1871—1876 гг. семейный раздел с братьями и племянниками, выплатив им 1 млн руб., граф С.Г. Строганов присоединил в 1872 г. к майорату свои собственные земли (593 963 дес.), а в 1877 г. ввел в майорат земли своего брата Александра Григорьевича (около 200 тыс. десятин). После смерти в апреле 1882 г. С.Г. Строганова его внук и наследник — граф С.А. Строганов — вступил в управление нераздельного имения, оцененного в 11 млн руб. серебром. Четвертую часть этой суммы (2,75 млн руб.) он в течение 15 лет выплачивал двум своим сестрам — Ольге Александровне (с 1879 г. замужем за князем А.Г. Щербатовым) и Марии Александровне (замужем за С.Ю. Яшиным). В 1893 г. граф Строганов приобрел у Демидовых Уткинский завод с лесной дачей (74 569 десятин). В результате к концу XIX в. в его руках оказались сосредоточены огромные земельные владения в 1 559 900 дес., включавшие 8 заводов [41]. Общий доход графа Строганова составил за 1891 г. 3 391 450 руб. при общем расходе в 3 051 471 рублей. Долги же Строгановых в 1892 г. оценивались в 2 465 320 рублей [42]. Общий доход за 1892 г. составил 7 398 397 руб. при расходах в 4 766 649 рублей. Только остаток средств на 1 января 1893 г. выражался суммой 2 631 114 рублей [43]. Общий доход графа Строганова в 1900 г. составил уже несколько меньшую сумму — 6 668 823 руб. (приход за 1900 г. — 4 721 293 руб. и остаток от 1899 г. — 1 947 529 рублей). Огромные доходы Строгановых определялись масштабами крупного промышленного производства на Урале. Но это требовало постоянных громадных инвестиций, которые и поглощали большую часть прибылей.

      В примечании к отчету Главного управления хозяйства графа Строганова указывалось, что независимо от оборотных сумм на 1 января 1901 г. в Государственном банке на хранении находится нераздельного капитала выкупной ссуды Пермского имения в 4% бумагах государственной ренты на 3 943 377 рублей [44]. На 1 января 1905 г. он составлял 3 922 332 руб., а на осень 1917 г. — 2 390 912 рублей. Этот капитал был в движении. В частности из него в 1905 г. было израсходовано 1 439 126 руб. на покупку крейсера «Русь» для русского флота [45]. С началом экономического кризиса в России в 1900—1903 гг. все структурные недостатки промышленного комплекса Строгановых на Урале проявились в полной мере, что привело к резкому сокращению производства и падению доходов владельцев. Однако в результате предпринятой модернизации промышленного комплекса и изменения экономической конъюнктуры в 1909—1913 гг. доходы и благосостояние Строгановых вновь стали расти. Строгановское имение на Урале было накануне 1914 г. высокодоходным предприятием. Так, в 1911 г. его чистая прибыль составила 1 818 184,97 рублей [46]. В 1905— 1914 гг. значительно вырос оборотный капитал строгановских предприятий. В 1905 г. он (дебиторы, наличные деньги, векселя) составлял 878 057 руб., а в 1914 г. — 4 939 621 рубль. Чистая прибыль, по данным Главной конторы хозяйства графа Строганова, за 1913 г. составила 633 336 рублей [47]. Это позволяло графу в предвоенное десятилетие тратить на личные нужды огромные суммы. В том же 1913 г. /115/ его личные расходы составили сумму 356 495 рублей [48]. Даже на 1 июля 1918 г. (то есть после серьезных потерь в результате событий 1917— 1918 гг.) актив строгановских предприятий определялся в 28 268 162 руб. (в том числе: неприкосновенный капитал — 2 233 458 руб.; пакет процентных бумаг — 2 739 133; текущие счета в русских коммерческих банках — 991 336; земли, леса и заводские строения — 21 082 847 рублей) [49].

      Состояние князей Юсуповых в начале XX в. современникам казалось исключительным даже на фоне других крупных землевладельцев. И для этого были основания. В 1900 г. стоимость имений, дач и домов Юсуповых составляла 21,7 млн руб., в том числе стоимость петербургских, домов исчислялась в 3,5 млн, московского дома — в 427,9 тыс., антрацитового рудника — в 970 тыс., сахарного завода — в 1,6 млн, картонной и бумажной фабрик — в 986 тыс. рублей. В 1900 г. Юсуповым принадлежало 23 имения, крупнейшие из которых оценивались в несколько миллионов руб. каждое: Ракитное — 4 млн руб., Милятинское — 2,3 млн, Климовское — 1,3 млн, Архангельское — 1,1 млн рублей. Долги Юсуповых к 1 января 1901 г. составляли 1,8 млн руб., то есть не очень значительную сумму по сравнению с общим объемом Капиталов. Таким образом, чистый капитал Юсуповых в 1900 г. составлял 19 851 301 рублей [50]. Эта оценка основана на данных общего баланса Главного управления по делам и имениям князей Юсуповых, в которые включались сведения о недвижимом имуществе: имениях, земле, лесах, строениях; заводах, движимом имуществе, ценных бумагах. Но помимо этих капиталов, достаточно легко выражаемых в денежном эквиваленте, Юсуповы владели великолепным и многочисленным собранием художественных ценностей, в которое входили картина, скульптурные произведения, коллекция музыкальных инструментов, огромная библиотека. Их реальная стоимость может быть определена весьма условно. Многое из художественного собрания Юсуповых относилось к шедеврам мирового значения, что, безусловно, и определяло их огромную материальную цену. Юсуповым принадлежало большое количество изделий из драгоценных металлов и камней, частично составлявших предметы личного, повседневного пользования членов семьи, частично являвшихся предметами украшения резиденций. Хотя за период с конца 1890-х гг. по 1916 г. площадь земельных владений Юсуповых сократилась с 246,4 до 184,4 тыс. дес, стоимость капиталов значительно возросла. Эта тенденция объяснялась как общим ростом цен на землю в имениях, так и развитием инфраструктуры в них, а также ростом промышленных и бумажных фондов, стоимости городской недвижимости. Чистый капитал Юсуповых оценивался в 1896 г. в 18 040 641 руб., в 1897 — в 18 756 639 руб. (с долгами 20 114 948), в 1899 — в 19 275 965 руб. (с долгами 21 336 653), в 1900 — в 19 851 301 руб. (с долгами 21 687 497), в 1904 — в 181725 895 руб., в 1905 - в 21 589 234 руб. (с долгами 28 659 157), в 1906 г. — в 19 982 803 рублей [51]. В течение всего периода 1890—1914 гг. общие доходы хозяйства Юсуповых исчислялись сотнями тысяч рублей. В 1897 г. прибыль по имениям, фабрикам и городским домам составила 759 637 рублей [52]. В 1904—1905 гг. прибыль Юсуповых по имениям и городской недвижимости оценивалась в 750 896 рублей. В то же время убытки по имениям, выплатам процентов по ссудам, по учету векселей и личным расходам составляли 904 373 рублей [53]. Общие доходы Юсуповых в 1914 г. по-/116/-прежнему достигали огромной цифры в 730,1 тыс. рублей. Хотя чистая прибыль стала уменьшаться, она по-прежнему была достаточно внушительной (1910 г. — 856,6 тыс. руб., 1911 — 797,3 тыс., 1912 — 560,7 тыс., 1913 - 229,9 тыс., 1914 г. - 378,3 тыс. рублей). Во многом это объяснялось значительным ростом денежных сумм, потраченных этой аристократической семьей на личные нужды (1910 г. — 347,4 тыс. руб., 1911 - 440,6 тыс, 1912 — 516,3 тыс., 1913 — 530,7 тыс., 1914 г. — 1 166 тыс. рублей).

      Огромная сумма расходов за 1914 г. была вызвана, в частности, экстраординарными тратами Юсуповых по случаю женитьбы молодого князя Феликса на княжне И.А. Романовой. Только перестройка покоев в петербургском дворце Юсуповых на Мойке потребовала более 200 тыс. рублей. Большие суммы тратились и на повседневное содержание резиденций князей Юсуповых — подмосковной усадьбы Архангельское, дворцов в Москве и С.-Петербурге, дома в Царском Селе, роскошных крымских имений Коккоз и Кореиз. В 1914 г. на это были потрачены 325,1 тыс. рублей. Все расходы Юсуповых на личные нужды в 1910—1914 гг. на 57% превысили полученную прибыль [54]. Стоимость капиталов Юсуповых по балансу снизилась в 1910-1914 гг. с 20 198 992 руб. до 18 577 рублей [55].

      Начиная с 1911 г. резкое увеличение расходов семьи Юсуповых привело к значительному опережению трат над доходами. Увеличение задолженности Главное управление по делам имений князей Юсуповых списывало за счет капитала. Значительное снижение оценки чистого капитала (на 2 млн за четыре года) уже не компенсировалось ростом в абсолютных цифрах стоимости земельных и прочих фондов.

      По данным на 1. января 1914 г., общая оценка капитала (без учета задолженности) по владениям и собственности княгини З.Н. Юсуповой составила 28 204 446 рублей; Эта оценка складывалась из следующих позиций:

      1. В кассах Главного управления наличными — 4 192 рублей.

      2. На текущих счетах в банках (по Главному управлению) — 26 033 рубля.

      3. Долги разных лиц Юсуповым (по Главному управлению) — 1 210 748 руб. (в том числе по ссудам на капитальные затраты по имениям и домам — 408 883 руб.; остальные суммы приходились на долги частных лиц, по закладным обязательствам за проданные земли, по векселям от разных частных лиц, по просроченным векселям; недополучено от Государственного Крестьянского банка за землю, проданную крестьянам села Пруды и Новгородского общества)

      4. Процентные бумаги (акции и облигации) — 2 583 816 рублей.

      5. Обеспечительные векселя — 300 000 рублей.

      6. Полученные залоги — 92 750 рублей.

      7. Расходы на постройку храма при станции Мга и железнодорожной ветки в Ракитном — 24 792 рубля.

      8. В кассах наличными и в банках на текущих счетах (по имениям, заводам и домам) — 65 149 рублей.

      9. Недвижимое имущество (земля в 169 538 дес.) — 18 313 964 рубля.

      10. Движимое имущество — 4 844 015 рублей.

      11. Дебиторы, долги за разными лицами (по имениям, заводам и домам) — 739 234 рубля.

      В то же время общая задолженность по владениям княгини З.Н. Юсуповой составляла огромную сумму в 11 067 257 рублей. Она складывалась из нескольких статей. Задолженность по закладным листам /117/ под имения и дома составляла 1 898 999 руб. (Государственному Дворянскому земельному банку — 309 177 руб., Особому отделу Государственного Дворянского земельного банка — 16 947 руб., Московскому земельному банку — 6 369 руб., Санкт-Петербургскому городскому кредитному обществу по залогу домов в Санкт-Петербурге — 1 566 505 рублей). Долг Азовско-Донскому банку по специальному текущему счету «on call» насчитывал 2 256 746 руб., а Санкт-Петербургской конторе Государственного Банка по соло-вексельному кредиту — 309 025 рублей. Стоимость обеспечительных векселей составляла 300 000 рублей. Долги разным частным лицам — 231 294 рубля. Залоги, подлежавшие возврату, оценивались в 243 346 рублей. Амортизационный капитал по страхованию имущества составлял 570 464 рублей. Векселя, выданные «Ее Сиятельству», оценивались в 400 000 рублей. Долги по имениям, фабрикам и домам, принадлежавшим княгине Юсуповой, составляли 4 857 380 рублей. Эта сумма включала в себя: капитал погашения и штрафной — 1 130 379 руб., акциз и переходящие суммы — 1 844 164, ссуды на капитальные затраты по имениям и домам — 394 355, различные кредиты — 1 488 481 рублей. В итоге чистый капитал княгини Юсуповой (за вычетом всей задолженности) составлял на 1 января 1914 г. 17 137 489 рублей [56].

      Капитал ее мужа, князя Ф.Ф. Юсупова-старшего, оценивался в 1 572 268 руб. (долги составляли всего 30 708 рублей). Капитал их сына, князя Ф.Ф. Юсупова-младшего, равнялся 774 530 руб. (без долгов — 685 708 рублей). Таким образом, общий капитал Юсуповых к 1 января 1914 г. оценивался в 30,5 млн рублей. С вычетом же всех долгов и обязательств (как это делало Главное управление по делам имений Юсуповых) чистый капитал составлял 19 364 758 рублей [57]. В декабре 1915 г. Главное управление по делам имений князей Юсуповых подвело сравнительный итог динамики капиталов семьи. Состояние княгини З.Н. Юсуповой по общей оценке возросло с 23 108 931 руб. в 1910 г. до 28 204 746 в 1914 году. Но и задолженность в эти годы выросла — с 4 900 246 до 11 067 257 рублей. Таким образом, чистый капитал снизился с 18 208 684 до 17 137 489 рублей [58]. В целом же общая оценка капиталов князей Юсуповых (учитывая личную собственность Юсупова-старшего и Юсупова-младшего) с 18—19 млн руб. в 1896 — 1897 гг. возросла до 30 млн руб. в 1914 г., то есть почти на треть. В то же время общая задолженность за этот период увеличилась с 1,5—1,8 млн до 11 млн руб., то есть в 6 раз. Общий же капитал князей Юсуповых к 1 января 1915 г. достиг суммы в 35 835 843 рублей [59].

      Не стоит думать, что сравнение благосостояния буржуазии и аристократии в России можно строить исключительно на противопоставлении земельной собственности и банковско-промышленного капитала. Значительную часть своего состояния в 1890—1914 гг. аристократия переводила за счет, прежде всего, продажи земли и ипотечного кредита в «бумажные» фонды, что объяснялось вполне прагматическими соображениями. Доходность ценных бумаг часто была выше поступлений от традиционных источников, а владение ценными бумагами не требовало практически никаких расходов. Стало общим правилом переводить часть доходов в акции банков, торгово-промышленных предприятий, страховых компаний, пароходных обществ, железных дорог, в закладные листы и свидетельства земельных банков, в облигации государственных банков и т.д. Д. Ливен полагает, что в /118/ России земельные владения, в отличие от английских дворянских поместий, не имели статуса источника гарантированного дохода и очень высокого социального престижа. Как следствие вложение капиталов в акции русская аристократия считала очень удобным [60]. С. Беккер такое использование капитала определяет как альтернативу, либо дополнение к инвестициям в земельную собственность [61]. Применительно к масштабам этого явления А.Н. Боханов, в частности, отмечал, что, хотя подсчитать количество буржуа-рантье и определить их сословную принадлежность практически невозможно, в этой группе капиталистов потомственные дворяне «занимали видное, если не основное, место» [62]. В.Я. Лаверычев полагал, что наиболее значительный удельный вес дворян-рантье был в Санкт-Петербурге. В 1910 г. из 137 825 дворян, учтенных в столице империи, 67 557 жили за счет доходов с ценных бумаг. Стоимость состояний крупных держателей государственных и прочих ценных бумаг определялась внушительными суммами [63]. Действительно, сохранившиеся финансовые материалы по хозяйствам Юсуповых, Шереметевых и Строгановых показывают, что в 1890—1914 гг. аристократические семьи в России значительно увеличили свои капиталы, выраженные в акциях и других ценных бумагах. В 1901 г. у князей Юсуповых имелось ценных маг на сумму 41,1 тыс. руб. (в Государственном дворянском банке). Затем в результате залога Невского сахарного завода (1901), продажи и залога после 1905—1907 гг. нескольких имений образовался большой капитал в виде закладных Петербургского городского кредитного общества, Государственного дворянского банка и 6-процентных свидетельств Крестьянского банка. В 1909 г. последние на сумму 1 337 тыс. руб. были проданы банкиру Вавельбергу. В дальнейшем Юсуповыми был взят курс на увеличение капитала в ценных бумагах, который к 1915 г. составил 5 122 тыс. рублей. Это были акции Бёлгородско-Сумской железной дороги (370 тыс. руб.), Азовско-Донского банка (75 тыс.), Петербургского международного банка (75 тыс.), Мальцевских заводов (13 тыс.), остальное — различные закладные листы и облигации. При этом велась крупная игра на рынке ценных бумаг. В 1910 г. от этих операций была получена прибыль в 7,7 тыс., а в 1911 г. — 45,6 тыс. рублей. В 1914 г. были проданы все процентные бумаги Петербургского кредитного общества на сумму 983 тыс. руб. с потерей на курсе 323 тыс. и куплены облигации 5-процентного государственного займа 1906 г. на 1 млн с потерей на курсе 26,4 тыс. рублей. Общим итогом операций с бумагами за 19141. был убыток в 254,1 тыс. рублей. В 1915 г. были куплены облигации государственных займов 1915 г. на сумму 1,6 млн руб., закладные четырех земельных банков (Херсонского, Бессарабско-Таврического, Полтавского и Ярославско-Костромского) на общую сумму 1 662,5 тыс., а также акции Петроградского вагоностроительного завода на 100 тыс., Бакинского нефтепромышленного общества на 11,4 тыс. и акционерного общества механических и трубочных заводов П.В. Барановского. Всего было куплено акций на 3,4 млн рублей. В том же 1915 г. было продано процентных бумаг на сумму 3 769 тыс. рублей. В следующем 1916 г. операции с ценными бумагами продолжились. Они, как и операции предыдущего года, уже отражали реалии далекой от стабильности и определенности ситуации военного времени [64].

      Как крупные уральские промышленники Строгановы изначально имели значительный капитал в виде банковских вложений и ценных /119/ бумаг. По данным за 1891 г., на текущих счетах графа С.А. Строганова в Государственном банке, в Санкт-Петербургском международном и Волжско-Камском банках находилось 441 291 рубль. Кроме того, ему принадлежали акции, облигации и другие процентные бумаги на сумму в 39 тыс. рублей. Также в руках графа Строганова находились долговые обязательства в векселях Г.Д. Нарышкина и барона А.Е. Мейендорфа на сумму 503 830 рублей [65]. К январю 1900 г. на банковских текущих счетах графа Сергея Александровича Строганова находилось 308 561 руб. (278 119 в Санкт-Петербургском международном банке, 29 936 в Волжско-Камском банке, 505 руб. в Государственном банке). Кроме того, ему принадлежали ценные бумаги на общую сумму 111 367 руб. (4% государственная рента на 103 118 руб., билеты 1-го и 2-го внутренних займов на 5 205 руб., облигации С.-Петербургского городского кредитного общества на 3 044 рубля) [66].

      Интересные выводы относительно финансовых операций Строгановых были сделаны С.К. Лебедевым, специально изучавшим вопрос участия этой семьи в деятельности крупнейшего российского банка — С.-Петербургского международного. Еще в 1878 г. графиня Татьяна Дмитриевна Строганова (урожденная Васильчикова) и ее сын, граф Сергей Александрович Строганов, покрыли 2 820 акциями этого банка, а также 645 акциями Центрального банка Русского поземельного кредита свои долги в 450 067 руб. по векселям графини егермейстеру графу П. К. Ферзену (прежде женатому на Ольге Павловне Строгановой). Таким образом, между родственниками произошло перераспределение крупного пакета акций С.-Петербургского международного банка. Лебедев полагает, что семейная группа Строгановых и их родственников Ферзен имела значительные интересы в данном банке и, по-видимому, согласовывала между собой представительство своих акций и управление ими. Строгановы были крупнейшими акционерами банка уже с 1876 года [67]. В 1878 г. текущие счета конторы Строгановых распределялись между Государственным (1 844 руб.) и 5 коммерческими банками: С.-Петербургский международный (434 414 руб.), Волжско-Камский банк (31 915), Петербургский частный. (1 795), Коммерческий банк в Варшаве (595), Петербургский учётно-ссудный банк (246 рублей) [68]. С конца 1870-х гг. Строгановы обладали самым крупным пакетом акций С.-Петербургского международного банка и использовали в своих финансовых операциях доверенных лиц. В целом, как отмечает Лебедев, акции Строгановых-Ферзён в числе представленных на собраниях акционеров в конце 1880-х гг. доходили до одной трети. Так, в 1876 г. через управляющего Главной конторой Н.Н. Анцифорова и его помощника В.А. Желватых Строгановы представили 1 040 и 209 акций первого выпуска и 4 654 и 1108 акций второго соответственно. В 1879 г. эта группа представила 5 495 акций (27,1% в собрании акционеров). В январе-марте 1881 г. Строгановы приобрели 411 акций банка. В 1889 г. пакет составил от 4 305 (25,4%) до 5 505 акций (32,7%). К началу XX в., в период экономического кризиса, когда банк понес тяжелейшие убытки в связи с понижением всех ценных бумаг, Строгановы сократили свой пакет акций. Так, в 1899 г. им принадлежало 3 497 акций (14,5%). В 1900 г. граф Н.П. Ферзен [69], граф Н.С. Строганов, Н.Н., а также Анцифоров, Желватых и его сын В.В. Желватых, Г.И. Цепенников, С.А. Римский-Корсаков и А.Ф. Мерценфельд (все последние — служащие Строгановых) представили 4 580 акций (16,6%). К собранию же акционеров у /120/ этой группы осталось 3 915 акций (12%). В 1901 г. ее представили оба Желватых и граф Ферзен с пакетом в 2 547 акций (10%). В дальнейшем участие Строгановых в собраниях акционеров С.-Петербургского международного банка уже не отмечается. Лишь граф Ферзен продолжал владеть пакетом в размере 3 000 — 3 300 акций. В мае 1917 г. он дополнительно купил 2000 акций банка [70].

      С.К. Лебедев отмечает, что взаимоотношения банка и промышленности в России того времени всегда сводилось к схеме захвата банка либо другого предприятия с целью контроля какой-либо группы над отраслью промышленности. По его мнению, нет сведений, что Строгановы пытались путем контроля над С.-Петербургским международным банком препятствовать росту своих отраслевых конкурентов на юге России. Напротив, в период влияния Строгановых банк внедрялся в промышленность новых экономических районов. Строгановы, как владельцы уральских металлургических заводов, должны были бы препятствовать этому. Возможно, так и было, подчеркивает Лебедев, но интересы иностранных инвесторов взяли тогда верх в С.-Петербургском международном банке. Однако представитель Строгановых оставался председателем правления банка вплоть до 1900 года. Объяснение заключается в том, что со стороны Строгановых это был не предпринимательский тип контроля, а рантьерский, известный на Западе, когда группа (даже промышленная) контролирует банк с конгломератом его предприятий и связей в основном для стабилизации собственных доходов. Таким образом, пакет акций С.-Петербургского международного банка был для Строгановых вложением в доходные бумаги в расчете на прибыль, без планов экспансии или доминирования в отрасли [71].

      Постепенное прекращение участия Строгановых в деятельности банка в первые годы XX в. отражает неизбежное замещение аристократии в этой сфере новым слоем капиталистов, менее щепетильных и стремящихся к другим целям. Однако это не означало снижение размаха финансовых операций через коммерческие банки, которые осуществляли доверенные лица графа С.А. Строганова. В результате в последующие годы в размещении текущих счетов Строгановых; в банках произошли изменения. Так, например, в 1900 г. на счету С.-Петербургского международного банка находилось всего 10 599 рублей. К 1914 г. наличные средства на текущих счетах распределялись следующим образом: Азовско-Донской банк (682 145 руб.), Русский для внешней торговли банк (38 476), Русский торгово-промышленный банк (110 100), Волжско-Камский банк (12 301), Государственный банк (20 521 рубль). Крупнейшим деловым партнёром Строгановых к этому времени стал Азовско-Донской банк [72]. По сведениям на 1 августа 1915 г., сальдо по текущим счетам графа Строганова в Русском сельскохозяйственном Волжско-Камском и Азовско-Донском банках составило 1 177 335 рублей. На вкладах в Русском сельскохозяйственном и Азовско-Донском банках находился 1 млн рублей. В 1915 г. общая сумма на текущих банковских счетах графа Строганова оценивалась в 2 177 335 рублей [73]. Крупные финансовые операции продолжались вплоть до осени 1917 года. Сохранились, например, документы, которые указывают, в частности, что в июне 1916 г. графом Строгановым был открыт счет в National City Bank в Нью-Йорке на сумму 6 900 долларов. 23 февраля 1917 г. руководство банка сообщало графу, что его счет был кредитован на сумму 4 016 долларов [74]. Среди архивных материалов Санкт-Петербургской конторы владений /121/ Строгановых сохранился список (датированный 9 августа 1918 г.) банков, в которых находились к этому времени денежные суммы, принадлежавшие графу С.А. Строганову. На текущих счетах в банках насчитывалось 808 841 руб., в том числе в Русском для внешней торговли — 9 762 руб., в Волжско-Камском коммерческом — 10 795, в Русском торгово-промышленном — 110 000, в Азовско-Донском — 643 527, в Государственном банке — 3 257, в Центральном банке Общества взаимного кредита в Петрограде — 31 428 рублей. Кроме того, графу Строганову принадлежало процентных бумаг и векселей на сумму 593 748 рублей [75].

      Семья Шереметевых также переводила часть своих капиталов в «бумажные» фонды. Уже в 1894 г. у графа А.Д. Шереметьева было ценных бумаг на 7 578,7 тыс. руб.,; принесших доход в 353,6 тыс. рублей. С 1902 по 1913 г. номинальная цена ценных бумаг возросла с 9 432,5 тыс. руб. до 19 335,3 тыс. руб., а доход от них с 400 тыс. — до 944,3 тыс. рублей. Большинство бумаг составляли свидетельства Крестьянского поземельного банка (6,2 млн руб.), закладные листы Дворянского земельного банка (1,2 млн) и частных земельных банков. С ценными бумагами велась крупная игра: в 1913 г. их было куплено на 4 123 тыс. руб. и продано на 4 390 тыс. рублей [76]. Граф С.Д. Шереметев пользовался дивидендами за счет капитала следующих учреждений: Странноприимный дом в Москве, богадельня в Кусково, церковь великомученицы Варвары, Императорское общество любителей древней письменности. JC 1 января 1898 г. этот капитал насчитывал 1 029 850 руб., а к 1 января 1901 г. — 1 129 650 рублей 77. К 1 марта 1917 г. из общей суммы состояния графа Шереметева в 30,5 млн руб. 51% приходился на земельную собственность, 28% — на городскую недвижимость и почти 19% — на акции и облигации [78].

      На первый взгляд значительное увеличение доли акций и других ценных бумаг в составе капитала богатейших русских аристократических семей могло свидетельствовать о сближении их экономического положения с представителями промышленно-финансовой буржуазии с точки зрения источников благосостояния и экономической стратегии. При более пристальном рассмотрении все-таки следует отметить значительные различия в интересах крупнейших землевладельцев и буржуазии к подобного рода финансовым операциям. У самих членов семей Юсуповых, Шереметевых, Строгановых и их поверенных в делах в общем-то отсутствовали предпринимательские намерения. Перевод значительной части капиталов в так называемые «бумажные» фонды, операции с ценными бумагами определялись в первую очередь ярко выраженным рантьерским интересом. В то же время объективно заинтересованность аристократии в получении устойчивой прибыли посредством вложения своих средств в частные коммерческие банки и акционерные компании сближала их с буржуазными кругами российского общества.

      К концу пореформенного периода (1880-е гг.) личные состояния единичных представителей финансовых и промышленных кругов достигали десятков миллионов рублей и могли равняться богатствам крупнейших землевладельцев аристократического происхождения. В то же время десятки аристократических фамилий в целом были значительно состоятельнее, чем большая часть русской промышленной буржуазии. В период 1890—1914 гг. ситуация менялась. Именно в эти годы общие доходы и объемы капиталов русского буржуазного /122/ класса начали стремительно опережать благосостояние крупных землевладельцев. Особенно динамика роста богатств в промышленной и финансовой сферах увеличилась в период промышленного подъема 1909—1913 гг. и военный период 1914—1916 годов. Пожалуй, ни одна русская аристократическая семья, и даже Юсуповы, Шереметевы и Строгановы, в это время не могла сравняться по доходам и общей стоимости капиталов с, например, Рябушинскими, Морозовыми или Путиловым, чьи состояния явно превышали 100 млн рублей. Предельные значения в оценке собственности этих трех богатейших аристократических фамилий достигали 30 млн рублей. В то же время следует отметить, что в отличие от существующих представлений, благосостояние русской землевладельческой аристократии в 1890—1914 гг. значительно выросло. Эта тенденция вполне объяснима. Наряду с постоянным ростом цен на землю, улучшением сельскохозяйственной конъюнктуры владельцами осуществлялись и значительные вложения в развитие собственного хозяйства. Обращает на себя внимание и другая особенность экономического положения русской аристократии. Большая часть ее капиталов была сосредоточена в виде земельной собственности, а также в виде непроизводительных фондов (роскошных дворцовых резиденций, предметов искусства и роскоши), что значительно затрудняло использование свободных денежных средств. Это являлось серьезной проблемой на пути адаптации хозяйств крупных землевладельцев к изменившимся экономическим условиям индустриальной эпохи, но в то же время способствовало поиску новых источников доходов и трансформации старых. В отличие от аристократии капиталы русской буржуазии сосредотачивались в тех фондах (промышленных и финансовых), которые не только давали значительно больший процент прибыли, но и позволяли увеличивать и активно использовать свободные денежные средства. Основные капиталы аристократии заключались в земельных владениях. В то же время развитая система кредитования в России, включавшая в себя сеть государственных и частных земельных банков, позволяла крупным землевладельцам прибегать к ипотеке на достаточно выгодных условиях. Появлялись значительные средства для реорганизации хозяйства в имениях и различных финансовых операций. Сопутствующим явлением становился рост ипотечной задолженности крупных землевладельцев. В то же время, если примерно две трети стоимости капиталов аристократических семей приходилось на земельные владения, то, соответственно, треть стоимости — на городскую недвижимость и ценные бумаги. В условиях индустриального роста собственность в городах становилась важнейшим фактором повышения благосостояния аристократии. Резко возросло значение именно в период 1890—1914 гг. так называемых «бумажных» фондов. В последнем случае мы можем констатировать целенаправленную экономическую стратегию большинства крупных землевладельцев. В этом проявляется совпадение экономических интересов крупной буржуазии и аристократии. Наконец сравнение благосостояния аристократии и буржуазии по-новому заставляет посмотреть на общую проблему уровня развития капитализма в России. Именно 1890—1914 гг. стали тем периодом, когда частные капиталы в промышленности и банковском секторе стали преобладать в абсолютных цифрах над богатствами крупнейших землевладельцев. /123/

      Примечания
      1. ПЕТРОВ Ю.А. Московская буржуазия в начале XX века: предпринимательство и политика. М. 2002, с. 59—60.
      2. ГИНДИН И.Ф. Балансы акционерных предприятий как исторический источник. В кн.: Малоисследованные источники по истории СССР XIX—XX вв. М. 1964, с. 109.
      3. RUCKMAN J.A. The Moscow business elite: a social and cultural portrait of two generations, 1840—1905. De Kalb. 1984, p. 56.
      4. ПОТКИНА И.В. На Олимпе делового успеха. Никольская мануфактура Морозовых, 1797-1917. М. 2004, с. 55.
      5. АНАНЬИЧ Б.В. Банкирские дома в России. 1860—1914 гг. Очерки истории частного предпринимательства. М. 2006, с. 167.
      6. Российские предприниматели в начале XX века. По материалам Торгово-промышленного и финансового союза в Париже: публикация документов. М. 2004. с. 12-13.
      7. ANANICH В. The Russian economy and banking system. In: The Cambridge History of Russia. V. II. Imperial Russia, 1689—1917. Cambridge. 2006, p. 419—421.
      8. Россия, 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб. 1995, с. 34.
      9. ДЯКИН B.C. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907—1911 гг. Л. 1978, с. 12.
      10. ГИНДИН И.Ф. Ук. соч., с. 98, 105.-
      11. ЛАВЕРЫЧЕВ В.Я. Крупная буржуазия в пореформенной России. 1861—1900. М. 1974, с. 73.
      12. ГИНДИН И.Ф. Русская буржуазия в период капитализма, ее развитие и особенности. - История СССР. 1963. № 2, с. 71.
      13. АНАНЬИЧ Б.В. Ук. соч., с. 109.
      14. Там же, с. 126-127.
      15. ПЕТРОВ Ю.А. Состояние по наследству: московские богачи в конце XIX начале XX века. - Былое. 1992, № 7, с. 11.
      16. Ярошинские принадлежали к роду польских крупных землевладельцев, имения которых располагались на Украине, недалеко от Винницы. В 1834 г. Ярошинские получили дворянство. В 1911 г. при посещении Киева императором Николаем II брат Карла Франц был произведен в камер-юнкеры. Используя в дальнейшем придворные связи, братья занялись предпринимательской деятельностью c целью увеличения своего состояния. ФУРСЕНКО А.А. Концерн К.И. Ярошинского в 1917—1918 гг. В кн.: Проблемы социально-экономической истории России. К 100-летию со дня рождения Б.А. Романова. СПБ. 1991, с. 265.
      17. Там же, с. 266—267.
      18. Там же, с. 266,268.
      19. ПЕТРОВ Ю.А. Московская буржуазия..., с. 63.
      20. ЛАВЕРЫЧЕВ В.Я. Ук. соч., с. 72.
      21. СОЛОВЬЁВА А.М. Прибыли крупной промышленной буржуазии в акционерных обществах России в конце ХIХ — начале XX века, — История СССР. 1984, № 3, с. 39.
      22. Там же, с. 47.
      23. ЛАВЕРЫЧЕВ В.Я. Ук. соч., с. 72-73.
      24. RUCKMAN J.A. Op. cit., p. 60.
      25. ЛАВЕРЫЧЕВ В.Я. Ук. соч., с. 73.
      26. RUCKMAN J.A. Op. cit., p. 66.
      27. Ibid., p. 65.
      28. ПОТКИНА И.В. Ук. соч., с. 67.
      29. ГИНДИН И.Ф. Русская буржуазия..., с. 63.
      30. ПЕТРОВ Ю.А. Московская буржуазия..., с. 156,160—161.
      31. АНАНЬИЧ Б.В. Ук. соч., с. 160.
      32. ПЕТРОВ Ю.А. Московская буржуазия..., с. 138, 373.
      33. ЛАВЕРЫЧЕВ В.Я. Ук. соч., с. 73.
      34. ГИНДИН И.Ф. Русская буржуазия..., с. 69.
      35. Благосостояние русской аристократии в период 1890—1914 гг. рассматривалось в следующих работах: АНФИМОВ А.М. Крупное помещичье хозяйство Европейской России (кон. XIX — нач. XX в.). М. 1969; МИНАРИК Л.П. Экономическая /124/ характеристика крупнейших земельных собственников России кон. XIX г. — нач. XX в. М. 1971; BECKER S. Nobility and Privilege in Late Imperial Russia. De Calb, 1985 (русский перевод: БЕККЕР С. Миф о русском дворянстве: Дворянство и привилегий последнего периода императорской России. М., 2004.); LIEVEN P. The Aristocracy in Europe. 1815—1914. London. 1992 (русский перевод: ЛИВЕН Д. Аристократия в Европе. 1815—1914. СПб. 2000).
      36. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1287, оп. I, ед. хр. 3749, л. 1об.
      37. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1088, оп. 4, ед. хр. 36, л. 29.
      38. Там же, ед. хр. 175, л. Зоб.—4.
      39. Там же; л. 3—4.
      40. АНФИМОВ А.М. Ук. соч., с. 315-316.
      41. БУРАНОВ Ю.А. Финансовое положение хозяйства Строгановых в начале XX в. В кн.: Генезис и развитие капиталистических отношений на Урале. Свердловск. 1980, с. 110; ЕГО ЖЕ. Акционирование горнозаводской промышленности Урала (1861— 1917). М. 1982, с. 25.
      42. РГАДА, ф. 1278, оп. 2, ед. хр. 403, л. 1-15.
      43. Там же, ед. хр. 406. л. 61—63.
      44. Там же, ед. хр. 414, л. 17—35.
      45. БУРАНОВ Ю.А. Ук. соч., с. 110.
      46. ШУСТОВ С.Г. Пермское нераздельное имение графов Строгановых во второй половине XIX — начале XX вв. Пермь. 2008, с. 247.
      47. РГАДА, ф. 1278, оп. 2, ед. хр, 425, л. Зоб.
      48. Там же, ед. хр. 427, л. Зоб.—4.
      49. БУРАНОВ Ю.А. Ук. соч., с. 115.
      50. РГАДА, ф. 1290, оп. 5, ед. хр. 347, л. 10.
      51. Там же, ед. хр. 297, л. 3; ед. хр. 327., л. 2; ед. хр. 347, л. 10; ед. хр. 657, л. 2.
      52. Там же, ед. хр. 297, л. 54.
      53. Там же, ед. хр. 657, л. 1—2.
      54. АНФИМОВ А.М. Ук. соч., с. 277, 312-313; РГАДА, ф. 1290, оп. 5, ед. хр. 1007, л. 3.
      55. Там же, л. 2.
      56. Там же, ед. хр. 1003, л. 12—14.
      57. Там же, л. 14—16.
      58. Там же, ед. хр. 1084, л. 2— 11.
      59. Там же, ф. 1290, оп. 5, ед. хр. 1081, л. 17.
      60. ЛИВЕН Д. Ук. соч., с. 163.
      61. БЕККЕР С. Ук. соч., с. 80.
      62. БОХАНОВ А.Н. Крупная буржуазия России. Конец XIX в. — 1914 Г; М. 1992, с. 171.
      63. ЛАВЕРЫЧЕВ В.Я. Ук. соч., с. 72.
      64. АНФИМОВ А.М. Ук.соч., с. 286-287.
      65. РГАДА, ф. 1278, оп. 2, ед.хр. 403, л. 1-2.
      66. Там же, ед. хр. 414, л. 16об.
      67. ЛЕБЕДЕВ С.К. Аристократическое лицо С.-Петербургского международного коммерческого банка: от Строгановых до Бернардаки. В кн.: Россия В ХК—XX вв. Сб. статей к 70-летию со дня рождения Рафаила Шоломовича Ганелина. СПб. 1998, с. 81.
      68. Там же, с. 84.
      69. Полковник лейб-гвардии Уланского полка, адъютант главнокомандующего войск гвардии и Петербургского военного округа великого князя Владимира Александровича, сын егермейстера П.К. Ферзена и О.П. Строгановой.
      70. ЛЕБЕДЕВ С.К. Ук. соч., с. 85-86.
      71. Там же, с. 86—87.
      72. Там же, с. 84.
      73. РГАДА, ф. 1278, оп. 2, ед. хр. 678а, л. 1.
      74. Там же, оп. 4, ед. хр. 896, л. 1, 7.
      75. Тамже, оп. 2, ед. хр. 681, л. 1—1об.
      76. АНФИМОВ А.М. Ук. соч., с. 286.
      77. РГАДА, ф. 1287, on. 1. ед. хр. 5923, л. 20-21; ед. хр. 5927, л. 26об.-27.
      78. АНФИМОВ А.М. Ук. соч., с. 286-287.

      Российская история. 2017. №4. С. 106-125.
    • Супоницкая И. М. Дело Розенбергов
      Автор: Saygo
      Супоницкая И. М. Дело Розенбергов // Вопросы истории. - 2016. - № 8. - С. 92-105.
      До недавнего времени супругов Этель и Юлиуса Розенбергов признавали жертвами маккартизма и антисемитизма, ложно обвиненными в передаче СССР секретов атомной бомбы. Многие американцы рассматривали их дело как расправу за коммунистические убеждения. В СССР утверждали, что они — «жертвы военной истерии», а их казнь — «гнусное преступление». «Розенберги были заранее обречены на казнь, — писал К. Федин, — с целью создания сверхрекламного процесса мнимого шпионажа с целью неслыханной по масштабу шумихи, задача которой состояла единственно в разжигании военных страстей»1. Через тридцать лет, в 1983 г., советские академики, выступившие против А. Д. Сахарова, вспомнили о деле Розенбергов, заявив, что власти казнили их, основываясь «на нелепых, гнусных обвинениях. “Улики” сфабриковали секретные службы США», что невинные люди стали «жертвой безжалостного механизма американского “правосудия”»2.
      На судебном процессе 1951 г. Розенберга отрицали свою вину. Глава ФБР Э. Гувер назвал атомный шпионаж «преступлением века». Два президента, Г. Трумэн и Д. Эйзенхауэр, отказались помиловать Розенбергов, ставших первыми американцами, приговоренными за шпионаж к смертной казни в мирное время. О них сняты фильмы, им посвящены книги, в том числе роман Э. Доктороу «Книга Даниила», экранизированный в 1983 году.
      Сыновья Розенбергов не верили, что их отец был шпионом, считая дело фальсифицированным. Историк Э. Фонер сравнил процесс Розенбергов с судом над Сакко и Ванцетти 1920-х гг., заметив, что «он должен служить постоянным свидетельством слабости правосудия»3. В пятидесятилетнюю годовщину казни Розенбергов газета «New York Times» писала: «Дело Розенбергов до сих пор неотступно преследует американскую историю, напоминая нам о несправедливости, которая может произойти, когда нация впадает в состояние истерии»4.
      Однако рассекреченная в США в 1995 г. советская дипломатическая переписка, которая оказалась донесениями спецслужб 1940-х гг. (расшифрована в 1943—1980 гг. по проекту «Венона»), показала, что коммунист Юлиус Розенберг все-таки являлся советским агентом с кодовыми именами «Антенна» и «Либерал»5. Этель, его жена и единомышленница, мать двоих детей, не была завербована по состоянию здоровья. Эта информация подтверждена также документами из архива КГБ, где в 1990-е гг. работал бывший сотрудник спецслужб А. Васильев, опубликовавший две книги в соавторстве с американскими историками. Собранные материалы он передал Библиотеке Конгресса США, выложившей их в Интернет6. В 2013 г. в связи с шестидесятилетием казни Васильев выступил в цикле передач на радиостанции «Свобода»7. Розенбергу также посвятил значительную часть воспоминаний бывший сотрудник советской резидентуры в Нью-Йорке А. Феклисов, курировавший его в 1944—1946 годах8.
      Только в 2008 г. дети Розенбергов, усыновленные еврейской семьей (когда казнили родителей, Майклу было 10 лет, Роберту — 6) и получившие другую фамилию, окончательно поверили в то, что их отец был советским шпионом9. Это произошло после признания близкого друга Розенберга, 91-летнего Мортона Собелла, дяди Морти, как они его называли, отсидевшего в тюрьме 18 лет.

      Дэвид Грингласс

      Рут Грингласс

      Клаус Фукс

      А. С. Феклисов

      Этель и Юлиус Розенберги

      Этель Розенберг

      Схема Грингласса
      Этель и Юлиус Розенберги — дети из бедных семей еврейских иммигрантов, покинувших Российскую империю еще при царизме. В Америке, особенно во время депрессии, был силен антисемитизм; престижные вузы негласно ввели квоты на прием евреев. Поэтому после школы Юлиусу, как немногим его сверстникам, пришлось идти в городской колледж Нью-Йорка. Более половины его класса будущих инженеров-электриков увлекалась коммунистическими идеями, в том числе друзья (М. Собелл, Дж. Барр, У. Пёрл)10. Розенберг стал активистом Лиги коммунистической молодежи, после окончания колледжа женился на Этель Грингласс, члене американского комсомола, разделявшей его взгляды. Оба вступили в компартию.
      Розенберга и его товарищей распределили по оборонным предприятиям. Почти всю войну он проработал в Корпусе связи армии США, пока не был уволен как коммунист. После нападения Германии на СССР, желая помочь России, Розенберг искал контакты с советской разведкой. В конце 1941 г. был завербован Яковом Голосом, бежавшим из ссылки в Америку еще до революции, одним из основателей компартии США и советским агентом. Розенберг работал с С. Семёновым, отвечавшим в нью-йоркской резидентуре за научно-техническое направление, а в 1944—1946 гг. — с Феклисовым. «“Либерал” (Розенберг. — И.С.), — говорится в справке об агентурной сети на 1 февраля 1945 г., — человек с высоким уровнем политического развития, преданный нашему делу. Помощь нашей стране рассматривается им главной целью его жизни. Во время войны со всем нашим народом переживал все горести неудач и радости побед»11.
      Из друзей по школе и колледжу Розенберг создал группу, передававшую информацию о новейших военных разработках США, — одну из наиболее эффективных в истории промышленного шпионажа. Ее основу составляли дети еврейских иммигрантов из Российской империи, в основном инженеры в области электроники. Точное число членов группы, по мнению Васильева, не установлено, поскольку Юлиус не выдал ни одного человека12.
      Первым в 1942 г. Розенберг привлек на свою сторону приятеля по колледжу Джоэля Барра, который тоже работал в лабораториях Корпуса связи армии США, откуда через два года был уволен за коммунистические взгляды, а затем устроился инженером в «Western Electric Со», занимавшуюся разработкой радарных систем. Область интересов Барра — калькуляторы, предшественники компьютеров. Талантливого инженера ценили, но в 1947 г., во время кампании по проверке лояльности госслужащих, он снова был уволен и уехал в Париж заниматься музыкой.
      В шифрограмме от 14 ноября 1944 г. заместитель резидента по научно-технической разведке Л. Р. Квасников (кодовое имя «Антон») сообщал начальнику 1-го управления НКГБ СССР, главе внешней разведки П. М. Фитину (кодовое имя «Виктор»), что «Либерал» завербовал А. Саранта, приятеля Барра; они будут фотографировать материалы и передавать их «Либералу»13. Сарант и Барр добыли материалы новейших разработок по радарам, в том числе радарно-компьютерной установке SCR-584, которая определяет скорость и траекторию полета снаряда «Фау-2», за что Центр премировал их 1 тыс. долл., но те отказались от денег, полагая, что советскому народу они нужнее14.
      С декабря 1942 г. с Розенбергом стал сотрудничать его друг, тоже окончивший колледж Нью-Йорка, Уильям Пёрл, авиационный инженер, один из ведущих экспертов Национального консультативного комитета по аэронавтике, участвовавший в разработке первого в США реактивного истребителя. Пёрл был самым ценным агентом КГБ, он передал 98 работ (5 тыс. страниц), получив премию в 500 долларов15. Член Лиги коммунистической молодежи, Пёрл считал своим долгом помощь России. Он фотографировал материалы и отдавал школьному другу Розенберга Майклу Сидоровичу и его жене Энн — детям российских иммигрантов16.
      Другой приятель Розенберга по колледжу, инженер Собелл из «General Electric», участвовавший в разработке радиолокаторов, вошел в группу в 1944 году. Его мать была коммунисткой, он вместе с женой Хелен тоже увлекся коммунистическими идеями. Собелл передал КГБ подробное техническое описание, а также инструкции по обращению с радарными системами и системами слежения, 40 научно-исследовательских работ (несколько тысяч страниц), признанные Центром «весьма ценными»17.
      Перейдя на фирму «Emerson Radio», выпускавшую радиоэлектронную продукцию для военных нужд, Розенберг добывал для СССР новейшие военные разработки в этой области. Однажды Юлиус принес Феклисову в качестве рождественского подарка готовый радиовзрыватель, на который американцы, как пишет Феклисов, затратили 1 млрд долл, и считали важнейшей военной новинкой после атомной бомбы. В 1960 г. с его помощью был сбит самолет-шпион «Локхид У-2» с летчиком Ф. Пауэрсом18.
      Феклисов вспоминал, что у него с Юлиусом сложились «самые близкие и доверительные отношения». Семёнов, передавая его Феклисову, назвал Розенберга «ценным и перспективным источником». Тот интересовался Советским Союзом, ходил на митинги, где выступали советские люди; слышал Эренбурга; мечтал побывать в СССР, чтобы увидеть своими глазами справедливое общество, которого желал и для Америки. Юлиус был скромным человеком, отказывался обычно от денег, хотя семья жила небогато, в небольшой квартире; он считал, что своей работой вносит вклад в борьбу СССР с фашизмом.
      В отчете о командировке в США от 27 февраля 1947 г. Феклисов («Калистрат») хорошо отзывался о деятельности Розенберга: «За время войны лично от “Л-ла” (Либерала — Розенберга. — И.С.) было получено много ценных материалов для нашей отечеств-й промышленности. Только с марта 1945 года от него были получены подробные комплектные материалы по радарам (AN/APS-2, AN/APS-12, SM, AN/CRT-4, AN/APS-1, AN/APN-12), по аппаратуре для связи на инфракрасных лучах и др. Особо следует отметить переданные нам агентом материалы по взрывной головке типа AN/CPQ-1 и образец самой головки, которые получили наивысшую оценку Совета по радиолокации. Успешная работа “Л-ла” по руков-ву агентами и по снабжению нас ценными секр-ми материалами неоднократно отмечалась центром, а он премировался крупными денежными вознагр-ми. “Л-л” безусловно является до конца преданным нам человеком, накопившим за военные годы значительный опыт нелег-й работы»19.
      Интерес советских спецслужб к Розенбергу вырос, когда его шурин, Дэвид Грингласс, брат Этель, стал работать механиком в лаборатории Джорджа Кистяковского в Лос-Аламосе, где по Манхэттенскому проекту создавалась атомная бомба. Дэвид и его молодая жена Рут, члены Лиги коммунистической молодежи, симпатизировали СССР. В советской шифрограмме нью-йоркской резидентуры центру от 5 декабря 1944 г. приведен отчет Юлиуса Розенберга о вербовке Рут. Когда он поинтересовался, насколько сильны ее коммунистические убеждения, она ответила без колебания, что «социализм для нее — единственная надежда всего мира, а Советский Союз вызывает у нее глубочайшее восхищение». На его вопрос, готова ли она помочь Советскому Союзу, Рут искренне сказала, что «это было бы для нее честью». Она заверила, что Дэвид думает так же20. Рут согласилась перевозить материалы от Грингласса. В отчете 1947 г. о командировке в США Феклисов хвалил супругов: «“Калибр” и “Оса” (Д. Грингласс и Рут. — И. С.) молодые, умные, способные и политически развитые люди, сильно верующие в дело коммунизма и полные желания сделать все возможное в их силах, чтобы оказать как можно большую помощь нашей стране. Они несомненно преданные нам люди... Нужно поставить себе целью воспитать из этой молодой четы квалифиц. агентов и хорошо законспирировать их в стране»21.
      Розенберг стал курьером, передавая советской разведке полученную от Дэвида через Рут информацию. Правда, сведения Грингласса оценивались невысоко, поскольку он не обладал специальным образованием. «Сержант, — говорилось в справке об агентурной сети на 1 февраля 1945 г., — работает в лагере № 2 (в Лос-Аламосе. — И.С.) в качестве механика. Дает общие сведения о работах в лагере. Но деталей не знает»22.
      Успешное испытание в 1949 г. атомной бомбы в СССР стало неожиданностью для Соединенных Штатов; они предполагали, что это произойдет через несколько лет. Когда обнаружилось, что по своим параметрам бомба похожа на американскую, атомный шпионаж стал очевиден. В феврале 1950 г. в Англии был арестован Фукс, который признался в передаче информации СССР. О нем, как и о Розенберге и Гринглассе, спецслужбы узнали благодаря расшифровке советской дипломатической переписки. Фукс выдал своего курьера X. Голда, а тот — Дэвида Грингласса. После ареста Голда весной 1950 г. советская разведка предложила Розенбергам и Гринглассам уехать в Мексику. Юлиус передал Гринглассам деньги для переезда (6 тыс. долл.)23, но у Рут родился ребенок, и они, как и Розенберги, остались, а когда же все-таки согласились, было поздно. В июне арестовали Дэвида. Чтобы спасти жену (она не была судима), он выдал шурина и сестру как своих вербовщиков. В июле 1950 г. был арестован Юлиус Розенберг, в августе — Этель, так как ФБР надеялось, что она повлияет на мужа и склонит его к сотрудничеству со следствием.
      После ареста Грингласса Собелл, не связанный с атомным шпионажем, бежал с семьей в Мексику, но власти выдали его Соединенным Штатам. Советское посольство в Мексике, как объяснил Феклисов, не успели предупредить о внезапном побеге Собелла, поэтому оно не смогло ему помочь. Зато Саранту удалось добраться до Мексики, а оттуда с помощью советских спецслужб переехать в Европу. Тогда же из Парижа исчез его приятель Джоэл Барр; встретившись в Праге, они позднее обосновались в СССР.
      В отличие от остальных арестованных, Розенберга и Собелл ни в чем не признались и заявили о своей невиновности в атомном шпионаже. Отказ от сотрудничества решил их судьбу. Суд длился недолго (6—28 марта 1951 г.). Главными свидетелями обвинения Розенбергов были их родственники Гринглассы, которые утверждали, что видели, как Этель печатала материалы, переданные Дэвидом. Только в 2001 г. Дэвид сообщил о своем лжесвидетельстве, чем хотел облегчить приговор для себя и избавить от тюрьмы жену. Журналист С. Робертс, взявший у него интервью и написавший о нем книгу, отметил низкий уровень морали у Грингласса24.
      На суде Розенберги отказались отвечать о своих политических взглядах, сославшись на Пятую поправку к Конституции США — право не свидетельствовать против себя. Юлиус отрицал вербовку Дэвида, назвав его лжецом, но признался, что в разговорах с друзьями говорил об успехах СССР в ликвидации неграмотности, реконструкции хозяйства, о том, что ему принадлежала главная заслуга в борьбе с фашизмом25.
      Адвокат Розенбергов, Э. Блох, известный защитник представителей левого политического крыла и коммунистов, доказывал виновность Д. Грингласса, который нарушил присягу, украв секретные материалы, и свалил вину на сестру, чтобы спасти жену. «Человек, который свидетельствует против сестры, омерзителен. Можно ли верить такому человеку?» — спрашивал Блох. Он назвал Гринглассов корыстными шпионами, получившими от Голда деньги за информацию. Розенберг, по его мнению, был мишенью: его уволили с государственной службы за членство в компартии. Симпатия к Советской России, союзнику Америки в войне, вполне объяснима: таков же взгляд президента Ф. Рузвельта. Но в 1950 г. ситуация в стране изменилась, и эта «позиция стала проклятием»26. Блох отметил недопустимость судить подзащитных на основании реалий начала 1950-х гг., а не первой половины 1940-х. В заключение речи он заявил о невиновности Розенбергов.
      Прокурор И. Сэйпол, который прославился борьбой с коммунистами и победой в 1950 г. в процессе по делу дипломата Э. Хисса, возразил адвокату, что Розенбергов судят не за их коммунистические взгляды, хотя добавил: «Коммунистическая идеология учит преданности Советскому Союзу, а не собственному правительству»27.
      Перед вынесением приговора Розенбергам судья Кауфман заявил, что считает их «преступление хуже, чем убийство», так как в результате кражи секретов атомной бомбы СССР получил ее значительно раньше, чем ожидалось, поэтому развязал войну в Корее, где погибло 50 тыс. американских солдат. «Этим предательством вы, без сомнения, изменили курс истории, нанеся вред нашей стране». Этель, по его мнению, вместо того, чтобы удержать мужа, помогала ему и стала соучастницей преступления. Он упрекнул Розенбергов в том, что «их преданность делу была выше личной безопасности, они пожертвовали ради него собственными детьми»28.
      12 членов жюри присяжных признали Розенбергов виновными, только один посчитал Этель невиновной. Их приговорили к смертной казни на электрическом стуле. Собелл был осужден на 30 лет тюрьмы за связь с Розенбергом. Его тоже назвали «атомным шпионом», хотя он был специалистом по радарам и не имел отношения к атомным исследованиям. Д. Грингласс, приговоренный к 15 годам тюрьмы, вышел на свободу через 9,5 лет, в 1960 году.
      Розенберги были осуждены по закону о шпионаже 1917 г., но его вторая статья предусматривала смертную казнь или 30 лет тюрьмы за шпионаж только в военное время и в пользу врага, а не союзника, каковым был СССР29. Столь жестокий приговор объясняется, прежде всего, атмосферой холодной войны, напряженной обстановкой как в мире (испытание СССР атомной бомбы, война в Корее), так и внутри страны, где достиг пика маккартизм с антикоммунистической истерией.
      Розенберга считали процесс политическим и в письмах настаивали на признании себя политическими узниками Америки, их сыновей называли «сиротами холодной войны». Потеряв надежду на справедливое решение суда, они обращались к обществу, пытаясь поднять протестное движение. В октябре 1951 г. в письме, опубликованном в «National Guardian», супруги заявили: «Мы простые муж и жена... Подобно другим людям, мы выступаем за мир, потому что не хотим, чтобы наши маленькие сыновья жили под угрозой войны и смерти... Вот почему мы в тюрьме, что служит предупреждением для всех простых людей»30.
      В 1951 г. в США был создан Национальный комитет за справедливость в деле Розенбергов, в котором участвовали У. Дюбуа, П. Робсон, Р. Кент. Английский комитет в защиту Розенбергов выдвинул лозунг: «Чтобы идеалы Рузвельта могли жить, Розенберга не должны умирать». Посол США во Франции Д. Диллон предупреждал госсекретаря А. Даллеса, что «большинство французского народа, независимо от политической ориентации, считает приговор несправедливым с моральной точки зрения». Если их казнят, заявил он, европейская пресса будет считать их жертвами маккартизма. Каждую неделю в Белый дом приходило свыше 20 тыс. писем31. В поддержку Розенбергов выступили А. Эйнштейн, Папа Римский Пий XII, Д. Ривера, Б. Брехт, П. Пикассо. Против смертного приговора для Этель, матери двоих детей, выступил даже глава ФБР Гувер, опасаясь общественного мнения в США.
      ФБР надеялось, запугав Розенбергов, узнать имена неизвестных членов группы, но те не пошли на предательство своих идеалов и друзей, предпочтя смерть. Несмотря на акции протеста, проходившие во многих странах, казнь состоялась 19 июня 1953 г. в Нью-Йорке в тюрьме Синг-Синг. Газета «Известия» опубликовала выдержки из обращения Розенбергов к Эйзенхауэру о помиловании накануне казни: «Мы не можем запятнать свои имена, выступая в качестве лживых свидетелей ради того, чтобы спасти себя. Господин президент, не позорьте Америку, считая условием сохранения нашей жизни признание в совершении преступления, которого мы не совершали»32.
      Эйзенхауэр отказал в помиловании, считая деятельность Розенбергов «осознанным предательством целой нации, которое могло привести к гибели многих тысяч невинных граждан». В письме к сыну, находившемуся в Корее, он назвал Этель «сильной женщиной и очевидным лидером между ними»33. Эйзенхауэр был уверен в участии Розенбергов в атомном шпионаже.
      После ареста Розенбергов нью-йоркская резидентура отправила в Центр предложения по организации им помощи. «С целью облегчения участи Кинга (Розенберга. — И. С.) и его жены и их спасения нами предлагаются след, мероприятия: 1. Использование прессы. Организовать мощную кампанию в нашей и особенно заграничной прессе. Желательно поместить статьи о процессе и в первую очередь в некоммунистической печати. Наша пресса может ограничиться 1—2 статьями, поручить написать к-е рекомендуем, н-р, Эренбургу, для чего представить в его распоряжение по Вашему усмотрению имеющиеся вырезки из амер-х газет». Были предложены даже тезисы для статей в советской печати: «Шпиономания достигла высшего предела; цель ее — грубая антисоветская пропаганда и крестовый поход против КП США; СССР официально признается наихудшим врагом даже в мирное время и даже большим, чем Германия в военное время... Приговор, ставящий антисоветские цели, направлен на ухудшение отношений между СССР и США, а не на улучшение их, чего все ждут. Запугивание населения, так как по одному доносу невинных людей могут приговорить к смертной казни, никто из американцев не может быть уверен в завтрашнем дне. Американцы должны понять, что этот процесс — пробный шар реакции, стремящейся попирать оставшиеся свободы самих американцев и окончательно фашизировать страну. Это — поход против самих амер-в, угроза свободе самих амер-цев. Если приговор не будет отменен, американцам угрожают такие репрессии, какие им не снились»34.
      Но предпринятые пропагандистские меры не помогли. В этом провале Феклисов винит внешнюю разведку КГБ, которая «сделала далеко не все». Нужно было «открыто заявить, что Ю. Розенберг и М. Собелл передавали СССР секретную информацию по разработкам в области радиоэлектроники, использовавшуюся в борьбе против фашистской Германии... И одновременно решительно опровергнуть выдвинутое против Юлиуса Розенберга обвинение в том, что он был организатором атомного шпионажа в США». Этель «полностью невиновна», «она знала о деятельности мужа, но за это не казнят»35.
      Феклисов сокрушался, почему Розенберг не признался на суде, что был советским агентом и выдавал только военные технологии, тогда бы он спас жизнь себе и жене. Однако историк советской разведки Васильев рассказал, что в 1940-е гт. агентам советовали не признаваться, что часто им помогало, поэтому подавляющее большинство советских агентов в Соединенных Штатах остались на свободе. Судьбу Розенбергов Васильев назвал «страшным, ужасным исключением»36.
      Розенберг понимал, что вместе с признанием в шпионаже от него ждут выдачи имен всей группы, чего он как ее организатор делать не стал. Перед казнью Розенбергам установили телефоны в последней надежде получить спасительное признание, но оно не последовало. Гувер и его ведомство не смогли выявить реальных агентов атомного шпионажа и, чтобы скрыть неудачу в своей работе, они объявили Розенберга главной фигурой в краже секретов атомной бомбы, хотя его роль в этом, по мнению многих физиков, невелика.
      Ученые сомневались, что Грингласс, механик со школьным образованием, мог сообщить важные сведения об атомной бомбе. «Человек со способностями Грингласса, — писал Эйзенхауэру перед казнью Розенбергов лауреат Нобелевской премии Г. Юри, — совершенно не способен передать кому-нибудь физические, химические, математические параметры бомбы». Так же считал Р. Оппенгеймер. Через год после казни руководитель Манхэттенского проекта, генерал Л. Гроувс, признал, что данные, полученные от Розенберга, представляют «незначительную ценность». Розенберга, утверждают историки Р. Рэдош и Дж. Милтон, «стали козлами отпущения (scapegoat), которым пришлось заплатить жизнью за шок и испуг Америки из-за потери монополии на ядерное оружие»37.
      Провал Розенбергов Феклисов назвал «одним из самых крупных в послевоенной истории внешней разведки КГБ»38. В нем обвинили заместителя начальника внешней разведки КГБ Г. Овакимяна и начальника отделения Семёнова, которые сделали Голда курьером и для Фукса и для Грингласса. В 1953 г. их уволили из КГБ без пенсии.
      Историк X. Клер, первым изучивший расшифрованную по проекту «Венона» переписку советских спецслужб, полагает, что, если бы эти документы были рассекречены для широкой публики во время судебного процесса Розенбергов, то они едва ли получили бы смертный приговор. А если бы тогда стало известно о деятельности Теодора Холла, то судьи вряд ли назвали Розенбергов «центральными фигурами» в краже секрета атомной бомбы. Этими «фигурами», скорее всего, следует считать Теда Холла и Клауса Фукса39. Именно от них, физиков, шла основная информация о разработке атомной бомбы.
      Талантливый немецкий физик-теоретик, коммунист Клаус Фукс, сын известного теолога и религиозного социалиста, после прихода к власти фашистов эмигрировал в Англию, защитил докторскую диссертацию, работал в лаборатории Макса Борна; позднее получил английское гражданство. В 1941 г. через немецкого коммуниста Ю. Кучинского связался с советской разведкой и через сестру Кучинского, Урсулу, стал передавать материалы о новом оружии. На допросе он рассказал о своих мотивах: «Я полагал, что западные союзники сознательно позволяют России и Германии сражаться друг с другом до смерти. Поэтому я без колебания передал всю информацию, которую имел»40.
      Переехав в США, Фукс участвовал в Манхэттенском проекте, а в 1946 г. вернулся в Англию. По мнению Феклисова, работавшего с ним в 1947—1949 гг., он сообщил «самую ценную секретную информацию». Поняв, что русские близки к завершению работы, он сказал: «Это будет самой большой радостью в моей жизни. И не только в моей. Это станет радостным событием для всех прогрессивных людей. Американской политике атомного шантажа придет конец»41.
      Решение английского суда по делу Фукса, главного атомного шпиона, оказалось намного либеральней, поскольку им был учтен закон, который делал различие в передаче военных секретов во время войны врагам или союзникам. Фукса осудили на 14 лет — наибольший срок за передачу военных секретов дружественному государству, каковым считался СССР, хотя сам Фукс ожидал смертного приговора. Суд учел антифашистскую деятельность Фукса. За примерное поведение он был освобожден через 9,5 лет и уехал в ГДР, став заместителем директора Института ядерных исследований.
      Другим волонтером, искавшим контакты с НКГБ, был талантливый молодой физик Теодор Холл (Хольцберг), сын еврейского иммигранта из Российской империи. В годы Великой депрессии из-за антисемитизма вместе со старшим братом Тед изменил фамилию. Тогда же увлекся социализмом, прочитал «Манифест коммунистический партии», заинтересовался политикой, вступил в прокоммунистический Американский студенческий союз. В 1944 г., в 18 лет, окончил Гарвардский университет и был направлен в Лос-Аламос, став самым молодым физиком в атомном проекте.
      Холл быстро понял разрушительную силу атомной бомбы и, как другие физики, опасался атомной монополии США, считая ее угрозой для безопасности мира. Позднее объяснял, что принял решение связаться с советскими разведчиками без какого-либо влияния (компартии, Лиги коммунистической молодежи), «никогда не был никем завербован». Холл полагал, что в капиталистическом обществе экономический кризис может привести к фашизму, агрессии и войне, как в Италии и Германии. Во время второй мировой войны «разделял общую симпатию к нашему союзнику, Советскому Союзу»42.
      В октябре 1944 г. вместе с приятелем, С. Саксом, Холл отправился в Нью-Йорк, чтобы найти советских разведчиков; встретился с журналистом и советским агентом Сергеем Курнаковым и передал ему материалы о принципе действия атомной бомбы и Манхэттенском проекте, о чем сообщалось в шифрограмме руководителю внешней разведки Фитину. На вопрос Курнакова, почему решил раскрыть секрет атомного оружия именно СССР, ответил: «Нет страны, кроме Советского Союза, которой можно было бы доверить такую страшную вещь... Пусть СССР знает о ее существовании и пусть находится в курсе прогресса опытов и строительства. Тогда на мирной конференции СССР, от которого зависит судьба моего поколения, не окажется в положении державы, которую шантажируют»43.
      Многие физики, подобно Фуксу и Холлу, считали, что Соединенным Штатам следует поделиться секретом атомной бомбы с Советским Союзом, своим союзником. За сотрудничество с СССР в этой области выступал Нильс Бор, в 1944 г. он даже встречался с Черчиллем и Рузвельтом, но политики отвергли его предложение. Американские физики, а в СССР П. Капица, убеждали в необходимости международной кооперации в области ядерной энергии, создании международной организации для контроля над ее использованием.
      На сотрудничестве США и СССР в этой области настаивали и некоторые политики. Бывший вице-президент при Ф. Рузвельте Генри Уоллес 24 октября 1945 г. встретился с представителем советского посольства и одновременно легальным главой резидентуры НКГБ в Вашингтоне Анатолием Горским, зная о его роли в разведке. Он предложил советским ученым, в том числе Капице, приехать в США для знакомства с достижениями в атомной энергетике, что, правда, не встретило отклика у Трумэна44.
      ФБР подозревало в атомном шпионаже и научного руководителя Манхэттенского проекта Роберта Оппенгеймера. В 1930-х гг. он увлекся коммунистическими идеями, даже давал деньги компартии, не афишируя этого45. Его жена и брат Фрэнк были коммунистами. В годы маккартизма Фрэнка Оппенгеймера, тоже физика, отстранили от преподавания в университете. В 1953 г. началось расследование деятельности Р. Оппенгеймера и, хотя доказательств шпионажа в пользу СССР не нашли, он лишился доступа к секретным исследованиям. Документы Васильева подтвердили невиновность ученого, хотя советские спецслужбы предприняли несколько попыток завербовать Оппенгеймера46.
      На судебном процессе Розенбергов судья Кауфман заявил, что после войны природа русского терроризма стала очевидна; что идеализм в отношении СССР исчез, поэтому предательство своих граждан нельзя оценивать как заблуждение и веру в доброту советской власти47. Однако он ошибался. Вера в коммунистическое будущее и справедливость советского режима сохранялась и после войны. Эйнштейн был убежден, что устранить недостатки капиталистической системы можно только с помощью перехода к плановой социалистической экономике, которая будет работать для нужд общества, обеспечивая каждому средства существования и образование, ориентированное на социальные цели48. Коммунисты Э. Хисс, Розенберги и другие готовы были жертвовать ради этого карьерой, семьей, даже собственной жизнью.
      Преданность Розенбергов идее социализма и Советскому Союзу, порядков которого они, в сущности, не знали, поражает. Историки Р. Рэдош и Д. Милтон, работавшие с документами архива ФБР, открытыми для исследователей, нашли отчеты информатора Джерома Тартакова, подсаженного в тюрьме к Розенбергу для слежки за ним. В одном из разговоров Юлиус выразил надежду, что Собелла и Этель сразу отпустят, а ему дадут 30 лет тюрьмы, но просидит он не более 5 лет, поскольку к этому времени «у нас будет “советизированная Америка”»49.
      Розенберги не обманывали сыновей, говоря о своей невиновности в атомном шпионаже, о том, что не предавали собственной родины, так как искренне верили, что своей деятельностью ускоряют приход справедливого советского общества в Соединенные Штаты. Их молчание спасло членов группы, чья вина не была доказана из-за недостатка улик. Только в 1953 г. за лжесвидетельство был осужден Пёрл, отрицавший знакомство с Розенбергом и Собеллом.
      Избежал преследования Холл, поскольку рассекреченные документы «Веноны», где он упоминался под именем Млад, стали известны лишь в 1995 году. Холла и его друга Сакса в 1951 г. допрашивали в ФБР, но они не признали связи с советской разведкой, а материалов против них оказалось недостаточно. В 1962 г. Холл уехал в Англию, переключившись в Кембридже на исследования в области биофизики.
      Холл, как Фукс и Розенберг, тоже не считал себя предателем и не жалел о содеянном. После открытия документов для широкого доступа он решил объяснить мотивы своего поступка, который диктовался опасениями американской монополии на атомное оружие. «Теперь в некоторых кругах, — писал он в 1997 г., за два года до смерти, — меня осуждают как предателя, хотя Советский Союз был не врагом, а союзником Соединенных Штатов... Утверждают даже, что я “изменил курс истории”. Возможно, что “курс истории”, если бы не изменился, привел к атомной войне в прошедшие пятьдесят лет, например, бомба могла быть сброшена на Китай в 1949 г. или в ранние пятидесятые. Ну, если я помог предотвратить это, я принимаю такое обвинение. Но подобный разговор чисто гипотетический». Холл признал, что в 1944 г. был слишком молод, неопытен и ошибался в некоторых вещах, «в частности, в своем взгляде на природу советского государства». Однако заметил, что ему не стыдно за того молодого человека, каким он был50. После его смерти жена Джоан сказала, что Холл не предавал свою страну и свой народ. «Все, что он делал, он делал для людей. Это был гуманный акт. Его мотивы были гуманными»51. То же можно сказать о мотивах Фукса и Розенбергов.
      Удивительно сложилась жизнь Альфреда Саранта и Джоэла Барра, переехавших в 1956 г. в СССР, где их знали как Филиппа Георгиевича Староса и Иосифа Вениаминовича Берга. Они сыграли важную роль в советской науке, став одними из основателей новой отрасли — микроэлектроники; по их инициативе возник ее научный центр в Зеленограде, советской Кремниевой долине. Оба в 1969 г. получили Государственную премию за первую в СССР настольную ЭВМ (УМ-1 и ее модификации УМ-1НХ)52. Сарант и Барр также участвовали в военных проектах, в частности, в создании первой советской ракеты класса «земля-воздух», которая, как полагают историки Хейнс и Клер, использовалась против американской авиации во время Вьетнамской войны53.
      Об их необычной судьбе написаны книги, в том числе документальный роман «Бегство в Россию» Д. Гранина, лично знавшего Бара54. Он, правда, не коснулся американского периода их жизни и деятельности как советских агентов, отметив только их пристальный интерес к делу Розенбергов. Сарант и Барр понимали, что возврат на родину для них невозможен. В СССР, благодаря личному покровительству Хрущёва, они смогли реализовать многие свои проекты. Остались ли они верны идее справедливого социалистического общества? Поколебала ли советская действительность их веру, неизвестно. Лишившись поддержки после отставки Хрущёва, Сарант уехал на Дальний Восток. Он умер в 1979 г. от сердечного приступа, так и не побывав на родине и не став членом-корреспондентом Академии наук, чего добивался. Барр приезжал в Соединенные Штаты в 1990-е гг., но вернулся в СССР.
      Феклисов, приглашенный в 1996 г. для участия в съемках документального фильма о Розенбергах, посетил кладбище, где они похоронены, и сказал над их могилами: «Простите меня и моих товарищей за то, что мы не сумели спасти ваши жизни. Вы герои, а герои не умирают. Вечная вам добрая память и слава....»55
      Работавший с Розенбергом и Фуксом, Феклисов, как и Васильев, считает их героями. Правда, советские граждане до 1990-х гг. ничего не знали о своих героях. Только в 1992 г. 88-летний академик Ю. Харитон, главный конструктор и научный руководитель работ по созданию советской атомной бомбы, долгие годы засекреченный, в газете «Известия» впервые признал, что первый советский атомный заряд был изготовлен по американскому образцу с помощью сведений, полученных от Фукса. «За обширную информацию, которую передавал для советских физиков Клаус Фукс, весь советский народ должен быть ему глубоко благодарен»56.
      После освобождения Фукса из тюрьмы в 1959 г. Харитон обратился к Д. Устинову с предложением наградить ученого, однако оно не нашло поддержки. Об этом же просил Феклисов, ведь все участники создания советской атомной бомбы награждены, включая разведчиков (Феклисову в 1996 г. присвоено звание Героя Российской Федерации), кроме Фукса, который восемь лет помогал советским атомщикам, за что более 9 лет провел в тюрьме. Но президент Академии наук М. В. Келдыш посчитал, что «этот факт умаляет заслуги советских ученых в создании ядерного оружия». Когда после смерти Фукса (в 1988 г.) Феклисов приехал в ГДР и преподнес вдове цветы и подарок, она сказала: «Что же вы так поздно пришли? Клаус 25 лет ждал вас». На рапорт, поданный в 1994 г. Феклисовым о необходимости прекратить молчание и рассказать истинную историю Розенбергов, директор службы внешней разведки Е. Примаков ответил: «Нецелесообразно официально признать, что Юлиус Розенберг был нашим агентом»57.
      Полагаю, что после более чем шестидесятилетнего замалчивания настала, наконец, пора узнать правду о судьбе Розенбергов. Тем более, что материалы, появившиеся в 1990-е гг., позволяют историкам документированно рассмотреть их дело, которое больше не является тайной.
      Примечания
      1. ГРЕКОВ Б.Д. Жертвы военной истерии; ФЕДИН К. Позор навсегда! — Известия. 21.VI.1953.
      2. ДОРОДНИЦЫН А.А., ПРОХОРОВ А.М., СКРЯБИН Г.К., ТИХОНОВ А.Н. Когда теряют честь и совесть. — Там же. 2.VI.1983.
      3. MEEROPOL R., MEEROPOL М. We are Your Sons. The Legacy of Ethel and Julius Rosenberg. Urbana. 1986, p. IX.
      4. Remembering the Rosenbergs. — New York Times. 19.VI.2003.
      5. HAYNES J.E., KLEHR H. Venona: Decoding Soviet Espionage in America. New Haven - London. 2000, p. 297.
      6. WEINSTEIN A., VASSILIEV A. The Haunted Wood. N.Y. 1999; HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Spies: The Rise and Fall of the KGB in America. New Haven. 2009; digitalarchive.wilsoncenter.org/collection/86/Vassiliev-Notebooks.
      7. ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. № 1—16. 6.07.2013—30.11.2013. svoboda.oig/content/transcript/25038192.html
      8. ФЕКЛИСОВ А. Признание разведчика. М. 1999.
      9. Rosenberg sons acknowledge dad was spy. 17.09.2008: nbcnews.com/id/26761635.
      10. USDIN S.T. The Rosenberg Ring Revealed: Industrial-Scale Conventional and Nuclear Espionage. — Journal of Cold War Studies. 2009, vol. 11, N 3, Summer, p. 96—97.
      11. Агентурная сеть на 1.02.45. VASSILIEV A. Black Notebook, p. 119. (везде в документах сохранено правописание оригинала): digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/60.pdf.
      12. USDIN S.T. Op. cit., p. 92; ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. Передача № 2: svoboda.org/content/transcript/25044725.html
      13. Anton to Victor. 14.XI. 1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19441114.html.
      14. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 152-157.
      15. HAYNES J.E., KLEHR Н., VASSILIEV A. Op. cit., р. 340.
      16. RADOSH R., MILTON J. The Rosenberg File: A Search for the Truth. N.Y. 1984, p. 121-123; ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 158-162.
      17. USDIN S.T. Op. cit., p. 117; ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 171.
      18. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 137-142.
      19. VASSILIEV A. White Notebook, № 1, р. 121 —122: digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/43.pdf
      20. Venona cable. 21.IX.1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19440921.html; VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 54: digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/286.pdf.
      21. VASSILIEV A. White Notebook, № 1, p. 120.
      22. Агентурная сеть на 1.02.45. VASSILIEV A. Black Notebook, p. 122; K.G.B. Agent Plays Down Atomic Role of Rosenbergs. — New York Times. 16.HI.1997.
      23. HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Op. cit., p. 140.
      24. ROBERTS S. The Brother: The Untold Story of the Rosenberg Case. Random House. 2003. Brother’s Betrayal: npr.org/programs/atc/features/2001/oct/011009.rosenbeigs.html.
      25. Testimony of Julius Rosenberg: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_TJRO.HTM.
      26. The Summation of Emanuel Bloch for the Defense: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_SENT.HTM.
      27. The Summation of Irving Saypol for the Prosecution. Ibidem.
      28. Judge Kaufman’s Statement Upon Sentencing the Rosenbergs. Ibidem.
      29. The Espionage Actof 1917: digitalhistory.uh.edu/disp_textbook.cfm?smtID=3&psid=3904.
      30. Цит. no: RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 336.
      31. Ibid., p. 350, 375.
      32. Известия. 21.VI. 1953.
      33. EISENHOWER D.D. Mandate for Change, 1953-1956. N.Y. 1963, p. 224-225.
      34. Письмо от 14.04.51. In: VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 51-52.
      35. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 338-340; STANLEY A.К.G.В. Agent Plays Down Atomic Role of Rosenbergs. — New York Times. 16.III. 1997.
      36. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 340; ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. Передача № 13: svoboda.org/content/transcript/25162023.html.
      37. RADOSH R., MILTON J. Op. cit. 433, 446, 449.
      38. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 178.
      39. Secrets, Lies, and Atomic Spies. 5.11.2002: pbs.org/wgbh/nova/transcripts/2904_venona.html.
      40. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 304; Klaus Fuchs confession to William Skardon. 27.1.1950: spartacus.schoolnet.co.Uk/USAfuchs.htm#source.
      41. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 224, 251.
      42. ALBRIGHT J., KUNSTEL M. Bombshell: The Secret Story of America’s Unknown Atomic Spy Conspiracy, N.Y. 1997, p. 89—90.
      43. Venona cable. 12.XI.1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19441112.html#cable#cable. Письмо Центру от 7 дек. 1944. VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 20.
      44. WEINSTEIN A., VASSILIEV A. The Haunted Wood. N.Y. 1999, p. 283-284.
      45. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 327-330.
      46. HERKEN G. Target Enormoz: Soviet Nuclear Espionage on the West Coast of the United States. 1942—1950. — Journal of Cold War Studies. 2009, vol. 11, N 3, Summer, p. 82-84; HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Op. cit., p. 34.
      47. Judge Kaufman’s Statement Upon Sentencing the Rosenbergs: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_SENT.HTM.
      48. EINSTEIN A. Why Socialism? — Monthly Review, May 1949: monthlyreview.org/2009/05/01/why-socialism.
      49. RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 295.
      50. ALBRIGHT J., KUNSTEL M. Op. cit., p. 288-289.
      51. Secrets, Lies, and Atomic Spies. 5.11.2002:.
      52. МАЛИНОВСКИЙ Б.Н. Советский ученый из Америки. В кн.: МАЛИНОВСКИЙ Б.Н. История вычислительной техники в лицах. Киев. 1995, с. 300—311. Малиновский подтвердил историю Староса, которую раньше рассказал американский исследователь Р. Рэдош. После публикации в 1983 г. отрывка из его книги ему позвонил сотрудник Центра российских исследований в Гарварде М. Кучмен, уехавший из СССР в 1975 г., и сообщил, что его соотечественник, тоже эмигрант, Э. Фердман, специалист по микроэлектронике, был знаком с двумя англоговорящими учеными Бергом и Старосом. По фотографиям Саранта и Барра он узнал в них своего учителя и друга Староса и его коллегу Берга. См.: RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 471.
      53. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 300.
      54. USDIN S.T. Engineering Communism: How Two Americans Spied for Stalin And Founded the Soviet Silicon Valley. Yale University Press. 2005; ГРАНИН Д. Бегство в Россию. М. 1995.
      55. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 344.
      56. ХАРИТОН Ю.Б. Ядерное оружие СССР: пришло из Америки или создано самостоятельно? — Известия. 8.XII.1992.
      57. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 4, 269, 272.
    • Кыдыралин У., Кыдыралина Ж. У. Султан Мухамедгали Таукин
      Автор: Saygo
      Кыдыралин У., Кыдыралина Ж. У. Султан Мухамедгали Таукин // Вопросы истории. - 2016. - № 4. - С. 112-122.
      В русле изучения истории государственности особый интерес представляет рассмотрение организации форм и методов управления, принципов государственной службы, этических норм и модернизационного потенциала чиновничества в прошлом и настоящем. Переосмысление традиционных взглядов придает новый импульс и изучению роли в истории первых казахских управленцев периода Российской империи. Административные реформы XIX в. царской России в Казахской степи выдвинули в региональную систему управления первую генерацию казахских чиновников из представителей родовой знати, получивших светское образование в русских учебных заведениях, а также классные чины в соответствии с российским Табелем о рангах и принадлежавших к привилегированному сословию в империи. Одним из них был правитель Западной части области Оренбургских киргизов (казахов. — У. К, Ж. К.) Мухамедгали Таукин (1813—1894 гг.), султан Младшего жуза, сын надворного советника султана Тауке Айчувакова и правнук Абулхаир хана. Сведения о нем, как в прежних, так и в современных изданиях представлены кратко и фрагментарно. Еще не до конца изучены и другие знаковые фигуры из целой плеяды первых казахских служащих и высших офицеров русской армии. Материалы, выявленные одним из авторов данной статьи, этнографом, еще в 1980 г. в архивах в Ленинграде, позволяют по-новому, с высоты общечеловеческих ценностей взглянуть на судьбу одного из почетных и талантливых западных ордынцев. Дело Таукина интересно тем, что содержит многоплановую информацию: отра­жает сложный контекст взаимоотношений между Российской империей и Казахской степью, затрагивает такие вопросы, как сущность и природа самого явления «империя», формы и методы управления и контроля в ней.
      Жизнь Мухамедгали Таукина, так же, как и его предков из династии ханов Младшей орды, оказавшаяся в водовороте бурных событий эпохи, была насыщена взлетами и падениями и полна драматизма.
      В 1831 г. Мухамедгали в числе пяти юношей-казахов закончил Азиатское отделение военного училища в Оренбурге (в 1844 г. преобразовано в Неплюевский кадетский корпус. — У. К., Ж. К.) и 25 ноября того же года был прикомандирован к правителю Западной части оренбургских казахов султану Баймухаммеду Айчувакову1.
      Успешно начавшаяся административная и военная карьера Таукина стремительно развивалась. В одном из документов делопроизводства о киргизах (казахах), отложившихся в фонде Земского отдела МВД и хранящихся ныне в Российском государственном историческом архиве в Санкт-Петербурге, содержится следующая характеристика султана: «Султан-правитель из Западной степи подполковник султан Мухаммед-Галий Тяукин (так в документе. — У. К., Ж. К.) служит беспрерывно местному управлению в степи с 1845 г., в настоящей должности с 1847 г., в офицерских чинах с 1830 г., в чине подполковника с 1853 г., в марте 1857 г. получил орден святой Анны 3 степени... Один из преданнейших Русскому правительству султанов, доказавший это многими на пользу его услугами в продолжение управления своей частью»2.
      По данным оренбургских архивов, введенным в научный оборот в работах И. В. Ерофеевой, Мухамедгали Таукин основательно выучил в Оренбургском военном училище русский язык и письменный литературный язык тюрки (использовавшийся с XIII по начало XX в.), а также приобрел хорошие знания по экономике, истории и культуре. В течение 20 лет, непрерывно занимая должность султана-правителя Западной части орды, он получил репутацию компетентного, эрудированного и добросовестного управленца3. Известно, что в 1848 г. М. Таукин направил и своего сына Шангирея для обучения в Неплюевский кадетский корпус.
      Из опубликованных Б. Т. Жанаевым документов следует, что с самого начала своей карьеры Таукин снискал уважение оренбургского начальства. Так, в списке награждаемых за 1846 г. он представлен так: «сын заслуженного отца, есаул, султан Западной части орды Мухаммед-Галий Тяукин, несмотря на молодость, неоднократно оказывал усердие при исполнении возложенных на него поручений. Изучив русский язык, он неусыпно занимается делами по поручениям от правителя и Комиссии, а по знанию им следственного порядка с большой пользой употребляется по делам уголовным между степными киргизами, одним словом, по честности, беспристрастности ума, способностям и знанию дела лучший из помощников и со временем из него может выйти отличный правитель. В последние годы (1844 и 1845) от Комиссии на него возлагалось содействие дистаночным начальникам в сборе денег за кочевание и объяснение безграмотным, как выдавать квитанции и вести книги, в чем пять из них встретили затруднение и остановили было сбор. Тяукин все эти недоразумения ловко отстранил, и сбор, несмотря на тяжкие прошлогодние зимы по глубокости снегов и гололедицы, отчего киргизы лишились множества скота, личным усильным старанием его произведен успешно» (стилистика и орфография этого и следующих документов сохранены. — У. К., Ж. К.)4 А в «Списке должностных, влиятельных и особенно известных киргизов Западной части орды» чиновник особых поручений при председателе Пограничной комиссии Лазаревский, представляя султана к очередному награждению, так характеризовал вышестоящему начальству его человеческие качества и особенности темперамента: «Тяукин Мухаммед-Гали, войсковой старшина, султан, управляет Западной частью орды, 37 лет. Очерк наружной физиономии его пропускаю, так как этот султан известен Вашему превосходительству. Богат,... весьма хорошего ума и способностей, с превосходным, добрым, благородным, но доверчивым и несколько нерешительным характером. Гостеприимство — одна из добродетелей киргизов, но Тяукин гостеприимен по превосходству. Один из любимых в орде султанов за свой благородный характер, участие к нуждам киргизов и неизменное расположение к добру. В высшей степени предан правительству; сколько я узнал этого султана, для него лучшее удовольствие и постоянное желание исполнить всякое распоряжение начальства удовлетворительно и с успехом»5.
      О добросовестной службе полковника и султана-правителя Мухамедгали Таукина свидетельствует его послужной список, составленный в 1873 г.: «... ему 60 лет, происходит из султанских детей, воспитание получил в бывшем Оренбургском военном училище. За поимку в степи дезертиров 8 февраля 1836 г. награжден чином зауряд-сотника. За успешный сбор кибиточного сбора 2 июня 1837 г. произведен в хорунжии. За преследование мятежного старшины Исатая Тайманова получил в подарок 20 сентября 1832 г. от Оренбургского военного губернатора золотой перстень, а 25 января 1839 г. награжден золотою медалью на Аннинской ленте для ношения на шее. За участие в Хивинской экспедиции 28 октября 1840 г. награжден чином сотника. За сопровождение в Бухару русской миссии 31 августа 1842 г. награжден золотою медалью на Аннинской ленте для ношения на шее. За нахождение в военном отряде, преследовавшем мятежного султана Кенесары Касымова, 11 апреля 1844 г. произведен в есаулы. 17 января 1845 г. назначен помощником правителя Западной части оренбургских казахов. Во время нахождения в С.-Петербурге в свите султана Баймухаммеда Айчувакова в марте 1847 г. был представлен императору Николаю I и награжден чином войскового старшины. После смерти султана Баймухаммеда Айчувакова был определен на должность правителя Западной части оренбургских киргизов (казахов) (с 12 апреля 1847 г.) В 1853 г. произведен в подполковники. При представлении императору Александру II 13 августа 1860 г. награжден чином полковника»6.
      Более 30 лет Мухамедгали Таукин исправно исполнял возложенные на него служебные обязанности. Но со временем в судьбе полковника Таукина наступил роковой поворот. По распоряжению Оренбургского генерал-губернатора от 28 октября 1865 г., султан-правитель М. Таукин был отозван от должности с оставлением по делам в Оренбурге. Как прослеживается по документам, еще 10 ноября 1865 г. он просил об увольнении в отставку по состоянию здоровья. Возможно, свою роль в принятии этого решения сыграли углубившиеся противоречия между метрополией и колонией. 14 декабря того же года приказом министра внутренних дел Таукин был уволен, согласно его просьбе, а 21 марта 1866 г. неожиданно последовал Высочайший приказ об увольнении Таукина со службы с отрицательным мотивом без назначения пенсии7. Это дает основание полагать, что взгляды крупного и опытного управленца с более чем 30-летним стажем военной и административной службы расходились с официальной точкой зрения на предпринимаемые правительством меры в данном регионе.
      С июля 1866 г. Мухамедгали Таукин был привлечен к следствию по обвинению в «злоупотреблениях, допущенных во время управления Западной частью оренбургских киргизов (казахов)». По донесению управляющего областью Оренбургских киргиз (казахов), флигель-адъютанта, полковника Л. Ф. Баллюзека министру внутренних дел о результатах своей поездки по Западной части области, «полковник Тяукин навлек на себя подозрения в незаконных поборах, продаже должностей по местному ордынскому управлению, противодействии распоряжениям высшего правительства, укрывательстве из-за разного рода корыстных видов разного рода преступлений и даже убийств»8.
      «17 лет постоянно злоупотреблял властью, возбуждал киргиз против казаков», — говорилось в донесениях. Таукин представлял настолько серьезную опасность, что Оренбургский генерал-губернатор Н. А. Крыжановский в своем отношении к министру внутренних дел докладывал о том, что «вынужден был задержать Тяукина в Оренбурге и воспретить ему выезд в степь даже и после отставки»9. Можно понять тревогу колониального начальства в связи с ростом недовольства среди жителей степи. Восстания 1868—1870 гг. в Младшем жузе подтвердили опасения царизма о возможном неприятии местным населением Временного положения об управлении в степных областях 1868 г., вносившего серьезные изменения в административно-территориальную, хозяйственную, налоговую и судебную систему. Введение территориального принципа управления взамен родоплеменных отношений, организация выборных должностей, объявление всех казахских земель собственностью Российской империи, увеличение кибиточной подати вызывали возмущение казахского населения, что сильно напугало правительство.
      После стольких лет блестящей карьеры, благоволения высших лиц империи отстранение от службы для Таукина было подобно катастрофе. В своем прошении министру внутренних дел от 1 января 1869 г. из Оренбурга бывший султан-правитель Мухамедгали Таукин, изложив по порядку, что он обманом был вызван в Оренбург и 9 месяцев находился на гауптвахте без права общения, что созданная по его делу комиссия произвела обыск его канцелярии и изъятие всех бумаг, но ничего не обнаружила и передала дело переводчику Искандеру Батыршину, давал следующие объяснения: «Уральское войсковое начальство было недовольно мною за постоянное заступничество мое за киргизов от стеснений их казаками и опровержение прав уральцев на сказанный берег (левый берег Урала. — У. К., Ж. К.). Еще при генерал-губернаторе Катенине я заявлял опасения свои о мести за это уральцев... Хотя произведенное следствие не имело юридических доказательств к обвинению меня, но нравственно оно убеждено в моей виновности. Независимо от такого формального определения областного правления управляющий областью сделал секретное представление, чтобы меня, виновного лишь по нравственным убеждениям, не отпуская в аул, перевести на жительство в Пермскую или Уфимскую губернию, подкрепив необходимость такой меры тем, что при введении в действие нового положения о киргизской степи, я могу вредить этому и возмущать киргизов... Бывший мой помощник хорунжий Чулак Айбасов успел оклеветать меня до того, как генерал Баллюзек, не видав еще меня и не зная, прямо заключил, что я составляю величайшее зло для всего края...»10
      Он просил оправдания, освобождения из-под следствия и назначения пенсии, уверяя, что не причинял зла правительству11. Обвинения, вынесенные по делу полковника Таукина, не подтвердились, поэтому оно было прекращено в административном порядке в 1869 году. Но в ноябре того же года Мухамедгали Таукин по распоряжению Оренбургского военного губернатора был выслан на жительство под надзор полиции в с. Холмогоры Архангельской губернии, а затем, в 1870 г., по распоряжению министра внутренних дел, был перемещен под надзор полиции в Екатеринославскую губернию12. Генерал-адъютант Крыжановский указывал, что высылка Таукина состоялась под влиянием: «а) волнений в степи при введении в действие положения 1868 г. об управлении степными областями и б) опасения тайных происков со стороны недовольного султана к поддержанию такового волнения в среде киргиз бывшей Западной части, отошедших в ведение Уральского областного начальства»13.
      В донесении за 1875 г. Крыжановского министру внутренних дел представлена характеристика «проступков» Таукина: «проступки эти, судя по делам, были присущи большей части ордынцев, занимавших должности в упраздненном с 1869 г. местном колониальном управлении, и имели побуждением: во-первых, извлечение имущественных выгод, пользуясь своим официальным положением в среде однородцев, во-вторых, противодействие успешному приведению в исполнение таких правительственных мер, которые своими последствиями могли навредить экономическим интересам киргиз»; а также выражались в «нерадении, беспечности, отразившихся в отступлениях от правильного производства дел, которые лежали на обязанности местного ордынского управления»14.
      Пребывание бывшего правителя около 10 лет вдали от родины разорило его. Во время ссылки он оставил имущество своей старшей жене. После ее смерти состояние было пущено на самотек. Таукин несколько раз возбуждал ходатайство о назначении ему пенсии от казны. По мере постепенной стабилизации ситуации в степи генерал-адъютант Крыжановский посчитал разумным, «согласно существующих общих законов о службе, не лишать полковника пенсии, ввиду долголетней службы этого султана русскому правительству, которая, хотя и не была безупречна, но все же проявлялась многими, полезными заслугами, дававшими основание к удострению почетными Всемилостивейшими наградами»15. Отмечая, что Таукин находится в самом крайнем положении — «при своих преклонных летах (70 лет) и разбитом здоровье, представляется поистине жалким человеком и горько плачется на постигшую его судьбу» — Оренбургский генерал-губернатор заключал: «...В 1873 г., приняв во внимание, что население степи совершенно спокойно, причины первоначального неудовольствия некоторой части киргиз новыми порядками управления изгладились..., и, наконец, сам Тяукин горьким опытом постигшего его несчастья убедился в невозможности противодействовать требованиям правительства, — я признал возможным возвращение Тяукина из ссылки...; я нахожу назначение ему пенсии мерою не только гуманной по отношению к самому Тяукину, но и полезной для укрепления в среде инородческого племени убеждения в правосудии, благости и милости Русского правительства...» Генерал-адъютант ходатайствовал о назначении бывшему султану-правителю пенсии в таком же размере, что получали и другие султаны (М. Баймухаммедов, А. Жантурин и др.) — 1 тыс. 200 руб. в год16.

      Николай Андреевич Крыжановский

      Лев Федорович Баллюзек

      Султан-правитель Ахмет Джантюрин
      Как видно из дальнейшей переписки с министром внутренних дел, генерал-адъютант Крыжановский, отметив все заслуги султана, предложил назначить ему вместо пожизненной единовременную пенсию в одну тысячу рублей, против чего не возражал и министр финансов17. Однако с пенсии удерживались 10 % в пользу инвалидов. В одном из писем Таукин выражал несогласие в связи с удержанием с пенсии 100 руб., необходимых ему для уплаты накопившихся за 10 лет ссылки долгов, и просил назначения пожизненной пенсии. Положение его было действительно катастрофическим. Как заявлял он в своих письмах, «меня направили из Оренбурга на жительство в Уфу, затем в Архангельск и Екатеринославль, сперва без всякого содержания, а потом мне с женою и малолетним сыном, бывших при мне, отпускалось 37,5 копеек в сутки. В продолжение 12 лет, оттолкнутый от родных степей своих, томился я в тоске невыносимой и в то же время лишился всего своего достояния и доведен до крайней нищеты. И из человека богатого сделался нищим...»18
      С неоднократными прошениями обращалась и жена султана Алтынай Кайыпкалиева. В одном из писем екатеринославскому губернатору с подписью-автографом на арабском от 9 ноября 1870 г. она с болью отмечала: «... Мужа моего перевели на жительство из Холмогор Архангельской губернии в Екатеринославль, где в настоящее время пребываем; Для мужа моего не столь тягостна и прискорбна ссылка, сколько самый факт обвинения. Тяжело на старости лет жить в бедности и на чужой стране»19. Однако прошения как самого Таукина, так и его супруги оставались долгие годы без последствий.
      Мухамедгали Таукин известен в истории и как этнограф, он поддерживал тесные связи с Русским географическим обществом, Казанским музеем древностей и этнографии, являлся корреспондентом Вольного экономического общества. Он собирал для них казахские этнографические предметы, давал справки и писал статьи, в которых подробно описывал занятия казахов, домашние промыслы и ремесла, устройство жилища и его внутреннее убранство20. Еще в период своей активной деятельности Таукин подготовил «Записки о хозяйстве, скотоводстве и других средствах к существованию ордынцев, кочующих в Зауральской степи», опубликованные в № 41 журнала «Экономические записки» (СПб. 1861), «Родословный список о султанах и ходжах Западной части орды» (Оренбург. 1847).
      Примечательно, что и в период ссылки в Екатеринославле бывший правитель Западной части Оренбургских киргизов, полковник, султан Таукин продолжал заниматься этнографическими изысканиями и направил 16 ноября 1871 г. министру внутренних дел свои «Соображения об улучшении быта киргизов» (казахов). Заслуживают внимания этнографические наблюдения автора, с которых и начинается сам представленный им документ: «Преуспевание рода человеческого в улучшении своего быта обусловлено климатом и местностью: житель Гренландии, не покинув родины, должен быть тем, чем он есть в отношении образа своей жизни и добывания средств к содержанию ее, — ему ничего не представляет обитаемая им страна, кроме рыболовства... Из того видно, что киргиз ведет кочевую жизнь по необходимости. В его родине нет материалов, нужных для жилищ, но этот питомец пустыни доволен своей бедной кибиткой, окруженный своими стадами. Если бы время дало средства обратить киргизов в оседлый народ, едва ли более мог он приносить ей пользы. Занимаемые степи киргизами мало представляют местностей, способных к земледелию и притом они не обогатили бы соседние области в такой степени, как скотоводство. Ведь продукцией скотоводства русский купец обогащается в короткое время; добытый дешево товар, преимущественно меною на русские мануфактурные произведения, далеко идет внутрь России и заграницу»21.
      Этот документ показателен и в свете культурно-цивилизационных аспектов казахско-русских отношений. Мухамедгали Таукина заботили принципы урегулирования взаимоотношений с метрополией. В этой же работе он посвящал официальных представителей российского управления в национальный характер и психологию степняка: «Киргиз — вольный сын пустыни — он никогда не испытывал рабства и стеснительного влияния своих племенных правителей, он не может не сознать своей зависимости от русского правительства, не мечтая о самостоятельности, и не упуская из виду, что занимаемые им степи, его свои собственные... кроткая с ними власть полезнее строгой: я успел привлечь из глубины степей Чумичли — Табынского и Адайского родов ласковым обращением более 10 тысяч кибиток, что принесло увеличение казне доходов»22.
      Бывший султан-правитель предлагал конкретные меры для налаживания мостов взаимопонимания и взаимообмена русского и казахского народов трудовыми навыками: «образование близких один от другого военных наблюдательных постов (о чем во время служения моего я официально представлял Оренбургскому областному начальству) на удобных местах к поселению русских земледельцев по рекам Эмбы и Уилу, распространить эти поселения и внутрь степи, где много находится мест, годных к хлебопашеству. Но, чтобы не возбудить ропота за отобрания земель, объявить киргизам, что они всегда получат такое же пространство за Уралом внутри России. Между русскими поселенцами размещать и киргизов, вспомоществуя на первый раз им строевым материалом и земледельческими орудиями. Русские поселенцы скоро обогатятся, чрез продажу хлеба и огородных продуктов вблизи кочующим киргизам; также нахожу полезным на известных местах зимовья построить жилища из лесу или нежженого кирпича. Эта благодетельная мера будет вполне оценена киргизами, испытывающими бедствие в своих кибитках в течение продолжительной суровой зимы; ярмарочных мест с приличными постройками полезно было бы образовать еще несколько внутри степи, чтобы киргизы не затруднялись гнать скот для продажи за несколько сот верст от места кочевья»23.
      Таукин считал, что русские чиновники должны приспосабливаться к степной культурной специфике: «Чиновники из русских, назначенные для управления киргизами, по моему мнению, должны находиться на зимних кочевьях, как для узнавания их нужд, так и для предупреждения преступлений своевременно принимаемыми мерами. Каждый из русских чиновников по управлению киргизами должен очень хорошо изучить нравы и образ жизни заведываемых киргизов... Распространение образования между киргизами принесет также благодетельные плоды»24. Этот документ со всей убедительностью свидетельствует о том, что султан Таукин прилагал усилия, чтобы приостановить, смягчить напор колониальной администрации в Казахской степи.
      Тем временем, в ходе последующего рассмотрения жалоб Таукина возведенная на него клевета не подтвердилась. В дальнейшем генерал-адъютант Крыжановский счел целесообразным «на место отстраняемого доносчика Батыршина поставить Сейдалина». Судя по документам, султан Альмухамед Сейдалин, также один из пяти воспитанников Азиатского отделения Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса, проявил благожелательное расположение и участие в судьбе своего старшего товарища по альма матер. Сейдалин подцержал Таукина, отметив в своем докладе Баллюзеку, что возвращение Таукина на родину «не возмутит спокойствие в степи»25. Еще в 1866 г. Крыжановский, давая лестную характеристику султану Сейдалину, как яркому, образованному, толковому среди казахов управленцу, ходатайствовал перед МВД о производстве молодого офицера из штабс-ротмистров в ротмистры, полагая, что это «послужит ему лучшим поощрением к употреблению в деле своих усилий для вполне добросовестного успешного выполнения возложенных на него обязанностей»26. Как значится в представлении Крыжановского, «Альмухаммед Кунтюрич Сейдалин, штабс-ротмистр, 1-й исправляющий должность султана-правителя Западной части области Оренбургских киргизов, числящийся по Армейской кавалерии, родился в 1836 г., сын султана Восточной части области Оренбургских киргизов, имеет множество наград и поощрений за усердные труды и старания»27.
      В 1874 г. Таукин был возвращен из ссылки. Однако ответом министра финансов министру внутренних дел от 13 мая 1875 г. в ходатайстве генерал-адъютанта Крыжановского предоставить Таукину право на постоянное пособие от казны было отказано в связи со «многими злоупотреблениями, допущенными в службе полковником Тяукиным с целью противодействовать успешному приведению в исполнение правительственных мер по управлению киргизами, а также в прямое нарушение сим пенсионного устава»28.
      В своих неоднократных обращениях султан не переставал надеяться на милость и снисхождение правительства, указывая на свои заслуги перед ним, в частности, в урегулировании межродовых и межнациональных споров, и просил об освобождении от оплаты кибиточной подати. В свое время его дипломатические способности и искусство ведения переговоров использовались властями в разрешении спорных вопросов между адаевцами, туркменами и хивинцами в районе Арала и Каспия29. Таукину удалось успешно осуществить «примирение в 1858 г. адаевцев с туркменами и возвращение туркменам 175 человек, взятых адаевцами в плен, примирение Адаевцев с Чумичли-Табынцами, а также разбирательство и удовлетворение их претензий»30. В своих обращениях он указывал на свою верность высшим добродетелям империи и памяти своего потомственного рода: «Всемилостивейшее жалованные грамоты предков моих доказывают, что я потомок Чингиз-хана, Абулхаир хана, добровольно принявшего подданство России со всем подвластным ему цародом. Воспитавшись в их традициях, я заботился увековечить их память и, следуя их потомственному примеру, никогда не щадил своего здоровья на пользу престола Его Императорского Величества. На основании Высочайшего указа 14 марта 1776 г. дети ханов и их потомков, султанов должны считаться за князей, а дети киргизских тарханов за дворян... Моя же фамилия происходит по прямой линии от того же родоначальника, от которого происходит потомство ханов...»31. Таукин просил назначения пенсии и своей семье32.
      Оставшуюся жизнь бывший правитель западных ордынцев боролся за восстановление своего честного имени. Он обращался и на Высочайшее имя: «Великий Государь Император Александр Александрович!.. Просит бывший правитель... Более пятнадцати лет я ищу правды в Русской земле...»33 Дело по жалобе бывшего правителя Западной части области Оренбургских киргизов, полковника, султана Таукина на неправильные в отношении к нему действия управляющего областью Оренбургских киргизов генерал-майора Баллюзека рассматривал по указу российского самодержца правительствующий Сенат, препроводив его вначале министру внутренних дел 15 февраля 1880 года34. 11 июня 1881 г., поддерживая Баллюзека, Правительствующий сенат определил: «Прощения Тяукина, как не заслуживающие уважения, оставить без последствий»35.
      Лишь к концу жизни султан Таукин добился пенсии. Только с 1877 г. ему было назначено по 600 руб. в год, а с 1883 г. — до размера 1200 рублей в год36. Заканчиваются материалы по делу султана, полковника Мухамедгали Таукина делом о назначении пенсии вдове султана. После смерти Таукина Алтынай Кайыпкалиева много раз обращалась в инстанции с прошением выплаты ей полагающейся в таком случае половины пенсии мужа. В Заключении министра внутренних дел за 1894 г. сообщалось: «Мухаммедгалий Тяукин, получавший пенсию из государственного казначейства в размере 1176 рублей в год, 24 января 1894 г. умер... имею честь представить о назначении половины пенсии мужа вдове султана, т.е. 600 рублей в год»37.
      Его сыновья продолжили династию. В послужном списке сына М. Таукина — Музаффара Мухаммед-Галиевича отмечено, что он происходит из династии потомственных дворян Оренбургской губернии38.
      Полковник, султан Мухамедгали Таукин увековечил свое имя в истории как один из первых казахских чиновников, просветитель, внесший вклад в развитие образования и культуры, этнографического изучения казахского народа.
      Примечания
      1. МАСАНОВ Э. А. Очерк истории-этнографического изучения казахского народа в СССР. Алматы. 2007, с. 285—286.
      2. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1291, оп. 82, д. 1, л. 6.
      3. Родословная казахских ханов и кожа ХVIII—XIX вв. (история, историография, источники). Алматы. 2003, с. 51.
      4. История Казахстана в русских источниках. Т. VIII. Алматы. 2006, ч. 2, с. 67—68, 125.
      5. Там же.
      6. РГИА, ф. 1291, оп. 82, д. 17, л. 5.
      7. Там же, д. 45, л. 1.
      8. Там же, л. 2; д. 17, л. 25.
      9. Там же, д. 45, л. 75, 159.
      10. Там же, л. 9, 10.
      11. Там же, д. 4, л. 11, 12.
      12. Там же, д. 17, л. 6.
      13. Там же, л. 27.
      14. Там же, л.1.
      15. Там же.
      16. Там же, л. 3, 4, 47.
      17. Там же, л. 28.
      18. Там же, л. 74.
      19. Там же, д. 45, л. 133.
      20. МАСАНОВ Э.А. Ук. соч., с. 285-286.
      21. Там же, л. 137—142.
      22. Там же.
      23. Там же.
      24. Там же.
      25. Там же, л. 22.
      26. Там же, д. 9, л. 1.
      27. Там же, д. 8, л. 5—12.
      28. Там же, д. 17, л. 11.
      29. Там же, д. 45, л. 98.
      30. Там же, д. 1, л. 2, 3.
      31. Там же, д. 8, л. 49, 73, 74, 262; д. 45, л. 9—12; д. 1, л. 1—3.
      32. Там же, д. 17, л. 263.
      33. Там же, д. 1, л. 136.
      34. Там же, д. 45, л. 143.
      35. Там же, л. 167.
      36. Там же, д. 17, л. 234.
      37. Там же, д. 48, л. 28.
      38. Там же, д. 45, л. 143.
    • Семенов В. Политика Кромвеля в Ирландии 1649-1650 годов
      Автор: Saygo
      Семенов В. Политика Кромвеля в Ирландии 1649-1650 годов // Вопросы истории. - 1945. - № 5-6. - С. 85-96.
      I
      Ирландская кампания 1649—1650 гг. занимает особое место в войнах Кромвеля. Она и территориально происходила вне Англии и по характеру самых военных операций походила более на внешнюю, чем на внутреннюю, гражданскую войну. Классовая борьба английской революционной буржуазии с феодальным дворянством здесь была осложнена и даже оттеснена на второй план национальным и колониальным моментами. Однако нельзя забывать, что сторонники Карла I с самого начала 40-х годов рассматривали Ирландию как один из своих главных оплотов, как источник резервов в борьбе с Долгим парламентом. В 1649 г., в связи со смертью Карла I и провозглашением английской республики, в Ирландии особенно активизировались монархические группировки. Карл II был признан официально королём Ирландии. Кавалеры проектировали высадку в Ирландии континентальных войск под командованием герцога Лотарингского, чтобы потом из Ирландии пойти крестовым походом на Англию. Выбить у кавалеров почву из-под ног в Ирландии было важной политической задачей Кромвеля и английской республики. Но это не являлось единственной целью похожа на «Зелёный остров».
      Подчинение Ирландии английскому господству, закрепление и расширение английской колонизации и английского землевладения в Ирландии— вот основная цель кромвелевских войн 40—50-х годов. В своей ирландской политике Кромвель восстанавливал и настойчиво продолжал елизаветинские традиции превращения Ирландии в первую английскую колонию. По существу, Кромвель также продолжал и развивал дальше колонизаторскую политику своего ближайшего предшественника и политического противника — лорда Страффорда, бывшего лордом-лейтенантом Ирландии незадолго до революции. Страффорд за семилетний срок своего наместничества в Ирландии (1633—1640) значительно расширил площадь английской и шотландской колонизации в Ирландии. Не только Ольстер на севере и Лейнстер на востоке, но и Коннаут на северо-западе, и Мэнстер в центре и на юге Ирландии стали ко времени революции ареной широкой английской колонизации. Страффорд расширил и укрепил английскую администрацию и суд а Ирландии. Ему принадлежала идея образования в Ирландии постоянной англо-ирландской армии.
      Восстание ирландцев 1641 г. на время прервало развитие английской колонизации. В 1641 —1642 гг. образовалась ирландская конфедерация General Association of the confederated catholics, которая в сентябре 1643 г. провозгласила полное отделение (secession) Ирландии от английского парламента. Казалось, что английскому господству в Ирландии приходил конец. Всего два города — Дублин и Дерри — оставались под властью парламента летом 1649 года. Таким образом, перед Кромвелем стояла задача снова завоевать весь остров, чтобы затем превратить его полностью в английскую колонию.


      Резня в Дрогеде

      Джованни Батиста Ринучини

      Оуэн О`Нейль

      Муррох О`Брайен, граф Инчикуин

      Джеймс Фитцтомас Батлер, герцог Ормонд

      Генри Айртон
      У Кромвеля никогда не было принципиальных колебаний в ирландском вопросе. Его взгляд на ирландцев как на своего рода низшую (по сравнению с англичанами) расу, его признание «права» англичан заселять Ирландию и вытеснять туземное население не представляли собой чего-либо оригинального и отражали обычные, широко распространённые взгляды на этот счёт тогдашних господствующих классов Англии. Враждебнее отношение к ирландцам у Кромвеля облекалось лишь в особенно яркие идеологические формы. В ирландском вопросе, как и во многих других, Оливер был представителем «ультрапротестантской точки зрения»1. В Ирландии Кромвель видел один из главных очагов «папизма», злейшего врага «протестантской религии». Разве только к Испании относился Кромвель с такой же ненавистью.
      Как и многие его современники, Кромвель был склонен поддерживать мнение о крайней отсталости ирландцев2. Он на всю жизнь запомнил ирландские события 1641 г., когда в результате восстания ирландцев погибли многие англо-шотландские поселенцы в Ольстере. В представлении Кромвеля это восстание навсегда осталось как «самая варварская резня»3 (the most barbarous massacre).
      Обвиняя ирландцев в жестокости, Кромвель не видел ничего неестественного и несправедливого в завоевательной и колонизаторской политике англичан. Наоборот, в своих декларациях и прокламациях он склонен был рисовать идиллическую, противоречащую действительности картину мирного внедрения английских колонистов в Ирландию, легального приобретения ими земельного и прочего имущества, распространения на туземцев благ английской цивилизации и порядка. «Они (англичане. — В. С.) мирно и честно жили среди вас, — писал Кромвель в одной из деклараций.— Вы имели вместе с ними одинаковое покровительства Англии, равный суд и законы»4. Чувство вражды, пренебрежения к ирландцам, привитое Кромвелю ещё с молодых лет и укрепившееся зятем в результате целого ряда социальных, политических и религиозных идеологических моментов, часто самым откровенным образом высказывалось генералом. Выступая 23 марта 1649 г. в Государственном совете, Кромвель ответил полным согласием на предложение возглавить поход в Ирландию и при этом заявил: «Я предпочёл бы быть побежденным скорее кавалерами, чем шотландцами, по даже шотландцами скорее, чем ирландцами. Я считаю их (ирландцев.— В. С.) наиболее опасными из всех... Всему миру известно их варварство»5.
      По приезде в Ирландию Кромвель обратился к английским колонистам Дублина с речью, в которой торжественно обещал «восстановить их свободу и имущество» и спасти их «от варварских и кровожадных ирландцев»6.
      Момент национальной вражды и колониального порабощения окрашивает в реакционный цвет всю ирландскую экспедицию 1649—1650 годов. Подавление левеллерского движения весной 1649 г., во время самых горячих приготовлений к походу в Ирландию, также накладывало отпечаток реакции на новую экспедицию. Наиболее революционные элементы из солдат кромвелевской армии отказывались принимать участие в походе в Ирландию. Часть солдат соглашалась участвовать в походе, явно прельщённая перспективой грабежа Ирландии и обогащения за счёт ирландцев7.
      Выделяясь из других военных кампаний Кромвеля названными особенностями, ирландская экспедиция 1649—1650 гг. тем не менее составляла важное звено в военно-политической деятельности Оливера. Это была большая, длительная и довольно сложная кампания, в которой Кромвель в качестве главнокомандующего экспедиционным корпусом и «лорда-лейтенанта» Ирландии обладал всей полнотой военной и гражданской власти. Его самостоятельность и полная зрелость как военного и политического деятеля проявились в этой войне в большей степени, чем во всех предшествующих операциях, когда Кромвель формально даже и не был главнокомандующим.
      Кромвель с самого начала отдавал себе отчёт в серьёзности и сложности ирландской войны. Многочисленность врагов парламента в Ирландии, трудности транспорта, снабжения, коммуникаций для английской армии — всё это заставило его особенно тщательно готовиться к ирландскому походу.
      Своё согласие взять на себя командование войсками в Ирландия Кромвель обусловил предоставлением ему парламентом достаточных финансовых средств. В этом отношении он был твёрд и неумолим, отказываясь покинуть Англию, прежде чем парламент не выплатит полностью обещанные суммы.
      Кампания потребовала громадных расходов. 7 апреля 1649 г. парламентом было утверждено на расходы для ведения воин в Ирландии специальное обложение в 540 тыс. ф. ст., которые должны были быть собраны а течение шести месяцев. Под залог этого имеющего быть собранным налога был сделан заём у лондонского Сити. Кроме того на содержание экспедиционной армии должны были пойти средства от продажи капитульских и деканских земель. В июне был назначен новый налог в форме акциза в сумме 400 тыс. ф, ст. также на покрытие расходов по экспедиции8.
      Кромвель, как обычно, сам вникал во все подробности вооружения, экипировки, снабжения своей армии, вплоть до устройства кораблей а качества материала. В конце концов громадная флотилия, своего рода «новая великая Армада»9 в количестве 130 судов с 10 тыс. солдат, большим количеством пушек, запасом пороха и продовольствия, 13 августа 1649 г. покинула берега Англии. 15 августа английские суда благополучно достигли берегов Ирландии и высадились близ Дублина.
      Этой объединённой, дисциплинированной, хорошо подготовленной в техническом отношении армии, во главе которой стоял прославленный многими победами полководец, противостояли многочисленные, но весьма слабо организованные, раздробленные, не доверявшие друг другу ирландские, англо-ирландские и шотландско-ирландские военные, преимущественно нерегулярные, силы. Военная раздробленность противников Кромвеля отражала политический хаос, царивший на острове в течение всех 49-х годов.
      Ирландия представляла собой пёструю смесь различных национальностей, религиозных группировок и политических партий, до фанатизма ненавидевших английский парламент, но совершенно неспособных сговориться друг с другом для совместной борьбы с общим врагом. Когда Кромвель прибыл в Ирландию, он застал там такую картину. Во главе Ирландии официально стоял вице-король граф Ормонд, представитель недавно провозглашённого королём Карла II Стюарта. Ормонду частью в 1648, частью в 1649 г. удалось на некоторое время организовать широкий блок для борьбы с английской республикой. В него входили: английские протестантские помещики в Ирландии (среди них наиболее влиятельным был граф Инчикуин в провинции Мэнстер); англо-шотландские землевладельцы в Ольстере во главе с Джорджем Мэнро; английские католики в Ирландии во главе с Томасом Престоном и, наконец, присоединившийся с большой осторожностью и после долгих колебаний вождь ольстерских ирлапдцев-конфедератов Оуэн О’Нейль. Блок не был прочен, Среди английских протестантов в Ирландии многие были недовольны заключением соглашения с «папистами». Среди таких недовольных особенно выделялись в Мэнстере лорд Брокхилл и два полковника— Таунсенд и Пиготт — из свиты Инчикуина. С другой стороны, в среде ирландцев-катэликов ожесточённое сопротивление блоку с протестантами оказывало католическое духовенство, возглавлявшееся папским нунцием итальянцем Джованни Ринучини10.
      Раздробленность сил противника значительно облегчала Кромвелю разрешение его задачи. Другим важным обстоятельством, сразу ставившим его в выгодное положение, было поражение войск Ормонда, происшедшее 2 августа 1649 г., незадолго до отъезда Кромвеля из Англии. Парламентский генерал Майкл Джонс разбил Ормонда недалеко от Дублина (at Rathmines) и тем самым обеспечил Кромвелю безопасный плацдарм на восточном побережье Ирландии для дальнейшего наступления на остров в южном и юго-западном направлениях. Вместе с войсками Джонса и своей собственной армией, доставленной из Англии, у Кромвеля стало уже 17 тыс. чел., как показал смотр солдат в Дублине 31 августа 1649 года. Этих сил было вполне достаточно, чтобы начать немедленно операцию по завоеванию острова. Но прежде чем начать военные действия, Кромвель прибег к довольно сложной дипломатии. Его агенты не жалели средств, чтобы усилить взаимное недоверие между главными противниками английского парламента в Ирландии — О’Нейлем, с одной стороны, и Ормондом — с другой11. Агенты Кромвеля ещё до отправления генерала в Ирландию также начали переговоры с лордом Брокхиллом и полковником Таунсендом и сразу же встретили благоприятную почву12.
      Не ограничиваясь этим, Кромвель пытался изолировать наиболее крупных англо-ирландских землевладельцев и самих ирландских вождей от массы ирландского населения, прежде всего крестьянства В этом отношении интересным документом является декларация Кромвеля от 24 августа 1649 года. Декларацией категорически запрещалось солдатам грабить и захватывать какое-либо имущество местных жителей, за исключением тех, кто воюет с оружием в руках против парламента. Всем мирным жителям страны, включая джентльменов, англо-ирландских и ирландских крестьян (farmers), гарантировалось сохранение жизни и имущества. За доставленные в армию Кромвеля продукты солдаты должны были уплачивать наличными деньгами. Распределение налогов в стране Кромвель обещал производить пропорционально имуществу. Всем жителям Ирландии было предложено с 1 января 1630 г. зарегистрировать свою земельную собственность у английских властей в Дублине и других местах «для получения дальнейшего покровительства английских законов»13.
      Как показали дальнейшие события, декларация от 24 августа 1649 г. (равно как и последующие декларации-манифесты Кромвеля) не примирили ирландцев с английским владычеством. Страна не отказалась от сопротивления завоевателю. В Ирландии хорошо знали о планах английского парламента захватить и поделить между англичанами ирландскую землю14.
      Кромвель своей политикой «искоренения папизма» в Ирландии немало способствовал в дальнейшем осложнению отношений с местным населением. Категорический отказ генерала допустить латинскую мессу «там, где существует власть английского парламента»15, ярко характеризует Кромвеля как пуританина, но едва ли свидетельствует о реализме его политики в отношении к стране, где католическая вера являлась национальной религией.
      Всё же известную и довольно значительную роль августовская декларация сыграла особенно на первое время и в восточных районах Ирландии. Среди крестьян Восточной Ирландии, где помещики по происхождению были преимущественно из англо-ирландцев, на первое время могла возникнуть иллюзия, что Кромвель не намеревается «обижать» поселян, что английские войска будут иметь дело лишь с крупными землевладельцами и городами, оставив в покое «простых людей», даже предоставляя им возможность выгодного сбыта их сельскохозяйственных продуктов. По мнению новейшего биографа Кромвеля — Эббота, «ни один удар Кромвеля по его противникам в Ирландии не был так эффективен, как эта хитрая, искусно составленная декларация»16.
      Обещанием расплачиваться наличными деньгами за представляемые в его лагерь продукты (что в общем англичанами выполнялось) Кромвель разрешал в значительной степени задачу регулярного снабжения своей армии17. 27 октября 1649 г. Кромвелем была издана новая прокламация, которой запрещалось отбирать силой у крестьян сельскохозяйственный инвентарь, лошадей, семена и т. п.18.
      Военные действия в Ирландии начались осадой и штурмом крепости Дрогеда, находящейся в 29 милях к югу от Дублина. Захват Дрогеды с военной точки зрения мало интересен. Тройное превосходство в войске, наличие у Кромвеля тяжёлых орудий, которых не было у осаждённых, поддержка с моря флотом обеспечили английским парламентским войскам быструю победу. Разбитый незадолго до того Джонсом Ормонд не осмеливался встретиться с Кромвелем в открытой битве и рассчитывал лишь на стены крепостей, не имея возможности усилить их гарнизоны.
      3 сентября 1649 г. начался артиллерийский обстрел Дрогеды. После того как была пробита большая брешь в южной стене, солдаты Кромвеля штурмом взяли город. Это было 10 сентября 1649 года. Во главе Дрогеды стоял роялист, опытный генерал Артур Эстон, когда-то участвовавший в Тридцатилетней войне на стороне Густава Адольфа. Его солдаты, частью англо-ирландцы, частью ирландцы, сражались храбро, но были сломлены превосходящими силами английских войск. Кромвель так описывал взятие крепости; «Они оказали упорное сопротивление. Первая тысяча наших людей, проникших в крепость, должна была отступить. Но бог придал новое мужество нашим людям, они снова ворвались в крепость и разбили неприятеля в его укреплениях»19.
      Не особенно интересный как военный эпизод, штурм Дрогеды любопытен с политической стороны. Он сопровождался жестокой резнёй. Кромвель неожиданно (после того что мы знаем о его войнах в Англии и Шотландии в 1642—1648 гг.) проявил себя здесь как самый жестокий, фанатичный и безжалостный завоеватель. «Ни один из эпизодов гражданской войны,— пишет названный выше Эббот,— не похож так на те страшные бойни, к которым привыкла Европа во время Тридцатилетней войны, как это взятие Дрогеды»20. «Дрогеда — самый мрачный эпизод в жизни Кромвеля»21, — замечает Бьюкен, другой современный нам биограф Кромвеля. Ни один город, когда-либо взятый Оливером до этого, не подвергался такой страшной участи, как Дрогеда. От трёхтысячного гарнизона в живых оставалось всего несколько сот, да и те были сосланы на о. Барбадос, где их продали в рабство. Но перебито было много и мирных горожан, в частности все католическое духовенство. В письме к спикеру парламента Кромвель сам признавался, что он сгоряча (being in the heat of action) запретил щадить всякого, кто будет найден с оружием. «Я думаю,— признавался он,—что в ту ночь было поражено мечом не менее 2000 человек»22. Около сотки защитников Дрогеды, не пожелавших сдаться, были сожжены живыми в колокольне церкви св. Петра, где они укрывались. «Я уверен, что это был праведный суд божий над этими варварами, обагрившими свои руки в невинной крови»23, — мотивировал Кромвель свою жестокость ссылкой на ирландскую расправу с английскими колонистами в октябре 1641 года.
      В другом письме, к председателю Государственного совета Бредшоу, Кромвель указывал ещё на другую причину этого террора. Он желал преподать ирландцам «урок», чтобы скорее сломить их сопротивление: «Враг теперь исполнен ужаса. Я полагаю, что эта жестокая мера спасёт от большего пролития новой крови»24.
      Последний расчёт Кромвеля был, конечно, неправильным. Через месяц, 14 октября 1649 г., Кромвель ещё раз повторил свою «расправу» с побеждённым противником, взяв следующую большую крепость на восточном побережье Вексфорд и перебив там на городской площади также не менее 2 тыс. человек25. И всё же несмотря на «два урока» — Дрогеды и Вексфорда — сопротивление ирландцев продолжалось и даже усилилось, хотя силы их были раздроблены и плохо организованы. Первое время население более близких местностей и небольших городов, расположенных к югу от Дрогеды и Вексфорда, было охвачено таким ужасом, что несколько пунктов сдались без сопротивления. Такое именно положение было в октябре 1649 года. Но по мере дальнейшего продвижения английских войск, особенно в глубь острова, ирландцы снова стали оказывать упорное сопротивление. Дрогеда и Вексфорд призывали к мести.
      Сторонники Ормонда из числа протестантских английских помещиков-роялистов утратили руководящую роль в этой борьбе. На первый план выступили местные ирландские элементы, которые видели, что никакой компромисс с врагом для них невозможен. Ирландская кампания затянулась. План Кромвеля одним ударом взять Ирландию был сорван. Понадобились долгие месяцы борьбы, чтобы сломить отчаянное сопротивление противника. Большую помощь ирландцам в обороне оказывала сама природа их собственной страны. Страна гор и болот, с плохими, часто непроходимыми, особенно в определённые сезоны года, дорогами, усеянная множеством мелких замков и укреплений на возвышенных местах, Ирландия была как бы нарочно приспособлена для веденья партизанской войны. Ирландские отряды, преимущественно в форме дружин, во главе с клановыми вождями, не объединённые, но многочисленные, не могли, конечно, оказать неприятелю серьёзного сопротивления в открытой полевой битве, но они умело уклонялись от преследования, нападали непрерывно на отдельные части английской армии, истощали и утомляли врага мелкими схватками. «Враг был всюду и нигде, его нельзя было найти, когда его искали, и он появлялся неожиданно, когда считали, что он уже исчез»26.
      С большим упорством и храбростью ирландцы обороняли те крепости, которые были в их распоряжении на юговостоке Ирландии. Скоро Кромвелю пришлось столкнуться с серьёзными трудностями. Уже в конце октября Кромвель встретил упорное сопротивление крепости Денканон, которая, получив некоторую помощь от Ормонда, устояла и не сдалась парламентским войскам. Это была первая неудача Кромвеля в Ирландии, имевшая большое морально-политическое значение. Дух противников Кромвеля на некоторое время поднялся. В кромвелевской армии, наоборот, почувствовалось заметное разочарование и утомление. Ещё более упорное сопротивление войскам Кромвеля оказал портовый город Уотерфорд, тоже на юго-востоке Ирландии. Климатические условия были против Кромвеля. Сырая осенняя и зимняя погода послужила причиной эпидемий в английском лагере. Солдаты Кромвеля болели малярией, дизентерией и особой местной тяжёлой, злокачественной лихорадкой. Английские полки начали таять от болезней.
      Если бы ирландцам удалось в это время объединить по-настоящему свои силы и создать регулярную, концентрированную армию, положение английской армии могло бы стать совершенно критическим. Но как раз этого объединения по-прежнему не было. Больше того, осенью Кромвелю удалось добиться важного дипломатического успеха. Ему удалось привлечь на сторону английского парламента большую часть протестантских лидеров провинции Мэнстер, отходивших теперь полностью от Ормонда, а также англо ирландское население ряда прибрежных южно-ирландских городов. Первыми на сторону Кромвеля перешли названные выше лорд Брокхалл и полковник Ричард Таунсенд, стоявшие во главе мэнстерских протестантов. Они стали агентами Кромвеля по вербовке на его сторону других колеблющихся элементов. Благодаря активности Таунсенда под власть английской республики добровольно перешёл 16 октября 1649 г. значительный город на юге Ирландии — Корк. За Корком последовали ещё несколько городов на юге и юго-востоке Ирландии, также подчинившихся власти парламента. В середине ноября 1649 г. английский парламент контролировал всё восточное и часть южного побережья Ирландии, от Бельфаста на севере до Корка на юго-востоке, за исключением Уотерфорда, продолжавшего упорно сопротивляться.
      II
      Наступила сырая ирландская зима. Погода становилась всё хуже, зимовка для английских войск была очень тяжёлой. Сам Кромвель провёл зиму в небольшом южном городе Юфель (Youghai). Неподалёку от него, в той же провинции Мэнстер, зимовал в г. Килькени герцог Ормонд, несколько пополнивший и реорганизовавший свои войска.
      Недостаток продовольствия и денег, нужда в новых людских пополнениях ощущались в английской армии довольно остро, хотя наличие большого английского флота, сохранившего регулярную связь с метрополией, не давало положению дойти до крайности. Кромвеля больше беспокоил не столько даже недостаток продовольствия, сколько эпидемия, продолжавшая жестоко свирепствовать в течение всей зимы среди его солдат. «Скажу вам прямо, — писал он спикеру 25 ноября, — большая часть солдат вашей армии пригодна более для госпиталя, чем для битвы»27.
      Только к концу зимы положение оккупационной армии улучшилось. Из Англии были получены, наконец, необходимые денежные средства В течение зимы по графствам в Англии были произведены новые наборы солдат. Уже в феврале 1650 г. Кромвель получил значительные подкрепления. В марте число заболеваний в его армии уменьшилось, а в апреле эпидемия совсем прекратилась.
      Между тем Кромвель не терял времени и в зимние месяцы. Он продолжал использовать в своих интересах раздробленность своих врагов и стремился всеми средствами привлечь англо-ирландцев и часть ирландцев на свою сторону.
      В январе 1650 г. Оливером была опубликована новая декларация с характерным заглавием: «К обманутому народу Ирландии». В этой декларации Кромвель полемизировал с католическими ирландскими епископами, призывавшими ирландцев к борьбе против власти английского парламента и за сохранение католической веры28. Декларация снова обещает «защиту имущества, свободы и жизни» тем из ирландцев, которые не являются активными участниками (actors) борьбы. Кромвель обещает обеспечить возможность спокойно заниматься сельским хозяйством (husbandry), торговлей и промышленностью В конце декларации Кромвель обещает всей Ирландки освобождение от нищеты и бедствий в случае, если «партии убийств» (прелаты) будут изгнаны из Ирландии и вся страна покорится власти английского парламента29.
      Можно сомневаться в том, что январская декларация 1650 г. после всего того, что произошло в Ирландии со времени взятия Дрогеды, произвела очень большое впечатление на самих ирландцев. Католическое духовенство продолжало по-прежнему пользоваться большим авторитетом в ирландских народных массах. Но организация ирландских католиков в это время переживала кризис.
      В декабре 1649 г. умер старый Оуэн О’Нейль — ну ирландцев на некоторое время совсем не осталось авторитетного вождя. Ирландские епископы могли призывать население к борьбе с Кромвелем и английским парламентом, но они были бессильны создать единое военное и политическое руководство для всей Ирландии. Не оказав особого действия на ирландских католиков, кромвелевская декларация 1650 г. произвела сильное впечатление на английских протестантских союзников ирландцев. Ормонд ещё пытался по-прежнему объединить протестантов Ирландии против Кромвеля. Но пример Брокхилла, Таунсенда и их друзей влиял на других помещиков и военных из числа англо-ирландцев. В начале 1650 г. они окончательно повернули от союза с ирландцами к союзу, вернее к подчинению Кромвелю и английскому парламенту.
      В своей декларации 1650 г. Кромвель подчеркнул перед англо-ирландскими протестантами общность их взглядов с программой индепендентской республики В частных переговорах через своих агентов Кромвель касался реальных имущественных и сословно-политических интересов английские землевладельцев в Ирландии. В конце концов весной 1650 г. ему удалось заключить очень важное соглашение с Инчикуином, возглавлявшим всю «партию протестантов» провинции Мэнстер. Брокхилл и Таунсенд были ближайшими помощниками Кромвеля в ведении этих окончательных переговоров.
      26 апреля 1650 г Кромвель заключил формальный договор с «протестантской партией в Ирландии». Согласно этому договору, английские (или англо-ирландские) землевладельцы Мэнстера признавали власть английского парламента и отказывались от дальнейшей войны с ним, за что им гарантировалось сохранение их земельного и прочего имущества, сохранение оружия, воинских званий и т. п. Тем самым в Мэнстере было окончательно устранено влияние Ормонда и кавалеров. Новое соглашение отнимало у ирландцев всякую надежду на получение ими какой-либо серьёзной помощи от английских роялистов. Ирландцы теперь могли рассчитывать исключительно на свои местные силы. Они ещё продолжали и дальше своё сопротивление. Они по-прежнему проявляли в борьбе с завоевателями храбрость и геройство. Но их силы были уже надломлены, и их сопротивление несмотря даже на отчаянное упорство не смогло изменить исхода дела. Регулярная, прекрасно вооружённая, концентрированная армия английской республики, возглавляемая Оливером Кромвелем, била разрозненные полуфеодальные полукрестьянские партизанские отряды ирландцев, довершая подчинение «Зелёного острова» английскому колониальному господству.
      С конца января — начала февраля 1650 г. Кромвель возобновил военные операции на юге Ирландии. Его задача в новом военном году состояла, во-первых, в том, чтобы окончательно очистить южное побережье Ирландии; во-вторых, английским войскам необходимо было проникнуть внутрь самого Мэнстера и выбить ирландцев из наиболее важных опорных пунктов этой важнейшей ирландской поовинции. Первая задача разрешалась сравнительно легко. Небольшие города южного побережья: Фетард, Кешель, Келлен, Кагир и другие — быстро перешли под власть Кромвеля.
      Характерно что Кромвель, спешивший закончить весеннюю кампанию возможно скорее, легко соглашался теперь на льготные условия капитуляции (по сравнению с кампанией 1649 г.). Даже католическому духовенству сохранялись жизнь и пpaвo отправления культа. Взятые города не подвергались грабежу. Городам оставлялось их прежнее муниципальное управление. С гораздо большими трудностями были взяты внутренние города Мэнстера — Килькени и Клонмель. Город Килькени, центр графства того же названия, был взят Кромвелем 28 марта 1650 г., но лишь в результате двукратного штурма. Капитуляция происходила и здесь на льготных условиях. Солдатам, защищавшим город, была даже предоставлена возможность уйти с оружием. Штурм Клонмеля 9 мая 1650 г. был совершенно неудачен. Гарнизон города, во главе которого стоял племянник умершего Оуэна О’Нейля — Хью О’Нейль, насчитывал всего около 1200 человек. Тем не менее, используя выгодное стратегическое положение города, он отбил атаку превосходящих по численности сил Кромвеля. Английские войска потеряли до 2 тыс. убитыми, по некоторым отчётам, даже до 2,5 тысяч30. По выражению Айртона, «это было самое жестокое сопротивление, которое когда-либо мы встречали в Англии или здесь (в Ирландии. — В. С.)»31
      В конце концов Хыо О’Нейлю удалось благополучно вывести весь гарнизон в направлении к. г. Уотерфорду. Городскому мэру О’Нейль оставил практические инструкции для переговоров с Кромвелем об условиях капитуляции города на наиболее приемлемых для горожан условиях. Кромвель пошёл на эти условия (сохранение жизни и имущества горожан и оставление самоуправления города) несмотря на всё своё раздражение против о’нейлистов.
      По мнению Эббота, осада Клонмеля была самым неудачным эпизодом во всей военной карьере Кромвеля32. Всё же с захватом Килькени и Клонмеля и подчинением Коомвелю ирландских (точнее англо-ирландских) роялистов-протесгантов («Протестантской партии в Ирландии») завоевание Ирландии в основном было осуществлено. Правда, в руках ирландцев оставались ещё на юге некоторые военные центры, вроде Уотерфорда и Лимерика. В западной половине Мэистера оставалась ещё часть Ирландии, которая была вне контроля завоевателей. Но довершить завоевание англичанам после Кромвеля было уже нетрудно.
      Преемники Кромвеля — генерал Айртон, а в дальнейшем генерал Флитвуд — в течение первой половины 50-х годов полностью покорили «Зелёный остров».
      12 августа 1652 г. Долгий парламент издал один из последних своих актов об устроении Ирландии (Act for the settlement of Ireland), по которому большая часть ирландских земель подлежала конфискации в пользу английской республики.
      Часть ирландских землевладельцев за участие в борьбе против английского парламента теряла полностью все свои владения; второстепенные участники войны наказывались лишением двух третей или одной трети земельного имущества; «нейтральные» лица, принадлежавшие к «папистской религии» и не проявившие своей «преданности интересам английского парламента», теряли одну пятую своих земельных владений33.
      Дополнительным актом от 25 августа 1652 г. разъяснялось, что конфискованные ирландские земли предназначены для удовлетворения претензий офицеров и солдат парламентской армии и различных кредиторов английской казны, услугами которых Долгий парламент пользовался в течение гражданской войны. Преемник Долгого парламента, Малый парламент, 26 сентября 1653 г. принял новый акт об ирландских землях, вводивший всюду в Ирландии английские формы землевладения и сгонявший массы ирландского населения с плодородных и удобных земель на худшие места острова34.
      Так заложены были основы «английского лэндлордизма в Ирландии», сыгравшего такую громадную роль в последующей истории Великобритании. «Ирландия является главной крепостью английского лэнд-лордизма»35, — неоднократно указывает Маркс.
      «Устроение» Ирландии в 1652—1653 гг. логически вытекало из политики Кромвеля, проводимой им в Ирландии в период 1649—1650 годов. Кромвель тогда уже сам направлял колонистов в Ирландию. Ещё в 1649 г., после первых побед над ирландцами, он писал в Лондон о немедленной присылке в Ирландию английских колонистов, «честных людей, которые могли бы поселиться здесь и обрабатывать землю, где для них имеется много удобных готовых домов и всяких приспособлений (accomodations), необходимых в их занятии»36.
      С ведома Кромвеля и в значительной степени при его непосредственном участии происходила подготовка и издание актов ирландского земельного законодательства. Под его же контролем производился самый раздел ирландских земель, для чего им лично была назначена в 1653 г. особая комиссия37.
      III
      Кромвель оставил Ирландию 26 мая 1650 г., чтобы отправиться в Англию, куда его настоятельно вызывал Долгий парламент в связи с осложнением англо-шотландских отношений и объединением шотландских пресвитериан с Карлом II Стюартом. Таким образом, ирландская война била сравнительно коротким эпизодом в жизни и деятельности Кромвеля. В Ирландии Кромвель пробыл немного более девяти месяцев. Но эти девять месяцев многое дополняют к характеристике вождя английской буржуазной революции.
      Ирландская кампания показала Кромвеля в роли крупного государственного и военного деятеля, действовавшего совершенно самостоятельно в чрезвычайно сложной и трудной обстановке и достигшего в конце концов поставленной им цели. Большой масштаб операций, тщательная техническая подготовка кампании, комбинирование действий сухопутных сил морского флота, умелая концентрация всех своих сил и нанесение систематически удара за ударом по неприятелю прежде, чем тот оказывался в состоянии хотя бы сколько-нибудь объединить свои силы, — все эти приёмы ярко характеризуют стратегию и тактику Кромвеля в Ирландии.
      Снова и в этой кампании, как и раньше во время гражданской войны парламента с королём Англии, Оливер обнаружил твёрдость и выдержку характера, уменье влиять на окружающих и в частности на солдатские массы, способность не теряться и находить выход из положения в наиболее трудные моменты (зима 1649—1650 гг.).
      Не в меньшей степени показал себя Кромвель в этот период в качестве искусного дипломата. Его ирландские успехи были достигнуты не одним оружием, но также подкупами, всякого рода уговорами, обещаниями, соглашениями, договорами.
      Однако ирландская война 1649 — 1650 гг. качественно отличалась от предшествующих войн Кромвеля в Англии и Шотландии. В Англии и Шотландии в 40-е годы Кромвель боролся против феодально-монархической реакции, опираясь на поддержку не только буржуазии и нового, прогрессивного дворянства, но и широких народных масс, в особенности английского крестьянства, составлявшего основную силу его армии. Тогда он был действительно вождём буржуазной революции; его деятельность имела подлинно прогрессивный характер. В Ирландии внешне Кромвель тоже защищал и отстаивал республику, добивал кавалеров - приверженцев Стюартов. Но одновременно он здесь выступал уже и в роли колонизатора, завоевателя и угнетателя другого, более слабого народа. Ирландская война была связана с ограблением ирландских народных масс. Ирландская война в деятельности Оливера Кромвеля, несомненно, была поворотным моментом. Она свидетельствовала, по существу, о перерождении прогрессивных войн английской революции в агрессивную, захватническую колониальную войну. Подобно тому как впоследствии, в конце XVIII в., на определённом этапе развития французские революционные войны подобным же образом превратились при Наполеоне в свою противоположность.
      В связи с отмеченным характером ирландской войны Кромвеля следует указать и те противоречия, которые так ярко обнаружились в результате кромвелевской политики в Ирландии. Прежде всего бросаются в глаза трудности самой ирландской кампании, объясняющиеся в основном тем, что генерал встретил здесь вместо сочувствия масс населения {как это было в Англии) активное противодействие. Попытки Кромвеля привлечь ирландское крестьянское население не были искренними и дали лишь относительные результаты. Поэтому ирландская «война и по внешней форме не носила того характера грандиозного поединка, каким отличаются обе английские гражданские войны —1642—1646 и 1648—1649 гг., когда Кромвель сокрушал своих врагов быстро и катастрофически.
      С военной точки зрения, кампания в Ирландии прошла бледно. Здесь не было таких больших открытых сражений, в которых Кромвель смог бы проявить свои военные таланты. В известном отношении ирландская кампания 1649—1650 гг. воспроизводила в расширенном масштабе уэльскую кампанию 1645—1646 гг., где также главные операции заключались преимущественно в осаде крепостей и уничтожении раздробленных сил противника. С другой стороны, Коомвель именно в Ирландии терпел такие серьёзные неудачи, каких он не знал никогда в другом месте. В отдельных случаях ирландские неудачи Кромвеля имели место даже при явном численном превосходстве его войск по сравнению с силами неприятеля. Денканон, Уотерфорд, Клонмель во всяком случае не увеличили его военной славы.
      Но особенно приходится задуматься над политическими последствиями ирландской кампании Кромвеля. Оливер действительно покорил Ирландию и лишил её тем самым значения как базы для сторонников Карла II. Одновременно он превратил Ирландию в английскую колонию Но было ли это последнее действительна полезно Англии? Ужасы Дрогеды и Вексфорда заставляли многие поколения ирландцев проклинать имя Кромвеля. Террор Кромвеля, так же как и жестокая политика других английских колонизаторов в Ирландии (до и после Кромвеля), делал естественно ирландские народные массы непримиримыми врагами английской республики. Последовавшая по завоевании Ирландии беспощадная земельная экспроприация ирландцев должна была ещё более озлобить местное население против английских лэндлордов. Политика Кромвеля, таким образом, не разрешала, а обостряла и усложняла англо-ирландски противоречия, подготовляя в дальнейшем неисчислимые конфликты во взаимоотношениях двух соседних народов. Это одна сторона вопроса о последствиях кромвелевской политики в Ирландии.
      Но важно отметить и другое обстоятельство: обратное влияние ирландской политики на общественный и политический строй самой Англии. Победа Кромвеля в Ирландии была достигнута путём компромисса с англо-ирландскими землевладельцами-роялистами за счёт ирландских народных масс (обеспечение прежде всего земельных прав английских землевладельцев в Ирландии). За этим последовало грандиозное насаждение нового английского лэндлордизма в результате указанных массовых экспроприаций ирландских земель в течение всех 50-х годов XVII века. В связи с необходимостью держать Ирландию в подчинённом положении, в Англии должна была оставаться громадная армия, возглавляемая особой военно-землевладельческой знатью.
      Всё это приводило к усилению нарастающей реакции в самой Англии. Получив землю в Ирландии, английская буржуазия и её союзник — новое дворянство — смогли пойти тем легче на компромисс со своей аристократией и на ликвидацию самой республики, что и выразилось в факте реставрации Стюартов 1660 года. Сам Карл II и окружавшие его кавалеры, сулившие ранее ирландцам всякие блага, спешили теперь со своей стороны показать свою солидарность с пуританами в ирландском вопросе.
      1 июня 1660 г., через три дня по возвращении в Англию, Карл II выпустил прокламацию, в которой подтверждал неприкосновенность земельной собственности для новых английских землевладельцев в Ирландии и объявлял государственными преступниками и изменниками всех ирландских партизан-тори, наносивших какой-либо ущерб новым английским земельным собственникам38.
      «Мне кажется несомненным, — писал Энгельс Марксу в 1869 г.,— что дела в Англии приняли бы другой оборот, если бы не было необходимости военного господства и создания новой аристократии в Ирландии»39. «Английская республика при Кромвеле в сущности разбилась об Ирландию»,— лаконически формулировал ту же мысль Маркс в том же 1869 г. в одном из писем к Кугельману40.
      Такова оборотная сторона кромвелевской победы в Ирландии.
      Примечания
      1. Ashley М. Oliver Cromwell, р 169. 1937.
      2. О «варварстве» ирландцев писали в свое время много также Рэлей, Спенсер и Мильтон, виднейшие представители английской буржуазной публицистики XVI—XVII веков.
      3. Декларация Кромвеля об Ирландии от начала 1650 г. см, у Abbott. The writings and speeches of Oliver Cromwell. Vol. II, p. 197—198.
      4. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 197.
      5. Ibidem, p. 38—39.
      6. Ibidem, p. 107.
      7. Pease. The Leveller movement, p. 289, 1916; см. также Prendergast The Cromwellian Settlement of Ireland, p. 227—228, 3-d ed. 1922.
      8. Abbott. Op. cit. Vol. II, р. 84, 94—9S.
      9. Ibidem, р. 104.
      10. В феврале 1649 г. Ринучини покинул Ирландию, но у него оставалось тем не менее много сторонников.
      11. Abbott. Ор. сit. Vol. II, р. 83—84.
      12. Ibidem, р 105
      13. Ibidem, р. 111-112.
      14. Об этом ясно говорил, например, Клонмакнозский манифест ирландского церковного съезда от 4 декабря 1649 г., указывавший на сбор денег в Англии для займа парламенту под залог имеющих быть конфискованными ирландских земель.
      15. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 146.
      16. Ibidem, p. 112.
      17. Ibidem, p. 113.
      18. Ibidem, p. 154.
      19. Письмо спикеру Лентоллу от 13 сентября 1649 года.
      20. Abbott. Op cit. Vol. II, p. 121.
      21. Buchan. Olivet Cromwell, p. 281. 1934.
      22. Письмо Лентоллу от 17 сентября 1649 г., Abbott. Op clt. Vol II, p 126
      23. Abbott. Op. cit. Vol. II, p 127.
      24. Письмо к Бредшоу от 16 сентября 1649 г.; Abbott. Op. clt. Vol. II, p. 125,
      25. Письмо Лентоллу от 14 октября 1649 г.; Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 142.
      26. Baldock Т. Cromwell as a soldier, р. 375. 1899.
      27. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 173.
      28. Кромвель имел в виду манифест, выпущенный съездом епископов, происходившим в ирландском городе Клонмакнойз 4 декабря 1649 года.
      29. Декларация вскоре была перепечатана в Лондоне. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 196, 205.
      30. Abbott Op. cit. Vol, II, p. 252.
      31. Вuchan. Oliver Cromwell, p. 284, Cp. Gardiner History of the Common-Wealth. Vol. I, p. 156.
      32. Abbott Op. cit. Vol. II, p. 252.
      33. Acts and Ordonances of the Interregnum 1642—1660. Vol. II, p. 598—602. 1911.
      34. Подробный анализ этих парламентских актов даётся в книге проф. С. И. Архангельского «Аграрное законодательство английской революции 1649—1660 гг.», Т. И, стр. 170—136. 1941.
      35. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XIII Ч, 1-я, стр. 347. см. также стр. 353.
      36. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 143. Письмо Лентоллу из-под крепости Росс от 14 октября 1649 года.
      37. Prendergast, Op. cit., р. 94—95.
      38. Prendergast. Op. cit., р 289—290
      39. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XXIV, стр 240—241.
      40. Там же. Т. XXVI, стр. 34