Иванов Н. С. Государственный переворот 1954 г. в Гватемале (к 60-летию операции ЦРУ «Успех»)

   (0 отзывов)

Saygo

Статья посвящена роли США в государственном пе­ревороте в Гватемале в 1954 г. На основе новых источников и ли­тературы исследуются детали операций ЦРУ «Фортуна» и «Успех», анализируется роль СМИ, государственного департа­мента США, президента Эйзенхауэра и его администрации в од­ном из первых организованных и подготовленных Соединенными Штатами переворотах времен Холодной войны.

 

JuanJacobo%C3%81rbenzGuzm%C3%A1n.png
Хакобо Арбенс Гусман
President_Eisenhower_and_John_Foster_Dulles_in_1956.jpg
Дуайт Эйзенхауэр и Джон Фостер Даллес обдумывают очередной хитрый план
Ubico_Castaneda%2C_Jorge.jpg
Хорхе Убико, диктатор Гватемалы с 1931 по 1944 год
800px-Ar%C3%A9valoBermejo.jpg
Хуан Хосе Аревало, президент Гватемалы с 1945 по 1951 год
CarlosCastilloArmas.jpg
Полковник Карлос Кастильо Армас
Un-guatemala.png
CIA-Arbenz-overthrow-FOIA-documents-1of5.gif
Меморандум ЦРУ о свержении правительства Хакобо Арбенса Гусмана
1280px-Gloriosavictoria.jpg
Диего Ривера. "Славная победа". На переднем плане Джон Фостер Даллес рукопожимается с полковником Карлосом Кастильо Армасом, а позади Аллен Даллес и Джон Перифуа раздают гватемальским офицерам пачки банкнот. Население с энтузиазмом "грузит бананы бочками" на сухогруз с логотипом ЮФКО, а на бомбе, которую держит полковник Армас, видна ухмыляющаяся физиономия Эйзенхауэра.

 

«Добро пожаловать домой!», «Да здравствует наш президент!» - раздавалось из многотысячной толпы, которая собралась 20 ок­тября 1995 г. в центре столицы Гватемалы. Можно было поду­мать, что люди приветствуют популярного и здравствующего народного лидера. Однако на самом деле конный экипаж вез на лафете гроб с останками экс-президента Хакобо Арбенса Гусмана, находившегося долгие годы в изгнании и умершего за четверть века до этого. «Мы должны двигаться к национальному примире­нию и согласию» - так мотивировал решение о перенесении останков Арбенса на родину тогдашний президент страны Р. де Леон Карпио1. И действительно, после того как Арбенс был свергнут во время путча, организованного Центральным разведы­вательным управлением США, страна более полувека живет в со­стоянии гражданской войны.

 

Гватемальская революция 1944—1954 гг. явилась результатом социально-экономических и политических противоречий между латифундистами и олигархами, ориентировавшимися на США, и средними городскими слоями, рабочим классом и крестьянством - с другой. Реакционный режим X. Убико, превратился в политиче­ский анахронизм и утратил поддержку даже своих бывших сто­ронников.

 

20 октября 1944 г. в ходе вооруженного восстания власть пе­решла к революционной хунте, в состав которой вошли Ф. Арана и X. Арбенс и представитель либеральных кругов X. Ториэльо.

 

Главными задачами революции в Гватемале были: восстанов­ление демократических прав и свобод; осуществление программы экономических реформ, направленных на развитие промышлен­ности; проведение аграрной реформы в целях перераспределения земель и модернизации сельского хозяйства; реформы в области просвещения и культуры; проведение независимой внешней поли­тики.

 

В гватемальской революции четко выделяются два этапа, свя­занные с деятельностью правительства Х. Х. Аревало (1945-1951) и X. Арбенса (1951-1954). Правительство Х. Х. Аревало проводило свою внутреннюю и внешнюю политику на основе принятой в марте 1945 г. новой конституции страны, которая закрепила демо­кратические свободы и провозгласила прогрессивные социально­-экономические принципы, направленные на развитие националь­ной экономики и улучшение положения народных масс2.

 

В Гватемале возникли многочисленные партии и организации, а также профсоюзы. В 1951 г. был создан единый профцентр - Всеобщая конфедерация трудящихся Гватемалы (ВКТГ), в кото­рую вошли 175 тыс. человек3. Одновременно укреплялась создан­ная в июне 1950 г. Национальная крестьянская конфедерация Гватемалы4.

 

В 1947 г. был принят новый Трудовой кодекс, а через год вве­дена система социального страхования. В 1949 г. правительство Аревало приняло закон, согласно которому эксплуатировать гва­темальские нефтяные месторождения могли только национальные компании. Для осуществления новой энергетической политики был создан Государственный институт нефти5.

 

Реформы на первом этапе на затрагивали латифундистов и американские монополии. Однако трудовое законодательство вы­звало раздражение американских компаний, которые привыкли эксплуатировать гватемальцев без оглядки на законы, поэтому правительство Аревало быстро лишилось симпатий представите­лей крупного американского капитала. Система социального страхования, введенная гватемальским правительством, тоже не устраивала американские компании, ибо только одна «United Fruit Company» (ЮФКО) теряла на этом 200 тыс. долл. ежегодно6.

 

В 1948 г. послом в Гватемалу был назначен Ричард Пэттерсон - человек, близкий к президенту США Г. Трумэну. Свою основную задачу новый посол видел исключительно в защите интересов «Спрута» (так в Латинской Америке называли ЮФКО). Деспо­тичный и бесцеремонный, Паттерсон не гнушался ничем, чтобы дискредитировать внутреннюю и внешнюю политику Гватемалы7. Так, добиваясь отмены нового гватемальского закона о нефти, американский посол пытался подкупить самого президента, пред­ложив ему в обмен на право постоянного бурения скважин амери­канцами взятку в размере 10% от будущих прибылей.

 

В своей враждебной деятельности против правительства Аре­вало Пэттерсон сделал ставку на реакционные круги армии, на че­столюбие и антикоммунистические убеждения командующего ею полковника Ф. Араны. За годы революции гватемальская армия, в сущности, осталась незатронутой реформами. “Автономное”, т. е. не подконтрольное правительству и конгрессу, положение воору­женных сил, закрепленное в Конституции 1945 г., предоставляло удобную возможность для использования их в различных анти­правительственных авантюрах.

 

Совместно с группой правых офицеров и политиков, предста­вителей церковной олигархии - сторонников архиепископа М. Росселя Арельяно - и при поддержке латифундистов и посольства США полковник Ф. Арана разработал план государственного пе­реворота. Мятеж вспыхнул 18 июля 1949 г. Однако в самом его начале в результате покушения, обстоятельства которого не про­яснены до сих пор, полковник Арана был убит8. Министр обороны X. Арбенс организовал сопротивление мятежникам, а затем с по­мощью верных правительству воинских частей, полиции, а также добровольческих отрядов рабочих, студентов, служащих вынудил их сложить оружие.

 

Правительство Аревало располагало данными о непосред­ственном участии посла США Р. Пэттерсона в подготовке и осу­ществлении антиправительственного заговора9. В 1950 г. прави­тельство Гватемалы потребовало немедленного удаления посла из страны, что вызвало крайнее недовольство администрации Г. Трумэна. Отношения между двумя странами заметно ухудшились. После провала миссии Пэттерсона Соединенные Штаты фактиче­ски начали блокаду Гватемалы. На 80% был сокращен импорт в США гватемальских бананов, прекращена продажа оружия, при­остановлена выдача кредитов и займов10. В конгрессе США воз­никла сильная антигватемальская группировка, тесно связанная с ЮФКО11.

 

В конечном счете «Спруту» удалось придать политике США по отношению к Гватемале нужное для себя направление, а с при­ходом в Белый дом в 1953 г. республиканской администрации Д. Эйзенхауэра заручиться безоговорочной поддержкой ею своих действий против революционного правительства X. Арбенса. Это и неудивительно, поскольку многие ведущие деятели админи­страции Д. Эйзенхауэра (включая госсекретаря Дж.Ф. Даллеса, его заместителя по межамериканским делам Дж. М. Кэбота, представителя США в ООН Г. Кэбота Лоджа, военного министра Р. Стивенса, министра торговли С. Уикса и др.) были непосред­ственно связаны с ЮФКО или являлись ее акционерами.

 

В ноябре 1950 г. в Гватемале состоялись президентские выбо­ры, в результате которых с большим перевесом к власти пришел полковник Хакобо Арбенс, выступивший с программой дальней­шего углубления демократических реформ, начатых правитель­ством Аревало. Своей целью он считал превращение Гватемалы из зависимой страны с полуколониальной экономикой в экономи­чески независимое государство, ликвидацию полуфеодальных от­ношений в сельском хозяйстве, ограничение всевластия амери­канских компаний в экономике, рост жизненного уровня гватемальцев12.

 

Правительство разработало ряд проектов, направленных на со­кращение власти американских монополий. Строительство шос­сейных дорог к Атлантическому побережью подрывало монопо­лию компании «International Railways of Central America», осу­ществлявшей основные перевозки по железным дорогам страны. Строительство национального порта в Санто-Томасе давало Гва­темале собственный выход к морю и возможность контролировать внешнюю торговлю (крупнейший порт в Пуэрто-Барриосе нахо­дился тогда в руках американских монополий). Пуск гидроэлек­тростанции в Хируне нанес бы удар по влиянию американской «US Electric Bond and Share Co», являвшейся основным поставщи­ком электроэнергии в стране.

 

Важнейшую роль в политике Арбенса играла аграрная рефор­ма. По закону об аграрной реформе от 17 июня 1952 г. (“декрет 900”) подлежали экспроприации за выкуп все необрабатываемые участки земли площадью свыше 90 га, принадлежавшие частным лицам или компаниям. Эти земли распределялись между крестья­нами. Все виды отработок отменялись - крестьянам предоставля­лась помощь орудиями, домашним скотом, семенами.

 

За неполных два года проведения реформы правительство Арбенса распределило среди крестьян более 600 тыс. га земли, в том числе 169 тыс. га - принадлежавшей ЮФКО13.

 

Аграрная реформа могла решающим образом повлиять на дальнейшее развитие демократического процесса. При всем она не покушалась на сам принцип частной собственности, а национа­лизация производилась за выкуп. Законность и правомерность действий правительства Арбенса не подлежали сомнению. Однако руководство ЮФКО, госдепартамент США встретили аграрную реформу в Гватемале резко враждебно. Развернулась мощная антигватемальская компания, организаторы которой пытались дока­зать “прокоммунистический” характер реформы.

 

Уже через три недели после первой экспроприации земель ЮФКО, 25 марта 1953 г. госдепартамент США заявил протест правительству Гватемалы. В апреле 1954 г. он в ультимативной форме потребовал от правительства Арбенса компенсацию за причиненный ущерб в размере 15 855 тыс. долл., что более чем в 20 раз (!) превышало объявленную стоимость земли14.

 

В условиях Холодной войны американская администрация стремилась одержать «показательную победу над коммунизмом». И если освобождение Восточной Европы, к которому призывал Дж. Ф. Даллес, было слишком опасным мероприятием, то “осво­бождение” Гватемалы от мифического коммунистического гнета было делом несравненно более легким15.

 

План переворота под кодовым названием «PBFortune» - «Фор­туна», утвержденный президентом Трумэном в сентябре 1951 г., после прихода к власти Эйзенхауэра был скорректирован и полу­чил в 1953 г. название «PBSuccess» («Успех»). Он проводился в жизнь по нескольким направлениям. Пропаганда США через дипломатические каналы, радио, телевидение, прессу развернула беспрецедентную антикоммунистическую кампанию. Немалый вклад в разжигание враждебной кампании внесла верхушка гвате­мальской католической церкви во главе с архиепископом М. Рос­селем Арельяно - яростным противником правительства X. Арбенса.

 

Так как поводом предстоящего переворота было то, что гвате­мальское правительство было «коммунистическим», это утвер­ждение необходимо было крепко вбить в головы всех латиноаме­риканцев. Соответственно, американское информационное агентство ЮСИА (филиал ЦРУ) начало в массовом порядке раз­мещать в иностранных газетах и журналах свои статьи, в которых все ведущие гватемальские политики назывались «коммуниста­ми», и их действия - «коммунистическими акциями». Только за несколько недель перед переворотом в тысячах латиноамерикан­ских СМИ было опубликовано более 200 таких статей16.

 

Используя метод, которые впоследствии стал стандартной процедурой для ЦРУ в подобных ситуациях и в Латинской Аме­рике, и повсюду в мире, заказные статьи, напечатанные в одной из стран, перепечатывались в других - либо после гонораров, выпла­ченных ЦРУ, либо по невежеству редакторов, клюющих на «сенсационные разоблачения». ЮСИА распространила в странах Ла­тинской Америки более 100 тысяч экземпляров памфлета под названием «Хронология коммунизма в Гватемале», а также 27 ты­сяч экземпляров антикоммунистических плакатов, комиксов и по­стеров. Кроме того пропагандистское агентство США выпустило в свет три фильма о Гватемале с заранее предсказуемым содержа­нием, а также новостные ролики, которые бесплатно демонстри­ровались в кинотеатрах латиноамериканских стран и вдалбливали зрителям идею о «гватемальском коммунизме» и благотворности борьбы США против него17.

 

ЦРУ наладило контакт с нью-йоркским кардиналом Спеллма­ном, одержимым ненавистью к коммунизму, и попросило его наладить деловые отношения с архиепископом Гватемалы Арель­яно. Кардинал с удовольствием помог ЦРУ. В итоге 9 апреля 1954 г. во всех гватемальских церквях прошли службы, во время кото­рых было зачитано пастырское послание к католикам, в котором верующих убеждали в том, что страна попала в дьявольские сети коммунизма, и что все должны «как один встать на защиту против этого врага человечества, во имя Бога и нации», и выступить про­тив Арбенса. Тысячи листовок с посланием архиепископа были разбросаны с самолетов ЦРУ по всей стране18.

 

В мае ЦРУ спонсировало (через подставные организации) «Конгресс против советской интервенции в Латинской Америке», который был проведен в Мехико. В том же месяце Сомоса созвал представителей дипкорпуса в Никарагуа и заявил, что полиция за­секла секретные поставки оружия из СССР (все это было подстро­ено ЦРУ) у тихоокеанского побережья. Он заявил, что коммуни­сты с помощью этого оружия намеревались создать в Никарагуа «ситуацию, аналогичную Корее». Через несколько недель «неопознанный самолет» сбросил на побережье Никарагуа несколько ящиков с советским оружием.

 

В конце января 1954 г. в ходе операции появились неожидан­ные осложнения после того, как в руки правительства Гватемалы попали фотокопии секретной документации ЦРУ. Через несколь­ко дней в гватемальской прессе появились разоблачительные до­кументы о переписке Сомосы, Кастильо Армаса и другие матери­алы. Из них стало ясно, что ЦРУ проводит в жизнь планы подго­товки вторжения, включая, среди прочего, создание сепаратист­ского «Северного правительства» после закрепления наемников на территории Гватемалы.

 

Госдеп официально опроверг эти разоблачения, назвав их «смехотворными, не соответствующими действительности и не­достойными даже комментария, не говоря уже о детальном разбо­ре». Представитель внешнеполитического ведомства США заявил: «Принципиальная политика Соединенных Штатов состоит в не­вмешательстве во внутренние дела других стран. Данная политика была многократно подтверждена нынешней администрацией»19. В журнале «Time» высмеяли саму возможность участия США в по­добном заговоре, заключив, что «все эти так называемые разобла­чения были изобретены и изготовлены в Москве»20.

 

Добиваясь дипломатической изоляции Гватемалы, США пыта­лись создать под своей эгидой антигватемальский блок внутри ОАГ. В отличие от прошлых лет, когда США в случае угрозы своим интересам в той или иной стране без колебаний посылали туда морскую пехоту, на этот раз было решено расправиться с Гватемалой руками самих латиноамериканцев. Для этой цели ре­акционные правительства Гондураса и Никарагуа получили от США значительную финансовую и военную помощь. Они присоединились к антигватемальской кампании и в апреле 1953 г. спро­воцировали выход Гватемалы из Организации центральноамери­канских государств21.

 

Сотрудники американского посольства и военной миссии вели подрывную работу среди офицерской верхушки гватемальской армии, искусно играя на реакционных взглядах многих офицеров. Эта работа особенно активизировалась с прибытием в Гватемалу в октябре 1953 г. нового американского посла Дж. Перифуа, кото­рый фактически стал во главе реакционно настроенных офицеров22.

 

Наконец, Соединенные Штаты оказали всемерную помощь в снаряжении и обучении контрреволюционной армии наемников, которая базировалась в Гондурасе. Наемниками командовал быв­ший военный атташе Г ватемалы в США полковник Кастильо Армас. Эта помощь обошлась Соединенным Штатам в 5 млн долл. и включала поставку стрелкового оружия, боеприпасов, взрывчатки, радиоаппаратуры, обмундирования, палаток, грузовиков и т. д. Ка­стильо Армас получил в свое распоряжение также самолеты, ко­торые обслуживались американскими летчиками и механиками.

 

В Гондурасе и Никарагуа открыто шла вербовка наемников, которым платили по 300 долл. в месяц. Боевой подготовкой руко­водил полковник спецвойск США К. Стьюдер. В установленное время отряды Кастильо Армаса были сосредоточены в гондурас­ском поселке Копан (на границе с Гватемалой), где ожидали сиг­нала к вторжению23.

 

Юридические основания для интервенции против Гватемалы были получены на X Межамериканской конференции в Каракасе (март 1954 г.), куда Соединенные Штаты и латиноамериканские страны прибыли с различными целями: первые - для организации совместных действий против революционной Гватемалы, вторые - для получения дополнительной экономической помощи. Гвате­мальская делегация, которую возглавлял министр иностранных дел Г. Ториэльо, использовала трибуну в Каракасе для разоблаче­ния готовящегося империалистического заговора против неболь­шой страны, осмелившейся проводить независимую политику.

 

Однако, несмотря на активное противодействие Гватемалы, американская делегация во главе с госсекретарем Дж. Ф. Даллесом сумела провести на конференции антикоммунистическую «Кара­касскую декларацию». Под предлогом устранения «коммунисти­ческой угрозы» в Латинской Америке эта резолюция санкциони­ровала совместную интервенцию латиноамериканских стран про­тив Гватемалы. Исход голосования был в огромной степени обу­словлен экономическим и политическим давлением Соединенных Штатов, которые фактически купили голоса латиноамериканцев обещаниями предоставления помощи24.

 

К середине мая 1954 г. подготовка наемной “Армии освобож­дения” была завершена. 19 мая 1954 г. Соединенные Штаты разо­рвали дипломатические отношения с Гватемалой, а 17 июня ре­шение о начале операции против нее было принято на заседании Совета национальной безопасности США. Незадолго до этого США подписали двусторонние военные соглашения с Гондурасом и Никарагуа и направили туда крупные партии оружия, предна­значенного для наемников К. Армаса.

 

За два дня до начала вторжения государственный секретарь пригласил Трастона Мортона на совещание в Белый дом. Мортон знал о подготовляемой ЦРУ операции, поскольку ему, как по­мощнику государственного секретаря по связи с конгрессом, пришлось информировать некоторых наиболее видных сенаторов о ее подлинном характере25.

 

Как потом рассказывал Мортон, на этом совещании у Эйзен­хауэра присутствовали, кроме президента, братья Даллес, пред­ставители комитета начальников штабов и другие лица. По его словам, Эйзенхауэр спрашивал всех присутствующих: «Вы увере­ны, что операция закончится успешно?» Получив положительные ответы, Эйзенхауэр сказал: «Я готов принять любые меры, чтобы добиться успеха. Если мы потерпим неудачу, престижу Соеди­ненных Штатов будет нанесен серьезный удар»26.

 

«Ну, ребята, - сказал посол Джон Перифуа собравшимся со­трудникам в ночь на 18 июня 1954 г., - завтра мы повеселимся от души!»27 Против правительства президента Арбенса, в котором главенствовали коммунисты, начался организованный ЦРУ мя­теж. В эту ночь “Армия освобождения” Кастильо Армаса перешла границу и вторглась на территорию Гватемалы.

 

Самолеты ЦРУ разбросали над Гватемалой листовки, требую­щие немедленной отставки Арбенса и угрожающие в противном случае бомбежкой гватемальских городов. Те же угрозы сыпались из радиоэфира, в котором господствовали подпольные радиостан­ции ЦРУ. Днем самолеты прилетели вновь, обстреляли из пуле­метов военные казармы, сбросили разрывные бомбы и атаковали с бреющего полета президентский дворец. Всю последующую не­делю ежедневно совершались авианалёты, целью которых были порты, топливные резервуары, военные казармы, склады оружия, международный аэропорт, школы и жилые кварталы в городах. Зажигательными бомбами уничтожались дома мирных граждан, среди убитых и раненых были женщины и дети. В заявлении Гос­депа США, растиражированном во всех западных СМИ, говори­лась: «По имеющимся в государственном департаменте сведени­ям... происходит не что иное, как восстание гватемальцев против правительства»28.

 

Несмотря на полное превосходство в воздухе (правительство Арбенса не располагало ни одним исправным самолетом), наступ­ление наемников скоро выдохлось. В ряде столкновений с прави­тельственными войсками они потерпели поражение и были от­брошены к границе.

 

Специальные радиостанции работали на армейские гарнизоны, убеждая офицеров и солдат в тщетности сопротивления. Ра­диоборьба велась и путем передач ложных сообщений по каналам армейской связи, что создавало неразбериху в управлении вой­сками. Использовались все без исключения средства дезинформации и распространения ложных слухов. В ряде районов были про­изведены сбросы манекенов на парашютах, чтобы убедить гвате­мальцев в том, что идет массированное вторжение29.

 

Служба по связи с общественностью ЮФКО, а вслед за ней многочисленные западные СМИ тиражировали фальшивые фото­графии, на которых лежали горы обезображенных и расчленен­ных трупов - это должно было служить «доказательством зверств», якобы учиненных режимом Арбенса в отношении инакомыслящих. Эти фотографии были опубликованы во многих из­даниях в США и Латинской Америке, чтобы убедить обществен­ность в «чудовищных нарушениях прав человека» в Гватемале. Позже сотрудник службы Томас Макканн признался, что и поня­тия не имел, откуда взялись эти фото: «Они вполне могли быть жертвами путчистов или вообще погибшими во время землетря­сения; главное - их приняли, как и было задумано, за жертв коммунизма»30.

 

В том же русле официальные чиновники из Вашингтона до­кладывали о, якобы, массовых арестах оппонентов Арбенса, и жесткой цензуре по отношению к «свободной прессе», несмотря на то, что все объективные наблюдатели, побывавшие в стране, отмечали тщательное и неукоснительное соблюдение граждан­ских прав и свобод со стороны правительства Арбенса.

 

Главной целью бомбежек и дезинформации было создание у граждан впечатления, что военное сопротивление бесполезно. Это должно было создать панику среди гражданского населения и ча­сти военнослужащих, провоцируя их на выступления против Арбенса. Психологическая война шла под командованием Говарда Ханта, позднее получившего известность в ходе Уотергейтского скандала, а также Д. Филипса, новобранца в рядах ЦРУ.

 

Не все латиноамериканцы попали под влияние американской «черной пропаганды». В июне 1954 г. бурные протестные волны прокатились по меньшей мере в 11 странах региона, а правитель­ства Эквадора, Аргентины, Уругвая и Чили осудили США за «вмешательство во внутренние дела и агрессию против Гватема­лы».

 

Но американская пресса перевернула все с ног а голову. Жур­нал «Life» опубликовал статью о том, что «мировой коммунизм эффективно использует гватемальское шоу (это о кровавой драме свержения законного правительства! - Н. И.) для того, чтобы нане­сти очередной удар по США»31. «Newsweek» вторил этой статье, давая материал о том, что «Вашингтонские политики считают взрыв протестного движения в Латинской Америке показателем глубины проникновения красной угрозы на территорию западного полушария»32.

 

Правительство Гватемалы немедленно после начала переворо­та обратилось с жалобой в ООН. 21 и 22 июня гватемальский ми­нистр иностранных дел Ториельо выступил в ООН с призывом к международному сообществу положить конец агрессии. Амери­канский представитель Г. К. Лодж попытался заблокировать в Со­вете Безопасности рассмотрение вопроса о посылке комиссии для расследования событий в Гватемале, характеризуя выступления Ториельо как «очередные коммунистические маневры». Но под давлением со стороны генерального секретаря ООН Дага Хаммершельда, заседание Совбеза все же было созвано.

 

До начала голосования Лодж «поработал» с малыми странами, представленными в Совете, а Эйзенхауэр и Даллес нажали на Францию и Англию, которые собирались голосовать за резолю­цию ООН. Президент США писал госсекретарю: «Британцы ожи­дают, что мы развяжем им руки и будем поддерживать их по во­просу Кипра. А они даже не хотят поддержать нас по Гватемале! Надо задать им хороший урок!»33.

 

В итоге закулисных манипуляций, запугивания, шантажа и подкупа рассмотрение жалобы Гватемалы было заблокировано (при четырех голосах «за» и пяти против), Англия и Франция воз­держались, хотя их позиция ничего не меняла, ибо для одобрения резолюции требовалось семь голосов. Следует подчеркнуть, что советский представитель в Совете Безопасности решительно от­стаивал право гватемальского народа на помощь со стороны меж­дународного сообщества.

 

Хаммершельд был так разочарован результатами голосования и махинациями США, подрывающими по его мнению авторитет этой международной организации, что в частных разговорах гово­рил о том, что собирается подать в отставку со своего высокого поста34. В итоге США добились передачи обсуждения гватемаль­ского вопроса в органы ОАГ, где США обладали тогда правом решающего голоса.

 

Во время той же операции «Успех» ЦРУ впервые в своей ис­тории применило на практике так называемое «создание инциден­та». Самолеты «конторы» сбросили несколько бомб на террито­рии Гондураса. Правительство Гондураса тотчас же направило жалобу в ООН и ОАС, утверждая, что авианалеты были соверше­ны самолетами Гватемалы35.

 

Налицо были все признаки «пускового события» или «сфаль­сифицированного инцидента» - так мастера провокаций из ЦРУ называют теракты, которые призваны повернуть общественное мнение в нужном для США направлении, запустить цепь событий, которая приведет к реализации их целей. Соединенные Штаты не исключали и вариант непосредственного вмешательства своих во­оруженных сил в конфликт в Гватемале. Морская пехота США была переброшена из Пуэрто-Рико на Ямайку для оказания в слу­чае необходимости помощи силам вторжения. Им был отдан при­каз высадиться в Пуэрто-Барриосе, если провалится основной план переворота36. Военные корабли США с 2500 морскими пехо­тинцами на борту находились в момент вторжения в бухте Амапала, ожидая приказа о высадке в гватемальском порту Сан-Хосе.

 

Несмотря на массированную поддержку, отряды наемников Кастильо Армаса так и не смогли добиться решающего успеха. “Армия освобождения” стала использоваться “как средство дав­ления на трусливое и предательское военное руководство, стре­мившееся ускорить государственный переворот, а также для того, чтобы усилить капитулянтские позиции среди испуганной и ко­леблющейся части правительства и демократических сил”37.

 

Оказавшись перед лицом усиливающейся кампании междуна­родной солидарности с борьбой гватемальского народа и опасаясь дальнейшего роста всеобщего недовольства агрессивной полити­кой США, авторы и исполнители операции «Успех» кардинально изменили тактику. В столице Гватемалы американский посол Д. Перифуа организовал государственный переворот.

 

По его инициативе группа реакционно настроенных офицеров во главе с полковниками X. Санчесом и Э. Монсоном 25 июня предъявила президенту страны ультиматум - либо он уходит в от­ставку, либо они заключают соглашение с силами Армаса. ЦРУ и посол Перифуа напрямую подкупали высших офицеров, предла­гая им большие деньги за сотрудничество. Одному из командиров предложили 60 тысяч долларов за капитуляцию его частей. Арбенс сделал попытку создать народную милицию, вооружив граж­данских лиц, которые были готовы поддержать законного прези­дента. Однако офицеры, ответственные за охрану складов с ору­жием, отказались выдавать винтовки сторонникам Арбенса.

 

В отчаянии министр иностранных дел Ториэльо умолял амери­канского посла прекратить бомбардировки, предлагая даже возоб­новить переговоры о полной компенсации потерь компанией ЮФКО. Однако эти наивные призывы были тщетны, как и всегда в отношениях американцев со странами, объявленными «врагами»38.

 

А «Голос Освобождения» продолжал громко вещать на всю страну о быстром продвижении двух многочисленных колонн Армаса на столицу страны. Каждый час сообщалось о взятии но­вых населенных пунктов, хотя банды Армаса все еще топтались неподалеку от границы с Гондурасом. Американская дезинформа­ция с использованием мощных радиопередатчиков, подавлением правительственных источников информации, искусным созданием слухов и отсутствием точных сведений о продвижении войск про­тивника подрывали дух сопротивления у Арбенса и его сторонни­ков.

 

В условиях нарастающего нажима со стороны США и прямого саботажа со стороны командования армии X. Арбенс принял ре­шение о своей отставке. 27 июня 1954 г. он подписал документ, по которому власть в стране переходила в руки командующего во­оруженными силами полковника К. Э. Диаса. Арбенс согласился уйти со своего поста, но потребовал от начальника штаба воору­женных сил полковника К. Диаса не идти ни на какие переговоры с Кастильо Армасом.

 

Официальный представитель ЦРУ Э. Хоббинг, который при­был в Гватемалу, чтобы «помочь» новым властям в принятии но­вой конституции сразу же заявил Диасу, что тот «совершил боль­шую ошибку, встав во главе правительства». Посол Перифуа по­требовал от Диаса, чтобы тот во всем подчинился Кастильо Армасу. Более того, во время встречи он вручил гватемальцу длинный список деятелей, которых надо было расстрелять в течение 24 часов39. Хотя Диас никогда не симпатизировал коммунистам, он от­казался и от первого, и от второго требования американского посла40.

 

Перуфуа послал прямым текстом телеграмму в штаб-квартиру ЦРУ во Флориде: « Нас надули. БОМБИТЕ!» И через несколько часов самолеты ЦРУ взлетели с аэродрома в Гондурасе, разбом­били военную базу гватемальской армии и сравняли с землей единственную оставшуюся в стране государственную радиостанцию. В итоге путь Кастильо Армаса к власти был окончательно расчищен. Во главе новой хунты был поставлен полковник Э. Монсон.

 

Вскоре между Э. Монсоном и Кастильо Армасом возник кон­фликт по вопросу вхождения '''Армии освобождения” в регуляр­ную армию. К тому же оба они претендовали на руководство хун­той. Вновь решающее слово осталось за Перифуа, который 1 июля организовал в столице Сальвадора встречу между Э. Монсоном и Кастильо Армасом и буквально продиктовал им условия совмест­ного соглашения. 3 июля 1954 г. отряды Кастильо Армаса вступи­ли в столицу Гватемалы. Через некоторое время он, устранив Э. Монсона, провозгласил себя президентом страны. Соединенные Штаты первыми признали его правительство41.

 

30 июня Даллес произнес речь, которую можно считать одним из самых ярких образчиков ораторского искусства Холодной Войны: «События в Гватемале полностью обнажили преступную цель Кремля, состоящую в разрушении межамериканской систе­мы. Установив контроль над массовыми организациями, комму­нисты захватили в свои руки официальную прессу и государ­ственное радио Гватемалы. Они господствовали в организациях по социальному обеспечению и защите, проводили в жизнь пре­ступную аграрную реформу, навязывали свои планы конгрессу и президенту. Арбенс стал марионеткой в руках коммунистических лидеров. Гватемальский режим пользовался полной поддержкой Советской России. Но это недопустимое положение было исправ­лено самим гватемальским народом!»42.

 

Для публичных нужд пригодилась и ложь, которую озвучил Джон Перифуа на заседании комиссии конгресса США: «Моя роль в Гватемале до революции 1954 г. состояла лишь в беспри­страстной дипломатической экспертизе. Революция, свергнувшая правительство Арбенса, была подготовлена и инициирована теми гватемальцами, которые восстали против политики правительства, направляемого коммунистами, и его безжалостного гнета»43.

 

Свержение правительства X. Арбенса означало поражение ре­формистского курса и восстановление в стране политического, социального и экономического господства полуфеодальной оли­гархии и империализма. В Гватемале был развязан контрреволю­ционный террор. Более 10 тысяч человек было уничтожено, 8 ты­сяч были заключены в тюрьмы и концлагеря.

 

Были запрещены политические партии, за исключением крайне правых, распущены все профсоюзные организации трудящихся, объединения крестьян.

 

В июле десятки тысяч граждан были арестованы по подозре­нию в «коммунистической деятельности». После жесточайших пыток многих из них расстреляли. В августе по рекомендации американских «советников» был принят закон, согласно которому власти могли объявить любого гватемальца «коммунистом», без права какого-либо оправдания. За четыре месяца набралось 72 ты­сячи таких «коммунистов», и официальная «комиссия по борьбе с коммунизмом» намеревалась довести их численность до 200 тысяч44.

 

Дж. Ф. Даллес, настаивал на том, чтобы «все гватемальские коммунисты были уничтожены»45. В телеграмме послу Перифуа он требовал, чтобы новое гватемальское правительство захваты­вало даже тех граждан, которые нашли убежище в иностранных посольствах под предлогом того, что они совершили не политиче­ские, а «уголовные преступления», а также что они являются «агентами Кремля, работающими под прикрытием».

 

Аграрную реформу после переворота сразу же отменили, все «экспроприации» земли в пользу крестьян были признаны неза­конными. Латифундисты получили обратно более 300 тыс. га зем­ли. Правительство К. Армаса отменило Конституцию 1945 г. и большинство революционных законов, распустило Национальный конгресс, отменило право голоса для неграмотных. Одним ударом 70 процентов населения Гватемалы, почти все индейцы, были ли­шены избирательных прав.

 

Американские компании возвратили себе прежние и приобре­ли новые привилегии. ЮФКО не только вернула все принадле­жавшие ей земли, но и добилась запрета на профсоюзную дея­тельность. За три года пребывания у власти Кастильо Армаса США предоставили его правительству помощь в размере 79,8 млн. долл.46.

 

Главной причиной свержения правительства X. Арбенса была политика США, массированные усилия мощнейшего государства по свержению законного правительства Арбенса. Из внутренних причин можно отметить фактическую измену национальной бур­жуазии, которая не осмелилась нанести решительный удар по американским монополиям, проамериканским олигархам и лати­фундистам, измену верхушки армии, а также недостаточные уси­лия по мобилизации народных масс на защиту демократических завоеваний.

 

Операция «Успех» стала классической в арсенале борьбы мо­нополий и реакционных политических кругов США против рево­люционного и национально-освободительного движения. Сверже­ние правительства Арбенса, интервенцию против небольшой страны президент США Д. Эйзенхауэр и госсекретарь Дж. Ф. Даллес именовали “славной победой”. Хотя позже, когда Эйзенхауэру пришлось писать о Гватемале в своих мемуарах, экс-президент предпочел избрать позицию откровенной лжи: «Моя администра­ция имела не имела ровным счетом никакого прямого отношения к этому перевороту»47.

 

26 июля 1957 г. Кастильо Армас был убит одним из своих охранников. Его смерть не повлекла за собой серьезных сдвигов во внутриполитической обстановке. С помощью подлога на выбо­рах 1957 г. к власти пришло реакционное правительство М. Идигораса Фуэнтеса, начавшее новую кампанию террора против демократических сил.

 

Резня после этого продолжалась полвека и, даже по скромным подсчетам официальной статистики, привела к гибели более 200 тысяч гватемальцев. Итог мрачным десятилетиям со времени пе­реворота 1954 г. подвел в 2011 г. президент страны Альваро Ко­лом, который устроил в своей резиденции прием по случаю наци­онального праздника, 67-й годовщины Дня революции (20 октяб­ря 1944 г.) (на приеме присутствовал сын экс-президента Хакобо Арбенс). Колом заявил, что свержение Арбенса было "преступле­нием против гватемальского общества, совершенным ЦРУ и гва­темальцами с преступными намерениями". «Это было преступле­ние и против Арбенса, и против Гватемалы, - продолжал Колом, - ведь тот день изменил историю страны, и мы до сих пор не смогли оправиться от его последствий». Как глава государства, гарант конституции и верховный главнокомандующий президент страны принес официальные извинения семье Арбенса48.

 

Примечания

 

1. New York Times.- N.Y. - 6.12.1995.
2. Кубышкин А. И. Гватемальская революция 1944—1954 годов. - Саратов: Издательство СГУ, 1987.
3. Garcia J. M. Reforma agraria de Arbenz en Guatemala. - Madrid: Ediciones Cultura Hispanica, Instituto de Cooperacion Iberoamericana, 1987. - P. 136­138.
4. Pearson N. Guatemala: The Peasant Union Movement,1944-1954 // Landsberger H. A. (ed) Latin American Peasant Movements. - Ithaca: Cornell Uni­versity Press, 1969. - P. 350.
5. Arandi R. Piedra-Santa El petroleo en Guatemala: aspectos historicos, importancia economica, efectos polfficos-sociales, perspectivas para el futuro. - Guatemala: Universidad de San Carlos de Guatemala, 2003. - P.3.
6. Barnet R. Intervention and Revolution. - Cleveland: World, 1968. - P. 230.
7. Stanley D. K. For the record: the United Fruit Company's sixty-six years in Guatemala. - Maplewood (N.J.): Editorial Antigua, 2000. - Р. 143.
8. Gleijeses P. Shattered Hope: The Guatemalan Revolution and the United States. 1944—1954. - Princeton: Princeton University Press, 1991. - P. 58.
9. Ториэльо Г. Гватемала: революция и контрреволюция. - М.: Прогресс, 1983. - С. 142.
10. Keen B., Haynes K. A History of Latin America. V.2. - Boston: Wardsworth, 2012, P. 454.
11. Маккен Т. Американская компания: Трагедия “Юнайтед фрут”. - М.: Прогресс, 1979. - С. 76-86.
12. Garcia Alvarez M. Lideres politicos del siglo XX en America Latina. - San­tiago de Chile: LOM Ediciones, 2007. - P. 352
13. Cockcroft J. D. America Latina y Estados Unidos: historia y polffica pais por pais. - Mexico: Siglo XXI Editores, 2001. - P. 167; Страны Центральной Америки: Тенденции экономического и социально-политического разви­тия. - М.: Наука, 1986. - С. 54-55.
14. McPherson A. L. Intimate Ties, Bitter Struggles: The United States and Lat­in America Since 1945. - Washington: Potomac Books Inc., 2006. - P. 37.
15. Blasier С. The Hovering Giant: US Responses to the Revolutionary Changes in Latin America. - Pittsburg: University of Pittsburgh Press, 1985. - P. 163.
16. Blum W. Killing Hope: US Military and CIA Interventions Since World War II. - London: ZED Books Ltd., 2003. - P. 77
17. Cullather N. Secret History: The CIA’s Classified Account of Its Operations in Guatemala. 1952-1954. - Stanford (CA): Stanford University Press, 2006. - P. 17-20.
18. Gunn T. J. Spiritual Weapons: The Cold War and the Forging of an Ameri­can National Religion. - Westport (CT): Greenwood Publishing Group, 2008. - P. 257.
19. Gunn T. J. Spiritual Weapons. - P. 167.
20. Time. 8.02.1954
21. Gleijeses P. Shattered Hope. - P. 225-227.
22. Holly S. K., Patterson D.S. Foreign relations of the United States,1952- 1954: Guatemala. -Washington: United States Government Printing Office, 2009. - P. 245.
23. Studies in Crisis Behavior // Ed. by M. Brecher. - New Brunswick (NJ): Transaction Books, Rutgers, 1978. - P. 85
24. Valdes-Ugalde J. L. Estados Unidos, intervencion y poder mesianico: la Guerra Fria en Guatemala, 1954. - Mexico: Universidad Nacional Autonoma de Mexico, 2007. - P. 294-295.
25. Immerman R. H. The CIA in Guatemala: The Foreign Policy of Intervention. - Austin (Texas): University of Texas Press, 2010. - P. 261.
26. Schlesinger S., Kinzer S., Coatsworth J. H., Nuccio R. A. Bitter Fruit: The Story of the American Coup in Guatemala. - Harvard: Harvard University, David Rockefeller Center for Latin American Studies, 2008. - P. 240-247.
27. Cullather N. Secret History. - P. 211.
28. Kinzer S. Overthrow: America's Century of Regime Change from Hawaii to Iraq. - N.Y.: Times Books, 2007. - P. 333; Streeter S.M. Managing the Coun­terrevolution: The United States and Guatemala, 1954-1961. - Indianopolis (Ohio): Ohio University Press, 2000. - P. 232.
29. Gleijeses P. Shattered Hope. - P. 342-343.
30. McCann T. P. An American Company: The Tragedy of United Fruit. - N.Y.: Crown Publishers, 1976. -P. 60.
31. Life. 5.07.1954.
32. Newsweek. 5.07.1954.
33. Schlesinger S., Kinzer S., Coatsworth J. H., Nuccio R. A. Bitter Fruit. - 181.
34. Urquhart B. Hammarskjold. - N.Y.: Norton, 1972. - P. 91-94.
35. Schlesinger S., Kinzer S., Coatsworth J.H., Nuccio R.A. Bitter Fruit.- 175.
36. Kinzer S. Overthrow. - Р. 226.
37. Bailey N. Latin America in World Politics. - New Jersey: Walker, 1967. - P. 97.
38. Handy J. Gift of the Devil: A History of Guatemala. - N.Y.: Between the Lines, 1984. - Р. 302.
39. Toriello G. La Batalla de Guatemala. - Guatemala: Editorial Universitaria, Universidad de San Carlos de Guatemala, 1955. - P. 189.
40. Zarate J. C. Forging democracy: a comparative study of the effects of U.S. foreign policy on Central American democratization. - N.Y.: University Press of America, 1994. - P. 60.
41. Gleijeses P. Shattered Hope. - P. 357.
42. New York Times. 1.07.1954.
43. Statement before the Subcommittee on Latin America, House Select Com­mittee on Communist Aggression, 8 October 1954 // Department of State Bul­letin, 8.11.1954. - Washington: United States Government Printing Office, 1954. - P. 690.
44. Gerassi J. The Great Fear in Latin America. - N.Y.: Collier Books, 1973. - Р.183.
45. Wise D., Ross T. B. The Invisible Government. - N.Y.: Mayflower Books, 1968. - P. 194-195
46. U.S. News and World Report. 10.12.1957.
47. Eisenhower D. D. Mandate for Change, 1953-1956: The White House Years. - N.Y.: Doubleday, 1963. - P. 425.
48. El siglo 21. - Guatemala. - 21.10.2011; Prensa Libre. - Guatemala. - 21.10.2011.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Ударить мечом с коня - легко без руки остаться. Этому как раз учиться надо. Видимо, поэтому сильного распространения мечи на фронтире и не получили. Но все же есть свидетельства, что у индейцев мечи бытовали. 
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Я просто к тому, что про тимуков и чинуков Стукалин и не писал - это Флорида и Орегон. Это не его эпоха и не его регион. А апачи конца 17 и 18 века - "не совсем его эпоха и географическая периферия его интереса", как-то так.    Так "владеть" - понятие растяжимое. Хряпнуть по голове - особого умения не надо, благо деревянные мечи-дубинки, временами - довольно большие, в регионе использовали. А фехтовать... Хорошо фехтовать и в Европе-то мало кто умел.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Просто еще стоит отметить, что владение длинным клинком - это надо реально уметь.  Правда, на испанском фронтире было изрядное количество метисов (у тумы - бисовы думы), которые могли научить местное население владеть кавалерийским мечом. Чинуки здесь только для того, чтобы показать, что, помимо красивых, оправленных в серебро, вещей (это могло быть и для понтов племенной верхушки) индейцы брали и обычные мечи. А культура тут не причем - просто индейцы, независимо от условий обитания и ХКТ, могли применять длинные клинки.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Это говорит только об одном - нельзя абсолютизировать. Хотя я подозреваю, что шкуры Сегессера - это может быть и заказуха (особенно в отношении французов), даже "я художник, я так вижу" (в отношении конных латников). Но свидетельства от Джонса - это интересно и без иконографии, но вполне однозначно.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      У Стукалина, все-таки, имеет смысл делать скидку на регион и эпоху. Великие Равнины, преимущественно - не ранее самого конца 18 века. При этом север с черноногими и сиу его интересует куда как больше, чем команчи, не говоря об апачах и ютах. Помянутые чинуки - это культуры северо-запада. Апачи и  тимуки имели контакты с испанцами (и не только с ними) с 17 и 16 века, соответственно. Это обитатели "испанского пограничья".Те же сиу на Равнины только в самом конце 18 века выкатились. На северных равнинах металлические наконечники для стрел - это конец 18 века, о чем тот же Стукалин пишет. Лошади и ружья там тоже вторая половина 18 века. А дальше... Ни для американских регуляров, ни для жителей фронтира длинномерный холодняк в 19-м веке, в общем, не был особо характерен. А те же томагавки индейцы с удовольствием покупали и использовали.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Гонионский С. А. Гаитянская трагедия
      Автор: Saygo
      Гонионский С. А. Гаитянская трагедия // Вопросы истории. - 1973. - № 7. - С. 112-127.
      Однажды английский король Георг III попросил одного из адмиралов описать, как выглядит остров Гаити. Адмирал взял лист бумаги, скомкал его и, бросив на стол, сказал: "Сэр, вот на что похож Гаити: откуда ни посмотри, горы, горы..."1. Гаити, то есть "землей высоких гор", назвали свой остров его коренные обитатели - индейцы (горы занимают 2/3 его территории); в западной части острова расположена ныне небольшая республика Гаити, о которой здесь и идет речь. 90 % ее 5-миллионного населения - негры, остальные преимущественно мулаты. По контурам своим она напоминает разинутую пасть крокодила, обращенную в сторону Кубы, лежащей всего в сотне километров. Гаити - отсталая аграрная страна. В сельском хозяйстве ее занято более 80 % населения. Основные экспортные культуры - кофе, сахарный тростник, сизаль, хлопок, бананы, какао. Промышленность только зарождается. Недра страны изучены мало. Мексиканский журнал следующим образом характеризует Гаити: "Эта маленькая страна - одна из самых несчастных на нашей планете. Ее история - сплошные военные перевороты. Она неоднократно была оккупирована иностранными державами. В Гаити никогда не было демократии; все ее правители, а некоторым из них удавалось удержаться у власти лишь несколько месяцев, в той или иной степени были диктаторами. Гаити никогда не знала процветания. Уровень жизни гаитянского народа, пожалуй, самый низкий на земном шаре"2.
      Гаити была первой республикой Западного полушария, провозгласившей свою независимость (1 января 1804 г.). Первую революцию в Латинской Америке совершили гаитянские негры-рабы. Она уничтожила там рабство и положила начало гаитянской нации. События в Гаити потрясли в то время колониальный мир. Под их влиянием восстали рабы в английских, испанских, французских, голландских и португальских колониях в Америке. Своеобразие этой революции состояло в том, что борьба против рабства органически переплелась в Гаити с борьбой за независимость, против колонизаторов, интервентов и с борьбой негров за землю. Видный общественный деятель международного рабочего и коммунистического движения У. Фостер так характеризовал это восстание: "Революция в Гаити была первой революцией в Латинской Америке; она же была первой революцией, уничтожившей рабство; она была единственным вполне успешным восстанием рабов. В истории Америки это был единственный случай, когда население острова собственными руками завоевало свою свободу... Революция в Гаити является одним из величайших событий во всей истории негритянского народа"3.
      В последующие годы борьба за власть между соперничавшими кликами и постоянное вмешательство США наложили особый отпечаток на судьбу гаитянского народа. Вооруженные силы США не однажды побывали на этом острове. С1847 по 1915 г. военные корабли США под предлогом "поддержания порядка" и "защиты имущества американцев" появлялись в бухте Порт-о-Пренса более 20 раз. В течение 19 лет (с 1915 по 1934 г.) США оккупировали страну4. Их контроль над политической и экономической жизнью Гаити продолжается и по сей день. Несчастья гаитянского народа коренятся в первую очередь в полуколониальном положении страны, в присутствии крупных частных компаний, для которых Гаити - лишь место для особо выгодных капиталовложений. Рабочая сила там исключительно дешева, налоговые льготы для империалистов неисчислимы, свобода действий для них неограниченна.

      Франсуа Дювалье (Папа Док)

      Барбо

      Жан-Клод Дювалье (Бэби Док)








      Свергнутый в 1986 году и бежавший во Францию Жан-Клод Дювалье возвращается на Гаити, 2011 год
      Политическая неустойчивость, частая смена правительств, полное безразличие правящей касты к судьбам страны и господство американских монополий привели к застою экономики, к обнищанию большинства населения. Правители всех мастей - короли, президенты и диктаторы-генералы, возглавлявшие Гаити, были заняты борьбой за власть и меньше всего думали о народе. С 1843 по 1915 г. в Гаити сменилось 22 главы государства. Из них лишь один пробыл у власти срок, предусмотренный конституцией; трое умерли на посту; один был сожжен вместе со своим дворцом; один отравлен; один растерзан толпой; один "вовремя" подал в отставку; остальные 14 были свергнуты в результате заговоров или военных переворотов. Но самое мрачное время в истории Гаити приходится на 1957-1971 гг. - период господства Франсуа Дювалье, установившего диктатуру фашистского типа. Впрочем, "дювальеризм" продолжается и поныне: в апреле 1971 г. 19-летний отпрыск скончавшегося диктатора Жан-Клод Дювалье стал пожизненным президентом Гаити.
      1. Начало кровавой карьеры
      Ф. Дювалье родился в 1907 году. После окончания в 1932 г. медицинского факультета Гаитянского университета он устроился помощником начальника медицинской службы оккупационных сил США. В 1934 г., когда морская пехота США была вынуждена покинуть Гаити, Дювалье остался не у дел и занялся врачебной практикой в деревне. Но с 1940 г. он снова работал сотрудником санитарной миссии США, которая в 1944 г. направила его в Мичиганский университет для изучения американской системы здравоохранения. В 1946-1947 гг. Дювалье был министром здравоохранения Гаити, а с 1950 г. - снова сотрудником миссии США, формально занимавшейся вопросами здравоохранения. В сентябре 1956 г. он выдвинул свою кандидатуру на пост президента. Его поддержали армия и США. В обстановке разнузданного террора, под недремлющим оком полицейских, стоявших возле урн с автоматами наперевес, 22 сентября 1957 г. состоялись президентские и парламентские выборы, проходившие под контролем начальника генерального штаба армии генерала Кебро. Вновь избранный парламент почти полностью (а сенат - целиком) состоял из сторонников Дювалье.
      Гаитяне - народ остроумный, они любят давать меткие прозвища, особенно своим правителям. Дювалье "упредил" соотечественников: не желая, чтобы прозвище пришло "снизу", он в погоне за популярностью избрал его сам: "папа Док". 22 октября 1957 г. Дювалье вступил на пост президента Гаити. Он начал с того, что щедро наградил генерала Кебро и назначил его главнокомандующим армией на двойной срок (не на полагавшиеся 3, а на 6 лет)5. Своего человека К. Барбо Дювалье поставил во главе тайной полиции и сразу же приступил к "перетряхиванию" государственного аппарата. Вскоре на официальных постах сидели только доверенные лица нового президента. Первый год пребывания Дювалье у власти был ознаменован массовыми политическими процессами над действительными и мнимыми противниками режима. Но в тот год еще бывали случаи, когда арестованных освобождали. Многие политические деятели вынуждены были эмигрировать из страны.
      Дювалье установил слежку и за своими сторонниками. А его соперники - кандидаты на президентский пост - спаслись бегством. Дорвавшись до власти, он начал осуществлять давно задуманную акцию: физическое истребление всех своих истинных либо потенциальных противников. Шеф террористических банд Барбо как-то признался, что получил от президента приказ "убивать ежегодно по 300 человек". С той же неуемной мстительностью поступал новый правитель с каждой независимой газетой. Директора и издатели 7 ведущих органов печати Гаити были заключены в тюрьмы и подвергнуты пыткам. В дома "подозрительных лиц" и в помещения, где располагались оппозиционные организации, по ночам врывались подручные Дювалье - молодчики в масках или в темных очках, в синих рубашках или в длинных балахонах с капюшонами, по повадкам напоминавшие эсэсовцев.
      В народе их стали называть "тонтон-макуты", что в переводе с креоля означает "привидения", "оборотни", "упыри". В тонтон-макуты шли деклассированные элементы, уголовники, размотавшие отцовское наследство сынки богатых родителей, сержанты, которым пообещали офицерское звание. Рядовые тонтон-макуты жалованья не получали и добывали себе деньги вымогательством, насилием и грабежом. В их обязанности входило собирать налоги, взимать всякого рода поборы, вылавливать лиц, подозреваемых в антипатии к Дювалье, и расправляться с ними. "Тонтон-макут не только наемник и убийца, но и сам при этом раб. Власть свою он получил от "папы Дока", чтобы его защищать и быть от него в полной зависимости. Такова заповедь, согласно которой живет и действует каждый тонтон-макут, будь он министр или рядовой агент"6, - эти слова принадлежат известному гаитянскому ученому Ж. Пьеру-Шарлю, автору книги "Гаити. Рентген диктатуры". Точных сведений о численности тонтон-макутов нет. По данным американского энциклопедического ежегодника за 1969 г., их было 10 тыс.7, а в действительности, по-видимому, намного больше: 10 тыс. - это только те, кто носил форму. По мнению чилийского журнала, их насчитывалось 25 тысяч8. К тому же Дювалье располагал 5-тысячной регулярной армией и 7 тыс. полицейских, составлявших личную охрану диктатора.
      На Гаити установился режим произвола и жестокого террора, запрещены все политические партии, закрыты прогрессивные издания. Дювалье распустил профсоюзные и студенческие организации, а в суды назначил своих ставленников. Он выслал из страны священников, не желавших прославлять его режим. Ежедневно ответственные чины тайной полиции являлись к президенту с донесениями, и он лично решал, за кем нужно следить, кого арестовать, кого уничтожить. Дювалье был всегда не прочь пополнить наличными свой сейф. В "президентский фонд", существовавший помимо государственной казны, ежегодно поступало около 3 млн. долл, в форме косвенных налогов на табак, спички и иные статьи монопольной торговли. Вооруженные автоматами "привидения" взимали до 300 долл, ежемесячно с каждого предприятия в качестве "добровольных" пожертвований в фонд "экономического освобождения Гаити", созданный для личных нужд Дювалье.
      12    марта 1958 г. главнокомандующий гаитянской армией генерал Кебро, направляясь в г. Петионвилль, услышал 13 залпов артиллерийского салюта. Это могло означать лишь одно: назначен новый главнокомандующий. Кебро так это и понял и изменил маршрут: вместо Петионвилля отправился в посольство Доминиканской республики. Чтобы не портить отношений с соседом, доминиканским диктатором Трухильо, Дювалье ограничился тем, что выслал Кебро из Гаити в качестве своего посла в Ватикан. Так он избавился от человека, который обеспечил ему президентский пост: "великодушно" назначенный главнокомандующим на 6-летний срок, Кебро продержался на этом посту 6 месяцев9.
      30 апреля 1958 г. в пригороде столицы Порт-о-Пренс взорвалось несколько бомб: то был первый заговор против диктатора. Дювалье принял ответные меры: 2 мая созвал парламент, который объявил чрезвычайное положение в стране и наделил президента особыми полномочиями. Террор резко усилился, остатки оппозиции были разгромлены. Тюрьмы не вмещали арестованных. 29 июля того же года небольшая группа гаитян, преимущественно бывших офицеров, высадилась на Гаити. Смельчаки прибыли в столицу, надеясь захватить власть. Дювалье настолько перепугался, что упаковал чемоданы и был готов укрыться с семьей в посольстве Колумбии10. Но на следующий день группа мятежников была ликвидирована. Оправившись от испуга, Дювалье создал специальную дворцовую охрану под личным командованием, учредил "народную" милицию и легализировал банды тонтон-макутов. Поступавшее из США оружие он сосредоточил в подвалах президентского дворца. Построенный еще в 1918 г., он превратился в военный арсенал и камеру пыток, которую Дювалье называл "косметическим кабинетом" (одна из деталей ее оборудования - "человековыжималка": ящик-гроб, утыканный изнутри лезвиями стилетов). Одновременно Дювалье произвел основательную чистку офицерского состава армии, уволил в отставку 17 полковников и генерала, а на освободившиеся места назначил молодых, преданных ему тонтон-макутов. Главнокомандующим стал полковник П. Мерсерон, произведенный в генералы.
      2. Дювальистская "революция" и ее доктрины
      Имя Дювалье сопровождалось громкими и претенциозными титулами. Безудержная демагогия была одним из основных средств, с помощью которых диктатор держал в узде народные массы. Среди лозунгов дювальистской "революции" фигурировал и такой, как "Власть - неграм!", означавший призыв к перераспределению богатств и создание негритянской олигархии за счет помещиков и капиталистов-мулатов. Дювалье подчеркивал, что африканская культура настолько отлична от других культур, что для белого человека "непостижима". Эту идею он отстаивал в книге, которую опубликовал в 1958 г. в соавторстве с неким Л. Дени. Книжонка "Борьба классов в истории Гаити", пронизанная социальной демагогией, проповедует "черный расизм". Один из создателей Гаитянской коммунистической партии, выдающийся писатель и этнограф Ж. Румен с глубокой проницательностью исследовал проблемы национальной культуры, обычаи и традиции гаитянского народа. Он беспощадно критиковал расистские теории, с марксистских позиций анализировал важнейшие проблемы Гаити, подверг жестокой критике дювальеризм"11.
      Дювалье всячески разжигал расовую ненависть. Расистская пропаганда, цвет кожи при Дювалье стали на Гаити официальной идеологической проблемой номер один. Другой "принцип" Дювалье состоял в том, что при "папе Доке" якобы может взобраться на вершину социальной лестницы любой человек из низов. Но, как правило, министрами, членами высшего законодательного и судебного органов, руководителями аппарата подавления, дипломатами становились представители имущих классов. 40% таких постов занимают в Гаити помещики и представители посреднической буржуазии, 30% - профессиональные политики, выходцы из средних и высших классов, 10% - коммерсанты иностранного происхождения и представители компрадорской буржуазии, 3% - представители интеллигенции, 2% - представители промышленной буржуазии12.
      Идеологической основой дювальистской "революции", или, как назвал ее сам Дювалье, доктрины "новой Гаити", является оголтелый антикоммунизм. "Антикоммунизм, - пишет Ж. Пьер-Шарль, - постоянная и характерная черта правления Дювалье, хотя иногда он и пытался замаскировать его при помощи лжи и демагогии". Когда отношения Дювалье с США несколько ухудшились, главным его доводом, с помощью которого он хотел доказать, что необходимо оставить его на посту президента, был следующий: "Пусть американцы не забывают, что Гаити - оплот антикоммунизма в Западном полушарии". В одной из секретных инструкций, разосланных им своим послам, диктатор откровенно подчеркивал, что "правительство Франсуа Дювалье - решительно антикоммунистическое"13.
      Дювалье ловко спекулировал на невежестве крестьянских масс Гаити; он объявил себя "помазанником африканских богов", "гаитянским мессией". Среди гаитян широко распространен старинный языческий культ воду ("воду" по-дагомейски значит дух, божество). Возникший на основе древних ритуалов Африки, передаваемых из поколения в поколение вывезенными оттуда рабами, этот синкретический культ увековечил привязанность к потерянной родине и по-своему выражал смутную надежду на освобождение. Религия воду не только отражает множество африканских мифов, она - результат соприкосновения африканских религий с католической. Божества лоа - это те же католические святые. В целом же культ воду - довольно сложная система мистических обрядов, включающая черную магию, колдовство, веру в злых духов и жертвоприношения. В истории Гаити, особенно в колониальный период, воду иногда играл в какой-то мере положительную роль, поскольку служил тем связующим звеном, которое хотя бы таким способом объединяло на первых порах разноплеменных черных невольников. Однако впоследствии гаитянские тираны ловко спекулировали на наивных верованиях тружеников, на той консервативной, отвлекающей роли, какую всегда и везде играла и играет всякая религия. Использовал это и Дювалье. Он имел обыкновение молиться богам воду, сидя в ванне со шляпой на голове, и раз в году спал на могиле основателя гаитянской нации Дессалина, чтобы "пообщаться с его душой". Социальную базу власти Дювалье составляли крупные помещики, связанная с иностранным капиталом торговая буржуазия и занимавшие некоторые посты в государственном аппарате мелкие буржуа - верные слуги крупных помещиков и иностранного капитала. Эта социальная верхушка составляет всего 2% населения Гаити. В силу слабого экономического развития страны промышленный пролетариат крайне малочислен. Несмотря на невероятно низкий уровень жизни, полное отсутствие политических прав и поголовную неграмотность, крестьяне доныне создают производительную основу существования республики Гаити14.
      3. Закадычный друг империалистов
      В тревожные предвыборные месяцы 1957 г. государственный департамент опасался за пост гаитянского президента. Между Дювалье и послом США Дж. Дрю установилось полное взаимопонимание. 18 мая 1958 г. в Гаити прибыла группа офицеров морской пехоты во главе с генерал-майором Дж. Риели, прослужившим в свое время б лет в составе оккупационных войск США в Гаити. 22 августа было опубликовано американо-гаитянское коммюнике, сообщавшее, что отношения между двумя странами никогда не были столь хорошими и что в дальнейшем они будут укрепляться, в подтверждение чего еще до конца августа Дювалье получил от США 400 тыс. долларов. Затем в Гаити прибыла миссия морской пехоты США под командованием майора Дж. Брекенриджа, а Дювалье стал получать из США оружие, самолеты, танки. В январе 1959 г. на острове обосновалась многочисленная постоянная миссия морской пехоты США во главе с полковником Р. Д. Хейнлом с заданием поддерживать режим Дювалье15. Членов этой миссии в Гаити стали называть "белыми тонтон-макутами".
      Очень скоро США подтвердили свое расположение к Дювалье: миссия Хейнла занялась боевой подготовкой армии и тонтон-макутов. 6 марта 1959 г. Дювалье объявил, что США предоставили Гаити неограниченную помощь: "Гаитяно-американские отношения под лозунгом самого широкого и всеобъемлющего сотрудничества вступили в новую фазу исторического динамизма"16. 30 августа того же года в Гаити в очередной раз высадилась группа противников Дювалье. Узнав об этом, Хейнл в сопровождении начальника тонтон-макутов вылетел на вертолете военно-морских сил США к месту высадки, чтобы ознакомиться с обстановкой, и по плану, им разработанному, повстанцы были разбиты.
      В течение 1959 г. США ассигновали Гаити 7 млн. долларов. Большую часть этой суммы израсходовал на личные нужды сам Дювалье. Но этого ему было мало, и он искал способ получить еще больше. В мае I960 г. состоялся конгресс Национального союза гаитянских студентов - одной из уцелевших общественных организаций Гаити. Студенты резко выступали против действий империалистов, вмешивавшихся во внутренние дела Гаити. Чтобы повернуть острие критики в нужное ему русло, Дювалье без обиняков заявил на конгрессе, что, если США не увеличат помощь Гаити, он будет вынужден обратиться за помощью к коммунистам17. "Угроза" подействовала: США увеличили на 25% квоту на покупку гаитянского сахара. Американский посол в ноте от 5 июля I960 г. сообщал Дювалье, что с 1950 по I960 г. США "подарили" Гаити 40,6 млн. долл., из которых 21,4 млн. были переданы непосредственно президенту. Диктатор, не привыкший к столь явным претензиям, "обиделся", и 16 июля 1960 г. Дрю был отозван. В октябре правительство США объявило о поставках оружия Гаити; в ноябре прибыл новый посол США Р. Ньюбегин18.
      7 апреля 1961 г. Дювалье распустил парламент, избранный на 6 лет, а 22 апреля провел "выборы" в новый, однопалатный. Солдаты конвоировали избирателей к урнам; все потенциальные противники Дювалье были брошены в тюрьмы; имели место случаи, когда тонтон-макуты тащили к урнам и заставляли голосовать зазевавшихся иностранных туристов. В исходе таких выборов можно было не сомневаться. Если в старом парламенте фигурировали 3 представителя оппозиции, то все 58 новых депутатов были открытыми ставленниками Дювалье. Досрочные выборы диктатор провел не потому, что парламент играл какую-то роль, а для осуществления своего плана. На бюллетенях по выборам в парламент была сделана приписка: "доктор Франсуа Дювалье - президент". После подсчета голосов было объявлено, что поскольку в бюллетенях фигурировало имя Дювалье, то гаитяне переизбрали его на новый 6-летний срок. У Дювалье оставалось еще 2 года от прежнего срока президентских полномочий, начавшегося в 1957 г., но диктатор спешил. Даже "New York Times" вынуждена была признать, что "история Латинской Америки знает много фальсифицированных выборов, но она еще никогда не видела таких возмутительных махинаций, какие имели место в Гаити"19.
      22 мая 1961 г. Дювалье принес присягу. Однако его радужное настроение было омрачено: неделю спустя был убит Трухильо, в Доминиканской республике поднялась мощная волна протеста против диктатуры. Все более сказывалось влияние кубинской революции, вызвавшей подъем национально-освободительной борьбы на всем латиноамериканском континенте. Кроме того, Вашингтону не понравилось, что Дювалье пытается шантажировать государственный департамент: на межамериканском совещании в Пунта-дель-Эсте (Уругвай) в августе 1961 г. министр иностранных дел Гаити Р. Чалмерс при окончательном утверждении протокола совещания буквально продал США свой голос. Газета "New York Times" писала, что за поддержку позиции США в Организации американских государств (ОАГ) Гаити требует ежегодной компенсации в размере 12,5 млн. долларов20. Но главным фактором охлаждения гаитяно-американских отношений явилось повсеместное осуждение диктатуры Дювалье и рост возмущения в Гаити.
      Новый президент США Дж. Кеннеди, выступивший с программой "Союз ради прогресса", внешне занял выжидательную позицию в отношении Дювалье. Открытая дружба с кровавым диктатором компрометировала Вашингтон. В ноябре 1961 г. посол США Ньюбегин был отозван, его сменил Р. Торстон, который в начале 1962 г. заявил о предоставлении Гаити 25 млн. долл, в виде "помощи". Гаитянский правитель реагировал на это следующим образом. На совещании министров иностранных дел стран - членов ОАГ в Пунта-дель-Эсте США поставили своей целью исключить из этого сообщества Кубу; не хватило одного голоса, "выручил" делегат Гаити. Об этой услуге со стороны Дювалье свидетельствует опубликованная американским журналом пародийная запись из книги расходов государственного секретаря США Д. Раска: "Завтрак - 2,85, такси - 6,90. Обед с делегацией Гаити - 30 миллионов долларов"21. Вскоре с "визитом вежливости" в Гаити прибыл глава южного командования США генерал Мира. Он посетил Дювалье в сопровождении Хейнла и Торстона22. Однако стороны конкретно ни о чем не договорились, и Вашингтон объявил, что приостанавливает "помощь" Гаити.
      С1962 г. посольство и военная миссия США в Порт-о-Пренсе стали инспирировать заговорщическую деятельность в армейских кругах Гаити и одновременно изучать возможность создания гаитянского правительства в изгнании из людей, преданных Вашингтону. Среди военных было много недовольных: командные должности получали тонтон-макуты; непрерывные чистки, проводившиеся Дювалье в армии, вызывали страх и неуверенность. Осложнились отношения диктатора и с католической церковью: некоторые священники осуждали действия президента. В ответ Дювалье выслал из страны большую группу священников французского происхождения, а другую часть ему удалось приспособить для защиты "идеалов" режима. Как писал в 1970 г. чилийский католический журнал, "ныне высшая церковная знать Гаити находится на содержании у семейства Дювалье; она получает от диктатора роскошные подарки и деньги; в благодарность за это церковь молчит и покрывает все преступления Дювалье... Единение церкви с властью теперь поистине полное"23.
      В этой ситуации в начале 60-х годов состоялись высадка в Гаити оппозиционного генерала Л. Кантаве и заговор в армейских кругах. Дювалье, узнавший о подготовке государственного переворота, громогласно заявил о вмешательстве США во внутренние дела Гаити. Обстановка в Западном полушарии складывалась для Дювалье благоприятно. США, встревоженные прогрессивным курсом доминиканского президента X. Боша, решили от него избавиться, и Дювалье, ненавидевший Боша и боявшийся, что наметившаяся тогда некоторая демократизация жизни в Доминиканской республике подорвет его позиции, оказался для США полезным союзником. Свержение Боша в сентябре 1962 г. укрепило позиции Дювалье. Когда в октябре 1962 г. возник так называемый карибский кризис24, Дж. Кеннеди послал Дювалье дружественное послание и попросил поддержки у гаитянской армии и тонтон-макутов, которых называл "добровольцами национальной безопасности для защиты свободного мира"25.
      Тем временем оппозиция внутри страны и гаитянская эмиграция в США требовали, чтобы Дювалье покинул пост президента 15 мая 1963 г., когда истекал 6-летний срок его пребывания у власти. Дж. Кеннеди поддержал оппозицию. В начале 1963 г. посол США заявил корреспондентам, что, по мнению американского правительства, у Дювалье нет законных оснований для пребывания на посту президента после 15 мая 1963 года. Ловкий политикан Дювалье "согласился" с рекомендациями Вашингтона и обещал освободить президентское кресло. 10 апреля была предпринята попытка военных, поддержанных Пентагоном, свергнуть Дювалье. Бывшие кандидаты на пост президента на выборах 1957 г. Финьоле и Дежуа прибыли в Пуэрто-Рико на случай, если понадобится сформировать правительство Гаити в изгнании. Но и эта попытка окончилась неудачей, и Дювалье предпринял очередную чистку армии: 92 офицера были уволены, 70 офицеров укрылись в иностранных посольствах26.
      В апреле 1963 г. правительство Гаити отметило с максимальной торжественностью двухлетие вторичного пребывания Дювалье на посту президента. Солдаты в стальных шлемах и гражданская милиция в голубой военной форме выстроились на площади Свободы и вдоль бульвара Г. Трумэна. Был дан салют из 21 артиллерийского орудия. Но праздник был испорчен: 26 апреля утреннюю тишину нарушили автоматные очереди; на президентский лимузин было совершено нападение, шофер и два охранника убиты. Нападавшие надеялись похитить детей диктатора и таким путем заставить Дювалье подать в отставку, но и эта попытка сорвалась. Волна террора тотчас захлестнула страну. Вокруг президентского дворца воздвигались баррикады. Были мобилизованы личная охрана Дювалье и отряды тонтон-макутов. Начались повальные аресты. Головорезы в синих рубашках "обрабатывали" район за районом: гремели выстрелы, на мостовых алели лужи крови, изрешеченные пулями убитые часами валялись там, где их настигла смерть. Местные газеты писали: "Гаитянин, который не любит президента Франсуа Дювалье, - опасный враг родины"27. Под предлогом "расследования попытки похитить детей президента" тиран решил вырвать с корнем все ростки оппозиции. Чтобы выловить одного противника режима, агенты Дювалье хватали десятки человек.
      В те дни США предприняли еще одну попытку подтолкнуть свержение Дювалье. В мае 1963 г. американская военная эскадра вошла в гаитянские воды, Представитель госдепартамента на пресс-конференции в Вашингтоне 7 мая заявил, что правительство Дювалье "разваливается на части"28. Однако президент не только не покинул свой пост, а, напротив, перешел в наступление. 15 мая он провел военный парад и пресс-конференцию, где разъяснил, что, будучи "избранником бога", остается на новый срок. Более того, он предложил военной миссии и послу США выехать из страны. Казалось бы, для Дювалье это должно было плохо кончиться. "Но Дювалье не пал, - отмечалось в мексиканском журнале. - Он не только не пал, но даже провозгласил себя пожизненным президентом. Дело в том, что США нуждаются в голосе Гаити в ОАГ, а президенту Дювалье нужны американские деньги"29.
      В печати США того времени нередко появлялись сообщения о периодическом конфликте между правительством США и Дювалье. С одной стороны, диктатор Гаити трезво оценивал настроения масс и время от времени рядился в тогу борца против империализма. С другой стороны, Вашингтон, обеспокоенный крайней непопулярностью Дювалье и опасаясь, что гаитяне поступят с ним так, как кубинцы с Батистой, был не прочь заменить его менее одиозной фигурой. Как ни лестно было Дювалье создать вокруг своей мрачной фигуры ореол борца против угнетателей, он всегда оставался верным слугой монополий. Не кто иной, как Дювалье, предоставил североамериканской "Атлантик рифайнинг компани" концессию на разведку и добычу нефти, передал в руки американцев монополию на экспорт и убой скота, распродал оптом и в розницу большую часть народного достояния Гаити. Как писал в 1965 г. один мексиканский журнал, отношения между новым президентом США - "Джонсоном и тираном Гаити отличные"30. Другой мексиканский журнал отмечал: "В США обычно называют демократическим любое правительство, лишь бы оно поддерживало Соединенные Штаты... Так что даже "папаша Дювалье" претендует на роль демократа"31.
      Убийство Дж. Кеннеди 22 ноября 1963 г. было отпраздновано в Порт-о-Пренсе шампанским. На радостях Дювалье послал секретного эмиссара на могилу покойного, Посланец наскреб горсть земли, подобрал увядший цветок, запечатал в бутылочку немного воздуха Арлингтонского кладбища и доставил трофеи на Гаити32. Как выяснилось, сувениры понадобились Дювалье для магических заклинаний, с помощью которых он надеялся заточить душу Кеннеди в бутылку и подчинить ее своей воле, чтобы оказывать влияние на решения госдепартамента в выгодном для себя направлении. Как бы там ни было, позиции Дювалье укрепились. Вскоре в Порт-о-Пренс прибыл новый посол США, Б. Тиммонс. Начались поиски форм расширения сотрудничества между США и Гаити. В Вашингтоне решили значительно увеличить помощь Дювалье, но оказывать ее через различные международные и региональные организации и учреждения. Вновь почувствовав свою силу, Дювалье решил отбить у своих противников охоту далее и думать о возможной смене президента на Гаити.
      4. Существует ли ад на Земле?
      Режим Дювалье довольно часто подвергался резкой критике даже в Западном полушарии. В печати систематически появлялись статьи о злодеяниях, чинимых тонтон-макутами и "папой Доком". Секретаршу президента, заподозренную в связи с "врагами отечества", подвергли нечеловеческим пыткам и затем казнили: Дювалье, вскрыв вены своей жертве, выпил стакан ее крови33. Приближенный диктатора, начальник генштаба генерал П. Мерсерон рассказал об одном 17-летнем юноше, которого он попытался как-то спасти от пыток в камере смерти, в подвале президентского дворца. Генерал опоздал: войдя, он увидел лишь кровавое месиво, и его стошнило. За такое "проявление слабости" Дювалье объявил Мерсерона трусом, непригодным к службе в армии, и отправил послом в Париж34. Бывший капитан Б. Филохенес, попытавшийся с группой эмигрантов свергнуть Дювалье, попал в руки диктатора. Последний приказал отрубить ему голову и, чтобы выяснить планы оппозиции, часами потом с нею "беседовал". Головы казненных заговорщиков систематически выставлялись в президентском дворце для устрашения гаитян35.
      Когда положение диктатора пошатнулось и в очередной раз возникла опасность государственного переворота, Дювалье заподозрил в измене главу тонтон-макутов Барбо. Когда последний возвращался домой после приема во французском посольстве, на него напали личные телохранители Дювалье. Барбо оказался за решеткой. В начале 1963 г. его освободили. 15 апреля он отвез свою семью в посольство Аргентины, после чего по телефону сказал Дювалье, что убьет его. За голову Барбо, живого или мертвого, Дювалье назначил награду в 10 тыс. долларов. В интервью газете "Washington Star", опубликованном 22 мая 1963 г., Барбо заявил, что "Дювалье безумен, как Калигула", и что он готовит свержение тирана. Вскоре личная охрана Дювалье сумела расправиться с Барбо. Но на том дело не кончилось. По утверждению Дювалье, Барбо превратился в черную собаку, и вслед за этим началось преследование на Гаити всех черных собак36. Бывший посол одной латиноамериканской страны рассказывает, что в те дни он нанес визит своему аргентинскому коллеге, который был чрезвычайно обеспокоен случившимся и строго наказал персоналу посольства держать все двери на запоре, чтобы ни одна собака не проникла в здание. Представитель Аргентины всерьез опасался, что если тонтон-макуты настигнут в посольстве какого-нибудь приблудного пса, то это приведет к осложнениям между его страной и Гаити.
      "Нет ничего более ненадежного на Гаити, чем человеческая жизнь"37, - писал французский журналист М. Делев, посетивший Гаити в 1965 году. Был зверски замучен в застенках Дювалье выдающийся писатель, пламенный патриот, гордость страны Жак Стефен Алексис, основатель Партии народного единения Гаити (ПНЕГ) - партии гаитянских коммунистов.
      Дювалье создал разветвленную сеть тюрем и концентрационных лагерей. Особенно печальной славой пользовалась столичная тюрьма. Пытками и казнями там руководил сам диктатор, изощренный садист и человеконенавистник. В тюрьме г. Форт-Диманш он велел соорудить камеры размером в 4 кв. м без окон, где заключенным по неделе не давали пищи. Там содержали "социально опасных преступников", и живым оттуда никто не выходил. "Обстановка на Гаити, - писал мексиканский журнал, - убедительное свидетельство того, что ад на Земле существует"38. Фотоснимками отрубленных голов и висящих на балконах изрешеченных пулями трупов пестрели гаитянские газеты до самого недавнего времени.
      За 14 лет пребывания Дювалье у власти было уничтожено более 50 тыс. патриотов; свыше 300 тыс. гаитян были вынуждены жить в изгнании. Известный английский писатель Г. Грин, чей роман о Гаити "Комедианты" и одноименный фильм по мотивам этого романа известны во всем мире, назвал Гаити "республикой кошмаров". Один американский журнал так описывал обстановку на Гаити: "В ночных клубах, гостиницах, ресторанах легко заметить выпячивающиеся карманы, выдающие плохо спрятанные револьверы"39, с наступлением темноты жители прячутся по домам, так как тонтон-макуты могут безнаказанно пристрелить каждого, кто появится на улице. "Дювалье, - писал бывший президент Доминиканской республики X. Бош, - по мере того, как он обретает власть, становится все надменнее, все высокомернее, и это высокомерие меняет даже его физический облик... У таких людей одновременно с внешней метаморфозой происходит внутренняя: они уже невосприимчивы к человеческим чувствам и превращаются в простое вместилище неконтролируемых страстей"40.
      5. Пожизненный президент
      В апреле 1964 г. в Гаити появилось несколько книг и статей, содержавших пожелание, чтобы "ради блага страны" Дювалье стал "пожизненным президентом". Были организованы манифестации с требованием "заставить" Дювалье стать пожизненным президентом. Обращаясь к толпе демонстрантов, состоявшей из тонтон-макутов и переодетых офицеров армии и полиции, диктатор цинично изрекал: "Реакционные правительства обычно рвутся к власти, чтобы использовать ее против народа; но в данном случае именно народ обращается к одному человеку, умоляя его остаться у власти..., и он должен остаться у власти"41. Гаитянский парламент объявил себя конституционной ассамблеей и 25 мая 1964 г. утвердил новую конституцию Гаити, 196-я статья которой закрепляла за Дювалье пост пожизненного президента. А на 14 июня был назначен плебисцит. Вот как описывает его итальянский журнал: "Когда Дювалье направился голосовать на избирательный участок в центре Порт-о-Пренса, улицы были пустынны. Он не мог скрыть гнева при виде усмешек сопровождавших его иностранных корреспондентов. Чтобы задобрить шефа, полицейские съездили в рабочие районы и, орудуя дубинками, загнали в грузовики всех, кого удалось схватить, в том числе детей. На одной машине заиграл военный оркестр. Это было потрясающее зрелище, когда полицейские, размахивая дубинками, под аккомпанемент духового оркестра тащили граждан голосовать"42. За президента голосовали среди прочих дети и несколько застигнутых врасплох иностранных туристов. Процесс голосования был прост: на бюллетенях напечатали текст декрета, провозглашавшего Дювалье президентом до конца его дней. На вопрос "Согласны ли вы?" тут же крупными буквами был напечатан ответ "Да". Избиратели могли выбирать только цвет бюллетеня: красный или желтый. Тот, кто хотел сказать "Нет", должен был писать от руки, а это значило сразу стать жертвой тонтон-макутов43.
      Как утверждало гаитянское правительство, за новую статью конституции проголосовали 2800 тыс. избирателей и лишь 2230 высказались против. Между тем население Гаити в 1964 г. составляло 4300 тыс. человек. За вычетом более чем половины населения в возрасте до 21 года, официально не пользовавшегося избирательным правом, за Дювалье физически могли проголосовать не более 2 млн. человек. "Проголосовало" же на 800 тыс. больше!44 22 июня 1964 г. Дювалье был провозглашен "пожизненным президентом". Одновременно Национальная ассамблея присвоила ему множество титулов, среди которых: "Великий электровозбудитель душ", "Лидер третьего мира", "Большой босс торговли и промышленности", "Исправитель ошибок" и другие45. Но по-прежнему его чаще всего называли "папой Доком". Одни произносили эти слова с насмешкой, другие - с гневом, третьи - со страхом. Тем не менее "пападокизм" стал термином и вошел в современный политический словарь как синоним беззакония, произвола, насилия и демагогии. "Пападокизм, - пишет Ж. Пьер-Шарль, - один из наиболее ярких примеров фашизма, появившегося в слаборазвитой, полуколониальной стране. Он существует в самых отсталых странах Латинской Америки; это Анастасио Сомоса в Никарагуа, Эстрада Кабрера в Гватемале, Трухильо в Доминиканской республике, Стресснер в Парагвае"46.
      Дювалье назначал и смещал министров по собственной прихоти. Горе тому, кто посмел бы отказаться от такого поста или воспротивиться приказу уйти в отставку. Во время заседаний кабинета министров диктатор обычно держал на столе свой револьвер. При этом "обновитель нации" нередко углублялся в чтение газеты, предоставляя секретарю зачитывать членам правительства тексты решений, подлежавших "единодушному одобрению", после чего, не проронив ни слова, знаком руки Дювалье указывал министрам на дверь. Он все время менял приближенных, любил публично унижать подчиненных и издеваться над ними. Бывали случаи, когда на заседаниях правительства он бил министров по лицу.
      Когда один из министров пожаловался Дювалье, что охранник грубо с ним обошелся, диктатор вспылил, ударил министра по физиономии и сказал: "Нового министра я могу найти на первом же перекрестке, но такого человека, как этот охранник, найти трудно. Он воевал за меня, и он охраняет меня, рискуя собственной жизнью"47. Равным образом по своей прихоти Дювалье назначал и отзывал депутатов парламента. Если кто-нибудь осмеливался выставить свою кандидатуру без его согласия, его ждала тюрьма.
      Вот как описывает один из журналистов свое интервью с Дювалье: "Сам папа Док похож на Большого брата, маскирующегося под Сумасшедшего шляпника из "Алисы в стране чудес". Несмотря на сорокаградусную жару, он был в черной тройке и застегнут на все пуговицы. На огромном столе, заставленном толстыми досье и безделушками, лежали раскрытая на книге псалмов библия и увесистый кольт 45-го калибра"48. Сквозь очки в черепаховой оправе были видны бесстрастные, лишенные всякого выражения глаза. Дювалье был всегда при галстуке бабочкой. Его неподвижное лицо казалось замороженным. Протягивая пухлую руку иностранным дипломатам, он часто не удостаивал их ни единым словом. Он никогда и никуда не выезжал без вооруженного телохранителя и эскорта из четырех автомобилей. Ездил он в бронированной машине и всегда держал наготове автомат. Рядом на сиденье устанавливался ручной пулемет и лежало несколько ручных гранат. 500 солдат и танковый отряд стерегли его резиденцию днем и ночью.
      Чтобы сильнее влиять на подданных, Дювалье всячески распространял в народе миф о том, что он вездесущ и что убитых им людей он сделал своими "шпионами - зомби". Безудержная демагогия была одним из его главных способов держать в узде народные массы. "Я - это новая Гаити. Уничтожить меня - значит уничтожить Гаити. Я живу ею, и она живет мною. Я - знамя Гаити, единое и неделимое" - вот трафаретный набор высказываний "папы Дока". Была издана специальная брошюра "Символ апостолов", прославляющая пожизненного президента Гаити. Составлена она наподобие катехизиса. Вот лишь один пример из этой брошюры. Вопрос: Какова главная заповедь Дювалье? Ответ: Главная заповедь Дювалье - это таинство, совершаемое народной армией, гражданской милицией и всем гаитянским народом под руководством своего вождя, почетного доктора Франсуа Дювалье, с помощью гранат, минометов, пистолетов, базук, огнеметов и другого оружия49.
      Л. Джонсон, "став президентом, немедленно установил сердечные отношения с Дювалье"50. Принимая в 1964 г. посла Гаити, Джонсон заявил, что надеется на установление тесного сотрудничества с правительством Гаити. Руководители США были весьма обеспокоены крайней непопулярностью Дювалье. Скомпрометировавший себя диктатор "стал для Соединенных Штатов неудобным союзником"51. Непрерывно велись тайные переговоры с политиканами, стоявшими в оппозиции к режиму Дювалье и мечтавшими захватить власть. Таким образом, Вашингтон, с одной стороны, подкармливал оппозицию, даже предоставил ей радиостанцию для антиправительственных передач; с другой - поддерживал "папу Дока", опасаясь, что после свержения диктатора на Гаити создастся неблагоприятная для США ситуация. "Похоже, что в недалеком будущем Дювалье неожиданно исчезнет, - отмечалось в американской прессе. - Кто придет после него? Наиболее вероятно, что преемник будет ненамного лучше, а скорее хуже, чем Дювалье"52. Судя по сообщениям печати и высказываниям ответственных государственных деятелей, у американской разведки и госдепартамента имелось несколько проектов "оздоровления" гаитянской ситуации.
      Дювалье, хорошо информированный об этих планах, прекрасно понимал, что ему надо делать, чтобы удержаться у власти. Перед его глазами был печальный пример Трухильо. Дабы не разделить участь "коллеги" и с учетом того обстоятельства, что после убийства Трухильо власть в Санто-Доминго перешла в руки его приближенных, Дювалье решил прежде всего обезвредить своих сподвижников. "Дювалье нужно лишь методично устранять своих возможных преемников, все остальное просто, - иронизировал мексиканский журнал, - надо убедить гаитянских богачей и хозяев Белого дома, что в случае свержения Дювалье Гаити не миновать потопа - читай: народного восстания, социализма, альянса с Фиделем Кастро"53. В 1965 г. в Нью-Йорке была создана так называемая Таитянская коалиция демократических сил, состоящая из гаитянских эмигрантов - бывших правителей, министров при разных режимах и бывших прислужников Дювалье. В ее распоряжении имелась радиостанция в Нью-Йорке. В своих радиопередачах коалиция, помимо прочего, обвиняла Дювалье в связях с коммунистами! Такая пропаганда имела целью прежде всего посеять недоверие к коммунистам. Кроме того, коалиция время от времени организовывала вторжения на Гаити. По подсчетам американской печати, таких попыток было около десяти.
      В мае 1968 г. хорошо вооруженная группа гаитянских эмигрантов на самолетах проникла в Гаити. Сбросив с самолетов бомбы на президентский дворец в Порт-о-Пренсе, "силы вторжения" высадились в Кап-Аитьен. Здесь часть десантников без боя сдалась в плен, другой же удалось на тех же самолетах вернуться в США. Три из четырех бомб, сброшенных на столицу, не взорвались. Взорвавшаяся же бомба оказалась обычной гранатой. Какую цель преследовало такое "вторжение"? С одной стороны, создать впечатление, что США стремятся свергнуть Дювалье, чтобы гаитяне ждали "спасения" только извне; с другой, - поскольку "вторжения" всякий раз терпят провал, гаитяне должны поверить в неуязвимость "папы Дока". В конечном счете такая двойная игра была на руку Дювалье. Вместе с тем Вашингтон открещивался от Дювалье, давая понять, что в гаитянском вопросе он занимает политику "невмешательства". "Мы ничего не делаем для того, чтобы сбросить Дювалье или закрепить его у власти"54, - говорили представители госдепартамента.
      Объясняя, почему тиран Гаити много лет безнаказанно угнетал народ, мексиканский журнал пишет: "Если бы Дювалье был человеком левых взглядов, США давно бы его свергли. Но Дювалье - оплот так называемого "свободного мира"55. Возможности той или иной формы интервенции США на Гаити американская пресса не скрывала. "Опыт межамериканских сил, которые высадились в Доминиканской республике, - писала вашингтонская газета, - полезен как основа планирования с учетом особых нужд Гаити"56.
      6. Из семейной хроники Дювалье
      Волна террора захлестнула Гаити весной и летом 1967 года. Дювалье был изощренным интриганом. Одна из его любимых заповедей - натравливать друг на друга подданных. Он сталкивал между собой подчиненных, приближенных и даже родственников. Все время враждовали между собой мужья двух его дочерей - полковник М. Доминик и Л. А. Фукар, получивший после женитьбы пост министра туризма57.
      22 июня 1967 г. Дювалье устроил театральное представление: из близлежащих деревень на площадь, где находится президентский дворец, были согнаны крестьяне. Диктатор обратился к ним с речью. После обычных бессвязных восклицаний он начал выкликать имена расстрелянных прежде офицеров. После каждой фамилии Дювалье спрашивал: "Где он?" И сам отвечал: "Расстрелян". Затем он начал называть фамилии офицеров, укрывшихся в иностранных посольствах, и после каждой фамилии говорил: "Выходи!". Поскольку диктатор заподозрил полковника Доминика в измене, он на следующий день хотел расстрелять своего зятя. Мари-Дениз Дювалье-Доминик с трудом умилостивила отца, и Доминик был направлен послом в Испанию. Ходили слухи, что Дювалье невзлюбил Доминика в результате происков Фукара. Но к концу 1968 г. клан Фукаров потерял силу, Мари-Дениз была возвращена в Гаити и стала секретарем отца, а ее муж - генеральным инспектором посольств Гаити за границей58. В августе 1967 г. опять были казни: погибло 200 военных и гражданских лиц. 108 приближенных Дювалье укрылись в различных иностранных посольствах. Опасаясь военного переворота, Дювалье провел (в который раз!) чистку армии. Американский журнал, издающийся на испанском языке, писал: "Чувствуя, что почва уходит у него из-под ног, Дювалье перестал доверять даже членам своей семьи. Чтобы держаться у власти, он все чаще и чаще прибегает к убийствам"59. Иностранные дипломаты жили в Гаити в постоянном нервном напряжении. Послов Дювалье принимал в сопровождении своих телохранителей с револьверами в руках, а тонтон-макуты открыто разгуливали среди гостей60.
      Дювалье беззастенчиво запускал руку в государственную казну. В 1968 г. при официальном жалованье в 20 тыс. долл, в год он купил два новых дома за 575 тыс. долл.; в феврале 1969 г. продал государству за 600 тыс. долл, одну из своих вилл, которая ему обошлась в 200 тыс. долларов. Семейство Дювалье - обладатель огромного состояния: оно владеет многими поместьями, присвоило в долине Арказ сотни га плодородных земель, которые крестьяне обязаны возделывать безвозмездно. Вклады Дювалье в швейцарские банки составляют многие миллионы. Пришедший в 1966 г. к власти в Доминиканской республике ставленник реакции X. Балагер сразу установил с Дювалье близкие отношения. Они заключили конвенцию о контрактации 20 тыс. гаитян в год для работы на сахарных плантациях Санто-Доминго. При этом гаитянское правительство получало от правительства Доминиканской республики по 49 долл, за каждого законтрактованного рабочего плюс 10 долл, из его заработной платы. Общий доход от этой прибыльной сделки, напоминавшей работорговлю, составил 1380 тыс. долларов61. Он попадал к Дювалье, а частью оседал в карманах государственных чиновников. Диктатор получал немалые доходы и от "литературного труда": его брошюра "Мысли Дювалье", образцом для которой послужил цитатник Мао Цзэ-дуна, распространялась среди гаитян в принудительном порядке, по разверстке. Сборник речей Дювалье стоимостью в 15 долл, обязан был приобрести каждый работающий гаитянин62. Вычеты из жалованья на покупку "трудов" президента производились автоматически.
      7. "Гаитизация" как синоним регресса
      Размышляя о трагической судьбе современного Гаити, бывший президент Санто-Доминго X. Бош говорил: "Гаити - это страна, которая не развивается, а идет вспять. С каждым днем в Гаити возникает больше трудностей, чем путей к их преодолению. Гаитянское общество являет собой пример регресса"63. Такой тип "развития без развития" Бош назвал "гаитизацией". Термин привился. Гаити стало синонимом регресса и нищеты. А поскольку главным виновником отсталости Гаити и консервирования пережитков феодализма является американский империализм, термин "гаитизация" в применении к любой латиноамериканской стране включает зависимость от иностранного капитала.
      Фактические хозяева Гаити - американские монополии - почти целиком владеют природными богатствами этой страны. На их долю приходится 85% всех иностранных капиталовложений. "Гаитиэн-Америкэн девелопмент компани" контролирует производство сизаля; "Гаитиэн-Америкэн шугар компани" принадлежит свыше 11 тыс. га. земли и весь выращиваемый на них сахар; американо­канадской компании по добыче меди "Седрен" - 116 тыс. га; компании по добыче бокситов "Рейнолдс майнинг" -150 тыс. га земли. При Дювалье ряд предприятий, национализированных в 1946 г. ("Национальное предприятие по производству табака и спичек", "Шада" и др.), перешли в руки североамериканских монополий. Частная собственность, находящаяся ныне в Гаити в руках американцев, оценивается в 50 - 60 млн. долларов. О том, как монополии грабят страну, можно судить хотя бы по такому факту: прибыли, ежегодно вывозимые из Гаити только североамериканской компанией "Хампко", равны всему годовому бюджету министерства сельского хозяйства и природных ресурсов Гаити. В частности, эта компания имеет монополию на забой скота и вывоз мяса; с каждого фунта экспортируемого мяса Дювалье лично получал 2 сантима.
      Основа экономики Гаити - сельское хозяйство, базирующееся на выращивании нескольких экспортных культур: кофе, сизаля, сахара и какао. Сельское население живет в условиях феодализма. Более 500 тыс. крестьянских семей не имеют земли. 38% крестьянских хозяйств обрабатывают менее 1,3 га земли, а 68% - менее 2,6  гектаров. Лишь у 6% хозяйств участки превышают 6,5 га64. Минифундии, латифундии, плантации и концессии капиталистического типа - таковы основные формы владения землей. Большинство минифундии - примитивные натуральные хозяйства. Хозяйство площадью в 20 га считается по гаитянским масштабам крупным. Около 3 тыс. крупных помещиков владеют 70% всех сельскохозяйственных угодий65. В латифундиях сохранились полуфеодальные отношения. Батраки за труд часто получают лишь питание и жилье. О механизации труда не приходится и говорить. В сельском хозяйстве Гаити в 1971 г. насчитывалось всего 20 тракторов66. Промышленная продукция составляет всего 12% национального производства. Кроме сахарного завода в Порт-о-Пренсе, принадлежащего "Гаитиэн-Америкэн шугар компани", в Гаити имеются лишь небольшие сахарные, цементный и фармацевтический заводы, несколько текстильных и обувных фабрик. Электропромышленность отдана на откуп американцам, причем правительство задолжало электрокомпании 1 млн. долл, и позволяет ей делать с рабочими все, что она захочет. Рабочий класс не достигает и 14% экономически активного населения, его общая численность не превышает 100 тыс. человек. В Гаити мало дорог, а те, что есть, во время дождей непроходимы. Страна изобилует реками, но огромные пространства земли не орошаются и находятся в полном запустении. Немногочисленные ирригационные каналы были построены еще в колониальную эпоху.
      Столичный город Порт-о-Пренс скорее напоминает поселок. Печать полного упадка лежит и на других городах Гаити. Засилье капитала США и антинациональная политика Дювалье разрушили экономику страны. Бедственное положение трудящихся не поддается описанию. Годовой доход на душу населения - самый низкий в Латинской Америке и составляет всего 45 долларов67. Средняя продолжительность жизни в Гаити не превышает 40 лет. Для 200 тыс. гаитян, живущих в северо-западных районах страны, голод принял масштабы бедствия. Многие жители района, расположенного между Порт-де-Пе и Кап-Аитьен, сплошь и рядом продают своих детей в возрасте от 5 до 13 лет за несколько долларов в надежде, что детей будут кормить; ведь сами они всю жизнь живут впроголодь, довольствуясь горсткой риса. Об этом свидетельствуют и сообщения экспертов ООН, и доклады иностранных послов, и рассказы очевидцев. Гаити - единственная страна на Земле, где последние 7 лет непрерывно снижался объем национального продукта. Если в 1969 г., например, население страны увеличилось на 2,3%, а национальный продукт - всего на 1,3%, то доходы населения уменьшились на 20%68. "По неграмотности, нищете и угнетению Гаити лидирует сегодня среди латиноамериканских стран"69, - пишет американский журнал. 92% населения Гаити неграмотно. Один врач приходится на 15 тыс. гаитян. Не удивительно, что смертность очень высока. Детская смертность здесь самая высокая в мире: 170 из 1000 новорожденных умирают. Визит врача стоит 500 песо; за несложную операцию надо заплатить 40 тыс. песо70. Большинство населения Порт-о-Пренса живет в жалких, убогих глинобитных хижинах. Повсюду царит безысходная нищета. 70% территории страны объявлено "малярийной зоной". Свирепствует также туберкулез, широко распространены кожные заболевания. 80% детей дошкольного возраста страдают от недоедания. Половина всего самодеятельного населения не имеет работы. Правящая же верхушка, составляющая менее 5% населения, утопает в роскоши.
      Многие гаитяне, особенно интеллигенция, спасаясь от террора и преследований, покинули родину. С 1957 по 1967 г. медицинский институт Гаити выпустил 264 врача; из них на родине осталось 371. Вашингтон непрерывно продолжал оказывать помощь диктатору. С декабря 1967 г. нью-йоркские банкиры взяли в свои руки международное казино в Порт-о-Пренсе. Соглашение заключено на 10 лет, причем семья Дювалье получает большой процент с доходов этого игорного дома. Богатые американские туристы охотно посещают новый игорный притон. Только в 1969-1970 гг. на острове обосновалось свыше 90 американских фирм. Это в основном компании средней величины, занимающиеся преимущественно добычей и переработкой полезных ископаемых. Их привлекает дешевая рабочая сила, а также возможность беспошлинного вывоза сырья и готовой продукции. С 1963 до 1968 г. гаитянский диктатор под разными предлогами получал от США в среднем 4,4 млн. долл, в год. Эта сумма составляет 1/5 часть гаитянского бюджета. Сюда не входит военная помощь, которая тоже была очень значительной. По рекомендации США межамериканский комитет "Союза ради прогресса" выделил Гаити на 1968-1970 гг. 42 млн. долларов72. Вашингтон одобрил предоставление Гаити Межамериканским банком развития нового займа в 5 млн. долларов73.
      За два месяца до смерти "папы Дока" французская пресса отмечала: "Чрезвычайно трудно предсказать, что ожидает республику Гаити после смерти ее диктатора. Засилье североамериканских частных компаний в Карибском бассейне так велико, что в конечном счете главным виновником колониального или полуколониального положения, в котором прозябают страны этого бассейна, является американское правительство. Остается пожелать, чтобы пример Кубы заставил эти страны, забытые историей, стать хозяевами своей судьбы"74.
      8. Конец "карманного Гитлера"
      С конца 1970 г. Дювалье начал всерьез подумывать о преемнике. Три инфаркта и диабет убедили его, что он хоть и пожизненный президент, но не вечный. Кровавый диктатор остановил свой выбор на сыне Жане-Клоде. 13 января 1971 г. послушный парламент одобрил поправку к конституции, снизившую возрастной ценз для кандидатов в президенты с 40 до 20 лет. Затем была проведена 30-тысячная демонстрация сторонников Дювалье, "потребовавших", чтобы он назначил своим "пожизненным преемником" Жана-Клода. Казалось, все было предусмотрено и престолонаследие обеспечено. Но законодатели допустили оплошность: выяснилось, что отпрыску диктатора должно было исполниться 20 лет лишь 3 июля 1971 года. А Дювалье умер раньше, чем предполагал. Тогда правительство просто приняло декрет, определивший, что Жану-Клоду вовсе не 19, а 20 лет, после чего и был проведен "всенародный" референдум. Если верить гаитянской статистике, то за избрание младшего Дювалье пожизненным преемником старшего проголосовали 2391916 гаитян: ни одного голоса против!75
      Вот как характеризует нового президента гаитянский публицист Ж. Фроссар: "Жан-Клод Дювалье поистине достойно представляет династию, которая воцарилась сейчас в Порт-о-Пренсе. В нем сочетаются черты американского плейбоя и самого заурядного гаитянского тонтон-макута. Еще в 14 лет он прославился тем, что выстрелом в упор убил офицера президентской гвардии. Этот студент-правовик, получивший в народе за неимоверную тучность прозвище "сундук", не раз принимал личное участие в истязаниях политических заключенных в подвалах президентского дворца"76.14 апреля 1971 г. Дювалье - младший с балкона Национального дворца принимал военный парад по случаю дня рождения отца, который из-за болезни уже не смог присутствовать на торжественной церемонии. Неделей позже Дювалье - старший скончался.
      Смерть диктатора вызвала повышенную дипломатическую и военную активность империалистов. Ведь Дювалье был прежде всего "опорой антикоммунизма" в Карибском море. Из военно-морской базы в Норфолке к берегам Гаити вышли военные корабли якобы для участия в маневрах. Эта демонстрация имела целью оказать психологическую поддержку сторонникам покойного, ибо была опасность, что смерть Дювалье может повлечь за собой "нежелательные политические перемены" в Гаити. Через два дня после похорон "папы Дока" посол США К. Нокс, выступая в Порт-о-Пренсе перед журналистами, заявил, что Гаити необходим заем в 750 тыс. долл., что эту помощь следует предоставить без каких-либо условий и что Гаити вообще заслуживает большего внимания. Ф. Дювалье с легкой руки гаитянского поэта Р. Депестра прозвали "карманным Гитлером". Кстати, он и был давним поклонником Гитлера. В беседе с корреспондентом западногерманского журнала он сказал: "К несчастью, во время второй мировой войны Гаити объявило войну Германии. Какой позор..."77.
      Установление диктатуры Дювалье в свое время застигло гаитянские демократические силы врасплох. Да и сами эти силы были тогда слабы. Профсоюзное движение только зарождалось, студенческих объединений не было, марксистские группы работали изолированно. В ответ на террор тонтон-макутов в Гаити под влиянием кубинских патриотов, действовавших в Сьерра-Маэстра, начали создаваться первые коммунистические кружки среди рабочих, интеллигенции, студенчества. Борьбу против ненавистного режима возглавили коммунисты, основавшие 17 октября 1959 г. Партию народного единения. С этой партией тесно сотрудничала Народная партия национального освобождения, основанная в 1953 г. и тоже придерживавшаяся марксистских взглядов. В 1968 г. левые силы Гаити добились большого успеха: в результате слияния ПНЕГ и партии Союз гаитянских демократов была создана Объединенная партия гаитянских коммунистов (ОПГК). Это означало сплочение сознательных трудящихся страны в единую пролетарскую партию. Перепуганный ростом влияния коммунистов, Дювалье - старший приказал конгрессу принять закон, объявивший 28 апреля 1969 г. "коммунистическую деятельность в какой бы то ни было форме преступлением против безопасности государства". Репрессиями в городах и деревнях, системой заложников и повальных "предупредительных арестов" дювальеристы пытались подавить народное сопротивление. В 1969 г. было похищено и замучено несколько сот патриотов. Многие были заживо погребены в казематах, расстреляны без суда и следствия. Самые тяжкие репрессии обрушиваются на коммунистов, возглавляющих борьбу народа против дювальистской диктатуры.
      Коммунисты Гаити считают, что объединенные силы оппозиции должны перейти к активной борьбе за национальное освобождение и социальный прогресс. Одно из главных условий усиления этой борьбы - четкое осознание неграмотными народными массами того факта, что ни Дювалье - старший, ни Дювалье - младший - это не "помазанники божьи", наделенные сверхъестественной силой, а заурядные бандиты, наживающиеся на страданиях своего народа. Глава делегации ОПГК Ж. Жерар, выступая на XXIV съезде КПСС, заявил: "Наша партия собирает силы, готовит новые кадры, для того чтобы успешно бороться с террористическим режимом и нанести решающий удар диктатуре. Это борьба суровая, трудная и долгая, она направлена на мобилизацию народных масс. Но нет препятствий, непреодолимых для настоящих коммунистов. Правящие круги Гаити вынуждены будут отступить перед народом"78. Гаитянские коммунисты упорно продолжают борьбу за объединение всех патриотических и прогрессивных сил, за создание единого фронта борьбы с диктатурой.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. G. Leyburn. The Haitian People. New Haven. 1945, p. 11.
      2. "Siempre", 27.1.1971, p. 12.
      3. У. Фостер. Очерк политической истории Америки. М. 1953, стр. 182, 369.
      4. См. J. Н. McCrocklen. Garde d'Haiti, 1915-1934. Twenty Years of Organisation and Training by the U. S. Marine Corps. Annapolis. 1956.
      5. В. Diedcrih, A. Burt. Papa Dock: the Truth about Haiti Today. N. Y. 1969, p. 102.
      6. G. Pierre-Charles. Haiti, Radiografia de una dictadura. Mexico. 1969, p. 52.
      7. "The American Annual". N. Y. 1969, p. 120.
      8. "Ercilla", 30.VII. 1969, p. 33.
      9. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 105.
      10. Ibid., p.
      11. J. Roumain. Oeuvres choisis. Moscu. 1964, p. 160.
      12. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 65.
      13. Ibid., pp. 63 - 64.
      14. R. Wingfield, V. I. Parenton. Class Structure and Class Conflict in Haitian Society. "Social Forces", vol. 43, March 1965, p. 346.
      15. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., pp. 1ll, 125, 133.
      16. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 108.
      17. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., pp. 150 - 151.
      18. Ibid., pp. 157 - 158.
      19. "New York Times", I.V.1961.
      20. "New York Times", 28.V1961.
      21. "Newsweek", 20.V.1962, p. 33.
      22. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 177.
      23. "Mensaje", 1970, N187, р. 134.
      24. См. подробнее: Анат. А. Громыко. Карибский кризис. "Вопросы истории". 1971, NN 7-8.
      25. G. Pierre-Charles. Op. cit., р. 115.
      26. Ibid., р. 41.
      27. Cм. "Cuadernos" (Mexico), Agosto 1963, p. 26.
      28. D. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 221.
      29. "Siempre", 16.IX.1964, р. 30.
      30. "Politica" (Mexico), 1.IV.1965, р. 29.
      31. "Cuadernos", 1964, N 4, р. 7.
      32. "Time", 27.VIII.1965, р. 25.
      33. "Reader's Digest", November 1963, p. 227.
      34. "New Statesman", 10.V.1963, p. 706.
      35. "Time", 27.XI.1964, p. 34.
      36. "Manana" (Mexico), 17.VIII.1963, р. 29.
      37. "Croix", 20.V.1965.
      38. "Hoy" (Mexico), 24.XII.1967, p. 12.
      39. "Harper's Magazine", September 1965, p. 17.
      40. Цит. по: "Комсомольская правда", 3.II.1971.
      41. G. Pierre-Charles. Op. cit., р. 42.
      42. "Vie Nuove", 19.XI.1964, p. 23.
      43. В. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 281.
      44. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 43.
      45. "Проблемы мира и социализма", 1971, N 4, стр. 75.
      46. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 104.
      47. В. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 387.
      48. "Newsweek", 27.VI.1966, p. 31.
      49. "Le Nouvel Observateur", 3.VI. 1965, p. 11.
      50. "Latin America and Caribbean". Washington. 1968, p. 294.
      51. "Politica Internacional" (Buenos Aires), 1968, Enero, p. 8.
      52. "Time", 13.V.1966, p. 27.
      53. "Siempre", 20.IX. 1967, p. 37.
      54. "Wall-Street Journal", 22.V.1968.
      55. "Siempre", 31.V.1967, р. 42.
      56. "Washington Post", 6.VI.1969.
      57. "Time", 22.11.1971, p. 33.
      58. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 25.
      59. "Vision", 19.VI.1967, p. 13.
      60. "United States News and World Report", 28.VIII.1967, p. 44.
      61. "Nation", 31.III.1969, p. 395; G. Pierre-Charles. Op. cit.. p. 120.
      62. "Nation", 31.III.1969, p. 395.
      63. Cм. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 12.
      64. Ibid., рр. 132 -134.
      65. G. Pierre-Charles. La economia haitiana у su via de desarrollo. Mexico. 1965, p. 94.
      66. "Americas", 1972, vol. 3, pp. 5 - 22.
      67. "Newsweek", 15.IX.1969, p. 12.
      68. "Politica Internacional", 1969, N115, p. 39.
      69. "Nation", 31.III.1969, p. 392.
      70. "Siempre", 8.XII.1971, p. 10.
      71. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 382.
      72. "Atlantic", November 1967, р. 88.
      73. "Le Monde", 27.1.1971, р. 12.
      74. "Le Monde diplomatique", 1971, Fevrier, p. 18.
      75. "Time", 22.11.1971, p. 33.
      76. "Новое время", 1971, N 28, стр. 21.
      77. "Stern", 20.Х. 1968, р. 32.
      78. "Правда", 9.IV.1971.
    • Петухов В. И. Последняя интервенция Испании в Южной Америке (1863 - 1866)
      Автор: Saygo
      Петухов В. И. Последняя интервенция Испании в Южной Америке (1863 - 1866) // Вопросы истории. - 1970. - № 7. - С. 79-94.
      Борьба народов Южной Америки за политическую независимость, за утверждение суверенитета своих национальных государств была тяжелой и длительной. На протяжении не одного десятка лет после исторической битвы при Аякучо (8 декабря 1824 г.), положившей конец испанской колониальной империи в Южной Америке, мадридский двор - один из самых реакционнейших в монархической Европе - упорно не желал признавать самостоятельность южноамериканских государств и вынашивал планы реставрации господства Испании в ее бывших колониях. Он неоднократно предпринимал попытки силой оружия восстановить хотя бы некоторые из утраченных там позиций. Последней такой попыткой мадридского двора в Южной Америке была вооруженная интервенция против Перу и Чили в начале 60-х годов прошлого столетия. Республики тихоокеанского побережья ответили на интервенцию объединением своих усилий, что позволило им в результате борьбы, продолжавшейся почти три года, принудить Испанию к окончательному уходу из этого района и к признанию независимости южноамериканских государств. События, связанные с испанской интервенцией 1863 - 1866 гг., являются важной вехой в истории Южной Америки. Опыт южноамериканских республик, единым фронтам выступивших против испанских интервентов, по-своему поучителен и в наши дни, когда США и другие империалистические державы наряду с "более благопристойными", неоколониалистскими формами грабежа и закабаления слаборазвитых стран широко пользуются также давними средствами прямого давления на них, вплоть до вооруженной интервенции.
      В середине XIX в. Испания переживала глубокий кризис своей одряхлевшей экономической и политической системы. Засилье пережитков феодализма; опирающаяся на всевластный союз земельной аристократии, военщины и католической церкви деспотическая монархия, о которой К. Маркс писал, что она должна быть приравнена к азиатским формам правления1; бесконечные междоусобицы - все это серьезно тормозило развитие капитализма в Испании и низводило ее, некогда могущественную империю, на положение отсталой страны, зависимой от других великих держав, хотя она по-прежнему старалась держаться с ними на равной ноге. Разложение династической верхушки, невообразимый хаос внутриполитической борьбы, подогреваемой интригами придворной камарильи, убивали всякую надежду на стабилизацию политического положения в стране и облегчали "появление в Испании середины прошлого века кавалькады военных диктаторов, которые составляют такую характерную особенность длинного и злосчастного царствования Изабеллы II"2. За 25 лет этого царствования (1843 - 1868 гг.) сменилось 34 правительства, а в составе правительств - 40 военных министров, 46 министров иностранных дел и 50 министров финансов.

      Салазар-и-Масарредо

      Пареха

      Испанская эскадра у островов Чинча

      Испанские солдаты

      Битва у острова Абтао

      Испанские корабли в битве при Абтао

      Бомбардировка Вальпараисо

      Вальпараисо во время бомбардировки

      План битвы при Кальяо 2 мая 1866 г.


      Бомбардировка Кальяо

      Береговые батареи Кальяо
      Внешняя политика Испании в тот период представляла собой сплошную цепь, авантюр, которые были нужны прежде всего для расправы с нарастающей оппозицией, а также для того, чтобы отвлечь общественное мнение от острых внутренних проблем и оправдать увеличение налогов и усиление эксплуатации трудящихся. После участия, совместно с Францией, в военных операциях в Индокитае (1858 г.) и новых колониальных приобретений в результате, войны в Марокко (1859 - 1860 гг.) мадридский двор решил активизировать свои действия в Латинской Америке. С ними он связывал грандиозные проекты возрождения былой колониальной империи. В начале 1861 г. Испания оккупировала Санто-Доминго, а затем выступила в авангарде вооруженной интервенции трех европейских держав в Мексике: ее войска первыми высадились на мексиканской территории, а в январе 1862 г. к ним присоединились английские и французские силы. Вооруженная интервенция, однако, захлебнулась, столкнувшись с героическим сопротивлением народов Мексики и Доминиканской Республики. "Активизация политики" в Латинской Америке привела Испанию буквально на грань катастрофы как в экономическом, так и в политическом отношении. Испанцы, убедившись, что рассчитывать на успех в Мексике бессмысленно, убрались оттуда прочь уже на четвертом месяце интервенции. Но положение в Санто-Доминго оказалось еще более тяжелым. Понеся огромные жертвы и расходы, испанцы были вынуждены, хотя и много позднее (в 1865 г.), оставить эту страну и признать ее независимость. Однако прежде, чем это произошло, Испанией была предпринята еще одна авантюра - военно-морская экспедиция в Южную Америку. Первоначально эта экспедиция, а подготовка к ней началась в 1860 г., была задумана как демонстрация силы в поддержку интервенции в Санто-Доминго и Мексике. Мадридский двор намеревался на всякий случай припугнуть молодые южноамериканские республики, показав им, сколь могущественна Испания3. Однако снарядить внушительную экспедицию не удалось. Эскадра, отплывшая из Кадиса в Южную Америку в августе 1862 г., состояла лишь из четырех кораблей. Посетив Бразилию, Уругвай, Аргентину и Чили, эскадра в июле 1863 г. появилась у берегов Перу.
      Командовал эскадрой адмирал Пинсон. Но фактически главным действующим лицом в последующих событиях стал состоявший при адмирале особый агент испанского правительства, Салазар-и-Масарредо, который, будучи депутатом кортесов, рассчитывал сделать карьеру на активной поддержке агрессивного курса мадридского двора. Ему-то и было поручено выяснить возможности и подготовить почву для реализации намеченного в Мадриде плана. Существо плана сводилось к тому, чтобы очередной военной авантюрой отвлечь внимание возбужденного общественного мнения от провала интервенции в Мексике и нараставших затруднений в Санто-Доминго, а также пополнить королевскую казну за счет Перу. Там процветала торговля ценным сырьем - гуано, огромные залежи которого находились на островах Чинча, в 20 - 30 милях от перуанского побережья. Эти острова обеспечивали в те годы три четверти всех государственных доходов Перу4. Испанцы, надеясь на превосходство своих военно-морских сил, рассчитывали без труда оккупировать острова и, закрепившись там, воздействовать на Перу и соседние южноамериканские республики.
      В порядке подготовки к интервенции в Лиму, Кальяо и другие перуанские центры были заранее засланы из Испании многочисленные эмиссары и шпионы, которые информировали Мадрид о положении в стране, занимались политическими диверсиями и устанавливали тайные контакты с влиятельными представителями местных кругов. Важное место в расчетах Мадрида отводилось связям прежде всего с крупными землевладельцами Перу, в большинстве своем испанцами по происхождению, мечтавшими о возвращении к колониальным порядкам, когда им легче было держать народ в кабале и рабском повиновении5. Для осуществления плана интервенции был использован так называемый "инцидент в Таламбо". Через месяц после того, как эскадра Пинсона стала на якорь в Кальяо, на хлопковой плантации в Таламбо (перуанская провинция Чикалайо) произошло столкновение между местными жителями и группой басков, прибывших туда для работы по контракту. Один баск был убит, четверо ранено. Возникло дело, которое за год прошло все судебные инстанции, вплоть до верховного трибунала Перу. Обвинения, выдвинутые испанцами, не подтверждались материалами. Инцидент легко можно было бы урегулировать, если бы испанская сторона желала этого. Но из Мадрида консулу Испании в Лиме последовали указания заявить в самом резком тоне перуанскому правительству, что оно несет "безмерную моральную ответственность за пролитие крови иностранных подданных" и что "королевское правительство требует безотлагательного удовлетворения"6. Напрасно консул Перу в Мадриде заверял испанское правительство, что вопрос будет рассмотрен без задержки, что Перу в отношении Испании руководствуется добрыми намерениями и сожалеет, что до сих пор не был заключен договор двух стран о мире и дружбе. Испанцы продолжали нагнетать атмосферу и отказывались вывести свою эскадру из перуанских вод.
      Салазар лично отправился в Мадрид для доклада о ходе операции и получения дальнейших указаний. 18 марта 1864 г. он снова появился в Лиме, на этот раз уже в качестве "чрезвычайного комиссара", и потребовал, чтобы правительство Перу немедленно приняло его. Салазару было заявлено, что правительство Перу готово принять его как "конфиденциального агента" королевского правительства, но не как "чрезвычайного комиссара", поскольку такой титул, напоминавший о временах испанского господства в Южной Америке, когда метрополия направляла туда своих комиссаров для наведения порядка в колониях, не соответствовал общепринятым правилам сношений между суверенными государствами и в этом смысле был оскорбительным для Перу. Не вступая в дальнейшие переговоры, Салазар выехал из Лимы и на шхуне "Ковадонга" отправился на о-ва Чинча. Там уже обосновался весь экипаж испанской эскадры, так как Салазар заблаговременно дал знать Пинсону, чтобы тот заранее стянул свои силы к островам7. Действия разворачивались так, как это было предусмотрено сценарием, составленным в Мадриде.
      Перед отъездом из Лимы Салазар направил дипломатическим представителям союзных держав меморандум, в котором, излагая претензии Испании к Перу, подчеркнул, что, "поскольку политика примирения привела лишь к обострению конфликта", наступил, как он считает, "момент, когда от дипломатических акций следует перейти к мерам более эффективным"8. Первой из таких мер была оккупация Чинча. Этому насильственному захвату чужой территории интервенты пытались придать видимость законности; по их заявлениям выходило, что, поскольку Испания не успела признать независимость Перу, она "имеет право" восстановить свою власть над всей страной или над любой ее частью9.
      Провозглашение подобной доктрины реконкисты10 уже само по себе, даже независимо от практических акций интервентов, означало вызов всем странам Латинской Америки - бывшим колониям Испании. И они незамедлительно выступили с официальным осуждением интервенционистской доктрины. Особенно резко реагировало правительство Чили. 4 мая 1864 г. оно обратилось к правительствам других стран Америки с декларацией, в которой решительно отвергало притязания испанцев на право реконкисты и, протестуя против оккупации Чинча, заявляло, что никогда не признает иностранного контроля над этими островами. В декларации выдвигалось требование, чтобы испанское правительство безотлагательно дезавуировало действия своих представителей в Перу11. Интервенты же, чтобы подкрепить свои позиции, прибегли к новой провокации. Салазар вдруг объявил себя жертвой нападения со стороны каких-то неизвестных лиц из местного населения, якобы преследовавших его во время поездки в Кальяо, "Делу" было придано, разумеется, то значение, которое отвечало целям интервенции. Перуанцам открыто угрожали расправой, им предъявляли новые претензии, стараясь еще более обострить конфликт.
      В дипломатических документах испанского правительства по этому вопросу нельзя было не увидеть серьезных противоречий, свидетельствовавших о неуклюжих попытках колонизаторов скрыть свои истинные намерения. Испанское правительство, с одной стороны, утверждало 1 циркуляре от 24 июня 1864 г., что оно не разделяет заявлений Пинсона и Салазара о непризнании Испанией независимости Перу и не одобряет предпринятой (якобы по инициативе только этих лиц) оккупации Чинча. С другой стороны, в указанных требованиях, которые были предъявлены Перу сразу же после рассылки циркуляра, подчеркивалось, что острова будут возвращены перуанскому правительству только после того, как оно примет нового "чрезвычайного комиссара"12, Иными словами, предъявлением заведомо неприемлемых требований испанское правительство в действительности пыталось просто узаконить оккупацию перуанских островов.
      Вооруженная интервенция Испании на перуанские острова вслед за событиями в Мексике и Санто-Доминго всколыхнула Латинскую Америку, заставив ее в полной мере оценить нависшую угрозу реставрации испанского колониального господства. Во многих странах происходили массовые демонстрации протеста против действий Испании. Толпы возмущенных латиноамериканцев осаждали испанские представительства, требуя прекращения интервенции. "Возмущение этих стран неописуемо, оно граничит с яростью", - докладывал в Мадрид посланник Испании в Чили Тавира13. Отражая патриотические настроения общественности, местная пресса призывала к сплочению братских народов в целях защиты независимости и территориальной целостности их государств от посягательств колониальных держав. В октябре 1864 г. в Лиме по инициативе правительства Перу был созван конгресс латиноамериканских республик, в котором приняли участие представители Перу, Чили, Боливии, Эквадора, Колумбии, Венесуэлы и Сальвадора. США было отказано в приглашении на конгресс, так как ряд латиноамериканских республик решительно возражал против этого14.
      В повестке дня конгресса значились различные проблемы латиноамериканского сотрудничества, но центральное место в его работе занял вопрос об интервенции Испании в Перу. Защита суверенитета и территориальной неприкосновенности Перу от посягательств интервентов была провозглашена на конгрессе общим делом государств Латинской Америки. Еще до официального открытия конгресса его участники направили 31 октября совместную ноту адмиралу Пинсону, пытаясь убедить его прекратить незаконную оккупацию Чинча. В декабре 1864 г. Пинсона, обвиненного в недостаточно энергичном ведении дел против Перу, сменил на посту командира эскадры адмирал Пареха, который был ранее морским министром Испании и выступал одним из вдохновителей интервенции. Именно Пареха отдал Пинсону приказ ни в коем случае не возвращать Чинча и избегать всяких переговоров по этому вопросу, поскольку испанское правительство приняло решение держать острова под своим контролем до тех пор, пока Перу не удовлетворит его требований15. Этот испанский деятель по иронии судьбы сам был родом из Перу, Его отец, занимавший видное место в колониальной администрации в Лиме, был убит южноамериканскими патриотами в одном из сражений во время войны за независимость, и Пареха испытывал по отношению к южноамериканцам нечто вроде жажды кровной мести16, Мадридский двор возлагал на него особые надежды, наделил его широкими полномочиями и предоставил возможность по собственному усмотрению вести как военные операции, так, в случае необходимости, и дипломатические переговоры.
      Накануне прибытия Парехи в Перу испанская эскадра понесла там серьезный урон: на фрегате "Триунфо", находившемся в бухте Писко, 25 ноября возник пожар, в результате которого корабль пришел в полную негодность. Это подняло боевой дух перуанцев: они получили некоторый перевес в силах на море и оказались теперь в состоянии нанести удар по интервентам. Конец испанского "Триунфо" (в переводе - триумф) мог в таком случае положить начало триумфу Перу. Народные массы требовали от правительства принятия решительных мер, Под воздействием настроений в народе перуанский парламент 26 ноября одобрил резолюцию, в которой президенту предлагалось немедленно потребовать от испанцев эвакуации Чинча, а правительству запрещалось заключать какие-либо соглашения с Мадридом до тех пор, пока испанцы не покинут эти острова "добровольно или в результате применения силы со стороны республики"17. Но президент Перу Песет и его правительство были настроены по-другому: они не собирались применять силу и, надеясь добиться урегулирования конфликта мирным путем, готовы были пойти на уступки. Данную позицию многие исследователи объясняют влиянием таких факторов, как общая неподготовленность Перу к войне, экономическая и военная слабость страны, острая борьба между различными политическими силами в перуанском обществе. Это все верно. Очевидно, однако, что не последнюю роль играли и тесные связи, которые издавна поддерживали с Мадридом люди из окружения Песета. Определенное значение имело также давление, оказанное на Лиму державами-союзницами Испании. Англия, в частности, выразила одобрение действиям Испании и заверила Мадрид, что использует все свое влияние для того, чтобы убедить правительство Перу не идти на военные осложнения18. Аналогичную позицию занимала Франция.
      Что касается США, то они, стремясь нажить политический капитал на событиях в Южной Америке, предприняли попытку выступить в роли миротворца и предложили свои "добрые услуги", которые, как и следовало ожидать, были отклонены испанской стороной. Бросалось в глаза, что в своих заявлениях по этому вопросу Вашингтон поставил агрессора и жертву агрессии на одну доску и не только не осудил действий Испании, но позаботился прежде всего о том, чтобы подчеркнуть свое дружеское расположение к ней19. Несколько позже государственный секретарь США Сьюард в указаниях американскому послу в Мадриде Кернеру заявил: "Я полагаю, что, ввиду настойчивых обращений южноамериканских государств к нашему правительству с просьбой выразить солидарность и оказать помощь, испанское правительство, как можно надеяться, поймет, что мы действуем в духе не менее дружественном к Испании, чем к Перу"20. А когда Перу после захвата испанцами Чинча обратилось к США с призывом осудить акцию интервентов и заявить, что Соединенные Штаты будут и впредь считать названные острова территорией, принадлежащей Перуанской республике, госдепартамент уклонился от этого. Он наложил также запрет на покупку перуанцами в США военных материалов и кораблей, хотя правительство Перу дало заверения, что приобретаемое вооружение будет использовано исключительно в целях обороны страны21. Многократные просьбы перуанских представителей пересмотреть столь недружественную позицию ни к чему не привели. Перу могло рассчитывать лишь на поддержку со стороны братских республик Южной Америки, собравшихся на конгресс в Лиме. Однако правительство Песета не проявляло особой заинтересованности в получении такой поддержки и предпочитало маневрировать между конгрессом и командованием испанской эскадры. Оно даже не попыталось заручиться согласием стран - участниц конгресса на коллективные действия в случае провозглашения состояния войны между Испанией и Перу. Капитулянтская линия Песета и его окружения, по существу, подрывала усилия конгресса, направленные на пресечение испанской интервенции. В декабре 1864 г. участники конгресса дважды обращались к испанскому командованию с требованием эвакуировать Чинча. Но адмирал Пареха, зная о настроениях Песета и его сторонников, отказался вести переговоры с представителями конгресса, заявив, что не признает права других государств вмешиваться в вопрос, который касается-де только Испании и Перу22. Песет молчаливо согласился с этим и в секретном порядке назначил своего представителя для двусторонних переговоров, хотя шестью месяцами ранее он заявлял, что не начнет никаких переговоров с испанцами, пока они не оставят Чинча. Участники конгресса были вынуждены открыто выразить свое недовольство по поводу того, что перуанское правительство не заняло более твердой позиции и оказалось не подготовленным к вооруженному отпору интервентам.
      Выгодный момент для нанесения удара по испанской эскадре был упущен: Пареха вскоре получил подкрепление, которое обеспечивало ему решающее превосходство на море. Эскадра была пополнена рядом новых военных кораблей. Появление у берегов Перу мощного испанского флота убедительнее всего свидетельствовало о далеко идущих агрессивных намерениях Мадрида. Вскоре в Лиме стало известно, что генерал Виванко, поддерживавший тесные связи с испанцами, ведет по уполномочию перуанского правительства тайные переговоры с Парехой, причем на территории, оккупированной интервентами, - на одном из островов Чинча. Правительство Песета своими действиями как бы заявляло, что предпочитает заниматься этим вопросом самостоятельно, без вмешательства соседей. Однако на всякий случай оно продолжало поддерживать деятельность латиноамериканского конгресса. В итоге длительных дискуссий конгрессом были подготовлены проекты двух договоров: об оборонительном союзе23 и о поддержании мира между государствами - участниками конгресса24. Оба эти договора, подписанные 23 января 1865 г., отражали стремление латиноамериканских стран, проявившееся еще с начала их совместной освободительной борьбы, рассматривать себя в качестве "одной семьи, объединенной общими принципами и общими интересами в деле поддержания своей независимости, своих автономных прав и своего национального существования"25. В обоих договорах было установлено, что присоединиться к ним могут лишь те государства, которым направлены приглашения на конгресс. США, таким образом, не допускались к участию в этом союзе. Несмотря на то, что непосредственным поводом к подписанию договоров служила интервенция европейской державы, в них, вопреки доктрине Монро, вовсе не упоминалось о Европе: союз латиноамериканских государств мыслился как орган совместной защиты от агрессивных посягательств со стороны любой державы, в том числе и США. Только тенденциозные североамериканские исследователи могли позже узреть нечто общее между этим латиноамериканским сотрудничеством и доктриной Монро26 и вывести родословную нынешней Организации американских государств от латиноамериканских конгрессов XIX века27.
      Дипломатические шаги и решения конгресса в Лиме способствовали укреплению позиций южноамериканских республик, воодушевляли их на сопротивление интервентам. Испанцы же тем временем продолжали угрожать и Перу и его соседям. Переговоры между Парехой и Виванко затянулись: командование испанской эскадры выдвигало все более жесткие требования в ожидании указаний из Мадрида о переходе к решительным действиям, а правительству Песета нужно было время, чтобы подготовить общественное мнение страны к намечавшейся капитуляции. Предвидя, что эта капитуляция может привести к восстанию в стране, правительство пыталось добиться смягчения некоторых требований, особенно об уплате огромной контрибуции. Пареха, однако, не собирался пересматривать свою позицию, утверждая, что Перу якобы обязано возместить все расходы, понесенные интервентами, поскольку, дескать, длительное пребывание эскадры в Южной Америке и оккупация Чинча были вызваны отказом перуанского правительства принять "чрезвычайного комиссара" Испании и своевременно урегулировать спорные вопросы. Как говорили уязвленные в своем достоинстве перуанцы, их страну пытались низвести на положение пленника, от которого требовали оплатить стоимость цепи, наброшенной на его же шею.
      25 января 1865 г. испанский адмирал предъявил ультиматум, угрожая по истечении сорока восьми часов начать бомбардировку Кальяо и других перуанских портов. Песет передал требования испанцев на рассмотрение парламента, который отказался удовлетворить их. Тогда президент и его министры решили действовать вопреки воле парламента. Они снова направили своего представителя к Парехе, и 27 января на борту испанского флагмана "Вилья де Мадрид" состоялось подписание договора, по которому перуанское правительство соглашалось удовлетворить все требования интервентов. Условия договора включали следующие обязательства Перу: принять "специального комиссара" Испании для расследования инцидента в Таламбо; выразить осуждение актов насилия, которые якобы пытались совершить местные жители против испанского представителя; заключить с Испанией договор о мире, дружбе, навигации и торговле, который предусматривал бы выплату перуанским правительством возмещения испанским подданным, лишившимся своей собственности в Перу или пострадавшим иным образом в результате войны за независимость и произведенных перуанскими властями конфискаций; уплатить Испании контрибуцию в размере 3 млн. испанских золотых песо28. Интервенты соглашались возвратить о-ва Чинча перуанцам только после ратификации договора и уплаты контрибуции.
      Договор вызвал крайнее возмущение в стране. Тем не менее он был передан парламенту для ратификации. После нескольких дней ожесточенных дебатов парламент предпочел разойтись, не приняв никакого решения, чтобы избежать ответственности за позорный акт. Президент имел право в этом случае созвать чрезвычайную сессию парламента, но, поскольку было очевидно, что парламент все равно не согласится одобрить договор, Песет прибег к беспрецедентной мере: игнорируя конституцию, он поручил ратифицировать договор правительству, которое немедленно приняло соответствующее решение и уведомило о том испанцев. Действия правительства встретили резкую оппозицию со стороны общественных кругов страны. В народе распространялись небезосновательные слухи, что правительство капитулировало перед испанцами после того, как Песет и Виванко получили от них солидную взятку. В Лиме и Кальяо начались волнения. Между правительством и парламентом произошел ряд столкновений, которые были использованы Песетом для расправы со своими противниками. Одним из первых подвергся аресту председатель сената, бывший президент генерал Кастилья, который обвинил Песета в предательстве национальных интересов. Старого генерала отвезли тайно в Кальяо и выпроводили из Перу на военном корабле в Англию. Вице-президент Кансеко, находившийся в родстве с Кастильей, бежал из Лимы в Арекипу29. По обвинению в заговоре было арестовано несколько военных и политических деятелей30.
      Страна оказалась в состоянии глубокого кризиса. Правительство Песета держалось у власти лишь посредством репрессий и военных мер. После того, как испанское командование добилось удовлетворения своих требований, оно решило направить очередной удар против Чили. Пареха, мечтавший о возрождении испанской колониальной империи в Южной Америке, давно вынашивал план реконкисты Чили и добивался одобрения этого плана Мадридом. Считая Чили наиболее сильной и развитой страной на тихоокеанском побережье Южной Америки, Пареха доказывал, что именно поэтому ее нужно в первую очередь поставить на колени и заставить принять требования Испании31. К тому же, по утверждению Парехи, Чили проявило большую враждебность к Испании, нежели Перу, и, следовательно, в большей мере "заслуживало наказания"32. Чили действительно занимало с самого начала испанской интервенции позицию решительного осуждения этой авантюры Мадрида и требовало ее прекращения. Вскоре после оккупации Чинча в Сант-Яго перед зданием испанской миссии состоялась массовая демонстрация протеста. Посланник Испании Тавира потребовал принятия мер против демонстрантов, утверждая, что те пытались якобы нанести оскорбление испанскому флагу. Но в ответ министр иностранных дел Чили Коваррубиас заявил, что задевшие испанцев события вызваны их заявлениями о намерении лишить Перу части его территории. Министр подчеркнул также, что считает выражение народом своих патриотических настроений естественным и справедливым делом и что любые дипломатические представления по этому поводу несостоятельны и неприемлемы. Чилийское правительство предупредило испанцев, что не может разрешить их военным кораблям снабжаться в портах Чили углем и другими припасами, так как это способствует продолжению враждебных операций против Перу. "Это противоречило бы не только долгу Чили как доброго соседа, но и его собственным интересам, а также интересам Америки", - указывалось в чилийской ноте33. Тавира пытался протестовать, ссылаясь, в частности, на то, что перуанские корабли свободно снабжаются в чилийских портах. Но в ответ ему было заявлено, что, поскольку Перу не находится в состоянии войны с Испанией, нет оснований лишать его корабли права на снабжение34.
      Еще в июне 1864 г. в Перу были отправлены две большие группы чилийских добровольцев для участия в военных действиях, которые, как предполагалось, могли возникнуть между Перу и Испанией. На протест Тавиры чилийское правительство уклончиво ответило, что отбывшие в Перу пассажиры не были вооружены и что, следовательно, не было оснований задерживать их. Тщетными оказались и попытки испанского посланника склонить чилийское правительство к принятию мер против публикации местной прессой враждебных Испании материалов. Этот вопрос был использован в дальнейшем для предъявления Испанией претензий к Чили. А пока что Пареха, как только он подписал договор с перуанским правительством, сообщил Тавире о своем намерении прибыть в Чили и в связи с этим настаивал на предъявлении чилийскому правительству требования салютовать его эскадре, выплатить возмещение за убытки, понесенные ею в связи с отказом Чили от поставок угля, и направить в Мадрид полномочного представителя, который дал бы от имени чилийского правительства удовлетворяющие Испанию объяснения по всем этим претензиям35. Тавира, однако, занял другую позицию. Он понимал, что Пареха ведет дело к войне, не сулившей Испании лавров и означавшей лишь новые огромные расходы, которые, даже в случае победы, не удалось бы возместить за счет Чили. Вследствие войны пострадали бы и испанские подданные в Чили, которые могли лишиться своей собственности и влияния. Наконец, эта война восстановила бы против Испании все латиноамериканские страны и нанесла бы непоправимый ущерб долговременным интересам ее политики в Америке. Поэтому Тавира предпочел избрать линию на мирное урегулирование. Пока вопрос об интервенции в Чили не был решен Мадридом, эта линия не расходилась с указаниями, которые имелись у посланника. Опираясь на свои связи в правительственных кругах Сант-Яго, Тавира сумел договориться с чилийцами о формуле урегулирования. 16 мая ему была направлена нота, в которой правительство Чили дало объяснения по всем инцидентам, приведшим к осложнению отношений, и выразило надежду, что это послужит ликвидации "препятствий, которые могли бы затруднить восстановление сердечного взаимопонимания между двумя странами". Тавира, в свою очередь, подтвердил в ноте, что он полностью удовлетворен этими объяснениями и считает, что они "устраняют все причины недовольства, которое испытывало испанское правительство"36.
      Но в Мадриде произошла очередная смена кабинетов, а новое правительство решило одобрить предложение Парехи о предъявлении Чили ультиматума. И вот Тавире были направлены измененные указания, которые дошли до него как раз в момент, когда он достиг соглашения с чилийским правительством. Воспользовавшись этим, Пареха обвинил посланника в том, что тот проявил нелояльность к собственному правительству и вошел в соглашение с чилийцами уже после получения новых оказаний. По настоянию Парехи, Тавира был немедленно отозван. Испанское правительство предоставило Парехе, по существу, полную свободу действий в отношении Чили. Он мог в любое время предъявить свои требования чилийскому правительству, вступить в переговоры в качестве полномочного посла Испании и в зависимости от их исхода заключить соглашение или порвать отношения с Чили, подвергнув эту страну блокаде и бомбардировкам37. Волнения в Перу задержали, однако, экспедицию против Чили: испанцы опасались, что в случае их ухода из Перу правительство Песета падет и навязанный перуанцам договор будет перечеркнут. Все же Пареха не выдержал: 7 сентября 1865 г. его эскадра снялась с якоря в Кальяо и направилась в Вальпараисо. Сразу же по прибытии туда Пареха, не вступая в переговоры, направил чилийскому правительству ультиматум, который был доставлен в Сант-Яго специально 18 сентября, в день очередной годовщины независимости Чили. Сообщив, что объяснения, сделанные чилийской стороной Тавире, признаны в Мадриде неприемлемыми, Пареха потребовал представить ему объяснения, которые удовлетворили бы испанское правительство, а также отдать салют его эскадре в виде 21 пушечного залпа. На ответ чилийцам отводилось четыре дня. Пареха угрожал, что в случае отказа он порвет дипломатические отношения с Чили и прибегнет к силе.
      21 сентября правительство Чили дало ответ, в котором решительно отвергало все домогательства Парехи. "Инсинуации, содержащиеся в заявлении господина Парехи, - указывал чилийский министр иностранных дел Коваррубиас, - заставляют думать, что данный ответ будет использован командующим испанской эскадрой для открытия военных действий против республики. Поэтому от имени своего правительства я здесь же заявляю в самой решительной и торжественной форме протест против таких действий, которые будут противоречить духу договора, действующего между Чили и Испанией, явятся сигналом к объявлению войны между двумя странами и будут представлять собой вопиющее злоупотребление силой. Вся тяжкая ответственность за такие действия ляжет на агрессора". Испанский адмирал повторил свои угрозы. 23 сентября Коваррубиас опять сообщил ему, что Чили не намерено идти на уступки агрессору38. Тогда 24 сентября Пареха заявил о разрыве дипломатических отношений и об установлении блокады чилийских портов. В ответ Чили 25 сентября объявило Испании войну.
      Блокада чилийских портов явилась, пожалуй, самым выразительным свидетельством полнейшей несостоятельности интервентов как в политическом, так и в военном отношении. Государственный министр Испании Бермудес де Кастро, направляя командующему эскадрой указания о блокаде, первоочередной целью которой он считал прекращение торговых связей Вальпараисо, вывоза угля из Лоты и меди из Кальдеры, выражал уверенность, что хватит месячной блокады, чтобы принудить Чили принять требования. Фактически же попытка семью кораблями блокировать более сорока портов была заведомо обречена на провал.
      Отдаленность баз, с которых приходилось действовать эскадре; трудности со снабжением ее углем и провиантом; утомленность экипажей, находившихся в плавании уже более трех лет и в своей массе утративших боевой дух; отсутствие условий для высадки десанта и ведения операций на суше - все это ставило интервентов в труднейшее положение, которое только усугублялось объявлением блокады. От нее должны были пострадать не столько чилийцы, сколько сами испанцы. Так и произошло в действительности.
      На первых порах интервентам удалось парализовать деятельность финансовых и коммерческих, в основном иностранных, фирм, что привело к нарушению денежного обращения в странен сокращению ее торгового оборота. Но в результате энергичных мер, принятых чилийским правительством (одной из них явилось открытие для иностранных судов 38 небольших портов с освобождением ввозимых и вывозимых через них товаров от таможенных сборов), а также благодаря обнаружившейся вскоре неэффективности блокады прежнее положение было быстро восстановлено. Испанское командование через два с половиной месяца было вынуждено ограничиться блокадой лишь двух портов - Вальпараисо и Кальдеры. 10 января 1866 г. оно объявило о снятии блокады и с Кальдеры, так как испанская эскадра столкнулась с возросшей активностью чилийцев на море. Именно там решался исход войны. Испанцы обладали подавляющим превосходством: их мощным по тому времени кораблям, на вооружении которых находилось в общей сложности 207 пушек, вначале противостояли лишь два небольших и слабо вооруженных корабля Чили - корвет "Эсмеральда" с 18 пушками и пароход "Майпу" с четырьмя пушками39. Чилийское правительство направляло все усилия к тому, чтобы изменить неблагоприятное для него соотношение сил, увеличить и укрепить свой флот.
      Прежде всего были приняты меры к мобилизации средств на оборону. Парламент предоставил правительству право на получение за границей займа в размере 20 млн. долларов. Президент получил неограниченные полномочия по набору войск, приобретению судов и вооружения. В ряд стран были направлены эмиссары для получения кредитов, покупки военных материалов и судов. Чилийское правительство развило также активную политическую и дипломатическую деятельность с целью привлечь на свою сторону другие южноамериканские государства. Оно предупреждало их, что вооруженная интервенция против Чили является частью большого плана, рассчитанного на реконкисту Испанией ее бывших колоний, и что южноамериканские страны во имя собственных национальных интересов, а также принципа континентального сотрудничества должны присоединиться к Чили в целях окончательного изгнания Испании с континента. Усилия Чили увенчались успехом, ибо семена солидарности и взаимоподдержки, посеянные конгрессом в Лиме, стали давать благодатные всходы.
      Первостепенное значение чилийское правительство придавало заключению союза с Перу, которое располагало относительно большим флотом и могло оказать существенную поддержку Чили. Сразу же после объявления войны Испании в Лиму поехал специальным уполномоченным видный чилийский политический деятель Санта-Мариа, который должен был договориться о заключении союза и объединении флотов Чили и Перу или же о продаже перуанцами своих военных кораблей чилийцам40. Правительство Песета отклонило эти предложения. Тогда эмиссар Чили установил контакт с полковником Прадо, руководителем антиправительственного движения в Южном Перу, которое в то время принимало все более широкий размах. Прадо и его сподвижники проявили себя горячими поборниками дела межамериканского сотрудничества и выразили готовность в случае успеха движения и прихода к власти объявить войну Испании и направить перуанский флот на помощь. Еще 6 ноября 1865 г. Прадо вступил в Лиму, а Песет бежал в Англию. 5 декабря перуанское правительство во главе с Прадо подписало договор о наступательном и оборонительном союзе с Чили. После ратификации этого договора обеими сторонами Перу 14 января 1866 г. объявило войну Испании. Четыре перуанских корабля, вооруженные 90 пушками, тотчас были переданы в распоряжение Чили. Порты Перу оказались закрытыми для испанской эскадры.
      Эквадор и Боливия поддержали своих соседей и также объявили войну Испании (соответственно - 27 февраля и 11 апреля 1866 г.). Хотя эти страны ввиду отсутствия у них флота не могли оказать помощи союзникам на море, Испании теперь противостоял общий фронт четырех республик. Все порты на протяжении 4 тыс. миль тихоокеанского побережья Южной Америки были закрыты для интервентов, что создало для них большие трудности в снабжении своей эскадры. Основную тяжесть борьбы несло Чили. В первые же месяцы войны оно нанесло испанцам ряд ощутимых ударов, имевших большой морально-политический эффект и способствовавших достижению соглашения о союзе с соседними республиками. Расчеты испанского командования на быструю капитуляцию Чили потерпели полный провал. Попытки настичь в море чилийские корабли и потопить их не имели успеха. Еще 26 ноября 1865 г. чилийцам удалось захватить испанскую шхуну "Ковадонга", которая вскоре приняла участие в военных операциях уже под флагом Чили. Захват "Ковадонги" вызвал ликование в стране. Он был воспринят как первый значительный успех, предвещавший победу над врагом.
      Настроение у чилийцев еще более поднялось, когда стало известно о самоубийстве Парехи. Командующий испанской эскадрой оказался в безвыходном положении. Его преследовали сплошные неудачи. Падение правительства Песета в Лиме перечеркнуло подписанное с ним соглашение. Это свело на нет результаты интервенции в Перу. Поставить чилийцев на колени оказалось невозможным. В его эскадре начались волнения. Ко всему этому - позорная потеря корабля. Адмирал предпочел уйти от ответственности и застрелиться в своей каюте на "Вилья де Мадрид", оставив завещание, в котором признавал, что нападение на Чили было ошибкой с его стороны. Обращаясь к испанскому правительству, он писал, что необходимо воспользоваться первой же возможностью для заключения мира41. Командование эскадрой было возложено на Мендеса Нуньеса, командира фрегата "Нумансиа". Он склонен был искать пути к урегулированию конфликта, но из Мадрида последовали указания иного характера. В Испании началась истерия шовинизма. Пропаганда кровавого отмщения охватила испанскую прессу, которая требовала направить в Южную Америку более мощный флот и нанести сокрушительный удар по Чили и Перу. "Война насмерть!" - неистовствовали потомки конкистадоров; "лучше со славой погибнуть во вражеских водах, чем возвратиться в Испанию опозоренными и обесчещенными", - вторил им государственный министр Бермудес де Кастро в указаниях новому командующему эскадрой42.
      Тогда Нуньес предпринял попытку расправиться с теми несколькими суденышками, которыми располагало Чили и которые маневрировали вдоль побережья, избегая при этом столкновения с эскадрой. Испанские корабли долго выискивали объект добычи. В конце 1865 г. несколько катеров с фрегатов "Нумансиа" и "Беренгуэла" вторглись в бухту Кальдерилья и захватили стоявшее там на якоре паровое судно, но еще не успели вывести его в море, как подоспевший чилийский отряд напал на испанцев. Потеряв в стычке несколько человек, последние должны были бросить трофей и спасаться бегством. В феврале 1866 г. испанцам удалось выследить чилийско-перуанскую эскадру, укрывшуюся в бухте у острова Абтао, неподалеку от Чилоэ. Когда фрегаты "Вилья де Мадрид" и "Бланка" подошли к острову, из четырех кораблей объединенной эскадры одна лишь "Ковадонга" была в состоянии передвигаться, а другие корабли стояли на капитальном ремонте, и часть их машин была переправлена на берег. Чилийцы и перуанцы первыми открыли огонь. Испанцы попытались сблизиться с противником, но мелководье преградило им путь. "Бланка" села на мель, оказалась под артиллерийским обстрелом с близкой дистанции, сильно пострадала и едва спаслась. С большими повреждениями был вынужден отойти и "Вилья де Мадрид". Бой закончился, по существу, поражением испанцев.
      После ремонта своих кораблей Нуньес решил совершить новое нападение на Абтао, рассчитывая атаковать чилийско-перуанскую эскадру. Но ее там уже не оказалось. Испанцы стали на якорь в узком канале у Тубильды, где неожиданно подверглись удару со стороны чилийских войск, находившихся в засаде на берегу. Интервенты опять отошли, понеся потери. Вскоре они обнаружили чилийско-перуанскую эскадру в районе Чилоэ, но ее позиции были неуязвимы: она стояла на якоре в бухте, вход в которую прикрывали мощные береговые батареи, а подходы были недостаточно глубоки для крупных испанских кораблей. Простояв несколько дней возле бухты, испанцы убрались восвояси.
      Убедившись в тщетности попыток разгромить чилийцев и перуанцев на море, интервенты прибегли к мере, которая, несмотря на всю ее очевидную нелепость и варварскую жестокость, должна была, по их представлению, загладить неудачи и возместить потери: в марте 1866 г. Мадрид отдал Нуньесу приказ о бомбардировке портов противника. Этот приказ всполошил иностранные компании, в руках которых находилось большинство торговых, финансовых и промышленных предприятий Чили и Перу. Еще в сентябре 1865 г., когда испанцы установили блокаду чилийских портов, иностранные компании, терпевшие из-за блокады значительные убытки, начали требовать от своих правительств вмешательства и оказания воздействия на Мадрид. Именно интересы этих компаний лежали в основе дипломатической активности, которую развили правительства Англии, Франции, США и Пруссии через своих представителей в Мадриде и Сант-Яго. В их (намерение не входило осуждение агрессора или оказание поддержки его жертве. Напротив, их проекты урегулирования учитывали прежде всего требования Испании. Так, правительства Англии и Франции в совместном меморандуме от 2 декабря 1865 г., излагая свои условия урегулирования, предложили, чтобы Чили заявило, что оно "не имело намерения нанести оскорбления Испании, честь и достоинство которой оно уважает", и что оно готово первым салютовать испанскому флагу. Такого рода предложения, как указывал министр иностранных дел Перу, представляли собой попытку принудить Чили к соглашению ради чужих интересов43.
      В этой связи следует особо остановиться на позиции и роли США в конфликте. Хотя их экономические интересы в Южной Америке были в то время еще незначительными, США не хотели отставать от других держав в попытках навязать Чили и Перу свои "добрые услуги". Они придавали важное значение соперничеству с Англией и Францией в этом деле, рассчитывая в случае успеха поднять свой престиж и обеспечить на будущее выгодные позиции для экономической экспансии в южноамериканских странах. Однако чилийское правительство особенно настороженно относилось ко всем шагам именно со стороны США. Было время, еще в начальный период испанской интервенции, когда общественные крути Чили питали надежду на то, что победа Севера в гражданской войне с Югом положит конец агрессивным вылазкам США против латиноамериканских государств, предпринимавшимся ранее в интересах рабовладельцев Юга, и что это откроет путь к сотрудничеству и дружбе44. Надежда не оправдалась: после гражданской войны Вашингтон продолжал вести политику, которая не сулила ничего хорошего Латинской Америке. Что касается Чили, то новая администрация США начала с предъявления ему, как раз в критический момент борьбы с испанской интервенцией, ряда крупных денежных претензий, основанных на исках частных американских коммерсантов и судовладельцев. Вашингтон уклонился не только от материальной помощи, но и от политической поддержки Чили в период испанской интервенции45.
      Чтобы привлечь общественное мнение США на сторону Чили, чилийское правительство в октябре 1865 г. направило в Вашингтон своим конфиденциальным агентом Бенхамина Викунью Маккенну, члена парламента, известного публициста и общественного деятеля. Одновременно на него была возложена задача приобрести военные корабли и оружие. Как писал позднее Викунья о поездке в США, он был поражен, встретив полное безразличие официального Вашингтона к делу Чили. Вашингтон, по заключению чилийского эмиссара, выступал скорее сторонником Испании. Государственный секретарь Сьюард, поддерживавший тесные дружественные связи с посланником Испании Габриэлем Тассара и "не скрывавший своего преклонения перед коронованными особами Европы", не проявил никакого интереса к положению южноамериканцев, а заботился лишь о том, чтобы не возникли трудности в отношениях с Испанией. Как ни старался Викунья убедить Сьюарда в необходимости оказать помощь Чили, он не добился разрешения ни на покупку судов, ни на получение кредитов. Более того, после ряда выступлений в печати и на общественных митингах он, несмотря на дипломатический иммунитет, был арестован американскими властями по обвинению в нарушении закона о нейтралитете и должен был покинуть США. "Доктрина Монро, - писал после этой поездки чилийский деятель, - всего лишь уловка с целью завоевать престиж среди слабых наций Америки... Чили надеялось на помощь от своего большого брата, но, будучи нейтральным, тот в действительности помогал Испании, которая не нуждалась в помощи, тогда как Чили нуждалось во всем"46.
      Ко времени возвращения Нуньеса в Вальпараисо из безуспешной экспедиции в район Чилоэ в чилийских водах появилась американская военная эскадра в составе шести кораблей, один из которых, монитор "Монаднок", превосходил по своей боевой характеристике испанские судна. Командовал эскадрой капитан Роджерс. Он вместе со вновь назначенным посланником США в Сант-Яго генералом Килпатриком занялся посредничеством между воюющими сторонами. Однако все предложения, сделанные американскими представителями, являлись лишь модификацией испанских требований, и чилийское правительство должно было отклонить их. К тому же эти предложения совершенно игнорировали Перу и других союзников Чили, без участия которых оно не могло вступать в переговоры об урегулировании конфликта.
      Мадрид тем временем торопил своего командующего, и Нуньес 27 марта объявил, что через четыре дня испанская эскадра осуществит бомбардировку Вальпараисо, если его требования не будут приняты правительством Чили. Находившиеся в порту американская и английская эскадры были в состоянии, как это подтверждал Роджерс47, предотвратить бомбардировку города, так как они превосходили силой испанскую эскадру. Для защиты города чилийцы могли построить береговые укрепления, установить батареи, наконец, использовать против испанских кораблей появившиеся тогда у них торпеды, но они отказались от всего этого по настоянию американцев и англичан, которые заявили, что подобные меры чилийской стороны послужат испанцам в качестве предлога для осуществления их угроз и лишат американских и английских представителей возможности вмешаться и предотвратить бомбардировку Вальпараисо. Чилийцы решили, что это позволяет им надеяться на помощь обеих держав.
      "Естественно было предположить, - отмечал позднее министр иностранных дел Чили, - что Соединенные Штаты и Англия предупредят осуществление акта столь бесполезного варварства, грозившего потерями многим английским подданным и североамериканским гражданам"48. Но английский и американский командующие предпочли ретироваться: "Все, что они сделали, - это отвод своих эскадр в другое место так, чтобы ускорить бомбардировку Вальпараисо". Роджерс заранее уведомил Нуньеса о выходе из игры. Он заявил испанцу: "Когда первоначально я занялся этим делом, то считал, что у Испании нет оснований (для бомбардировки. - В. П.) и что мне следует в этом случае употребить силу для защиты интересов нейтралов. Теперь я понимаю, что чилийцы ведут себя, как глупые и невоспитанные дети"49. Нуньес утверждал, что США вообще выразили согласие с позицией испанского командования50. В 8 часов утра 31 марта американская и английская эскадры покинули Вальпараисо, а через час исламские корабли открыли огонь по беззащитному городу. Бомбардировка продолжалась в течение двух часов. Испанцы выпустили более 2 тыс. снарядов. Были уничтожены или повреждены многие портовые сооружения, склады, служебные и жилые помещения. Материальный ущерб, причиненный городу в результате бомбардировки, по данным посланника США в Чили, составлял приблизительно 15 млн. долларов51. Эхо морской канонады в Вальпараисо прокатилось по всей Латинской Америке и далеко за ее пределами, вызывая повсюду возмущение тупой жестокостью и вандализмом обанкротившихся интервентов. В Чили и других странах отмечалось одновременно резкое усиление настроений против США. Посланник США в Сант-Яго в донесениях своему правительству отмечал: "Сердечность, которая долгое время существовала между народом Чили и нашей страной, нарушена, а ее место заняла холодная вежливость, если не откровенное недоброжелательство. Много причин привело к такому положению. Прежде всего мы создали у Чили впечатление, что оно рано или поздно получит помощь от США... Когда американская эскадра вышла из бухты Вальпараисо и позволила испанскому флоту подвергнуть обстрелу часть этого города, народ Чили почувствовал, как зло он обманут". Посланник констатировал: "У многих чилийцев сложилось мнение, что Соединенные Штаты проявили значительно больше действительной дружбы и симпатии к Испании и ее делу, нежели к Чили"52. Накал подобных настроений был настолько велик, что чилийское правительство приняло решение об отзыве своего посланника из Вашингтона. Североамериканцам пришлось специально обращаться к чилийскому правительству с заверениями в "беспристрастности"53.
      Через две недели после бомбардировки Вальпараисо испанская эскадра покинула Чили. В конце апреля она появилась у берегов Перу. Нуньес сразу же объявил блокаду порта Кальяо. Ему, однако, не удалось застать врасплох перуанцев, принявших необходимые меры к обороне. В Кальяо заблаговременно провели большие фортификационные работы. Береговые укрепления снабдили закупленной за границею артиллерией, превосходившей вооружение испанских кораблей. Подготовкой Кальяо к обороне руководили лично президент Прадо и военный министр Гальвес. Перуанское правительство твердо заявило, что до тех пор, пока флот интервентов не уйдет из Южной Америки, оно не вступит с Испанией в переговоры54.
      2 мая испанская эскадра подошла к Кальяо и открыла огонь. Ей ответила перуанская артиллерия. В операции участвовали семь испанских кораблей, имевших на вооружении 250 пушек. Оборона перуанцев располагала 57 орудиями, которые были установлены на башнях фортов и вдоль берега, а также на нескольких маленьких судах, укрывшихся в блокированном порту55. Бой продолжался четыре с половиной часа. Командующий испанской эскадрой был тяжело ранен, число убитых и раненых с испанской стороны превысило 300 человек. Большинство кораблей эскадры получило сильные повреждения. Потери перуанцев составляли около 200 человек56. Повреждения в порту были сравнительно невелики57. Испанская эскадра была вынуждена первой прекратить огонь и отойти основательно побитой. Вскоре, отремонтировав наспех корабли, испанцы отправились восвояси.
      Так закончилась последняя вооруженная интервенция Испании в Южной Америке. "Победа Перу была блестящей и полной. Результаты этого сражения окажут очень сильное влияние на южноамериканскую политику", - сообщал в Вашингтон посланник США в Лиме58. 2 мая было объявлено перуанцами днем национального праздника. Он и поныне отмечается в Перу и других странах - участницах войны против Испании как день окончательной победы южноамериканских республик над бывшей метрополией. Мужественное сопротивление и твердость южноамериканцев сорвали планы интервентов. Испания потерпела поражение, которое привело к дальнейшему падению ее престижа и ослаблению ее международных позиций. Вместе с тем война помогла южноамериканцам лучше разглядеть истинное лицо США, претендовавших на роль "старшего брата", а на деле ведших двойную игру и объективно содействовавших агрессору в его попытках расправиться с молодыми государствами Южной Америки. Надежда на помощь и поддержку США, посеянная некогда пропагандой пресловутой "доктрины Монро", не оправдалась. Лишь благодаря объединению своих усилий южноамериканские республики оказались в состоянии успешно противостоять натиску интервентов. Необходимость сотрудничества и взаимопомощи в борьбе против общего врага - вот главный урок, который преподала южноамериканцам эта война. Многие нынешние бедствия народов Южной Америки, оказавшихся под экономической, а порой и политической пятой американского империализма, снова и снова напоминают о непреходящем значении этого урока исторического прошлого.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Революция в Испании. Статьи и корреспонденции 1854 - 1873. М. 1937.
      2. И. М. Майский. Испания. М. 1957, стр. 229.
      3. J. Becker. Historia de las relaciones exteriores de Espana. Madrid. 1924, p. 707.
      4. W. С Davis. The Last Conquistadores. Georgia. 1950, p. 52.
      5. J. Edwards Bello. El bombardeo de Valparaiso y su epoca. Santiago. 1965, p. 67.
      6. Депеша государственного министра Испании Мирафлореса консулу Угарте от 9 октября 1863 г. (цит. по: J. Becker. Op. cit., pp. 710 - 711).
      7. J. Becker. Op. cit., p. 716.
      8. Ibid., p. 715.
      9. L. Caldames. A History of Chile. 1941, p. 307.
      10. В заявлениях Пинсона и Салазара был употреблен термин "reivindicacion" (требование о восстановлении прав).
      11. М. А. Tocornal. Circular a los gobiernos de America, May 4, 1864. "Memoria... al congreso nacional de 1864". Santiago. 1864, pp. 69 - 72.
      12. J. Becker. Op. cit., pp. 718 - 720.
      13. "Ministerio de estado. Documentos diplomaticos presentados a las Cortes, 1865". Madrid. 1865, p. 29.
      14. R. W. Frazer. The Role of the Lima Congress 1863 - 1865 in the Development of Pan-Americanism. "Hispanic American Historical Review". Vol. 29, August 1949, N 3, p. 323.
      15. P. de Novoy Colson. Historia de la guerra de Espana en el Pacifico. Madrid. 1882, p. 230.
      16. W. С. Davis. Op. cit., p. 125.
      17. Ibid., p. 119.
      18. J. Becker. Op. cit, p. 722.
      19. W. С. Davis. Op. cit., p. 131.
      20. Ibid., p. 134.
      21. Ibid., p. 130.
      22. J. N. Hurtado. La legacion de Chile en el Peru, desde abril hasta setiembre de 1864, y el conflicto peruano-espanol. Santiago. 1872, pp. 267 - 268.
      23. Текст см. "British and Foreign State Papers". L. Vol. 58, p. 420.
      24. Текст см.: R. Aranda. Congress у conferencias internacionales en que ha tornado parte el Peru. Vol. I. Lima. 1909, p 424.
      25. R. W. Frazer. Op. cit., p. 324.
      26. См., например, R. Burr, R. D. Hussey. Documents on Inter-American Cooperation. Vol. 1. Philadelphia. 1955, p. 19.
      27. См. Б. И. Гвоздарев. Эволюция и кризис межамериканской системы. М. 1966.
      28. "Peru. Ministerio de relaciones exteriores. Documentos relativos a la cuestidn espanola". Lima. 1866, pp. 20 - 21.
      29. C. R. Markham. A History of Peru. Chicago. 1892, p. 358.
      30. W. С. Davis. Op. cit., p. 167.
      31. "Pareja al Ministerio de estado, Junio 11. 1865 (Espana, Ministerio de estado. Documentos diplomaticos presentados a las Cortes, 1865)". Madrid. 1865, pp. 178 - 180.
      32. Ibid., pp. 123 - 126.
      33. Ibid., pp. 38 - 65.
      34. "Chile, Ministerio de relationes exteriores. Contra-manifesto sobre la presente guerra entre la Republica у Espana". Santiago. 1865, p. 20.
      35. "Espana, Ministerio de estado. Documentos diplomaticos", p. 122.
      36. Ibid., pp. 169 - 176.
      37. Ibid., pp. 204 - 206.
      38. Ibid., pp. 224 - 237.
      39. R. Burr. By Reason or Force. Los-Angeles. 1965, p. 98.
      40. D. Santa-Maria. Memorias politicas, 1865 - 1867. "Revista Chilena de historia y geografia". F. LXIV, enero-marzo de 1930, N 68, p. 6.
      41. Обстоятельства самоубийства Парехи описаны в донесении посланника США Нельсона госсекретарю Сьюарду от 31 декабря 1865 г. ("Congress of the United States. House of the Representatives. Executive documents, the 39th Congress, 2nd session, 1766 - 1867" (далее - HRED). Vol. I. Part 2, p. 366).
      42. J. E. Bello. Op. cit., p. 126.
      43. "Peru, Secretario de relaciones exteriores. Correspondencia diplomatica relativa a la cuestion espanola". Lima. 1867, pp. 62 - 63.
      44. Н. С. Evans. Chile and its Relations with the United States. Durham. 1927, pp. 85 - 89.
      45. "New York Times", 30.XI.1865.
      46. B. Vicuna McKenna. Diez meses de mision a los Estados Unidos de Notre America como ajente confidencial de Chile. Vol. II. Santiago. 1867, p. 211.
      47. "New York Times", 3.V.1866.
      48. HRED, p. 422.
      49. J. E. Bello. Op. cit., p. 148.
      50. HRED, pp. 415 - 416.
      51. Ibid., p. 388.
      52. HRED, pp. 408, 417.
      53. "Peru, Secretario de relaciones exteriores. Correspondencia diplomatica relative a la cuestion espanola", p. 316; HRED, pp. 413 - 414.
      54. "Peru, Secretario de relaciones exteriores. Correspondencia diplomatica...", pp. 289 - 290.
      55. С. R. Marckham. Op. cit., pp. 316 - 362.
      56. W. С. Davis. Op. cit., p. 318. (Различными исследователями приводятся противоречивые цифровые данные.)
      57. HRED, р. 641.
      58. Ibid., p. 640.
    • Тонки́нский инцидент
      Автор: Рекуай
      Тонки́нский инцидент — общее название двух эпизодов, произошедших в водах Тонкинского заливав августе августе 1964 года с участием военно-морских флотов США и Северного Вьетнама.
       
      Что известно об этом инциденте из американских источников?
    • Манухин А.А. Русская революция 1917 года в "прогрессистской" общественно-политической мысли США // Новая и новейшая история. №5. 2016. С. 160-170.
      Автор: Военкомуезд
      А.А. МАНУХИН
      РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1917 года В "ПРОГРЕССИСТСКОЙ" ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ США

      Манухин Алексей Анатольевич - кандидат исторических наук, доцент кафедры истории факультета социальных и гуманитарных наук Московского государственного технического университета им. Н.Э. Баумана (Москва, Россия).

      Роль США в событиях Русской революции 1917 г. и Гражданской войны - не новая тема в исторических исследованиях. Историков интересуют вопросы дипломатии, военной и экономической политики, идеологии, которые привели к тому, что Д.Э. Дэвис и Ю.П. Трани назвали "наследием Вудро Вильсона" [1]. Уже на рубеже 20-30-х годов XX в. вышли исследования, надолго определившие дружественное отношение значительной части англо-американских историков к взаимодействию нового Советского государства с внешним миром, в частности, по своему осуждению интервенции [2].

      После Второй мировой войны в американской историографии были созданы ставшие классическими работы Дж.Ф. Кеннана и А.С. Линка [3]. Последующие историки вступали в полемику с ними, особенно с Линком, встроившим русскую политику Вильсона в его "моральную дипломатию". "Ревизионисты" 60-70-х годов XX в. часто придавали новое звучание аргументам, выдвигавшимися противниками изоляции Советов в межвоенный период [4]. Были созданы исследования, детально рассматривающие роль представителей различных группировок в рамках американского либерализма в курсе Вашингтона по отношению к Советской России и СССР [5].

      Советская историография в послевоенное время также изучала взаимодействие революции с внешним миром. Находило отражение и влияние русской революции на американскую внутриполитическую обстановку, общественные движения6. Со временем исследователи начали рассматривать действие американского /160/

      1. Дэвис Д.Э., Трани Ю.П. Первая холодная война. Наследие Вудро Вильсона в советсго-американских отношениях. М., 2002.
      2. Schuman F.L. American Policy toward Russia since 1917. New York, 1928; Fischer L. The Soviets in World Affairs: A History of Relations between the Soviet Union and the Rest of the World London, 1930.
      3. Kennan G.F. Russia Leaves the War. Princeton, 1956; idem. The Decision to Intervene. London, 1958; idem. Russia and the West under Lenin and Stalin. Toronto, 1961; Link A.S* Wilson the Diplomatist. New York, 1974; idem. Woodrow Wilson. Revolution, War and Peace. Arlington Heights,
      1979.
      4. Gordon Levin N. Woodrow Wilson and World Politics. New York, 1968; Gardner L.C. Wilson and Revolutions, 1913-1921. Philadelphia, 1976; Unterberger B.M. Woodrow Wilson and the Russian Revolution. - Woodrow Wilson and a Revolutionary World, 1913-1921. Chapel Hill, 1982.
      5. Lasch Ch. The American Liberals and the Russian Revolution. New York - London, 1962; Filene P.G. Americans and the Soviet Experiment, 1917-1933. Cambridge Hissi)? 1967.
      6. Фураев В.К, Октябрьская революция и общественное мнение США (1917-1920 гг.). М., 1967; Ганелин Р.Ш. Россия и США, 1914-1917 гг. Л., 1969; его же. Советско-американские отношения, 1917-1918. М., 1975.

      внешнеполитического механизма в "русском вопросе" в рамках общемировых процессов революционной модернизации [7]. В постсоветской отечественной американистике также стало уделяться внимание "цивилизационному" взаимодействию России и США [8]. В большинстве работ авторы обращаются к позиции представителей американских общественных движений, неформальной дипломатии и "мягкой силы" в эпоху русской революции как к одной из составляющей "либерального интернационализма" президента В.Вильсона (1913-1921). Справедливо отмечается, что без влияния многочисленных советников его внешняя политика никогда бы не стала столь противоречивой [9]. Достаточно хорошо изучена подготовка принятия решения об интервенции в Россию в 1918 г., ее развитие и результаты. Но при этом остается без ответа один существенный вопрос: что именно представляли собой участники русской революции в глазах творцов внешней политики США и их советников, а также широкой общественности.

      Настоящая работа посвящена установлению того, как понималась в США русская революция, ее движущие силы и участники, и насколько большое значение это имело для выработки конкретных шагов. В центре внимания будут находиться в основном носители "прогрессистского", в широком смысле этого термина, мировоззрения. К их числу относились буржуазные "реформисты" и правые социалисты, поддерживавшие внутриполитический курс Вильсона, левые либералы, всегда настроенные более критично. При всех различиях, их объединяли неприятие идеологии господства безудержной экспансии американского капитала и готовность в принципе признать необходимость революций. Вместе они выступали проводниками того, что сейчас принято называть "мягкой силой": комплексом дипломатических, экономических, пропагандистских мер, используемых в проведении внешнеполитического курса.

      Общественная мысль накануне и во время Первой мировой войны лишь отчасти могла подготовить американцев к восприятию событий в России. С одной стороны, на протяжении уже примерно четверти века в США развивалось прогрессивное движение, стремившееся к "оздоровлению" общества без отхода от базовых демократических ценностей. Так, Г. Кроули, один из основателей журнала "The New Republic", писал: "Если человеческую натуру и нельзя улучшить с помощью институтов, то демократия представляет наиболее безопасную форму политической организации" [10]. Расширение участия граждан в политике и государственном управлении было целью таких организаций, как Социалистическая партия Америки Ю. Дебса и Прогрессивная партия экс-президента Т. Рузвельта, вступивших в борьбу за Белый дом на выборах 1912 г. С другой стороны, в отношении к внешнему миру носители прогрессистской идеологии часто рассматривали проблемы колоний и развивающихся стран в духе постулатов о "бремени белого человека". По выражению К. Лэша, они /161/

      7. Gardner L.C. Safe for Democracy: the Anglo-American Response to Revolution, 1913-1921. blew York, 1984; Foglesong D.S. America's Secret War against Bolshevism: U.S. Intervention into the Russian Civil War, 1917-1920. Chapel Hill - London, 1995; The Global Ramifications of the French Revolution. Cambridge, 2002; Дэвис Д.Э., Трани Ю.П. Кривые зеркала: США в их отношениях jc Россией и Китаем в XX веке. М., 2008.
      8. Печатное В.О. Уолтер Липпман и пути Америки. М., 1994; Романов В.В. В поисках нового миропорядка: внешнеполитическая мысль США (1913-1921 гг.). М. - Тамбов, 2005; Листиков С.В. США и революционная Россия в 1917 году. М., 2006; Мальков В.Л. Россия и США в XX веке. М., 2008; Журавлева В.И. Понимание России в США: образы и мифы, 1881-1914. N.,2012,
      9. Neu Ch.E. Woodrow Wilson and His Foreign Policy Advisers. I Artists of Power: Theodore poosevelt, Woodrow Wilson and Their Enduring Impact on U.S. Foreign Policy. Westport (Conn.), 2006, p. 77-78.
      10. Croly H. The Promise of the American Life. Cambridge (Mass.), 1909, p. 400.

      полагали, что "людям предначертано судьбой носить ботинки и быть прихожанами Методистской Епископальной Церкви" [11].

      Американское общественное сознание сопереживало усилиям по свержению тирании. Порой официальные одобрения этому исходили из уст первых лиц государства. Например, В. Вильсон, выступая в Индианаполисе 8 января 1915 г., затронул вопрос о судьбе революционной Мексики: "Билль о правах штата Виргиния, которого я придерживаюсь, предусматривает, что каждый народ может устанавливать правительство по собственному усмотрению. Так вот, 80% мексиканцев до сих пор не имели возможность влиять на то, кто и как ими управляет... Страна принадлежит им, свобода, если они смогут ее добиться, и да поможет им в этом Бог, также будет принадлежать им. Это не мое и не ваше дело, когда и каким путем они придут к ней" [12]. Впрочем, позиция Вильсона для большинства американцев выглядела слишком смелой, им была ближе собственная освободительная революция, как самая бескровная и "конструктивная" [13].

      В историографии неоднократно отмечалось, что образ России рисовался в США чаще в черно-белых тонах. Одна крайность - империя без элементарных гарантий неприкосновенности личности и собственности, деспотия царя и чиновников, вынуждающих народ отвечать бомбами, револьверами и бунтами [14]. Этому активно способствовали русские политические активисты, как либералы, так и социалисты, эмигранты, число которых в Америке неуклонно росло. Другой портрет, нарисованный интеллектуалами-русофилами вроде филантропа Ч. Крейна, публициста и путешественника Дж. Кеннана и одного из первых американских ученых-славистов С. Харпера, идеализировал русский крестьянский "мир", указывал на глубокую духовность православия, его особую роль в становлении и развитии русской цивилизации, подчеркивал такие черты русских, как нравственность, открытость и добродушие [15].

      Вступление авторитарной России в Первую мировую войну в союзе с демократическими Великобританией и Францией стало "моральной проблемой" для американских интеллектуалов. Они были убеждены в ослаблении царской власти в результате войны и возможном государственном переустройстве. В 1915 г. умеренный социалист У.И. Уоллинг писал, возлагая надежды на неизбежность реформ в России; "Мы в Америке склонны смотреть на 180-миллионную русскую нацию глазами 5 млн инородцев" [16]. Все это оказалось плохой подготовкой к развитию событий после Февраля. Представители американского академического сообщества поздравляли лидера партии кадетов и первого министра иностранных дел Временного правительства П.И. Милюкова со свержением самодержавия, призывая работать над тем, чтобы "эволюция завершила работу революции". Деятельное участие в строительстве новой жизни должны были принять возвращающиеся на родину эмигранты [17].

      Первое время у американцев не было серьезного беспокойства о скорой радикализации революции. Харпер 16 марта 1917 г. писал сыну Крейна Ричарду, личному секретарю госсекретаря США Р. Лансинга: "Цель революции - та же, что была у Думы и общественных организаций на протяжении последних полутора лет: создать условия, которые позволят России проявить всю свою силу" [18]. 27 марта президент Гарвардского университета Ч.У. Эллиот в письме президенту Вильсону утверждал: /162/

      11. Lasch Ch. Op. cit., р. 2.
      12. The Papers of Woodrow Wilson (далее - PWW), in 69 v., v. 32. Princeton (N.J.), 1980, p. 37-38.
      13. Журавлева В.И. Указ. соч., с. 626.
      14. Harper S.N. The Russia I Believe in. Chicago, 1945, p. 10.
      15. Дэвис Д.Э., Трани Ю.Л. Кривые зеркала.Щ с. 66.
      16. Журавлева В.И., Фоглесонг Д.С. Русский "Другой": формирование образа России в США (1881-1917). - Американский ежегодник-2004. М., 2006, с. 274.
      17. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГА РФ), ф. 579. П.Н. Милюков, оп. 1, д. 4969, л. 2.
      I8. PWW, v. 41, Princeton (N.J.), 1983, р. 417.

      "На данный момент революция в России представляется мне наилучшим результатом войны, в том, что касается будущего благополучия человечества" [19]. Ожидалось, что демократическая Россия превратится в силу, способную нести бремя военных усилий. Подготовка администрации Вильсона к вступлению США в войну на стороне Антанты подстегивала нетерпеливость американцев.

      6 апреля 1917 г. США и Россия стали союзниками в войне. Американская дипломатия долгое время не осознавала шаткости положения Временного правительства. Посол в Петрограде Д. Френсис сообщал, что кабинет князя Г.Е. Львова отражает все нападки Совета рабочих и солдатских депутатов. Он докладывал Лансингу 21 апреля 1917 г.: "Крайний социалист или анархист по имени Ленин выступает с неистовыми речами, укрепляя тем самым правительство; ему умышленно дают продолжать и в подходящее время вышлют" [20]. Однако Лансинг сделал вывод о том» что перспективы России далеко не безоблачны. Уже 11 апреля он писал президенту: "Нужно помешать социалистическим элементам в России провести в жизнь программу, которая уничтожит эффективность союзных держав" и предложил направить в Россию комиссию для исследования положения, помощи советами Временному правительству и проведения переговоров о займах и кредитах. В нее предполагалось включить лидера Американской Федерации труда (АФТ) С. Гомперса, для влияния на рабочий элемент [21].

      Так начиналась история миссии в Россию во главе с сенатором Э. Рутом. В итоге "рабочий элемент" Америки в ее составе представлял не консервативный Гомперс, а его заместитель Дж. Данкэн и правый социалист Ч.Э. Рассел, активный сторонник объединения усилий рабочих союзных стран для войны. Обладатель миллионного состояния, Рассел был удобной мишенью для поворота агитации русских интернационалистов против тех рабочих лидеров, которые поддерживали войну. Не добившись успеха у московских и петроградских рабочих, Рассел, тем не менее, осознал силу Советов и антивоенных настроений [22]. В августе он писал, что Восточный фронт является главным, и положение на нем "полностью зависит от состояния умов в массе русского народа". Надо ему объяснить, "за какие цели воюет Америка", поскольку "большинство русских считает, что мы воюем ради наживы" [23].

      Позиция Рассела отражала взгляды американских "военных социалистов". Дилемму об участии в войне они решили за счет идеи "социалистического интернационализма", под которым понималась широкая реформистская политика. Участие США в войне поддерживали такие публицисты, как Рассел, Уоллинг, Э. Пул, Д. Спарго [24]. Так, Спарго, старый член Социалистической партии Америки, писал Вильсону сразу после его речи к Конгрессу о вступлении в войну; "Душой я уже надел хаки". Он утверждал на Чрезвычайном конвенте социалистов: "Теперь, когда война стала свершившимся фактом, мы считаем, что наш долг состоит в том, чтобы помочь нашей стране и ее союзникам выиграть войну как можно скорее" [25]. Став основателем альянса "Американские рабочие за свободу и демократию", а затем Социал-демократической лиги, Спарго превратился в важного агента администрации Вильсона по мобилизации рабочего общественного мнения. /163/

      19. Ibid., p. 481.
      20. Papers relating to the Foreign Relations of the United Slates (FRUS). 1918. Russia, v. I: Wash.
      (D.C.), 1931, p. 27.
      21. PWW, v. 42. Princeton (N.J.), 1983,p. 36-37,
      22. Ганелин Р.Ш. Россия и США, 1914-1917, с. 183.
      23. The New York Times, 13.VIII.1917.
      24 Thompson J.A. Reformers and War: American Progressive Publicists and the First World War. Cambridge (Mass.), 1917, p, 185-193.
      25 Radosh R. John Spargo and Wilson's Russian Policy, 1920. - Journal of American History, 1965,v.52, №3, p. 550.

      Важно понимать, что для них подлинными социалистами были лишь те, кто поддерживал участие в войне с Германией. Именно "тевтонский милитаризм" представлялся им главным препятствием для построения социальной справедливости во всем мире. Интернационалистские силы, подобные большевикам в России, они вообще выводили за рамки "социализма", некорректно применяя к ним термины "анархисты" или рассматривая их как агентов Германии. Проявлением последнего стала декларация против Стокгольмской социалистической конференции, подписанная Расселом, Уоллингом и Пулом. Представитель левого крыла Социалистической партии Америки, антивоенный социалист М. Хилквит, в письме Лансингу указывал на необоснованные обвинения в том, что вся конференция - "немецкий трюк" [26]. По сути, их линия сводилась к поддержке русского "оборончества", при явном непонимании узости его базы.

      На другом фланге прогрессизма были иные настроения. Левые либералы ожидали увидеть в России деятельность "пробудившихся масс". К. Лэш объединял этих людей в категорию "антиимпериалистов" [27]. При этом они отличались друг от друга пределами, до которых считали возможным развитие революции. Среди них следует назвать таких видных публицистов, как У. Вейл, Л. Колкорд, Н. Хэпгуд, Л. Стеффенс. Последний в 1917 г. также лично ознакомился с положением в России. Знаменитый "разгребатель грязи" начала XX в., он в 1916 г. совершил путешествие по Мексике, сделав ряд далеко идущих выводов о развитии революции в этой латиноамериканской стране. Стеффенс пытался выступать в роли посредника между Вильсоном и мексиканским президентом В. Каррансой, когда посланный в Мексику экспедиционный корпус бригадного генерала Дж. Першинга едва не вступил с мексиканской армией в полномасштабные боевые действия, приписав себе решающую роль в разрешении этого конфликта [28]. По его мнению, либерально-реформистское правительство Каррансы строило "экономическую демократию" - передовую форму общественных отношений. Неотъемлемой ее частью должно быть нарушение прав и свобод индивида в интересах всего общества [29].

      С такими воззрениями он отправился в апреле 1917 г. в Россию вместе с Ч. Крейном и военным корреспондентом У. Шепардом. Вопреки "радикальной теории", предсказывавшей революции в развитых индустриальных странах, в Европе революция вспыхнула в "отсталой" России, где, "как и в Мексике, крестьяне были неграмотные, а рабочие неорганизованные" [30]. Практически сразу же по прибытии в Петроград Стеффенс, по его словам, осознал, что Временное правительство - "не настоящее", а настоящим правительством являлась "вонючая толпа, которую представлял собой Всероссийский Съезд Советов". Посол Френсис, когда ему было указано на это, не проявил должного внимания. Как и вся западная дипломатия, русские "реформаторы американского типа", вроде Милюкова, "не изучали революции", а потому упустили ее начальный этап. Люди в России смешивали "демократию, анархизм, социализм и прочие учения, о которых они услышали". "Я впервые в жизни увидел прямую демократию своими глазами", - резюмировал Стеффенс [31]. Рабочие и солдаты, с которыми он попытался вступить в полемику на митинге во время первого кризиса Временного правительства, поразили его своим "глупым, но честным" понимания свободы как "вседозволенности" [32]. Стеффенсу предстояло сыграть роль в формиро-/164/-

      26. PWW, v. 42, р. 268-269.
      27. Lasch Ch. Op. cit., p. 35. v , ,qm . 746-740
      28. SteffensL. The Autobiography of Lincoln Steffens. New York, 1931, p. 736-740.
      29. Steffens L. Into Mexico - and Out! - Everybody's Magazine, 1916, v. 34, № 5, p. 545
      30. Steffens L. The Autobiography of Lincoln Steffens, p. 743.
      31. Ibid., p. 748, 753.
      32. Ibid., p. 755-756.

      вании политики США в "русском вопросе" позднее, однако уже в 1917 г. он уже был готов оправдать большевиков.
      Большую роль в выработке практических рекомендаций по русскому вопросу стали играть лица, вошедшие в созданный Белым домом осенью 1917 г. первый в истории американской внешней политики "мозговой центр" - рабочую группу "Исследование", во главе с президентом Нью-Йоркского колледжа С. Мезесом. Ученые, журналисты, издатели объединили усилия в работе по достижению США желаемого исхода войны и послевоенного мироустройства. Неформальным "куратором" его стал советник Вильсона по внешней политике полковник Э.М. Хауз. Очень заметной фигурой в нем стал коллега Кроули по "New Republic" У. Липпман [33].

      После второго кризиса Временного правительства и образования кабинета А.Ф. Керенского выкристаллизовалась идея пропаганды как основного оружия для удержания России в войне. 6 августа 1917 г. Липпман представил Хаузу "Меморандум стратегии союзников". Ключевая идея заключалась в том, что Россия без помощи союзников будет просто вынуждена пойти на сделку с Германией, так как правительство кайзера имеет широкий выбор путей ее подчинения, в том числе такого, когда русская армия будет восстановлена при помощи немцев и поставлена под руководство диктатора. "Мы должны избежать минусов как слабого, так и сильного русского правительства". Липпман предлагал провести конференцию вместе с представителями России, на которой будет создана Лига демократических наций, что найдет поддержку всех патриотических и антигерманских сил, позволив нейтрализовать действия "экстремистов", стремящихся к выходу из войны [34]. Спустя неделю Вильсон представил на рассмотрение Лансинга письма секретаря миссии Рута, издателя Стенли Уошборна. Автор, привлекая внимание к таким чертам русских, как "мягкость, добродушие и покорность с самыми благими намерениями, но в сочетании с медлительным умом", также указывал на пропаганду как на единственное действенное средство. Государство в полном смысле этого слова отсутствует в России, поэтому надо иметь дело "с народом". При этом американцам следовало проявить терпение, относиться к русским, "как к детям". В качестве весомого аргумента он сообщал о поддержке американских предложений о пропаганде командующим Юго-Западным фронтом А.А. Брусиловым, который полностью обещал свое содействие в ее распространении [35].

      В условиях восходящей звезды нового Верховного главнокомандующего, генерала Л.Г. Корнилова, опасения либералов, что немцы используют русских "реакционных монархистов" усилились. В их сознании русский консерватизм был почти неизменно прогерманским, следовательно, враждебным. Мятеж против правительства Керенского был встречен в США крайне негативно: подозревали, что им руководят немцы, поэтому Корнилову от всей души желали поражения, которое не заставило себя долго ждать [36].

      "Патриарх" среди советников администрации в русском вопросе, Дж. Кеннан, неоднократно критиковал Временное правительство за его "робкую политику" [37]. Один из столпов американской прогрессистской периодики, журнал "Outlook", в редакции которого Кеннан работал и издавна публиковался, в редакционной статье 1 августа '917 г. с тревогой отмечал: "Поражения России - это наши поражения. Все, что Германия выиграет у России, мы обязаны помочь компенсировать". Кеннан считал, что Равная ошибка таких людей, как Милюков, заключалась в "уступках идеалистам, теоретикам, социалистам и крайним радикалам", Среди виновников распространения /165/

      33. Печатное В. О. Указ. соч., с. 74.
      34. PWW, v. 43. Princeton (N.J.), 1983, p. 407-408.
      35. Ibid., p. 460-461,
      36. Листиков С.В. Указ. соч., с. 179-180, 185-186.
      37. Foglesong D.S. America's Secret War against Bolshevism, p. 54.

      в России утопических идей журнал упомянул М.А. Бакунина, П.А, Кропоткина и Л.Н. Толстого [38].

      Штатный корреспондент "Outlook", Г. Мейсен, взял интервью у министра иностранных дел Временного правительства М.И. Терещенко, высказавшегося, что немецкие агенты зачастую орудуют в России под личиной анархистов и социалистов. Министр предупреждал, что сторонник дела союзников должен проявлять осторожность, передвигаясь по улицам Петрограда, так как на каждом углу он может столкнуться с митингом, которым управляет "подкупленный агент, изображающий из себя интернационалиста" [39]. При всей легковесности вышеприведенных аргументов можно увидеть мотив, который еще долго преобладал в американских оценках: неспособность и несамостоятельность русских масс и политиков. Любые решительные шаги Россия могла предпринять лишь под эгидой внешних сил - союзников или немцев.

      Осенью 1917 г. на авансцену вышли организации, располагавшие значительными финансовыми средствами для идеологической работы в России: Американский Красный Крест (АКК), Комитет общественной информации (КОИ), мощный пропагандистский орган под председательством Дж. Крила, созданный для координации действий администрации и прессы в войне, и Ассоциация молодых христиан (АМХ), неправительственная организация с большим количеством отделений по всему миру, распространявшая "современное" христианство вкупе с идеями прогресса. Между ними существовала конкуренция, и часто они видели противоположные пути решения "русского вопроса" [40]. Наиболее заметными их активистами стали такие лица, как "ветеран" муниципального движения в Чикаго, полковник АКК Р. Робинс, журналист "Harper's Weekly" А. Буллард, возглавивший русское отделение КОИ, Э. Сиссон, ставший секретарем его Петроградской секции, и секретарь АМХ Д. Мотт, прибывший в Россию вместе с миссией Рута.

      Буллард был единственным, кто не только посещал Россию накануне и во время революции 1905-1907 гг., но также был известен в ее социалистических кругах. В мае 1917 г. его рекомендовали Вильсону как американца, "лучше всех разбирающегося в русских социалистах, которого знают и ценят в России" [41]. Сам Буллард отказался сопровождать миссию Рута, поскольку желал "в полной мере проявить свои знания журналиста" [42]. Дж.Ф. Кеннан аттестовал его как обладателя "лучшего американского ума" из всех, кто побывал в революционной России [43]. Прибыв в Петроград в июле 1917 г., Буллард и Сиссон издавали речи президента Вильсона, его обращения к Временному правительству, плакаты и листовки. Буллард написал несколько брошюр о дружественном отношении США к России и причинах ее вступления в войну [44]. Крил, защищая Сиссона от обвинений в некомпетентности, в послании Вильсону обнаруживал, что к действиям в России он относился так же, как и к любой кампании "паблисити" в Америке: "Мне нужен человек... который проникнет в Россию, найдет нужных людей, организует связь, издательскую работу, показ фильмов, создание плакатов, точно определит, что мы хотим и чего мы не хотим" [45].

      КОИ и АМХ развернули кипучую деятельность по изданию листовок для армии и тыла, устроили на фронтах демонстрацию фильмов о промышленной мощи Америки, ее идеалистических мотивах при вступлении в войну. Планировалось даже /166/

      38. The Outlook, v. 116,1.V1II.1917, p. 499.
      39. Ibid., 29.VIII.1917, p. 545.
      40. Fike C.E. The Influence of the Creel Committee and the American Red Cross on Russian-American Relations, 1917-1919. - The Journal of Modern History, 1959, v. 31, № 2, p. 94.
      41. PWW, v. 42, p. 254-255.
      42. Ibid., p. 378.
      43. Kennan G.F. Russia Leaves the War, p. 49. '
      44. Bullard A. Utters of an American Friend. New York, 1917; BullardA., Poole E. How the War Came to America. New York, 1917.
      45. PWW, v. 44. Princeton (N.J.), 1984, p. 434-436.

      издание солдатской газеты. Мотт был поражен темпами духовного "обновления" Русской православной церкви ("за последний год она в своем развитии претерпела больше изменений, чем за последние двести лет"). Некоторые русские архипастыри обращались к нему с просьбами "использовать американских лекторов для работы среди тыловых войск" [46]. АМХ преследовала в России далеко идущие цели: ее руководство и представители на местах справедливо считали ее страной, переживавшей глубокий духовный кризис, чем следовало воспользоваться для победы над "реакционным" православием и распространения англосаксонского протестантизма [47]. Незадолго до свержения Временного правительства АМХ сумела добиться от него права беспошлинного провоза всех грузов по железным дорогам России [48].

      Широкую работу вела миссия АКК, которой руководил миллионер-горнозаводчик У.Б. Томпсон, потративший 1 млн долл. из своего кармана, его правой рукой был Робинс. Наряду с предоставлением больших объемов гуманитарной помощи, миссия занималась пропагандой, в том числе с участием старых революционеров-народников Е.К. Брешко-Брешковской ("бабушка русской революции") и Н.В. Чайковского, эсера Г.Г. Лазарева, генерал-майора С.К. Неслуховского и секретаря Керенского Д.В. Соскиса, составивших руководство Комитета по гражданскому воспитанию Свободной России [49].

      В самый день свержения Временного правительства Рассел передавал Вильсону свои соображения о наилучшем способе повлиять на ситуацию в России: "Если русская армия бежит и не хочет больше сражаться, так это потому, что русский народ не считает войну своей... Войну начал царь, один этот факт вызывает у рядового русского предубеждение против нее... Рядовой русский... признает лишь долг демократа сражаться за демократию... разъяснительная кампания в России должна проводиться строго в этом русле... Самым полезным будет показ фильмов и распространение листовок о борьбе за демократию во всем мире, с изображением героев-демократов и принесенных ими жертв" [50]. О том, насколько эффективными были в России исторические примеры "героев-демократов", рассказал в своих мемуарах Харпер. Еще летом 1917 г. он остановил на вокзале в Петрограде двух солдат и показал им портрет Дж. Вашингтона, сказав, что это борец за те же идеалы, за которые сейчас борются союзники. Единственной реакцией была глубокомысленная ремарка одного из солдат: "На вид богатый господин" [51]. Вильсон ответил Расселу, что "инстинктивно" он и сам так думает [52].

      Русские войска продолжали терпеть жестокие поражения: 3 сентября 1917 г. (н. с.) была сдана Рига. Однако американская пресса в большинстве своем не теряла оптимизма. Вспоминали, как в 1812 г. была оставлена Москва для достижения стратегической победы. Высказывались надежды на восстановление боеспособной армии правительством, которое возглавит страну по итогам выборов в Учредительное собрание [53]. Скептические высказывания были немногочисленны. Так, в "New Republic" вышла статья Г. Брейлсфорда "Ключ к России". Он указывал: "Главное - это малопроизводительная промышленность России, ее протяженные и не отлаженные железные дороги... Скоро возникнет угроза голода... Ни речи Керенского, ни прокламации /167/

      46. Ibid., v. 43, p. 13-14; v. 44, p. 66-69.
      47. Foglesong D.S. The American Mission and the "Evil Empire": the Crusade for a "Free Russia" Be 1881. New York, 2007, p. 40, 43.
      48. ГА РФ, ф. Р-200. Министерство иностранных дел Российского правительства, оп. 1, д. 130, л. 11.
      49. Salzman N. V. Reform and Revolution. The Life and Times of Raymond Robins. Kent (OH) - London, 1991, p. 188.
      50. PWW, v. 44, p. 557-558.
      51. Harper S.N. Op. cit., p. 100.
      52. PWW, v. 44, p. 558.
      53. The Literary Digest, 8.IX.1917, p. 16, 18.

      оветов, ни даже смертная казнь не сможет заставить отсталую, заброшенную, примитивную, аграрную страну вести войну на современном индустриальном уровне" [54].

      Переворот в ночь на 7 ноября не сразу восприняли всерьез даже в самом Петрограде. Разноголосица во мнениях и предсказаниях была и в Америке. Стереотипы сформировавшиеся на протяжении 1917 г., а подчас и раньше, играли ключевую роль в оценках ближайшей перспективы России. После того, как Совет народных комиссаров обратился к правительствам Четверного блока с предложением о мирных переговорах, отношение становилось все более негативным. Образы обманутого русского народа чередовались в американской прессе с карикатурами на "иуд" В.И. Ленина и Л.Д. Троцкого. Постепенно возобладало мнение о предательстве Россией дела союзников, которое не должно остаться безнаказанным [55].

      21 ноября журнал "Outlook" опубликовал панегирическую статью о Брешко-Брешковской, а также ее "Послание к американскому народу", в котором она возлагала вину за переворот на немецких агентов, щедро снабдивших деньгами "черносотенцев" и обманувших "некультурный народ". При этом "крестьяне, рабочие и особенно лучшая часть армии, казаки, это все республиканцы и больше не допустят никаких изменений" [56]. Редакция получила письмо читателя к Кеннану, в котором тот утверждал: "Всем нам известно, что с начала и до конца революция в России была вызвана социалистическо-анархической группой, а респектабельные элементы никогда не имели к ней отношения". Кеннан поспешил ответить, что Февральская революция была венцом "полувековой борьбы за свободы" настоящих революционеров - дворян и примкнувших к ним представителей буржуазии и "людей ручного труда". Настоящие революционеры "бегут от большевизма, как от чумы". Своими сепаратными переговорами с врагом, публикацией секретных договоров и действиями против частной собственности лидеры большевиков скомпрометировали слово "социализм", отождествив его с "анархизмом" [57].

      Никакие указания консулов и военного атташе в Петрограде, бригадного генерала У. Джадсона, на то, что большевики "пришли надолго", потому что русское население и в особенности разложившаяся армия, не доверяют союзникам и не хотят сражаться, не могли переубедить сторонников пропагандистских методов [58]. Крил требовал от Сиссона: "Продолжайте трудиться, не считаясь с расходами... Опровергайте слухи о том, что поставки прекратятся. Пусть Брешковская и другие издают заявления и переводят памфлеты. Используйте АКК и АМХ, насколько это возможно". В то же время у сторонников администрации из числа прогрессистских интеллектуалов постепенно формировалось иное отношение к большевистскому перевороту. 3 декабря 1917 г. корреспондент газеты "Philadelphia Public Ledger" и постоянный автор статей в журнале "Nation", Л. Колкорд, писал президенту о необходимости отправки в Россию новой миссии, которой надлежало исправить ошибки миссии Рута. Она должна была по-настоящему разделять идеалы вильсонизма, объяснить их России, но при этом не состоять из социалистов.

      Послание Колкорда можно назвать "манифестом" американского левого либерализма в русском вопросе. "Я с самого начала говорил и писал, что большевики не такие черные, какими их малюют... мы отказывались признать, что 150 германских дивизий все еще удерживались на Восточном фронте... Мы увидим, что большевики принесли в Россию не хаос, а порядок... Разумеется, нас не интересует внутренняя политика большевиков. Она содержит в себе радикальную программу, но Россия готова к радиальной программе... Сейчас большевики создадут коалиционное правительство. /168/

      54. The New Republic, v. 12, 20.X.1917, p. 321, 324
      55. The Literary Digest, 8.IX.1917, p. 15,17.
      56. The Outlook, v. 117, 21.XI.1917, p. 461.
      57. Ibid., 19.XI1.1917, p. 638-639.
      58. PWW, v. 45. Princeton (N.J.), 1984, p. 104-105.

      представляющее всю России... это коалиционное правительство должно быть признано. Россия не хочет сепаратного мира, она будет требовать от Германии настоящего демократического мира", - писал он [59].

      Вильсон, который всегда чутко улавливал сигналы, исходившие от его сторонников, оформил эти предложения в собственную оболочку. В ежегодном послании Конгрессу он заявил: "Голоса человечества... призывают к тому, чтобы итоги этой войны не стали ни для кого приговором... Именно эта мысль была выражена в формуле "без аннексий и контрибуций". Лишь потому, что эта простая формула отвечала здравому суждению рядовых людей, она была использована хозяевами Германии для того, чтобы сбить с пути истинного русский народ, и любой другой, куда бы ни проникли их агенты, чтобы успеть добиться мира, прежде чем автократии будет преподан окончательный по своей убедительности урок" [60]. Колкорд горячо приветствовал слова Вильсона о России. В статье "Послание может вернуть русских в строй" он писал: "Большевики - не анархисты... это единственное правительство в демократическом лагере, которое осмелилось раскрыть цели союзников в войне. Речь президента - непосредственный результат действий Троцкого. ...ничего, кроме твердого и бескомпромиссного идеализма, выраженного в речи президента, не сможет удержать в строю народы Англии, Франции и России" [61].

      Развитие событий заставило Вильсона приступить к сбору информации из различных источников, что вскоре дало знаменитые "14 пунктов". В меморандуме группы "Исследование", подготовленном 4 января 1918 г. Мезесом и Липпманом, отмечалось, что русская революция может оказать на Германию разрушительное влияние, что США и их союзники должны использовать. Она проникнута антикапиталистическим духом; русский народ не примет протестантскую Германию как "хозяина" по религиозным соображениям, а среди "умеренных", которые обязательно скоро восстановят свое влияние, сильно развито "национальное чувство" [62].

      8 января 1918 г. Вильсон обратился к обеим палатам Конгресса, изложив свои "14 пунктов". В той части, которая была посвящена России, фигурировали именно те посылы, которые исходили от его советников в течение последнего месяца. Не оправдывая большевистский переворот, президент подчеркнул объективные условия, предложив России гарантии "самого широкого и свободного содействия со стороны других наций" [63]. Современные исследователи полагают, что неправомерно считать его позицию "смежной" или расширяющей идеи Ленина [64]. Тем не менее, в который раз обратившись к "народу" другой страны через голову его правительства, Вильсон создал условия для маневрирования в "русском вопросе".

      Понимание большевиков как "радикальной", но все же демократической, а не "реакционной" силы, от контактов с которой не следует отказываться, отделение их внешней политики от внутренней, наложило большой отпечаток на русскую политику Вашингтона с декабря 1917 по май 1918 г. Во многом такими соображениями руководствовался Робинс, когда стал выступать в качестве полуофициального канала связи между Советским правительством и Белым домом [65]. Благодаря его миссии США долгое время не делали окончательного выбора в пользу борьбы с большевизмом. Говоря о себе как о принципиальном противнике социальных экспериментов большевиков, Робинс считал /169/

      59. Ibid., p. 191-194.
      60. Woodrow Wilson: "Fifth Annual Message", December 4, 1917. - http://www.presidency.ucsb.
      edu/ws/?pid-29558
      61. The Philadelphia Public Ledger, 5.XII.1917.
      62. Ibid., p. 464.
      63. Wilson W. War and Peace. Presidential Messages, Addresses and Public Papers (1917-1924),
      v. 1-2. New York-London. v. 1, p. 160-161.
      64. Листиков С.В. "14 пунктов" и формирование "русской политики" Вудро Вильсона. - Российская история, 2015, №6, с. 133-135.
      65. Мальков В.Л. Раймонд Робинс открывает новый мир. - Новая и новейшая история, 1970, №2, с. 133-148.

      необходимым работать с фактами, которые указывали ему на возможность склонить их на сторону Америки" [65]. Не случайно впоследствии он обвинял администрацию в промедлении, из-за чего Совнарком-де и пошел на заключение "похабного" мира с немцами (дружественное послание Вильсона IV Всероссийскому Съезду Советов выглядело как одобрение этого шага). Иллюзию готовности пойти на сближение с США Ленину удавалось поддерживать до самого отбытия Робинса из России [66].

      "Прогрессистская" мысль США имела больше значение для восприятия американским обществом и политической элитой революции в России. Будучи сам по себе сложным явлением, прогрессизм порождал как отторжение в основном чуждого для Америки русского радикализма, так и попытки рационализировать его неизбежность и даже полезность. Это предопределило два подхода к проблеме выстраивания отношений США с участниками политической борьбы в России. Один из них был ориентирован на активное вмешательство в нее, главным образом, с целью дискредитации и ослабления большевиков. Наиболее ярким его выражением стала подготовка КОИ знаменитых "документов Сиссона". Другой предполагал поддержание диалога с большевиками в ограниченных масштабах (миссия У. Буллита в Советскую Россию в 1919 г.), при этом позволяя антибольшевистским силам получать финансовую поддержку из США. Когда в России разгорелась Гражданская война, а США стали участниками союзнической интервенции, обе линии продолжали развиваться, не только внося путаницу в политику администрации Вильсона на русском направлении, но и создавая новые "мифы" в сознании американцев.

      Новая и новейшая история. №5. 2016. С. 160-170.
    • Вильям Хейвуд. Среди углекопов // Борьба классов. 1931. №1. С. 89-99.
      Автор: Военкомуезд
      ВИЛЬЯМ ХЕЙВУД
      СРЕДИ УГЛЕКОПОВ
      Воспоминания

      Вильям Xейвуд, «Большой Билль» — один из наиболее видных и популярных вождей революционного крыла американского рабочего движения. Хейвуд был одним из руководителей синдикалистской организации «Индустриальные рабочие мира», созданной в 1906 г. в противовес насквозь реформистской Американской федерации труда, руководившейся С. Гомлерсом (резкую характеристику последнего читатель найдет в воспоминаниях Хейвуда). Хейвуд неоднократно подвергался судебным преследованиям и тюремному заключению. После Октябрьской революции Хейвуд примкнул к Коминтерну и вступил в американскую компартию. Последние годы своей жизни Хейвуд провел в Москве, где он внимательно следил за общественной и партийной жизнью. На опыте СССР он учился делать социальную революцию и строить социализм.

      Хейвуд умер в 1928 году 18 мая. Урна с частью его праха погребена у Кремлевской стены, другая, согласно его завещанию — на кладбище Хеймаркет, где похоронены жертвы чикагской драмы 1886 г.

      Публикуемые воспоминания Хейвуда дают чрезвычайно яркое описание революционных боев американского пролетариата. Хейвуд вырос на Западе. Его детство относится к тому периоду, когда волны переселенцев из юга Африки, востока Европы, гонимые Золотой лихорадкой, преодолевали тысячи километров для того, чтобы осесть в Калифорнии, Неваде, на золотом Западе. Окруженный переселенцами, неграми, остатками безжалостно истреблявшихся индейцев, между рудокопами к ковбоями, в обстановке бурного расцвета капитализма, неслыханной, жестокой эксплоатации — рос Хейвуд, как непримиримый враг капитализма.

      В такой обстановке Западной Америки сложился совершенно особый тип рабочего движения, резко отличавшийся от остальной Америка и державшийся революционной тактики. Стачки горняков на Западе, особенно в Колорадо — примеры подлинных классовых битв, превращались в настоящие сражения: горняки Занимали укрепленные позиции, правительство и предприниматели прибегали к провокации, взрывам, Арестовывали по тысячам участников стачек.

      Яркие мемуары Хейвуда совершенно разрушают неправильное представление об Америке как стране, где почти нет революционного пролетариата. Одновременно они дают представление и о слабостях движения, идеологии и тактике его руководителей, не поднявшихся до сознания необходимости организации революционной партии, не постигших тактики революционного марксизма. Достаточно указать, что сам Хейвуд предлагал в качестве программы Западной федерации постепенную скупку рудников рабочими организациями. При всем том «Книга Билля Хейвуда» превосходное доказательство того, что в эпоху империализма рабочий класс Америки революционизируется, стихийно, настойчиво ищет новых путей, новых форм классовой борьбы, создает новый тип революционных вожаков, которые, как Хейвуд, сумели найти пути ох Западной федерации к Москве, к единственной верной тактике — ленинского Коминтерна.

      На Запад!

      Моя мать, происходившая из шотландско-ирландской семьи, родилась в Южной Африке. Вместе с семьей она проделала путь от мыса Доброй Надежды к берегам Америки. Распродав все свое имущество, они покинули родину, чтобы переселиться в Калифорнию. Золотая лихорадка проникла в отдаленнейшие уголки земного шара. Люди устремлялись на Запад без малейшего представления о том, что их там ждет. В те времена не знали роскошных пароходов: многомесячное, томительное и опасное путешествие совершали на парусном судне. Опасность не оставляла путешественников и после высадки в порту: проехав 1800 миль поездом, они пускались в долгое путешествие по равнинам и горам в крытых фургонах, запряженных волами. Им угрожали несчастные случаи, болезни и нападения краснокожих враждебных индейцев, защищавшихся от нашествия белых.

      В пути, где-то в прерии, потерялся мой дядя, тогда еще маленький мальчик. Семья не знала, что с ним сталось. Его долго, но тшетно искали в длинном обозе и не нашли; /89/ не было его и среди погонщиков скота, гнавших стада волов, коров и мулов. Задерживаться обоз не мог, а семья отца не рискнула остаться для поисков пропавшего в беспредельной степи. Мальчика сочли погибшим, и, оплакивая его, переселенцы продолжали путь. Миновав Каньон эмигрантов, они увидали перед собой прекрасную долину. Перед ними расстилались мертвые воды Большого Соленого озера. Справа лежал город Новый Сион, основанный мормонами в 1847 году. Здесь семья по болезни отстала от обоза и решила ждать следующей партии переселенцев, надеясь, что пропавшего мальчика подберут и доставят сюда. Однако, вскоре по приезде в Сион моя бабушка, идя по улица, увидала своего сына с корзинкой яблок на руке. Она забрала его вместе с яблоками и привела домой к сестрам. Оказалось, что он пристал к переднему обозу и прибыл в город на неделю или две раньше.

      В Городе Соленого озера бабушка открыла гостиницу. Здесь мой отец вырос, и здесь же он встретил мою будущую мать. Оба были еще очень молоды: когда они поженились, отцу было около двадцати двух лет, а матери — пятнадцать. Я родился 4 февраля 1869 года, т. е. еще до того, как железная дорога пересекла материк.

      Первой моей учительницей была миссис Уайтхед. Школа в Офире находилась в верхнем конце города и была немногим лучше деревянного сарая. Поздней зимой из окон ее было видно, как снежные лавины скатывались с обнаженного от леса склона горы. В первую же зиму лавина засыпала снегом каньон за городом: пришлось прорывать туннель для почтового дилижанса и спуска.

      Я впервые стал работать на руднике, когда мне было немногим больше девяти лет. Я спустился в шахту с отчимом» школа была в это время закрыта.

      По возобновлении занятий я снова стал посещать школу. Учителем моим был Фостер, старый, суровый мормон из Тулят, но прекрасный преподаватель. Он научил меня разбираться в истории, вникать в суть и задумываться над прочитанным. Это был старик с тяжелой челюстью, с седыми усами, с черными глазами; я ни разу не заметил, чтобы он бил детей.

      Двенадцати лет я торговал в фруктовой палатке старика Риз на углу Слоновой улицы. Однажды в полдень я услышал стрельбу и увидел толпу перед рестораном Григса. Я побежал узнать, что случилось. Два полисмена выводили из ресторана негра. В толпе говорили, что негр убил одного полисмена и ранил другого.

      Полисмены в сопровождении толпы направились в сторону Второй южной улицы. Меня удивило, что они не идут в тюрьму кратчайшим путем; дорога, по которой они вели негра, была на целый квартал длиннее. Они проходили по Второй южной улице, когда какой-то лавочник вышел из магазина и присоединился к толпе, снимая на ходу фартук и затыкая его за пояс. Этот человек, имени которого я не знал, кричал: «Принесите веревку». Я подумал «3ачем им веревку? Ведь негру и так не уйти от полисменов».

      Толпа увеличивалась, и возбуждение ее росло по мере продвижения. Когда мы подошли к тюрьме, я увидел арестованного и полисменов на ступеньках у входа. Мне показалось, что полисмены вместо того, чтобы повести негра в здание тюрьмы, толкнули его в руки толпы. Я потерял его из виду и стал пробиваться в гущу толпы, застывшей в оцепенении. Тут я увидел, что негр повешен под крышей каретного сарая. Лицо его было искажено, успело уже посинеть, глаза вылезли из орбит, язык вывалился. Глядя на качающееся тело негра, я, не переставая, повторял: «Что они наделали, что они наделали!» Смерть негра не насытила вожаков толпы. Кое-кто закричал: «Стащить и четвертовать его! Повесьте его на телеграфном столбе!» Они протащили безжизненное тело до угла улицы, где их остановил городской голова Уэльс; он напомнил толпе о законе против мятежа и, огласив его, потребовал немедленно вернуть тело в тюрьму...

      Я присутствовал на лекции южно-каролинского сенатора Бэна Тильмана и от него получил впервые представление о положении негров. На лекциях он выказал свирепую ненависть к негру как к человеку и как к представителю определенной расы. Сидевший рядом со мной негр задал ему какой-то вопрос. В ответ полилась яростная брань, причем сенатор не преминул упомянуть о матери негра. Он назвал моего соседа бурым сыном сатаны и спрашивал, чем же должна быть мать, у которой мог родиться сын такого цвета. Негр был, по-видимому, смешанной крови. Я взглянул на негра, и боль, отразившаяся на его лице, заставила меня почувствовать, что он и ему подобные такие же люди, как я. Я видел, что он испытывает то же возмущение и негодование, которое я испытал бы на его месте; я видел также, что он не смеет выразить свое негодование. Лекции Бэна Тильмана, вероятно, заставили многих других испытать то, что почувствовал я. Мне казалось, что я вижу старика Тильмана насквозь, вижу его сердце, сочащееся ненавистью...

      Работая боем в гостинице «Континенталь», я заболел воспалением легких. В гостиницу я больше не вернулся; после выздоровления мы с матерью решили, что мне пора взяться за ремесло. В то время мой отчим состоял надсмотрщиком на руднике, принадлежавшем рудничной компании Огайо в графстве Гумбольта, в штате Невада. Он решил, что я ему пригожусь. Я купил в Городе Соленого озера снаряжение, состоявшее из штанов, фуфайки, синей рубахи, высоких сапог, двух одеял, ящика с шахматами и пары перчаток для бокса. Моя мать устроила замечательный прощальный обед, состоявший главным образов из плум-пудинга. Она сказала: «Ты вернешься через несколько недель». Попрощавшись с родными, я уехал в Неваду. Мне было тогда пятнадцать лет. /90/

      Углекопы, индейцы, ковбои

      Это было мое первое длительное путешествие. Мы миновали Огден, объехав Большое Соленое озеро. Я с нетерпением ждал приезда в Коринну и Промонтори, где когда-то работали мой отец и дядя. На станции Промонтори была зарыта золотая кирка, на месте смычки Центральной Тихоокеанской и Союзной Тихоокеанской железных дорог. «Железная лошадь», как индейцы называли паровоз, сменила крытые фургоны и воловьи запряжки.

      На много миль за озером расстилалась равнина, покрытая соляной корой. Затем мы проникли в лесные заросли Невады, казавшиеся нам бесконечными. На сколько видел глаз, тянулись пространства, покрытые серо-зеленым кустарником. Станций было немного, города были невелики. Мы проехали Элько, Бетль-Маунтейн; справа показалась река Гумбольта. На второй день утром я прибыл в Виннемуку, остановился в гостинице и тотчас же. после обеда, на дилижансе, запряженном четверкой лошадей, отправился в Ребель-Крик.

      В Ребель-Крик мы прибыли поздней ночью. Я было хотел завернуться в одеяло и лечь спать, но, выйдя из дилижанса, иззябнув на морозе, я увидел, что приготовлен ужин и меня ждет свежая, белоснежная постель.

      На утре меня ждал рессорный экипаж; я бросил в него одеяло и чемодан, и мы отправились в Орлиный каньон. Двумя милями выше находился рудник Огайо. Здесь не росло ни единого дерева, — ничего, кроме ивового кустарника вдоль небольшого ручья, струившегося вниз по каньону. Здесь был только один деревянный дом.

      Мой отчим пришел с рудника за несколько минут до прихода других рабочих. Увидев меня, он обрадовался. Познакомившись с рабочими и пообедав, я разостлал свои одеяла на сене, брошенном на нары под конторкой. Я надел горняцкую одежду, фуфайку и сапоги и отправился в тот же день на работу на рудник. Первая моя работа состояла в откатке породы из штольни. Я скоро убедился, что нагруженная камнем тачка мне не под силу, поэтому я решил уменьшить нагрузку и чаще возвращаться за камнем. Я был очень рад окончанию рабочего дня.

      Было уже темно, когда мы пришли домой. Обычно ужин рудокопов бывал уже готов, и каждый из нас воздавал ему должное. Затем, убрав посуду, рудокопы снова собрались вокруг стола, читали, играли в карты или шахматы при мерцающем свете свеч. Некоторые растянулись или сидели на нарах. Так мы проводили зимние вечера. Ходить было некуда. Ближайшим городом был Виннемука в шестидесяти милях от рудника. В Уилло-Крике имелся один кабак и почтовая контора, но туда мы ходили редко. Время от времени некоторые из нас ходили на станцию и приносили с собою несколько бутылок виски. Несмотря на то, что в нашем положении рудокопы не могли быть в курсе текущих событий, мы все очень много читали.

      Книг у меня было не много, но у каждого из рудокопов было кое-что для чтения. У одного был том Дарвина, у других нашлись Вольтер, Шекспир, Байрон, Берне и Мильтон. Это были любимые поэты моего отчима. Мы обменивались книгами и могли бы собрать довольно ценную библиотеку. Некоторые из нас получали журналы и выписывали четыре-пять газет. То обстоятельство, что газеты запаздывали на неделю, нас не особенно волновало.

      Историю об истреблении индейцев племени «пьют» у перевала Теккера мне рассказал Джим Секкет, один из волонтеров, принимавших участие в избиении. Ту же историю я узнал от пьюта Окса Сэма, одного из трех индейцев, спасшихся от истребления.

      Впервые услышал я эту ужасающую повесть, когда старик Секкет случайно посетил рудник Огайо. Рассказ начинался перечислением многочисленных грабежей, совершенных индейцами по всему Южному Орегону и Северной Неваде; это побудило белых организовать отряд добровольцев, как он выразился, «для самозащиты». Отряду сопутствовала слава лучшего в районе по борьбе с индейцами. Они расположились в форте Мак-Дермит и отсюда объезжали местность, разыскивая индейцев. Мак-Дермит находился на западном склоне хребта Санта-Роза в устье одного из притоков Квин-Ривера.

      Секкет теперь был старым пенсионером, он шлялся повсюду и почти не работал, по старости лет. Людей его сорта уже оставалось не много. Он чувствовал себя, как дома, в хижинах старателей и в фермах речной долины. У него были длинные седые волосы и такая же борода. Разговаривая, он сплевывал струю табачной слюны на предмет, избранный им мишенью, и с поразительной точностью попадал в цель. Вот его рассказ:

      «В тот день мы расположились у устья Уилло-Крика, как раз повыше того места, где сейчас стоит дом Энди Киннегера. Мы собрались было заночевать, когда раздалась команда: «По коням!» В чем дело? Мы приготовились в два счета: мулы были нагружены, и лошади оседланы. Начальник указал пальцем поперек долины в направлении перевала, именуемого сейчас перевалом Теккера, и сказал: «Если вы хорошенько приглядитесь, вы увидите там огонь. Пока было светло мне казалось, что это дым. Но теперь я вижу огонь. Это индейский лагерь. Нам надо добраться туда к рассвету, и мы тронемся в путь, как только станет темнее». После поездки по заросшей кустарником равнине и по лугам мы добрались до реки, которую нам пришлось переплыть. За рекой пошли опять луга, а там снова кустарник. Далее отряд разделился: часть была послана вперед, к лагерю, небольшой отряд остался с вьючными животными и запасными верховыми лошадьми, а остальные отправились вверх к перевалу.

      Занимался день, когда мы увидели индейский лагерь. Там все спали. Мы сняли с плеч карабины, приготовили револьверы и пустились галопом к лагерю дикарей, стреляя в их вигвамы. Через секунду выбежали и заметались сонные женщины, мужчины и дети, оглушенные /91/ неожиданным нападением; но мы расстреливали их, не давая им придти в себя. Прискакал другой отряд и без выстрела подъехал вплотную к нам. Мы переезжали от одного вигвама к другому, осыпая их пулями. Затем мы спешились, чтобы произвести более обстоятельный осмотр. В одном вигваме мы нашли двух ребят еще живыми. Один из солдат сказал: «Кончать, так кончать! Не побьешь гнид — будут вши!» Но прежде чем вопрос был решен, кто-то крикнул: «Держи, держи!» В самом деле, один из индейцев ускакал; его большой серый конь летел, как ветер. Некоторые из нас начали стрелять, несколько человек вскочили в седло и пустились в погоню. Но было слишком поздно, индеец спасся, и погоня вскоре вернулась. Индейцев, которые были только ранены, мы из милости прикончили, а затем сели на лошадей и уехали».

      Рассказ старика основательно развенчал в моих глазах «отважных» бойцов с индейцами, о которых я читал в книгах. Ничего «захватывающего» в избиении спящих женщин и детей я не мог найти. Акции старых волонтеров низко пали в моих глазах. Они упали еще ниже, когда несколько месяцев спустя Окс Сэм рассказал мне на своем «пиджин инглиш» [1] о том. что произошло у перевала Теккера. Ничего нового он мне не сообщил. Но в его пересказе проглядывало чувство, которого нельзя было найти у Секкета...

      1. Исковерканный английский язык, дополненный словами испанского и туземного языков.

      В нашем положении люди порою становятся большими друзьями. Так было со мной и Патом Рейнольдсом. Пат был старше нас всех. Это был рослый, грубо скроенный мужчина с рыжей бородой, густыми бровями и родинкой под левым глазом. Этот старый ирландец дал мне первые уроки профсоюзной борьбы. Пат был членом организации «Рыцарей Труда»; кое-что из его рассказов об этой организации мне было в то время непонятно. Я еще ни разу не слыхал, чтобы трудящиеся нуждались в организации для взаимной защиты. В той части страны, где я жил, разделение между предпринимателями и рабочими как будто не ощущалось особенно остро. Старик-хозяин спал в том же помещении и ел за тем же столом, что и остальные, и, казалось, не отличался от рабочих. Но Пат разъяснил мне, что это не настоящий хозяин, что владельца рудника никто из нас не знает. Упоминая о больших поместьях, расположенных в окрестности, он сказал: «Владельцы их живут в Калифорнии, а рабочие выполняют всю работу в Неваде, и только благодаря им усадьбы и рудники приобретают свою ценность». Он рассказал мне о профсоюзах, в которых он состоял, о профсоюзе горнорабочих в Боди, в Калифорнии, о профсоюзе горняков в Вирджиния-Сити — в Неваде, организованном в 1867 году, — первом профсоюзе горнорабочих в Америке. Эти два профсоюза одни из первых образовали Западную федерацию горнорабочих. Прошло некоторое время, прежде чем я понял все значение его слов о том, что освобождение рабочего класса есть дело самих рабочих. В начале мая 1886 года эта мысль глубже внедрилась в мое сознание, когда я прочел в газетах подробности о столкновении на Хеймаркет-сквере, а позднее — речи, произнесенные обвиняемыми на суде. Об этих фактах я беседовал каждый день с Патом Рейнольдсом. Я пытался уяснить себе причины, вызвавшие взрыв бомбы. Были ли в нем повинны сами забастовщики? Или те, которые выступали от их имени? Почему полицейские оказались в Хеймарке-сквере? Кто бросил бомбу? Ее не бросал ни Альберт Парсонс, ни кто-либо другой из известных ему лиц; иначе Альберт Парсонс не явился бы в суд и не сдался бы властям. Кто же те, которые хотели во что бы то ни стало повесить этих людей, этих анархистов, как они их называли? Не принадлежали ли они к тому же классу капиталистов, о котором мне рассказывал Пат Рейнольдс? Из головы не выходили последние слова Августа Шписа: «Пробьет час, и наше молчание будет силой более могучей, чем голоса, которые вы сегодня душите». В моей жизни произошел решающий перелом.

      Я сказал Пату, что хотел бы вступить в организацию «Рыцарей Труда».

      Вскоре после того я впервые за время работы на руднике поехал домой. Несколько недель спустя я вернулся в Неваду. Следующий год был годом финансового кризиса, который отразился как на горнорабочих, так и на рабочих других отраслей промышленности. Рудник Огайо был закрыт, и мне было поручено его охранять. Я жил один со своими собаками и сам варил себе пищу.

      Несколько времени спустя я вернулся в Юту и поступил на работу на Бруклинский рудник. На первых порах я топил котлы и управлял клетью, подымая наверх пустую породу и руду. Бруклинский рудник представлял собой шахту глубиной в 1400 футов; в ней находилась клеть, приводившаяся в движение машиной, котлы которой я и топил. Некоторое время я работал в так называемой Мормонской шахте. На этом руднике добывалась свинцовая руда. Рабочие постоянно болели свинцовым отравлением (одна из серьезных профессиональных болезней), но охраны труда на руднике не было. Горнорабочих отправляли в Город Соленого озера в больницу, которую они содержали на собственные средства. У каждого горнорабочего кампания вычитывала по доллару в месяц на содержание больницы. За доставку в больницу и обратно на рудник рабочие платили сами. Пепельно-серые липа рабочих свинцового рудника выглядели ужасно.
      Горнорабочий подвергается многим опасностям и помимо ревматизма, чахотки, свинцового отравления и других болезней. За отсутствием на руднике прочных деревянных креплений рабочим постоянно грозит обвал каменных глыб. Я работал недалеко от Луи Фойнтейна, когда с потолка галереи на него свалилась глыба камня: его голова оказалась размозженной о сверло, которое он держал /92/ в руках. Тело убитого уложили в клеть и прозвонили сигнал к подъему.

      По окончании работ люди поднимались наверх, верхом на бадье. С каждой стороны усаживалось по четыре человека, двое садились на перекладину, а один на крюк, к которому был прикреплен стальной трос. Однажды я ухватился за трос, усевшись за спиной рабочего, сидевшего на крюке, и в таком положении поднялся наверх. Это было одним из самых рискованных поступков в моей жизни. Трос задевал за деревянную обшивку шахты. Мои руки, казалось, вот-вот будут отхвачены, так как я держался за трос, заложив руки за голову и уцепившись обеими ногами за сидевшего впереди, чтобы не вращаться вокруг троса.

      Жизнь ковбоя имеет мало общего с той веселой, полной приключений жизнью, которую показывают в кино, о которой читают в дешевых романах и которую демонстрируют на всемирных выставках. Работа ковбоя начинается на рассвете. Утром он вскакивает с постели, натягивает штаны и сапоги, надевает шляпу и отправляется в конюшню кормить верховых лошадей. Больше всего он гордится тем, что ему не приходится работать пешим. Вернувшись, он умывается у колодца и занимает свое место у длинного стола. Повар-китаец приносит груды жареного мяса, картофеля, горячих лепешек и «отдаленное масло», как шутя называют масляную подливку, потому что на больших скотоводческих ранчо, где коровы насчитываются тысячами, зачастую не бывает ни одной молочной коровы, а следовательно, не бывает масла, кроме привозимого на ранчо из отдаленного города.

      Работа ковбоя меняется в соответствии с временами года. Скот не пасут и не стерегут: он свободно бродит по горам и по заросшим кустарником равнинам. Весной и осенью его сгоняют в загоны; это называется «родэо». Это и другие подобные слова, обычно употребляемые на юго-западе, перешли к нам от тех времен, когда здесь была испанская колония и разговорным языком был испанский. Заведующий крупнейшей фермой, так называемый «махордомо», давал сигнал к родэо. Ковбои в окружности 100 миль собирались со всех ранчо, съезжались со своими верховыми лошадьми, причем каждый приводил с собой не менее трех или четырех коней. Постель состояла из нескольких одеял и простыни. В поездках во время родэо ковбои свертывали свою постель и укладывали ее в фургон, везя в нем же кухонную посуду и продовольствие. Они располагались лагерем на берегу реки или поблизости от ручья; иной раз они были вынуждены устраивать «сухой лагерь», и на этот случай они захватывали бочки с водой. После ужина мы раскладывали на земле свои постели, играли в карты и развлекались рассказами о прошлом и веселыми песнями. Один-два конюха сторожили табун верховых лошадей, так называемую «парату». С наступлением вечера мы все ложились спать. На рассвете повар вставал изготовил завтрак.

      Конюхи приводили лошадей. Ковбои отправлялись в загон. Каждый находил свою лошадь, седлал и взнуздывал ее, после чего мы собирались вокруг фургона на завтрак. После еды мы закуривали, садились на лошадей и отправлялись в горы, по каньонам. Мы взбирались на высочайшие вершины. Возвращаясь назад, мы гнали перед собой скот, пасшийся по склону хребта. Скот собирался в долине. Здесь его окружали ковбои, собираясь по 50—100 человек и располагаясь вокруг нескольких сот голов скота. Двое или четверо ковбоев из крупнейшего ранчо заезжали в гущу стада и выгоняли из него коров и молодых телят. Они узнавали свой скот по тавру и меткам на ушах у коров. Ковбои каждого ранчо затем должны были накладывать тавро и метить уши телят, принадлежавших данному ранчо. Выделение коров и молодых телят продолжалось до тех пор, пока все они не были отделены от стада. Остальной скот угоняли обратно в горы. В коррале раскладывали два-три небольших костра и загоняли первую партию коров. Другие оставались снаружи, пока до них не доходила очередь. Мы заарканивали телят за задние ноги и тащили их к костру, привязав аркан к луке седла. Здесь мы метили уши телят, каждый своей меткой — «ласточкиным хвостом», отрезанным концом уха и т. д. На крупе или лопатке выжигалось тавро ранчо. Покончив с этим, принимались за бычков; их холостили, оставляя по одному из каждых 25—50, в качестве производителей. Для этой цели отбирались такие, которые, по мнению ковбоев, должны были стать крупными крепкими животными. Работа проходила в полной тишине, если не считать рева и мычания телят и коров. Задыхаясь от пыли, мы мало разговаривали за работой.

      Тем временем фургон отправлялся к месту следующей стоянки, и, если лошади не были слишком утомлены дневной работой, мы отправлялись длинной, извивающейся вереницей ужинать, распевая во все горло непристойные песни. Расседлав лошадей на месте ночлега, мы умывались и с волчьим аппетитом принимались за еду. Дневной урок был выполнен. Родэо длилось несколько недель; мы начинали с одного конца долины и кончали другим...

      В период крайне серьезного финансового кризиса, по существу перешедшего в панику, работу найти было трудно. Мы с шурином, Джимом Майнором, отправились в Деламар.

      Я примкнул к отряду армии безработных «генерала» Кокси, направлявшегося на восток, и расстался с ним в Рено, в Неваде. Вместе с другими товарищами мы поехали в товарном вагоне через Треки. Было холодно, и стены и потолок вагона были покрыты узорами инея. Чтобы не замерзнуть, нам приходилось непрерывно шагать по вагону.

      Из Рено я с отрядом армии отправился в Уэдсворт. Говорили, что отряд направляется в Вашингтон требовать работы и что туда же с юга и востока движутся другие армии безработных. Уверяли, что «генерал» Кокси собирается просить Конгресс об издании /93/ закона о дорожном строительстве; сообщили что-то о выпуске «беспроцентных облигаций»; мне казалось, что все эти люди, направляющиеся в Вашингтон, своего рода живая петиция, требующая либо работы, либо организации правительством каких-нибудь общественных работ для безработных. Это была одна из величайших демонстраций безработных, когда-либо происходивших в Соединенных Штатах, хотя в конечном счете в Вашингтон прибыли лишь немногие из ее участников. Несколько таких армий пересекли страну в товарных поездах, порой заставляя железнодорожные кампании предоставлять им перевозочные средства и вынуждая мэров городов, лежащих по пути, снабжать безработных пищей, чтобы сплавить их дальше.

      Я не разбирался в проблеме безработицы и не мог понять, почему тысячи людей пересекают материк, направляясь в Вашингтон. Мои мысли все чаще и чаще возвращались к беседам с Патом Рейнольдсом. Кризисы, при которых горше всего приходится рабочим, неизбежны при капиталистическом строе. Но тогда я не видел выхода из положения, не знал, как его предотвратить. Я мучился и блуждал в потемках. Внезапно меня озарил луч света. Это была железнодорожная забастовка 1894 года. Товарные поезда, груженные скоропортящимися фруктами для восточных штатов, и целые поезда с углем и другими грузами, шедшие на запад, отводились в тупики. Стачка американского профсоюза железнодорожников ширилась, губернаторы ряда штатов мобилизовали милицию. В Сакраменто, в штате Калифорнии, мобилизованные в ответ на приказ открыть огонь воткнули штыки в землю и отказались стрелять в бастующих.

      Милиция города Виннемуки не подчинилась приказу о мобилизации. Большинство мобилизованных состояло из железнодорожников. Они отнюдь не были склонны пускать в ход оружие для защиты имущества железнодорожных кампаний. Город был завален апельсинами и другими продуктами с поездов, заведенных в тупики; но лучше было их съесть, чем дать им сгнить. А уголь мог пригодиться зимой, и ребята не собирались убивать друг друга ради его охраны. Члены Американского союза железнодорожников были резко настроены против железнодорожных кампаний! Президент Кливленд послал в Чикаго солдат федеральной армии против бастовавших пульмановских железнодорожных мастерских. Евгений Дэбс был арестован вместе с другими и обвинен в заговоре с целью убийства, когда же это обвинение было снято, арестованных посадили в тюрьму за неявку в суд. Членская масса организации была возмущена этой вопиющей несправедливостью. Я внимал горячим спорам и участвовал в них сам. Вот где, чувствовал я, кроется большая сила! Важно было не то, что забастовщики сняли грузы с поездов. Важно было то, что забастовщики могли остановить поезда. То был урок «Рыцарей Труда», отголосок пророчества чикагских мучеников.

      В Виннемуке я некоторое время работал кучером. Мы разобрали мой домик на месте, откуда я был выселен, и пристроили его к дому, выстроенному тестем на новой ферме.

      Несколько человек отправлялось в Сильверль-Сити на конские скачки. Я решил тоже съездить в этот город и просил их захватить с собой мою постель. Я рассчитывал прибыть туда раньше их, ибо они двигались медленно, щадя лошадей.
      Я покидал Неваду, оглядываясь на долину, на чудесные покрытые кустарником равнины и горы, где я провел столько лет своей жизни, и где я рассчитывал обосноваться. Но вернулся я лишь много лет спустя.

      III. Сильвер-Сити

      Дорога в Сильвер-Сити пролегала по суровой, обнаженной, безотрадной местности. Селений почти не было, только кое-где маячили большей частью покинутые поселки да случайные фермы. Ни единого дерева до самого горизонта, ничего, кроме скрюченного сучковатого кустарника и полос молодых побегов. Таков был ландшафт до самой реки. Здесь начинались холмы, а за ними высились горы.

      Подъезжая к первой вершине, я вспомнил рассказ, слышанный мною много лет назад от Билля Кольтера. По этой самой дороге индейцы гнались за дилижансом, которым правил Билль. Я живо представил себе бешено мчавшийся дилижанс Билля, хлеставшего лошадей, что было силы, и шайку индейцев, с визгом и гиканьем преследовавшую его, не будучи, однако, в состоянии приблизиться к дилижансу так, чтобы снять пущенной стрелой возницу. Не добравшись еще до Джека Бодуэна, я уже испытывал и голод, и жажду. У меня нашлось несколько долларов. Но на кой черт они были нужны здесь, где даже вагон золотых «двадцаток» не обеспечил бы приличного обеда.

      У Джека в долине Иордана я пустил пастись лошадь, оставил седло и уздечку в конюшне и отправился на дилижансе в Сильвер-Сити.

      По приезде я зашел в китайскую харчевню, затем около часа бродил по городу в поисках ночлега. Один из местных жителей предложил мне переночевать с ним в старом копре на шахте Потоси.

      Поднявшись рано утром, я направился на рудник Блейн, чтобы раздобыть работу. Я повторял это несколько дней подряд по утрам... а иной раз и в полдень, но безуспешно. Заведующий рудником Гетчинзон когда-то жил в Неваде. Я истратил все бывшие при мне деньги, явился к старику-заведующему и сказал, что мне нужна какая-нибудь работа.
      «Что вы умеете делать?» — спросил он. Я ответил, что справлюсь почти с любым делом на руднике.

      «Можете работать откатчиком?»

      «Я — рудокоп, но могу быть и откатчиком»,

      «Олл-райт, приходите утром».

      Я отправился в старый копер, забрал свои пожитки и отнес их в барак, на рудник Блейн. У самой двери нашлась свободная /94/ койка, и я ее занял. Барак представлял собой длинное расшатанное строение с койками в два яруса вдоль стен; в нем помещалось, помнится, около шестидесяти человек. Воздух в бараке был не ахти какой, ибо единственным вентилятором служила дверь.

      В бараке, усевшись вокруг печки или развалившись на койках, горняки рассказывали старую быль о горняцких поселках, вспоминая пережитое или услышанное от очевидцев.

      Некто Матт Мак-Лейн, бригадир смены, стал однажды вспоминать о старых временах в Пенсильвании. Он спросил: «Слышал ты что-нибудь об организации «Молли Мэгирс?»

      Я сказал, что слышал. О «Молли Мзгирс» слышали все.

      «Но, — продолжал он, — ты никогда не слыхал, как их поймали?

      Был некто Франклин Б. Голуэн, управляющий одним или несколькими рудниками в долине Шемокин. Он решил уничтожить «Молли Мэгирс» — своеобразную рабочую организацию, боровшуюся против снижения зарплаты. Голуэн обратился к сыскному агентству Пинкертона, и оно послало своего шпика, настоящая фамилия которого была Мак-Парленд.

      Тот явился в Потсвилль и назвался Джемсом Мак-Кенна. Он нес на плече небольшой узелок, надетый на палку, вошел в город, стал искать квартиру и в конце концов нашел подходящую гостиницу. Однажды вечером он будто случайно заглянул в трактир Барни Хогля и пригласил всех присутствующих выпить за его счет. Расплачиваясь, он вынул пачку кредиток и как бы вскользь заметил, что только что получил расчет с корабля в Филадельфии: ему-де надоела морская служба, пока что он пристроится на суше. Он спросил Хогля, нет ли поблизости работы.

      Хогль был одним из лидеров организации, заимствованной у ирландцев и в Пенсильвании, состоявшей, главным образом, из углекопов. Но Хогль был также содержателем трактира, и он заметил толстую пачку долларов у Мак-Кенна. Молодой ирландец был щедр, и Хогль хотел заполучить в его лице постоянного посетителя. Однако, не желая выдавать себя, он ответил Мак-Кенна, что здесь может добиться работы только «настоящий парень».

      Мак-Кенна вспыхнул: «Я парень хоть куда, — сказал он, заказывая еще стакан. — Я спою песню, спляшу джигу и вызову на бокс любого из присутствующих в трактире; проигравший ставит виски на всех». Он спел ирландскую песню, протанцевал ирландскую джигу.

      Мак-Кенна стал завсегдатаем этого трактира и, по протекции Хогля, получил работу. Все его товарищи были члены «Молли Мэгирс». Этого-то он и добивался. Немного погодя ему предложили вступить в организацию. Он, конечно, охотно согласился, но сказал, что для того, чтобы быть хорошим членом «Молли Мэгирс», надо, пожалуй, иметь больший опыт, чем тот, которым он располагает. Вскоре после вступления в организацию ему была доверена какая-то официальная должность.

      Только это ему и было нужно. Провокацией он добился того, что несколько молодых горнорабочих оказались замешанными в убийстве, по крайней мере он так их запутал в это дело, что им предъявили обвинение в убийстве.

      Когда молодые горняки предстали пред судом, Мак-Кенна выступил против них свидетелем и назвался Джемсом Мак-Парлендом, сыщиком пинкертоновского агентства. За то, что «Молли Мэгирс» доверилась содержателю кабака, они поплатились жизнью десяти членов, которые были казнены. Четырнадцать других обвиняемых были приговорены к заключению в каторжной тюрьме на срок от двух до семи лет».

      Так я впервые узнал, что такое провокатор. В дальнейшем оказалось, что речь шла о первом случае провокации как методе борьбы с рабочим классом Америки. Рассказ Мак-Лейна произвел на меня глубокое впечатление.

      В начале августа 1896 г. в Сильвер-Сити приехал председатель Западной федерации горнорабочих Эдуард Бойс, чтобы организовать горняков. В помещении окружного суда состоялись два митинга. Я присутствовал на обоих, меня очень интересовало, что скажет Бойс. Он был из тех, кто участвовал в Кэр-д'Аленской забастовке 1892 г. Высокий, стройный, с изящной головой и поредевшими волосами, он обладал приятными чертами лица, но у него неестественно выдавались зубы. Последнее было вызвано профессиональной болезнью — ртутным отравлением, полученным при работе с амальгамой на приисках.

      В числе тысячи слишком рабочих он был арестован солдатами федеральной армии, вызванными в Кэр-д'Ален губернатором. Заключенных содержали более шести месяцев в специально выстроенном остроге, грубо сколоченной деревянной двухэтажной постройке. В этой тюрьме отсутствовали элементарнейшие удобства, и нечистоты просачивались сквозь щели пола с верхнего этажа на заключенных, содержавшихся внизу. Люди обовшивели, среди них распространились болезни и некоторые умерли.

      Бойс рассказывал, как была создана Западная федерация горнорабочих, в то время как он с тринадцатью другими сидел в окружной тюрьме. Их поверенный, бывший горнорабочий Джим Холли, предложил объединить всех горняков Запада в одну организацию. Эта мысль была одобрена заключенными, так как существовавшие в то время профсоюзы горнорабочих представляли собой распыленные собрания «Рыцарей Труда». Бойс рассказывал, как после их освобождения был созван съезд в Бутте в штате Монтана 13 мая 1893 г. и была учреждена Западная федерация горнорабочих.

      Он описал первую стачку, происшедшую после создания ЗФГ. Она происходила в Крипль-Крике в штате Колорадо в 1894 году. Все горняки района забастовали, выступив против снижения заработной платы и за установление восьмичасового рабочего дня. Некоторые шахтовладельцы района, известные миллионеры, объединились в организацию под названием /95/ «Ассоциация шахтовладельцев». Они не доверяли губернатору Уэйту, который сам в прошлом был горнорабочим, но знали, что могут положиться на комиссаров и шерифа округа Эль-Пазо. По инициативе Ассоциации шахтовладельцев эти чиновники наняли и снарядили небольшую армию полицейских, примерно в 1300 человек, снабдив ее двумястами верховых лошадей и оружием.

      Губернатор послал было в район милицию, но, расследовав дело, счел пребывание солдат в районе излишним и отозвал их. Шериф мобилизовал своих полицейских и двинул их в Крипль-Крик. Горняки, узнав об их приходе, выставили против них свой отряд. Произошла перестрелка, и с обеих сторон было убито по несколько человек.

      Горняки возвели хорошие укрепления на вершине холма Булль и решили биться до конца, защищая своих жен и детей и свои права трудящихся.

      По мере развития Западной федерации горнорабочих она сосредоточила все свое внимание на защите интересов низко оплачиваемых рабочих, так как мы убедились, что если уровень зарплаты чернорабочего обеспечивает ему сносное существование, то зарплата квалифицированного рабочего не падает ниже этого уровня.

      На рудниках все работали непрерывно, включая воскресенье, а на заводах даже и в праздники.

      В 1896 году в годовом отчете Западной федерации горнорабочих Эд Войс выразил надежду, что еще до следующего съезда весь Запад услышит мерную поступь двадцати пяти тысяч вооруженных горняков; по его мнению настало время, когда горняки должны защищаться от наемных убийц, к услугам которых уже прибегали при Кэр-д'Алене, Крипль-Крике и Ледвиле, и он уверен, что каждый горняк побудет хорошую винтовку и запас патронов.

      IV. Западная федерация горнорабочих» Гомперс

      Я был выбран делегатом от профсоюза горнорабочих Сильвер-Сити на съезд Западной федерации горнорабочих, состоявшийся в 1898 г. в Городе Соленого озера.

      На съезд собрались делегаты из большинства горняцких поселков Запада: с медных рудников Бьюта в штате Монтана, со свинцовых рудников в Кэр-д'Алене в Айдего, с золотых приисков в Черных горах в Южной Декоте и из Крипль-Крика в Колорадо. Были здесь также рабочие серебряных рудников из Вирджиния-Сити в штате Невада, которая называлась матерью рудников. Профсоюзные организации в большинстве этих местностей были по существу старыми объединениями «Рыцарей Труда». Здесь все они собрались вместе, кроме них сюда прибыли делегаты горнорабочих из многих других местностей; тут были представители и Британской Колумбии и Аризоны. Явились также рабочие рудодробилок, плавильщики и один-два углекопа. Мы были теми людьми, которые вместе с Объединенным профсоюзом шахтеров — организацией углекопов — добывали минеральные богатства Америки. Профсоюзы, которые мы представляли, входили в Западную федерацию горнорабочих. Наш союз был одним из трех существовавших тогда индустриальных профсоюзов и единственным, уже осознавшим, что настанет день, когда вместе с профсоюзами других отраслей промышленности мы выдвинем лозунг «все за одного — один за всех».

      Здесь были люди, участвовавшие в знаменательных стачках в Кэр-д'Алене, Крипль-Крике и Ледвиле. Мы говорили о том, как укрепить наши позиции, как использовать винтовки, имевшиеся уже у многих из нас. Мы хотели втянуть в общую организацию всех рабочих в горняцких поселках.

      Эдуард Бойс, выступивший с отчетом президиума, рекомендовал создать организацию, на которую горнорабочие могли бы опереться с пользой для себя, Он обратил внимание съезда на важную задачу создания Дома горняков для увечных, больных и престарелых горнорабочих, которые обычно кончали свои дни, оставленные на милость частной благотворительности; между тем небольшого взноса каждого из нас было бы достаточно, чтобы обеспечить им уход и приют.

      Во время этого съезда в город прибыл Сэм Гомперс в сопровождении своей «свиты», в том числе Генри Уайта, впоследствии замешанного в скандале в связи с продажей официальных бланков своего союза, Объединенного профсоюза швейников; по словам Гомперса, он приехал, чтобы повидаться с Эдом Бойсом и настоять на возвращении Западной федерации горнорабочих в Американскую федерацию труда. В действительности он хотел выступить на съезде, что, впрочем, оказалось бы бесполезным. На съезде этот невзрачный субъект, именовавший себя вождем трудящихся, представлял забавный вид рядом с рослыми, широкоплечими делегатами Запада.

      Этот низкорослый экземпляр человеческой породы безусловно не мог олицетворять собой членскую массу Американской федерации труда. Маленький, с большой в плешинках головой, Гомперс был похож на ребенка, больного стригучим лишаем. У него были маленькие колючие глаза, жесткий рот с тонкими отвислыми губами, крепкие челюсти и скулы. Это была самовлюбленная, наглая, самонадеянная и мстительная личность. Глядя на него, я понял, с какой страстной жестокостью этот человек осуществлял бы власть, если бы она у него была. Можно было легко себе представить, как Гомперс защищал людей, которым грозила петля палача: с камнем за пазухой и сердцем, переполненным лицемерием. Он мог издеваться над всем, даже над разгромом мощной забастовки, если ее проводила организация, не разделявшая его позиции. Достаточно было взглянуть на этого человека, чтобы знать, что он способен выступить против оказания помощи детям и женщинам.

      Когда Гомперс в 1887 году под давлением рабочих явился к губернатору Огльсби, якобы для защиты чикагских мучеников, первые его слова были: /96/ «На протяжении всей своей жизни я расходился с принципами и методами осужденных».

      «Рыцари Труда» были в то время мощной, развивающейся организацией, насчитывавшей около восьмисот тысяч членов. Ее быстрый рост убедил Гомперса в том, что создаваемое им объединение цеховых союзов — Американская федерация труда — не сможет рассчитывать на успех в случае удовлетворения революционных требований рабочих. Взывая к милосердию губернатора Огльсби, Гомперс сказал:

      «Если этих людей казнят, это только даст толчок так называемому революционному движению и при том такой толчок, какого ничто другое в мире не могло бы породить. Не говоря уже о необходимости человеческого отношения к ним, надо иметь в виду, что их будут считать мучениками. Многие тысячи трудящихся во всем мире сочтут, что эти люди казнены потому, что боролись за свободу слова и свободу печати.

      Мы просим вас, сэр, использовать вашу большую власть и предотвратить такое ужасное несчастье».

      Предостережение, сделанное Гомперсом губернатору, выражало то, к чему он стремился всю жизнь, а именно: воспрепятствовать росту революционного рабочего движения.

      «Помню, я говорил хладнокровно и спокойно. Со всей настойчивостью, на какую я способен, я просил губернатора о милосердии или, по крайней мере, о предоставлении осужденным отсрочки, чтобы можно было установить их невиновность, если они невиновны».

      Оговорка «если» полностью характеризует отношение Сэма Гомперса к революционному рабочему движению Америки. Так писал Гомперс через тридцать лет после того, как губернатор Джон П. Альтгельд, вновь просматривая дело, отметил:
      «Ни один из обвиняемых не мог иметь никакого отношения к делу. Состав присяжных был специально подобран. В ход были пущены массовый подкуп и запугивание свидетелей. Виновность обвиняемых в инкриминируемом им преступлении не была доказана».

      Причины, побудившие Гомперса ходатайствовать за смертников, и характер его ходатайства показали делегатам съезда всю огромную разницу между обыкновенными профсоюзами и Западной федерацией горнорабочих, объявившей: «Трудящиеся производят все блага. Блага принадлежат тем, кто их производит».

      Сознание того, что Гомперс совершил предательство — иначе это нельзя назвать — усилило растущую ненависть к этому человеку, и эта ненависть распространилась на весь совет Американской федерации труда, когда мы узнали о его поведении во время забастовки Американского профсоюза железнодорожников в 1894 году. Известно, что Гомперс, садясь на чикагский поезд в Индианополисе, сказал:

      «Я отправляюсь на похороны Американского союза железнодорожников».

      Но живых не хоронят, и Гомперс хотел сказать, что цель его заключалась в уничтожении Американского союза железнодорожников. Союз и должен был стать тем покойником, на похороны которого собирался Гомперс. Так это и случилось. В Чикаго была созвана конференция Исполнительного совета АФТ. Помимо совета в конференции участвовали четырнадцать делегатов от примыкавших к АФТ союзов, первый гроссмейстер союза кондукторов и генеральный секретарь и казначей союза кочегаров. Евгений Дэбс явился на эту конференцию и потребовал, чтобы ока заявила Ассоциации правлений железных дорог, что при условии восстановления бастующих на их прежних должностях они все без исключения немедленно встанут на работу; в противном случае будет объявлена всеобщая забастовка.

      Составление резолюции было поручено пяти участникам конференции, в том числе Гомперсу. Вот выдержки из их предложений:

      «Вопрос о великом возмущении рабочих, волнующий ныне страну, был подвергнут тщательному, спокойному и всестороннему обсуждению, и в 12 день июля месяца 1894 года в Чикяго была созвана конференция Исполнительного совета АФТ и членов исполнительных органов и представителей национальных и межнациональных союзов и братств железнодорожников. Перед лицом всех доступных доказательств и в виду особых осложнений, возникающих при данной ситуации, мы вынуждены придти к заключению, что насущные интересы союзов, входящих с состав Американской федерации труда, требуют, чтобы они воздержались от участия во всякой всеобщей или местной забастовках, которые могут быть предложены в связи с нынешними волнениями среди железнодорожников...

      Далее мы рекомендуем, чтобы все примыкающие к АФТ и участвующие ныне в забастовке сочувствия вернулись на работу; а тем, кто собирается объявить забастовку сочувствия, мы советуем не прекращать своих обычных занятий».

      Таков был нож предательства, который вонзился в грудь бастующих рабочих пульмановских железнодорожных мастерских. В результате этого предательского удара погиб Американский союз железнодорожников, а Евгений Дэбс и его соратники оказались в тюрьме. Об этих событиях Гомперс впоследствии писал:

      «Курс, взятый Федерацией, был величайшей услугой, которую можно было только оказать делу сохранения братства железнодорожников. Большое число членов этих организаций перешло в Американский союз железнодорожников. Это означало если не развал, то весьма серьезное ослабление братств».

      АФТ отказалась также выполнить обязательства, взятые ею на себя во время лэдвильской забастовки в 1896 году.
      Эти и им подобные факты получили широкую огласку среди делегатов съезда, и Западная федерация горнорабочих твердо решила порвать всякую связь с АФТ. АФТ запятнала себя изменой, предательством и корыстолюбием; это надо помнить всегда.

      Моя деятельность в союзе отнимала у меня все время, нe занятое работой на руднике. Я был снова выбран делегатом на съезд, который /97/ и на этот раз созывался в Городе Соленого озера. Перед самым отъездом до нас докатились отзвуки взрыва в Кэр-д'Алене» о котором рассказывали газеты и телеграмма от ЗФГ [1]. Рабочие в Сильвер-Сити ждали дальнейших событий и находились в состоянии сильнейшего возбуждения.

      Компания Бэнкер-Хилл к Сюлливан и рудник «Последний Шанс» платили рабочим на пятьдесят центов в день меньше остальных рудников в Кэр-д'Алене. Рудники, платившие по три с половиной доллара в день, объявили о предстоящем снижении заработной платы. Горняки решили не допускать этого и направили все свои усилия на то, чтобы добиться повышения ставки на рудниках, плативших ниже обычной нормы. Но компании, ограблявшие рабочих на седьмую часть их заработка, упорно сопротивлялись.

      С введением механических сверл характер работы рудокопов изменился. Рабочие не возражали против введения машин, но многие опытные рудокопы были физически не в состоянии справляться с этими махинами. С этим никто не хотел считаться; их назначили откатчиками, перевели на навалку руды или на подсобную работу и платили им на пятьдесят центов в день меньше, чем прежде, что соответственно снижало жизненный уровень рабочих. Это было равносильно уменьшению заработка на пятнадцать долларов в месяц для всех рудокопов и на тридцать долларов в месяц для рабочих, которые не могли управиться с большими сверлами. Значит — меньше пищи, меньше одежды, хуже жилище, прощай школа для детей, конец развлечениям, одним словом, урезывалось все то, из-за чего стоило жить. Вопрос этот обсуждался со всех сторон на всех собраниях союза. Не было спасения от той гигантской силы, которая беспощадно сокрушала всех под своею тяжкой пятой. Горняки этих ужасных поселков были охвачены бешеным возмущением. Обращаться было не к кому, оставался один выход: забастовка.

      1. Западная федерация горнорабочих.

      29 апреля 1899 года в Уорднере состоялась грандиозная демонстрация. В ней участвовали все члены всех союзов округа. Прозвучало последнее предостережение. Зажгли запалы. И три тысячи фунтов динамита взлетели на воздух. Завод компании Бэнкер-Хиль и Сюлливан был взорван, и от него осталась лишь груда исковеркованной стали и железа и деревянных обломков. Возмущение, накопившееся у горняков, разрядилось. Возможно, что некоторые сожалели о разрушении того, что было создано руками рабочих. Но состояние всего населения стало менее напряженным.
      Рудничная администрация, не пошевелившая пальцем для облегчения положения доведенных до отчаяния рабочих, теперь изощрялась в красноречии, обращаясь к властям за помощью. Они спокойно отнеслись бы к гибели всего населения, но они подняли вопль по поводу разрушения всего завода. Губернатор Франк Стейненберг обратился к президенту Мак-Кинлею с просьбой о посылке солдат федеральной армии, и таковые немедленно были отправлены в Кэр-д'Аленский горнопромышленный район. По первому тре6ованию горнопромышленной компании без предварительного расследования со стороны губернатора и президента мирное население было подвергнуто нашествию вооруженной орды. С прибытием солдат район был объявлен на военном положении. Свыше 1 200 рабочих были арестованы без соблюдения элементарных формальностей и долгие месяцы просидели в тюрьме, тщетно ожидая предъявления обвинения. В Кэт-д'Алене не произошло ни восстания, ни другого нарушения установленного порядка, но тем не менее сотни людей были на многие месяцы посажены в тюрьму, представлявшую собой сооружение, непригодное даже для скота и окруженное высокой изгородью из колючей проволоки. Рудокопы Запада были возмущены зверским обращением, которому подвергались их братья на свинцовых рудниках Айдего. Во всех горняцких поселках, на всех рудоплавильных заводах и в целом ряде, других мест производились денежные сборы в пользу бедствующих жен и детей горняков, Было доказано, что взрыв произошел по вине горнопромышленной компании. Рабочие засыпали конгресс резолюциями, полными возмущения по поводу совершенных зверств.

      Над съездом в Городе Соленого озера витала сумрачная тень Кэр-д'Аленских событий. Делегаты почти не говорили и не думали ни о чем другом. 1 200 членов союза сидели в тюрьме, десяти из них было предъявлено обвинение в убийстве. Женщины и дети жили под гнетом военного положения. Законодательные органы, суд и военщина были против нас. Каждый спрашивал себя: если такой ужас творится в Кэр-д'Алене, долго ли до него в Бьюте, в Блэк-Хильс, в Неваде?

      Я пришел к одному выводу: необходимо организоваться, необходимо умножить наши силы. Пока мы распылены, пока у нас нет единства, нас будут бить.

      На съезде меня избрали в исполнительное бюро ЗФГ.

      Осенью в Бьюте, в штате Монтана был созван пленум бюро. Подъезжая в Бьюту, я был поражен безотрадным видом местности. Ни единого клочка зелени: все было выжжено, уничтожено дымом и чадом наваленных куч раскаленной руды. Ядовитые газы распространяла сера, выжигаемая из руды, предназначенной для дальнейшей обработки в плавильне. Эти газы губили не только деревья, кусты, траву и цветы, даже кошки и собаки не могли жить в Бьюте, а хозяйки жаловались, что газы, пропитывая одежду, портили ткань.

      Смерть собрала в Бьюте обильную жатву. Сумма, выплачиваемая членам бьютского союза горнорабочих, и пособие по болезни выражались в сотнях тысяч долларов. Количество пособий на похороны достигало чудовищных размеров. Город мертвых — горняцкое кладбище — был полон безвременно скончавшимися молодыми рабочими и вряд ли уступал по размерам городу живых, — а Бьют был еще очень молодым городом. Человеческая жизнь /98/ стоила дешевле всего в этом большом рудничном поселке.

      На заседании исполнительного бюро было решено отправить члена бюро Джона Вильямса и меня в Кэр-д'Ален для передачи арестованным забастовщикам приветствия ЗФГ; кроме того, мы должны были выяснить положение в охваченном забастовкой районе, находившемся в то время на военном положении.

      Нам приходилось работать нелегально, так как район был на военном положении и мы не хотели попадаться на глаза его военщине. Наша задача состояла в том, чтобы ободряющей вестью поднять дух заключенных. Мы хотели им сообщить, что организации, в интересах которых они подвергались унизительному заключению, выражают им свое сочувствие и обещают дружную поддержку. Заключенные добыли несколько лоскутов и длинные жерди и вывесили плакат с надписью: «Американская Бастилия».

      Мы встретились с одним из девяти рабочих, обвинявшихся в убийстве. Все они бежали из тюрьмы. Он рассказал нам, что большинство бежавших ушло из поселка.

      «Что ж, — сказал он, — ничего тут не было особенного. Все сделали ребята, бывшие на воле. Однажды вечером в нашу тюрьму явился сержант Корфорд. Он сказал: «Собирайтесь, вы пойдете в больницу». Мы не заставили себя ждать и вышли под конвоем двух или трех солдат. Когда мы подошли к колючей проволоке, нас окликнули: «Кто идет?» Корфорд выступил вперед и ответил: «Сержант Корфорд с арестантами, в больницу». За воротами Корфорд велел нам разойтись. Все, за исключением двоих из нас, покинули район».

      За это дело сержант Корфорд был сослан на остров Алькатрас (Калифорния). Он был приговорен к девяти годам тюремного заключения, разжалован и уволен из армии.

      Нам рассказали о попытке Кэр-д'Аленских заключенных устроить подкоп. Они начали его рыть под одной из коек и, чтобы не случилось обвала от проезжавших повозок, они повели подкоп глубоко под землей. Вырытую землю заключенные вытаскивали в деревянном ящике, прятали ее в койках и под ними и понемногу выносили ее вместе с мусором. Работа подвигалась отлично. Еще немного, и сотни людей выбрались бы через подкоп на волю и скрылись бы в горах. Но однажды кто-то из работавших в подкопе заметил, что становится трудно дышать от испорченного воздуха. Он схватил кочергу, заменявшую ему кирку, и принялся пробивать свод подкопа, проделывая отверстие для выхода вредных испарений. Он угодил прямо в зад ленивого солдата, растянувшегося на земле как раз над подкопом. Солдат вскочил и завопил, что его укусила змея. К нему подбежали другие солдаты, но никакой змеи не нашли, зато они наткнулись на небольшое отверстие, а при дальнейших поисках обнаружили подкоп. Узнав, как был раскрыт подкоп, заключенные принялись было ругать свою судьбу и проклинать солдата, но делать было нечего.

      Мы увидели отвратительную тюрьму из окон вагона. Это было низкое, бесформенное одноэтажное строение. Так вот она какая! Сотни людей — многие из них были моими товарищами по работе — томились здесь в ужасных условиях. Это были такие же рабочие, как и я. Их борьба была моей борьбой. Урежут их заработок — урежут и мой. Это они создали рудники. Каждый фунт руды, когда-либо добытый, был добыт ими. Они и подобные им создали Запад. Теперь опасность грозила их жизни, жизни их жен и детей. Предприниматели оставили без внимания их требования. На заводе произошел взрыв. Если они брошены в тюрьму за это, я должен быть с ними. Я не был с демонстрантами в Уорднэре, но я был с ними мысленно и полностью их поддерживал. Все рудокопы Запада чувствовали то же. Мы все были заодно с рабочими Кэр-д'Аленских свинцовых рудников в их борьбе с угнетателями.

      Пока рудокопы сидели в тюрьме, компании деятельно готовили разгром союзов. Они ввезли в район наемных убийц и хулиганов, сплошь вооруженных; но лучшим их козырем была главная биржа по найму, которую они организовали в Уоллесе. Этим учреждением, составлявшим черные списки, руководил бывший сыщик. Горняк, искавший работу на любом руднике района, уже не мог обращаться, как раньше, непосредственно на рудник, а должен был предварительно обратиться на биржу в Уоллесе, где он подвергался тщательному допросу относительно принадлежности к союзу и мест прежней работы. Биржа регистрировала все особые приметы безработного; только после всестороннего допроса выдавалась карточка для предъявления на руднике, где требовались рабочие руки. Сотни неорганизованных рудокопов и штрейкбрехеров ввозились в район из Канады с медного рудника Сэдбери, из Джоплина в штате Миссури и из других мест. Было совершенно ясно, что союзам предстояла упорная борьба. Но мы знали одно: как бы ни сложилась обстановка в будущем, ничто не сокрушит дух солидарности, которым прониклись члены союза, осознавшие цели и стремления Западной федерации.

      Перевод Н. Гольдберг и М. Куписко [1].

      1. «Книга Билля Хейвуда» выходит в полном виде в Госиздате. /99/

      Борьба классов. 1931. №1. С. 89-99.