Sign in to follow this  
Followers 0

Яковлев Н. Н. Из истории клана Кеннеди

   (0 reviews)

Saygo

Яковлев Н. Н. Из истории клана Кеннеди (начало) // Вопросы истории. - 1970. - № 9. - С. 113-128.

Яковлев Н. Н. Из истории клана Кеннеди (окончание) // Вопросы истории. - 1970. - № 10. - С. 128-148.

Январский номер американского общественно-политического журнала "Commentary" за 1970 г. открыла громадная статья под заголовком "Кеннедизм". Буржуазная печать США вступила в 70-е годы, пополнив свой терминологический арсенал этим понятием. Если оно реально, то как будто бы с годами "кеннедизм" не только не утрачивает своего значения, но и превращается в определенную политическую платформу для сил, пытавшихся формировать курс Вашингтона в начале 60-х годов. Взявшись растолковывать смысл этого термина, прагматисты из редакции "Commentary" отмечают, что данному политическому течению предстоит новая жизнь, хотя "пока трудно предрекать его расцвет". Журнал "Вопросы истории" уже обращался к деятельности президента Джона Ф. Кеннеди1; тогда в соответствующих очерках была предпринята попытка объяснить суть его политики, а также раскрыть генезис того явления, которое именуют "кеннедизмом". В целом сущность линии Дж. Кеннеди заключалась в том, чтобы обновленными методами правления укрепить внешнеполитические позиции США.

В помещаемом ниже очерке рассматривается, как развивались далее идеи Дж. Кеннеди, в первую очередь его братом Р. Кеннеди, занимавшим ответственные должности и претендовавшим на пост президента. "Commentary" ставит вопрос так: "Кеннедизм является утверждением права тех, кто должным образом обласкан свыше - образованием, воспитанием, драгоценной высшей целью и, да, рождением, если это необходимо, - править... Одним из величайших парадоксов нашего времени явится тот, что в большую часть 60-х годов этого десятилетия опрометчивых бурь, иногда именуемых "революционными", - и, несомненно, идеологически эгалитарных, в американском обществе укреплялся невиданный прежде взгляд, который приличествует разве лишь истинно иерархическому социальному строю, томящемуся по имперскому величию... Возможно, Америка действительно стала жить в климате великой консервативной империи". Все было достигнуто, заключает "Commentary", "элегантным правлением", введенным в обиход Дж. Кеннеди. Но самое "требование элегантного правления является реакционным, независимо от радикальной фразеологии, в которую оно может быть облечено"2. В этом нагромождении разностильных по смыслу фраз, порою претенциозных, порою надуманных, а порою тривиальных, отражено мнение их автора, редактора "Harper's Magazine",, журнала, не обвинявшегося ранее в "еретических суждениях" с точки зрения официального Вашингтона. Пока что историку достаточно констатировать, что уже существует понятие "кеннедизм" и что вокруг него идет идеологическая борьба, а пули, поразившие братьев Кеннеди, не прикончили исповедовавшееся ими кредо. Однако эти пули, выпущенные из дешевого оружия и оборвавшие жизнь братьев Кеннеди, породили множество версий об обстоятельствах убийства, вызвали значительное разномыслие относительно "вклада павших" в американскую политику и, наконец, подняли спекулятивные предположения о целях, преследовавшихся президентом Дж. Кеннеди и сенатором Р. Кеннеди. Все это значительно осложнило, хотя и не остановило, работу профессиональной исторической мысли в оценке США 60-х годов. Во всяком случае, говоря о возникновении "кеннедизма", никак нельзя обойти молчанием драматические обстоятельства гибели братьев Кеннеди. Вопрос заключается лишь в том: как вписывается смерть Кеннеди в жизнь "кеннедизма"? Постараемся придерживаться проверенных фактов, не избегая в то же время ссылок на имеющиеся противоречивые концепции. При таком подходе обнаружится и соответственная ценность последних.

1. Несколько слов об Освальде, Руби и других

22 ноября 1963 г. в Далласе был убит президент Дж. Кеннеди. Не прошло и трех часов, как полиция Далласа объявила, что убийца, некий Освальд, пойман и его допрашивают в городском полицейском управлении. Сыщики делали достоянием гласности данные о задержанном по мере их сбора. Представители прессы, радио и телевидения штурмом взяли здание управления. Им никто особенно и не препятствовал. Вместе с журналистами в здание имел свободный доступ почти любой, кто хотел взглянуть на задержанного. На третьем этаже, где допрашивали Освальда, в коридорах скопилось более 300 корреспондентов. Освальда водили на допросы и с допросов через густую толпу журналистов, которые коршунами набрасывались на арестованного, требуя одновременно ответа на сотни вопросов. Освальд с кривой ухмылкой, не сходившей с его лица, с трудом отстранялся от них.

В местном отделении Американского союза демократических свобод (АСДС) вскоре после задержания Освальда узнали, что он просит адвоката. Председатель местного отделения АСДС Г. Олдс осведомился у следователя капитана Фритца, разъяснены ли арестованному его права, и выразил готовность немедленно оказать содействие Освальду как члену АСДС. Фритц ответил, что задержанный отклонил сделанные ему предложения о юридической помощи. Тогда Олдс счел необходимым явиться в полицейское управление, где его после некоторого препирательства с полицейскими чинами направили к судье второго участка Далласа Д. Джонстону, наблюдавшему за ведением следствия. Судья заверил Олдса, что Освальд отказался от услуг защитника. Он солгал. Напротив, Освальд, потерпев неудачу связаться по телефону с известным адвокатом Абтом, заявил, что просит прислать адвоката от АСДС.

На пресс-конференции в подвале полицейского управления, проведенной в ночь на 23 ноября, прокурор Вейд рассказал, что Освальду предъявлено обвинение в убийстве президента, что действовал он один и следствие собрало о нем достаточно изобличающих материалов. Прокуратура, заверил Вейд, имеет возможность поддержать обвинение в суде. Он явно хвастался оперативностью вверенного ему полицейско-следственного аппарата.

Судья Джонстон глубокой ночью решил формально предъявить Освальду обвинение в убийстве президента. Пометив время 1 час. 35 мин. 23 ноября, Джонстон зачитал постановление об этом. Освальд запротестовал, требуя адвоката. Судья ответил, что он получит любого адвоката. Арестованный уже слышал это.

Необычна процедура предъявления обвинения. Дж. Бишоп, автор книги "День, когда был убит Кеннеди" (около 700 страниц, и все - только о дне 22 ноября 1963 г.), не сомневается в виновности Освальда. Но и он замечает: "Арестованный мог кричать, как только мог, требуя адвоката, или вопить о своей невиновности, и никто не услышал бы, кроме полицейских, считавших его виновным. Исход слушания был бы одинаковым в любом случае (при открытых или закрытых дверях. - Н. Я.)"3. Из Далласа шло сообщение за сообщением: вина Освальда очевидна!

Президент Л. Джонсон отдал категорическое указание Э. Гуверу - рассмотрение дела Освальда поручается Федеральному бюро расследования (ФБР). Президент не учитывал, что юридически ФБР не могло подменить органы юстиции штата Техас. Вейд и начальник полиции Далласа Керри отвергли поползновения из Вашингтона изъять дело из компетенции штата и передать в руки федеральных властей. Они допустили сотрудников ФБР на допросы и позволили им с разрешения следователя задавать вопросы арестованному. Между прокуратурой Далласа и ФБР сложились крайне напряженные отношения. Керри дознался, что ФБР давно вело досье на Освальда, но перед приездом президента не поставило в известность полицию города о "потенциальной опасности" подозрительного человека. При желании полицейские власти Далласа могли свалить ответственность за убийство президента на ФБР.

По существующей в Далласе практике после полицейского дознания арестованный передается на время ведения следствия шерифу, который помещает его в окружную тюрьму. Вечером 23 ноября Керри оповестил журналистов, что утром следующего дня Освальда переведут из полицейского управления в окружную тюрьму. Около трех часов ночи неизвестный сообщил по телефону в местный отдел ФБР, что некий таинственный комитет "решил убрать человека, убившего президента". Аналогичное предупреждение было передано по телефону ив канцелярию шерифа. Керри информировали об обоих предупреждениях.

Утром 24 ноября Освальд был убит на глазах десятков миллионов телезрителей и в присутствии более 70 полицейских. На стрелявшего набросились, повалили и вырвали пистолет. Из-под навалившихся полицейских он прохрипел: "Вы знаете меня, я Джек Руби!" Его, владельца двух ночных клубов, сомнительного субъекта, хулигана и драчуна, действительно хорошо знали. По оценке Керри, не менее 50 полицейских из 1 175 чел. личного состава полиции города поддерживали с ним знакомство.

Руби арестовали, втолкнули в лифт и повезли на допрос. Сопровождавший полицейский сочувственно заметил: "Джек, ты наверняка убил его". "Я хотел выстрелить трижды", - ответил Руби. Почему он стрелял? Руби разглагольствовал, отчего он решился на такой шаг: "Кто-то должен был сделать это, вы, ребята, не могли... Самодовольный, высокомерный коммунист... Хитрый и злобный..."4. Когда повели следствие по делу Руби, он выдвинул трогательную версию: убил, чтобы избавить горячо любимую им семью Кеннеди, в первую очередь Жаклин, от тяжких переживаний во время процесса над Освальдом. Сколько ни бились, он стоял на своем. Зародились подозрения, вменяем ли подследственный. Вокруг него захлопотали психиатры.

В начале марта 1964 г. Руби предстал перед судом в Далласе по обвинению в умышленном убийстве Освальда. Случайно выяснилось, что судья Д. Браун в 1959 г. рекомендовал Руби в торговую палату Далласа. В таком случае судье нужно было бы отстраниться от ведения дела, но он отказался, объяснив, что тогда "не знал по-настоящему" Руби5.

Представители правосудия - судья Браун, неспособный поддержать не только порядок в зале, но и уважение к отправлению правосудия (чего стоит его просьба к защитнику: "Сделай одолжение, говори проще, оставь эту свинскую латынь!"), суровый прокурор Вейд (в 1963 г. он поставил национальный рекорд - по 93,5% его дел вынесен обвинительный приговор), щеголь адвокат Белли из Сан-Франциско (взялся защищать бесплатно, домогаясь известности) - должны были сказать свое слово по делу Руби. Самой малозначительной фигурой был сам подсудимый. За семь дней процесса ему дали произнести на суде лишь несколько слов: в ответ на вопрос судьи, признает ли себя виновным: "Не признаю, ваша честь". Они утонули в ниагаре слов, низвергавшихся обвинением и защитой.

В судебном заседании исследовался лишь один вопрос - о вменяемости Руби в момент совершения преступления. Защита не вскрыла, как работал мозг подсудимого, но предъявила записи его мозговых волн (200 метров ленты). Защитник доказывал, что его клиент невменяем, болен психомоторной эпилепсией. В суд вызвали крупнейших специалистов по эпилепсии. Они с готовностью защищали теоретические основы своих научных воззрений, забыв о подсудимом. Диспут получился весьма ученый. Звезда защиты доктор М. Гуттмахер сообщил, что отец Руби "неграмотный иммигрант-пьяница", что с 12 лет Руби не жил в семье и рос у чужих людей. Мать - шизофреничка, брат страдал депрессивным психозом, сестра тоже. Кеннеди для Руби - идеал, глава благополучной семьи, и его трагическая смерть разрушила внутреннее "я" подсудимого. Вот Руби и убивает. "Быть может, в этой любви к президенту таились скрытые тенденции гомосексуалиста?" - осведомился Белли. "Полагаю, что есть показания в пользу этого", - заверил Гуттмахер. И дальше в том же духе: непристойности на "научном" жаргоне. Обвинение, помимо психиатров, провело через суд вереницу полицейских, показывавших, что Руби был вменяем. Белли неистовствовал. Еще в начале процесса он заявил Руби: "Дело трудное. Жюри - собачий выводок. Мы все равно будем апеллировать. Ты сиди смирно, а я поведу все".

В заключительной речи прокурор Вейд потребовал смертной казни для подсудимого. Он взывал к присяжным: "Если вы освободите этого человека, вы отбросите цивилизацию на сто лет назад". Выслушав заклинания прокурора, присяжные заседатели удалились на совещание, которое продолжалось более 25 часов. 14 марта жюри вынесло вердикт: Руби виновен в умышленном убийстве. Суд приговорил его к смертной казни. Когда заключенного уводили, Белли провозгласил на весь зал: "Поздравляю присяжных с победой фанатизма... Не беспокойся, Джек. Мы апеллируем. Мы будем апеллировать в самый высокий суд на Земле!" Колесо судебной машины завертелось.

2. Комиссия Уоррена

В первые часы после убийства президента Джона Кеннеди губернатор Коннели на госпитальной койке сумрачно заметил: "Мы допустили возникновение такой обстановки, когда фашизм и экстремизм вошли в моду... Мы все вынуждены страдать от ненависти и нетерпимости, пронизывающих общество сверху донизу.., что и проявилось здесь в пятницу. Ведь это только один эпизод"6, Коннели пока не имел никаких сведений об обстоятельствах преступления, кроме непосредственных крайне болезненных ощущений, ибо его рана давала о себе знать. В обыденной жизни первые впечатления чаще всего самые верные. Иное дело - в сфере высокой политики.

29 ноября 1963 г. президент Л. Джонсон создал комиссию, возглавленную председателем Верховного суда США Э. Уорреном, для расследования убийства Кеннеди, В нее вошли семь человек, в том числе два сенатора, два конгрессмена, А. Даллес, и Д. Макклой. Работа была закончена 24 сентября 1964 года. Доклад комиссии занял 469 страниц основного текста и 408 страниц приложений. В дополнении к нему опубликовано 15 томов свидетельских показаний 552 человек и 11 томов документов.

Комиссия пришла к заключению: "Выстрелы, которыми был убит президент Кеннеди и ранен губернатор Коннели, были произведены Ли Харви Освальдом... На основании данных, имеющихся в ее распоряжении, комиссия считает, что Освальд действовал в одиночку". Почему он пошел на убийство? Комиссия, не дала на это четкого ответа, ограничившись указанием: у Освальда не было рациональных мотивов "по критериям разумных людей"7.

Официальная версия убийства Кеннеди подверглась и подвергается атакам справа и слева8. Американские ультра не устают сокрушаться, почему убийство не было объявлено "коммунистическим заговором". Они исходят из своей логики, по которой тогдашний председатель Верховного суда Э. Уоррен - коммунист. В то же время создано множество теорий, объясняющих убийство президента происками правых сил. Теории эти обосновываются фактами, не получившими, по мнению авторов этих теорий, должной оценки или вообще не рассмотренными комиссией Уоррена.

Написано множество книг и статей, в которых поставлен под сомнение центральный тезис комиссии, что Освальд якобы действовал в одиночку. Т. Бьюкенен, живущий в Англии, разработал версию о том, что за убийством Кеннеди стоит американский нефтяной магнат "X"9. Вслед за ним выступил И. Йостен с книгой "Освальд: убийца или козел отпущения?". Эти две первые книги об убийстве Кеннеди, вышедшие в 1964 г., отличались большими преувеличениями и не нашли серьезного читателя. Известные английские общественные деятели Б. Рассел, лорд Бойд Орр, Дж. Б. Пристли, профессор Х. Трейвор-Роуппер, М. Фут, К. Мартин и другие учредили "Комитет: кто убил Кеннеди?" Комитет, сказал Б. Рассел, "считает, что никогда не было более подрывного, непатриотического и опасного курса для безопасности США и всего мира, чем попытка правительства США укрыть убийцу их недавнего президента".

Первой реакцией на первые сомнения явилась книга члена комиссии Уоррена конгрессмена Дж. Форда "Портрет убийцы". Автор расхвалил себя и своих коллег, явно прибегнув к гиперболам. "Монументальные достижения комиссии президента будут возвышаться, как Гибралтар, в документальной литературе грядущих веков", - свидетельствовал он. Только одно обстоятельство вызывает по меньшей мере удивление: прокуратура штата Техас доложила комиссии, что Освальд с 1962 г. состоял на службе ФБР под N 179, получая 200 долларов ежемесячно. В момент ареста он все еще был агентом ФБР. Поразительное сообщение! Однако комиссия пальцем о палец не ударила, чтобы выяснить, так ли обстояло дело в действительности. Сообщение прокуратуры списали по статье "грязных слухов"10.

В октябре 1965 г. известный американский журналист С. Фокс выпустил книгу "Не получившие ответа вопросы по поводу убийства президента Кеннеди". В июне 1966 г. к сомневающимся прибавился молодой американский ученый Э. Эпштейн, развернувший защищенную им диссертацию в книгу, названную "Расследование". Он утверждает, что работа комиссии Уоррена была "предельно поверхностной". Автор обратил внимание на скверную организацию дела: члены комиссии, занятые своими прямыми обязанностями, могли уделить расследованию только некоторую часть времени. Между тем комиссии поставляли материалы 28 правительственных ведомств, снабдивших ее документами, которые заняли около восьми кубических метров. Рассмотрение и оценка всех материалов легли на плечи юристов, привлеченных к работе.

А они избегали заниматься сложными вопросами, сосредоточив усилия лишь на доказательстве вины Освальда. Но даже в этой ограниченной сфере, замечает Эпштейн, было сделано далеко не все: "Так, например, имелось свидетельство очевидца о возможном втором убийце, которое никогда не дошло до сведения комиссии, хотя материал представило ФБР". В то же время Уоррен отказался ознакомиться с досье ФБР об Освальде. Сославшись на "национальные интересы", он отослал досье назад в ФБР, удовлетворившись заявлением Э. Гувера о том, что Освальд никогда не работал в этой организации. В сущности, такой подход означал, подчеркивает Эпштейн, что "ФБР поверили на слово". Был или не был Освальд агентом ФБР, комиссия так и не проверила. Перечислив еще множество странностей в работе комиссии и изучив обстоятельства убийства, автор заявил: "Существуют веские доказательства того, что Освальд не мог действовать в одиночку... Отстаивая свою версию истины, комиссия Уоррена стремилась разубедить народ и охранить национальные интересы"11.

Известный американский журналист Ф. Кук в обстоятельной статье в журнале "The Nation" в июле 1966 г. вернулся к тому, что вызывало сомнение с самого начала. Он указал, что Освальд не мог за 5,6 секунды произвести приписанные ему три прицельных выстрела, а комиссия Уоррена наделила его качествами сверхстрелка. Кук настаивает, что 22 ноября 1963 г. в Далласе раздалось больше трех выстрелов. "Никакого глубокого расследования, которое могло бы дать ответ на этот вопрос, - заметил Кук, - проведено не было, а это означает, что человек, чья пуля оборвала жизнь президента Кеннеди, находится на свободе"12.

Декан философского факультета Калифорнийского университета профессор Р. Попкин вначале написал рецензию на работу Эпштейна, а затем выпустил собственную книгу, в которой потребовал расследования, "независимого от правительства США, очевидно, являющегося заинтересованной стороной". Подвергнув критике доклад комиссии Уоррена, профессор нашел, что в Далласе должен быть двойник Освальда. Он предупреждал, что "каменное молчание" в деле убийства президента к добру не приведет13.

Громадный толчок дал кампании против доклада комиссии Уоррена нью-йоркский юрист Марк Лейн. Правдолюбец в стиле американских "разгребателей грязи" начала XX в. давно подыскивал дело, которое с такой же силой прозвучало бы в наше время. Заступник бедняков, юрист, защищавший клиентов против полиции, лихоимства властей, жадных домовладельцев, Лейн получил известность в той части Гарлема, которая граничит с кварталами белого населения. В 1960 г. его избрали в легислатуру штата Нью-Йорк от этого района, заселенного городской голытьбой. Он боролся за гражданские права угнетенного негритянского народа, идя на личный риск. На собрании в Восточном Гарлеме в него бросили жестянку из-под пива, а в заповеднике расизма - штате Миссисипи - Лейна и местного негритянского лидера арестовали за одновременное пребывание в сегрегированной комнате в аэропорту. Летом 1962 г. Лейн объявил, что не будет переизбираться в легислатуру, а посвятит себя написанию книги, дабы сделать "вклад в борьбу за мир".

Наблюдая по телевизору за происходившим в Далласе после гибели Кеннеди, Лейн был потрясен нарушением прав арестованного, а затем убитого Освальда, когда тот находился под стражей. Он немедленно встал на защиту правосудия, попранного местной полицией, и высказал свое мнение в печати. Мать Освальда назначила Лейна защищать интересы убитого сына. Комиссия Уоррена отказалась признать его официальным адвокатом, но разрешила выступить перед ней со своими показаниями. Лейн использовал предоставленное ему право. 15 августа 1966 г. появилась его книга "Торопливое суждение" - фронтальный удар по всей работе и выводам комиссии Уоррена.

В книге поставлен ряд вопросов. Автор отмечает, что 58 из 90 свидетелей убийства слышали выстрелы не из книжного склада, а с поросшей травою насыпи, находящейся по правой стороне улицы. Свидетель, кочегар Бреннан, давший полиции поразительно точное описание Освальда, хотя видел его с расстояния в 40 м от здания и в полумраке комнаты на шестом этаже, вечером в тот же день не смог опознать его в полицейском управлении. Разумеется, побеседовав с сотрудниками ФБР, он "освежил" свою память уже после убийства Освальда и без всяких сомнений сказал, что видел в окне именно его. Шаг за шагом Лейн опровергал официальную версию убийства Кеннеди. Как и Эпштейн, Лейн полагал, что в президента стреляли и спереди. Следовательно, было по крайней мере двое убийц.

Лейн заклеймил работу комиссии Уоррена: "Если комиссия покрыла себя позором, то так же опозорено и федеральное правительство". Свою книгу он закончил грозно: "Прецедент доклада комиссии Уоррена будет подрывать закон и бесчестить тех, кто написал его, намного больше, чем тех, кто хвалит доклад"14.

Книга М. Лейна послужила поводом для нового обсуждения доклада Уоррена. В США раздавались настойчивые голоса о необходимости провести новое расследование трагедии в Далласе. Тогда близкий к правительственным кругам журнал "United States News and World Report" выступил с серией материалов в поддержку официальной версии. Журнал напечатал интервью с советником комиссии Уоррена А. Спектором, который повторил известные доводы в пользу того, что лишь один Освальд участвовал в убийстве президента. Рентгеновские снимки Джона Кеннеди после ранения действительно не были представлены комиссии Уоррена, ибо Р. Кеннеди "отказался показать их кому-либо". Что до комиссии, то "из уважения к памяти покойного президента было решено не требовать их; комиссия заключила: фотографии и рентгеновские снимки не были безусловно необходимыми". Отвечая на вопрос, целесообразно ли открыть новое расследование, А. Спектор заявил: "Я не выскажусь против него, равным образом я против ограничения работы любого ученого, занимающегося рассмотрением и анализом работы комиссии, и его право - не соглашаться с ее выводами"15. 29 октября 1966 г. семья Кеннеди передала в национальный архив материалы вскрытия и посмертные рентгеновские снимки 35-го президента, оговорив, что доступ к ним возможен только с ее разрешения16.

Тем временем приговоренный к смерти Дж. Руби взывал к правосудию. Он повторно обращался к комиссии Уоррена с просьбой выслушать его. 7 июня 1964 г. Уоррен в сопровождении одного члена комиссии, Дж. Форда, встретился с Руби в тюрьме Далласа. При беседе присутствовали полицейские чины Далласа. Осужденный просил перевезти его в Вашингтон, где он скажет "правду", ибо "моя жизнь здесь в опасности". Руби повторял, что хочет сказать, почему совершил убийство, но "здесь об этом нельзя говорить". Верховный судья отказался перевезти Руби в Вашингтон, мотивируя тем, что это привлекло бы "всеобщее внимание" и потребовало бы дополнительной охраны в самолете.

В октябре 1966 г. апелляционный суд по уголовным делам штата Техас отменил приговор Руби по формальным основаниям, вернув дело на пересмотр. Осужденный не дождался нового слушания: 3 января 1967 г. он умер в тюремной больнице. Официальный диагноз - рак. Руби написал несколько писем, они были изъяты охраной, а после его смерти проданы с аукциона. В одном из них, проданном за 950 долл., Руби клялся в своей невиновности, жаловался и яростно бранился по адресу "нациста худшего сорта Л. Джонсона".

Пространно рассуждая об обстоятельствах убийства Кеннеди (письмо заняло 33 страницы), Руби писал: "Разве не удивительно, что Освальду, почти не работавшему всю жизнь, посчастливилось получить должность в здании книжного склада за две недели до приезда президента в Даллас, хотя об этой поездке не знал сам президент? Как же эта мелкая сошка, Освальд, узнал о приезде президента в Даллас? Только один человек мог знать об этом за несколько недель, ибо он и организовывал поездку президента... Единственный, кто выиграл от убийства президента, - Джонсон... Если Джонсон был так расстроен по поводу Кеннеди, то почему он не сделал что-либо для Роберта Кеннеди? Он, однако, только обижал его"17.

После смерти Руби М. Лейн активизировал свою деятельность. Он удвоил выступления по радио, телевидению, на митингах, в газетах, и не только в США, но и в других странах (Лейн объездил с лекциями 15 стран). Через месяц после кончины. Руби "Playboy" опубликовал "Откровенный разговор с неистовым юристом, автором "Торопливого суждения", документального, лучше всех распродающегося обвинения доклада Уоррена". В сжатом виде Лейн повторил там основные тезисы своей книги, отметив, что нет "убедительных доказательств того, что Освальд был больше, чем зрителем на месте убийства президента".

В национальном архиве, сообщил Лейн, собрано 1 555 досье по делу об убийстве Кеннеди. 508 из них засекречены, некоторые - на 75 лет. Сотрудники журнала особенно интересовались мнением Лейна об отношении семьи Кеннеди к докладу комиссии Уоррена. После того, как Х. Трейвор-Роупер выступил с критикой доклада в "Sunday Times", сказал Лейн, он дал мне знать, что косвенно получил весточку от сенатора Роберта Кеннеди: "Продолжайте хорошее дело..." "Примечательно, - отмечал Лейн, - что когда бы кого-либо из Кеннеди ни спрашивали о докладе Уоррена, ответ гласил: "Я не читал его, но согласен с ним". Они не читали его! Для меня эти заявления значат: Кеннеди держат руки развязанными и выигрывают время в ожидании, когда смогут сказать: "Теперь мы прочли доклад и нашли, что он лжив".

Касаясь утверждений Руби о причастности Л. Джонсона к убийству Кеннеди, Лейн заявил: "Я не думаю, что президент Джонсон как-то замешан в убийстве, однако пока не станут известны все факты, я не могу подкрепить мое неверие доказательствами". Лейн выразил убеждение, что доклад Уоррена полностью дискредитирован, сославшись на результаты опроса населения в октябре 1966 г.: только один из трех американцев все еще верил в правдивость этого доклада. Высказав мнение, что доклад Уоррена "не переживет следующих шести месяцев", Лейн пожаловался редакции "Playboy", что ФБР притесняет его: в национальном архиве он обнаружил 35 досье ФБР с записями его выступлений, а его телефонные разговоры подслушиваются18.

Накал страстей вокруг доклада комиссии Уоррена привел к тому, что поиски истины в деле убийства президента превратились в прибыльный бизнес. В конце 1967 г. журналисты Р. Льюис и Л. Шиллер выпустили книгу с характерным названием: "Стервятники и критики доклада Уоррена". Они поддержали абсолютно все выводы официального расследования. Р. Льюис и Л. Шиллер обратили внимание на такое совпадение: в США книгу М. Лейна опубликовало издательство "Холт, Рейнхарт энд Уинстон", печатающее также труды его архиврага Э. Гувера. Книга, разошедшаяся в твердом переплете тиражом в 225 тыс. экземпляров, не поддающиеся учету издания в мягком переплете и их переводы, демонстрации фильма по книге (фильм идет два с половиной часа, Лейн играет в нем роль защитника Освальда), наконец, многочисленные платные лекции дали автору изрядный доход. Аналогична история Эпштейна. "Финансовые выгоды, - напомнили Р. Льюис и Л. Шиллер, -: совпавшие с известностью автора хорошо продаваемой книги, более чем компенсировали Эпштейна за нападки на его самые прочные теории"19.

Критики критиков доклада Уоррена, разумеется, не унимаются. Один из авторов политического детектива "Семь дней в мае", Ф. Нибел, хорошо знающий особенности жанра, обрушился на новичка Эпштейна: "Я скоро пришел к выводу, что Эпштейн повинен в тех же грехах, в каких он обвинял комиссию Уоррена, - извращениях, игнорировании документов, тенденциозном отборе фактов, дабы они соответствовали его теориям. В худшем случае Эпштейн написал опасно лживую книгу. В лучшем случае он повинен в том, в чем обвиняет комиссию Уоррена, - поверхностном расследовании"20.

К тому же соперники по вскрытию истины М. Лейн и Э. Эпштейн не поладили друг с другом. Их книги вышли почти одновременно, и им пришлось делить славу. Позднее Лейн заметил: "Книга Эпштейна имеет один недостаток. Заявления, которые исходят от членов комиссии, нельзя проверить: Эпштейн не использовал записывающую аппаратуру. Я предлагал ему скрытый магнитофон. Он отказался, заявив, что это будет неэтично. Поскольку нет доказательств, возникают серьезные вопросы". Эпштейн отрицает, что Лейн обращался к нему с таким предложением. "Я могу только предположить, что Лейн - лжец"21, - говорит он.

3. Книга Манчестера

Профессиональный публицист Уильям Манчестер принадлежал к ближайшему окружению Дж. Кеннеди. Он сотрудничал во всех ведущих американских общественно- политических журналах, был автором семи книг. В сентябре 1962 г. увидел свет его лирический рассказ-книга "Портрет президента: Джон Ф. Кеннеди в профиль"22.

Смерть президента от руки убийцы и убийство убийцы глубоко потрясли Манчестера. "В недели, - скорбно писал он после похорон Дж. Кеннеди, - последовавшие за трагедией, я просыпался ночами, все еще слыша страшный заглушённый рокот барабанов на Пенсильвания-авеню, пришедший из моих снов. Мне казалось, что там, на склоне холма в Арлингтоне, погребены надежды целого поколения. Я дважды побывал на кладбище после похоронной мессы. Каждый раз я вспоминал высказывание Пью Латимора, записанное мною в то светлое утро вступления президента в должность в 1961 году: "В день этот мы милостью божьей вздуем такую свечу.., которая никогда не погаснет". Свет померк в наших жизнях, и я остался бродить во мраке мертвого прошлого"23.

В начале 1964 г. безысходный мрак прорезал слепящий луч надежды: Жаклин Кеннеди от имени семьи предложила Манчестеру написать книгу о смерти мужа, брата и президента. Предложение было принято с благодарностью. Манчестер прервал работу над историей германских монополий, которую вел на Рейне, и поспешил в США. Тогдашний министр юстиции США Р. Кеннеди подписал договор с автором. Последний обязался к 1968 г. написать книгу на заданную тему. Доходы от книги - Библиотеке Кеннеди, от публикации отрывков в журналах - автору, что впоследствии, между прочим, составило соответственно 5 млн. и 665 тыс. долларов.

Итак, найден автор и засажен за работу. В договоре оговаривалось, что "члены семьи Кеннеди не будут сотрудничать с любым другим автором, который возьмется за эту тему". Мудрая осмотрительность! Многие публицисты были готовы отстукать на пишущих машинках соответствующую книгу. "Уже пишут множество книг, - сказал как-то Р. Кеннеди, - идет масса информации, в большинстве своем неверной. Множество людей пытаются подзаработать на этом. Поэтому мы решили: пусть все материалы будут доступны только одному человеку"24. Р. Кеннеди был не совсем прав: не все измеряется деньгами, - еще до избрания Манчестера в авторы два публициста, Т. Уайт и У. Лорд, отклонили предложение семьи взяться за написание такой книги25.

Позиция семьи в отношении будущей книги была недвусмысленно изложена Ж. Кеннеди. 1 октября она писала: "Я избрала мистера Манчестера, ибо уважаю его способности, полагаю, что он объективен и точен... Я не надзираю за его работой и не намерена делать этого. Он закончит рукопись, и она будет опубликована без моей или еще чьей-либо цензуры. Я не желаю определять, кому писать историю. Многие будут писать о прошедшем ноябре, однако серьезным историкам следует подождать выхода книги мистера Манчестера. Эту книгу историки будут уважать". Автор был бесконечно благодарен Ж. Кеннеди за дарованную свободу творчества. Она переслала ему копию письма, процитированного выше, а также Э. Уоррену. Манчестеру выделили стол в здании, где работала комиссия, и открыли неограниченный доступ ко всем ее документам и материалам.

Тут объявился конкурент - писатель Дж. Бишоп, набивший руку в жанре описания убийств президентов. Он только что выпустил и быстро распродал книжку "День, когда был застрелен Линкольн". Бишоп обратился к Жаклин с просьбой дать ему материалы о покойном президенте. Вдова ответила: "Я наняла Уильяма Манчестера, чтобы он защитил президента Кеннеди и истину... Если я решу, что книга никогда не будет опубликована, тогда мистер Манчестер будет материально компенсирован за свои труды". Она, заключил позже Бишоп, "пытается получить исключительное право на публикацию рассказа об убийстве"26. Перед Бишопом захлопнулись все двери, и все-таки он тоже стал писать книгу.

Однако никто не мог угнаться за Манчестером, труд которого приобрел самоотверженный характер. Два с половиной года работы по 12, 15, иногда 20 часов в сутки. Манчестер изучает документы, опрашивает сотни людей, рассказы которых ложатся на многие километры магнитофонных лент. Работа в Вашингтоне, поездка в Техас, снова столица. Р. Кеннеди официально объявил прессе, что У. Манчестер - историограф убийства в Далласе. Накопления Манчестера быстро тают, он экономит на всем: на такси, машинистках, обедает в дешевых ресторанах. К тому же будущее кажется ему неопределенным. За исключением группы друзей никто не верит, что книга будет иметь успех, а это означало бы катастрофу для автора. К этому добавились душевные страдания: "Наконец пришел день, когда мое перо остановилось. Я точно помню, когда. Я пытался сказать: Освальд, окруженный более чем 70 полицейскими, был убит в подвале тюрьмы в Далласе. Но перо не двигалось. Это уж слишком. Мой разум возмутился. Как мог взрослый человек поверить, не говоря уже о том, чтобы написать такую глупость? Слова "Освальд, окруженный..." назойливо звучали в ушах". Манчестер ничего не мог поделать с этим и был госпитализирован. Диагноз - истощение нервной системы. "Двенадцать дней я лежал пластом, мучаясь над проблемой, как Джек Руби проскользнул мимо часового у входа".

По мере того, как авторский замысел обретал плоть и кровь, стали нагромождаться трудности. Манчестер не был в неведении о них. Память услужливо подсказывала: американский публицист Ред Смит как-то заметил: "Писать легко. Смотришь себе на каретку машинки, пока на лбу не выступят крошечные капельки крови". Людям пишущим известно, как порою материал начинает властно диктовать и ведет за собой исследователя. Нескончаемый диалог рукописи и автора.

Тем временем, заметил Манчестер, Жаклин Кеннеди, "изолированная громадным богатством, боготворимая сторонниками "новых рубежей", перенесших почитание с президента-мученика на его молодую вдову, а также теми, кто связывал свои надежды на будущее с услугами, оказываемыми ей и могущественному новому главе семейного клана, председательствовала над окружившим ее элегантным миром как прекрасная, грациозная, бесконечно трагичная королева-регентша. Оглядываясь назад, я понимаю, почему она стала считать избранного ею автора членом своего двора. Она даже убедила себя, как заметила в письме одному корреспонденту, что "наняла" меня, обмолвка, по моему мнению, забавная".

Конфликт был неизбежен. Манчестер с глубокой тревогой следил за тем, как легко идут на уступки авторы других книг, близкие к покойному президенту. В объемистых трудах Т. Соренсена "Кеннеди" и А. Шлезингера "Тысяча дней" по настоянию семьи Кеннеди были сделаны серьезные купюры. Семейную цензуру прошли книга П. Сэлинджера "С Кеннеди" и мемуары близкого друга убитого президента Р. Фея "Счастье знать его".

Вот образец "семейной цензуры" книги Фея. Страницы рукописи были испещрены пометками Р. Кеннеди: "Мистера Кеннеди нельзя именовать Джо, Большим Джо, а нужно - послом или мистером Джозефом Кеннеди"; или: "Хотел бы я знать, мог ли Ред Фей написать это, если бы был здоров мой отец? Наглость!" И так далее. Из книги Фея по настоянию семьи Кеннеди была исключена половина текста. Но и этого оказалось недостаточно. Когда по выходе книги автор передал 3 тыс. долларов Библиотеке Кеннеди, Жаклин отвергла дар, объявив его "лицемерным".

Манчестер закончил работу над книгой значительно раньше обусловленного срока, к середине 1966 года. 28 июля 1966 г. сенатор Р. Кеннеди официально сообщил, что семья не возражает против опубликования книги. Редакторы занялись "доводкой" текста рукописи в издательстве; журнал "Look", приобретший право первой публикации, готовил серию статей; материалы переводились на иностранные языки больше чем в десятке стран. К удивлению Манчестера, воспринявшего заявление Р. Кеннеди как окончательное одобрение рукописи, от имени Ж. Кеннеди посыпались предложения исключить весьма существенные места.

Ни жизненный путь Манчестера, процветающего публициста, ни текст книги даже отдаленно не дают оснований утверждать, что он не ощущал границы "объективности" в условиях американской цивилизации. Собирая материалы к книге (включая беседы с Ж. Кеннеди), он отказался ознакомить с ними даже комиссию Уоррена. Автор сам изъял 200 страниц из первоначального варианта рукописи. Теперь, когда от клана Кеннеди волнами пошли требования сделать купюры в готовом тексте, Манчестер стал в тупик. Он подсчитал: Ж. Кеннеди требовала исключить 6472 слова из текста серии статей, подготовленных для журнала "Look". Поведение "этих крыс из "Лука" совершенно нетерпимо, истерически внушала Жаклин автору. "В целом, - заметил Манчестер, - 75% изъятий не касались ее лично. То была попытка исключить чрезвычайно важные факты". Манчестер отказался.

Тогда Ж. Кеннеди подала в суд, чтобы воспрепятствовать выходу книги, а автор предстал перед разгневанным Р. Кеннеди. Манчестер попытался отшутиться: "Ну, Боб, нам нужно встать друг против друга с дуэльными пистолетами и шпагами!" В ответ - поток брани и угроз. Трехчасовая беседа окончилась безрезультатно. Манчестер оказался в центре внимания печати, радио и телевидения. Предстоявший суд разбередил страсти. За Манчестером по пятам ходили и ездили в машинах с радиоустановками частные детективы.

Дальше - больше. "Мой редактор и я, - вспоминал Манчестер, - притаились в мрачном молчании в номере гостиницы в Манхэттене, а сенатор, требовавший изменить текст книги, ломился в дверь, выкликая мое имя!.. Встретив друга-врача на улице, я спросил: "Не болен ли я манией преследования?" Он слабо улыбнулся: "Только не манией". Он был прав. Попытки принудить меня были абсолютно реальными, и поскольку я изучал в свое время Германию при фашистах, я усмотрел в этих событиях американский вариант гитлеровского приказа "Мрак и туман".

До суда все же дело не дошло. Семья Кеннеди умерила страсти, а Манчестер кое-что выбросил из книги. За несколько часов до начала слушания дела в суде Жаклин Кеннеди изъяла иск. В середине 1967 г. "Смерть президента" увидела свет.

Следует, однако, помнить: Манчестер поместил материалы, собранные во время работы над книгой, в Библиотеку Кеннеди. Они составили 18 томов с записями интервью и 27 досье с документами. Условие: "Доступ к этим материалам будет открыт опытным ученым после смерти всех прямых потомков Джона Ф. Кеннеди, при жизни которых он был убит"27. Что касается места книги У. Манчестера в свирепой битве теорий, обвинений, контробвинений и слов, то Б. Консидин, написавший предисловие к "Стервятникам и критикам доклада Уоррена", подчеркнул: "Автор самой популярной книги, направленной против комиссии (Уоррена. - Н. Я.) "Торопливое суждение", продолжает развивать свои личные торопливые суждения, скорее подстегнутый, чем сдержанный, острополемической книгой У. Манчестера "Смерть президента". Марк Лейн, очевидно, станет богатейшим человеком"28.

Распри Манчестера с семьей Кеннеди ушли в прошлое, хотя шрамы остались. Журнал "Time", оценивая шансы Р. Кеннеди на избрание президентом, восхитился: "Он способен изломать и избить Уильяма Манчестера, а затем убедить писателя стать почетным председателем клуба "Кеннеди - в президенты!"29. Жизнь брала свое, перед живыми вставали новые задачи.

4. О Роберте Кеннеди

Люди, уходящие из жизни молодыми, навсегда остаются в памяти молодыми. Особенно, когда такой человек, а им и был Роберт Кеннеди, не уставал до последних дней своих подчеркивать свою молодость. В радостные для него дни конвента демократической партии летом 1966 г. он воскликнул: "Мы молодая группа и будем править Америкой"30. В своей последней книге "Обрести новый мир", посвященной "моим и вашим детям", Р. Кеннеди в 1968 г. писал о важности индивидуальных усилий молодости: "Многие величайшие движения в мире, мысли и действия проистекали от одного человека. Молодой монах начал протестантскую реформацию, молодой полководец расширил границы Македонской империи до пределов тогдашней Земли, молодая женщина отвоевала Францию, молодой итальянский путешественник открыл Новый Свет, а тридцатидвухлетний Томас Джефферсон провозгласил, что все люди созданы равными. "Дайте мне точку опоры, - сказал Архимед, - и я переверну Землю". Эти люди двигали мир, и мы можем сделать то же самое"31.

Высоко метил Роберт, желая оставить после себя "перевернутую Землю". В личной жизни он преуспел: продлил молодость спортом, был альпинистом и отцом 11 детей. Сложнее в сфере политической и государственной, хотя и здесь Роберт очень старался. Министр юстиции США Р. Кеннеди рекомендовал американской молодежи помнить: "За исключением войны ничто в Америке не готовит юношу лучше к жизни, чем футбол".

Смолоду Роберт любил простые решения сложных проблем, что отчетливо обнаружилось еще в бытность его на юридическом факультете Гарвардского университета и школе права Виргинского университета. Зимой 1950/51 г. он трудился над дипломной работой, избрав ожесточенно дискутировавшуюся тогда тему "Ялтинская конференция глав правительств СССР, США и Англии в феврале 1945 года". Вопрос этот, в общем, решался в США и профессиональными историками, которые заключили: Ялтинские соглашения отражали положение держав в антигитлеровской коалиции. Роберт энергично "перевоевывал" минувшую войну. Он утверждал: "Принимая во внимание, что японцы собирались продолжать войну, я не могу усмотреть, как военная мощь России в Маньчжурии могла бы спасти жизни американских солдат при вторжении на Японские острова... Совершенно очевидно, что, когда торгуешься, надо выяснить, насколько ценна приобретаемая вещь".

Подобное заявление непростительно даже для студента-дипломника. Накануне Ялтинской конференции комитет начальников штабов США считал, что без вступления Советского Союза в войну с Японией ее удастся победить не раньше 1948 г., а американские потери при вторжении на острова превысят миллион человек. Роберт все это знал, но продолжал доказывать, что "политический просчет, очевидный сейчас, следовало усмотреть еще тогда: не в наших интересах, не в интересах Китая или даже всего мира было превращать Россию в тихоокеанскую державу; не в наших интересах было просить или одолжаться вступлением России в войну на Тихом океане". Вот одна из иллюстраций к мировоззрению среднего из братьев Кеннеди.

Дипломник поставил все с ног на голову: налицо - бесцеремонное извращение фактов и желание высказать самые крайние суждения. Какова же была общая мораль всего этого, по Роберту? "Отсюда урок: библейский принцип "лучше давать, чем брать" не всегда применим"32. Профессора, читавшие эту дипломную работу, поставили автору четверку и забыли о некомпетентных высказываниях новичка в исторической науке. В 1968 г. "United States News and World Report" выразил установившуюся точку зрения на успехи Роберта в науках: "Как ученый он не проявил себя, получив в 1948 г. степень бакалавра в Гарварде, где играл в футбол. Среди 125 выпускников Виргинского университета в 1951 году он занял 56-е место"33.

Впрочем, Роберт и не готовил себя для науки, хотя, как видим, не чурался политической стороны дела. Общению с учеными он предпочел общество кинозвезд. Кандис Берген и Мэрлин Монро прекрасно знали Роберта, не говоря о множестве других актрис, с которыми он тоже был знаком. Все это он и не считал нужным скрывать. Тем, в частности, и отличался Роберт от старшего брата Джона, любившего показать, что его сердцу дороже интеллектуальные беседы с учеными.

Прямо со студенческой скамьи Роберт перешел в сферу государственной деятельности. В 1951 г. он работает в отделе министерства юстиции, ведавшем надзором за уголовным судопроизводством, затем в подкомитете у Маккарти. С 1954 г. Р. Кеннеди - советник сенатского подкомитета по расследованиям, где он вновь встретился с Маккарти, но уже не в роли подчиненного. Теперь Роберт работал при сенаторах-демократах. По всей вероятности, прямолинейность действий маккартистов, их тупость были Р. Кеннеди не по душе. Во время позорнейшего расследования, затеянного Маккарти в армии, Роберт посильно высмеял этих инквизиторов XX века.

На заседании 11 июля 1954 г. сенатор Маккарти огласил свой очередной обширный план борьбы "с коммунизмом", предусматривавший создание международного альянса "демократических партий - Деминформа". Ухмылявшийся Роберт сел рядом с сенатором- демократом Дирксеном и сформулировал ряд издевательских вопросов. Дирксен задал их, поставив Маккарти в тупик. Напыщенный трибунал превратился в бурлеск, смеялся зал, покатывались со смеху Дирксен с Робертом. Исполинско-идиотский план основания "Деминформа" рухнул.

По окончании заседания подручный Маккарти Р. Кон подбежал к. Роберту и, задыхаясь от злобы, стал бранить его. Словесная перепалка чуть-чуть не превратилась в драку. Их разняли. Роберт получил еще одно доказательство того, что на маккартистов не действуют никакие доводы. В 1955 г., когда из подкомитета ушли Маккарти и его помощники, Р. Кеннеди становится главным советником реорганизованного подкомитета.

По партийно-политической принадлежности (демократическая партия) и личным склонностям Роберт охотно занялся расследованием деяний правящей республиканской администрации. Возможности проявить себя оказались для него здесь неограниченными. В поле зрения подкомитета попали дельцы, мошенничавшие на поставках обмундирования для армии. В ходе дознания всплыло имя некой Харт, правительственного чиновника, закупавшего обмундирование у нью-йоркских фирм. Роберт круто обошелся с нечистой на руку дамой. Он, жаловалась Харт журналистам, заперся с нею и со своим подручным "в страшно душной комнате", где занялся "издевательством, запугиванием, рукоприкладством". В этих условиях она созналась во всем. Изобличенная взяточница добавила: "Я была бы готова сознаться в чем угодно, я под присягой подтвердила бы, что именно по моей вине треснул колокол Свободы"34. Едва ли стоит сокрушаться, что незавидная участь в конечном счете постигла женщину, по уши погрязшую в лихоимстве. На скамью подсудимых сели шесть человек. Роберт мог быть доволен: в общем-то по малозначительному поводу у позорного столба выставлялась администрация Эйзенхауэра.

Вероятно, самым крупным делом, которое провел Р. Кеннеди через подкомитет, было изобличение в мошенничестве министра авиации США Г. Тэлботта. По существующей в США практике при вступлении на государственный пост необходимо прервать на время работы в правительственном аппарате все деловые отношения с миром бизнеса. В марте 1955 г. Роберт получил известие, что Тэлботт содействует нью-йоркской фирме "Маллиган", связанной с военными поставками. Пикантность положения состояла в том, что до занятия должности министра Тэлботт был партнером владельца фирмы, а негласная проверка показала, что с воцарением в Вашингтоне Тэлботта "Маллиган" стала необычайно процветать и доходы министра круто пошли вверх. В "New York Times" были опубликованы письма Тэлботта, компрометировавшие его. Как они попали в печать? Разнесся слух, что письма передал редакции Р. Кеннеди. Он отрицал. Негодующий Тэлботт потребовал публичного расследования и явился в подкомитет. Высокомерный министр, вероятно, полагал, что легко справится с малоизвестным юристом, каким был тогда Р. Кеннеди. Но Роберт вцепился в него мертвой хваткой.

В конце июля 1955 г. он подверг Тэлботта допросу с пристрастием и под присягой. Было установлено, что Тэлботт требовал от фирмы "Радио корпорейшн оф Америка" наладить деловой контакт с фирмой "Маллиган". - Руководители "Радио корпорейшн оф Америка", понимая щекотливость положения, поставили условие: пусть генеральный прокурор США благословит намечавшиеся сделки. Тэлботт остался этим крайне недоволен. Роберт взялся выяснить, какие меры принял министр, чтобы побудить строптивую корпорацию к сотрудничеству.

В ходе допроса Р. Кеннеди поинтересовался: не привлек ли министр генерального юрисконсульта ВВС Дж. Джонсона, чтобы тот оказал соответствующий нажим? Последовал диалог между Тэлботтом и Кеннеди: "Да, я говорил с ним, но ни о чем не просил". "Разве вы не просили Джонсона связаться с господином Эвингом из "Радио корпорейшн оф Америка"?" "Возможно". "Я спрашиваю вас, просили ли вы об этом Джонсона?" "Не знаю, - ответил Тэлботт. - Я действительно не знаю". "А сами вы не разговаривали с Эвингом?" "Не знаю. Во всяком случае, не помню..." "Так, значит, вы не помните о своем разговоре по телефону с Эвингом?" "Нет". "Вы сказали ему тогда, что, по вашему мнению, позиция, которую заняла "Радио корпорейшн оф Америка", неправильна. Не так ли?" "Не помню". "Разве вы не называли Эвингу фирмы, с которыми сотрудничает фирма "Маллиган", и в том числе фирмы, выполняющие военные заказы?" "Нет". "Разве Эвинг не ответил вам, что он беседовал с вашим юристом, которому вы поручили вести переговоры, и что вы, в свою очередь, сказали тогда, что вести дело поручено Джонсону?" "Нет". "Значит, все, о чем я говорю, неверно?" - резюмировал Р. Кеннеди. "Насколько я помню, таких заявлений я не делал", - упорствовал Тэлботт.

Вести допрос таким образом можно было, только имея все козыри на руках. Тэлботт оценил серьезность положения и на следующий день послал председателю подкомитета записку: "Сегодня утром я разговаривал с Джоном Джонсоном. Он напомнил мне о моем разговоре с Эвингом. Заявление Кеннеди о том, что я разговаривал с Эвингом, правильно. Мне изменила память". Министр понял, что Роберт располагал компрометирующими Тэлботта фактами. В последующие дни Р. Кеннеди допросил в подкомитете Джонсона, а затем Эвинга и других лиц, которые "потопили" министра.

1 августа 1955 г. Тэлботт подал в отставку. За неделю Роберт расправился с министром авиации США. Подкомитет одобрил отставку Тэлботта, указав, что он "действовал нечестно, находясь на посту министра ВВС"35. Спустя два года Тэлботт умер от кровоизлияния в мозг. Вдова публично заявила, что ее бесподобный супруг пал жертвой "травли" со стороны Роберта.

В 1957 - 1959 гг. Роберт Кеннеди - главный советник сенатского комитета по расследованию деятельности профсоюзов и предпринимателей. Это очень ответственный пост. Комитет насчитывал 65 человек. Его фактическим руководителем был Р. Кеннеди. Работа не из легких: приходилось отстаивать интересы крупного капитала. Роберт установил свои порядки в комитете. Сенаторы только дивились проворству молодого юриста: он повел заседания так, что они иной раз оказывались простыми зрителями. Республиканец Б. Голдуотер, входивший в комитет вместе с Дж. Кеннеди, как-то резко выразил несогласие с действиями Р. Кеннеди. "Вы не верите в мою честность?"- заревел Роберт и, сжав кулаки, бросился к сенатору от штата Аризона. "К счастью, - сухо комментировал потом Голдуотер, - Джон Кеннеди вскочил со стула, схватил Бобби за шиворот и не дал побить сенатора США".

Во второй половине 50-х годов Р. Кеннеди ввязался в длительную тяжбу с руководством профсоюза водителей грузовых машин и грузчиков, насчитывавшего 1 700 тыс. членов. Цель деятельности Роберта сводилась к тому, чтобы под флагом борьбы с "коррупцией" в профсоюзах подготовить принятие жесткого антирабочего законодательства, что и было сделано в 1959 г., когда появился закон Лэндрама - Гриффина. Президента профсоюза, гангстера Д. Бека, нагло грабившего профсоюзную кассу, удалось быстро упрятать за решетку. Тяжелее пришлось с его преемником, ловко оборонявшимся жуликом крупного масштаба Д. Хоффа. Иной раз Хоффа выходил победителем из словесных поединков с Робертом, которого именовал "маленьким садистским чудовищем". В конце 50-х годов Роберту удалось направить материал о Хоффа в суд. На радостях он публично поклялся, что бросится головой вниз с купола Капитолия, если Хоффа оправдают. Настал день суда, в составе жюри которого оказалось восемь негров. Хоффа учел это обстоятельство, и в зале суда появился его давний друг негр Джо Луис, в прошлом кумир всех мальчишек Америки, чемпион мира по боксу в тяжелом весе. Луис объявил, что пришел посмотреть, "что хотят сделать с моим другом Хоффа". Когда жюри оправдало Хоффа, Роберту прислали парашют для обещанного прыжка с Капитолия.

Но Р. Кеннеди не отступился от этого дела и продолжал расследование. Перед сенатским комитетом предстал подручный Хоффа, некий Бейкер, звероподобный мужчина, весивший около 150 килограммов. Как выяснилось, он был связан с уголовным миром. Тогда Р. Кеннеди при очередном свидании спросил Хоффа, не тревожат ли его тесные связи близкого сотрудника с уголовным миром? "Нисколько", - отпарировал тот.

Развязка наступила позднее, когда Р. Кеннеди стал министром юстиции и получил в свое распоряжение прокуратуру и полицейско-сыскной аппарат. Хоффа понимал, что его ждет, и помнил, что публично назвал Роберта "мерзавцем", пообещав "вырвать ему обе руки". Одной из первых мер нового министра явилось создание специальной группы, неофициально названной "Изловить Хоффа!". В середине 60-х годов Р. Кеннеди довел до конца сражение с ним. В январе 1963 г. министр юстиции отозвался о своем противнике как о человеке, "запугавшем лидеров рабочего движения сильнее, чем гитлеровские эсэсовцы". Хоффа не остался в долгу. Он настаивал, что министр юстиции "составил заговор... создал гестапо из 72 полицейских агентов, 23 прокуроров и 32 членов большого жюри, чтобы сокрушить крупнейший профсоюз в Соединенных Штатах". В марте 1964 г. Хоффа был присужден к восьми годам тюремного заключения и штрафу в 10 тыс. долларов. О следственной работе Роберта сложилось вполне определенное впечатление. Дружественный ему публицист писал: "Рвение Кеннеди в разгроме преступных синдикатов напоминает иезуита XVI столетия в погоне за еретиками"36.

В 1960 г. Р. Кеннеди выпустил книгу "Внутренний враг", в которой предложил создать национальную комиссию по борьбе с преступностью. По его замыслу, эта комиссия являлась бы "Центральным разведывательным управлением" в контруголовном мире и обслуживала бы 70 федеральных ведомств и более 10 тыс. местных органов по борьбе с преступностью по всей стране. Руководитель ФБР Э. Гувер, усмотрев в предложениях Р. Кеннеди угрозу возникновения конкурирующего ведомства, лицемерно воззвал к "демократизму" и осудил эту инициативу как попытку создать "национальную полицию", что-де подорвет права граждан. Книга произвела впечатление в Голливуде. В начале 60-х годов там решили экранизировать сие произведение. Фирма "Твенти Сенчюри Фокс" заготовила контракт с Р. Кеннеди. Неожиданно возникли трудности с его подписанием: вмешался Джозеф Кеннеди. Представитель фирмы запротестовал и заявил отцу: "Ваш сын, министр юстиции, говорит, что согласен с формулировкой контракта!". "Он ни черта в этом не понимает", - невозмутимо ответил старый делец. Контракт был изменен в соответствии с требованиями папаши.

Министр юстиции Р. Кеннеди неизменно и весьма напористо действовал в сфере своих прямых обязанностей. Так, министерство возбудило судебное преследование против ряда должностных лиц, включая двух конгрессменов, трех членов верховных судов - штатов, пятерых мэров, нескольких местных начальников полиции и т. д. У Роберта появилось хобби - вести личный учет арестам и осуждениям важнейших преступников.

Подслушивание телефонных разговоров при Р. Кеннеди получило громадный размах. Он был недоволен ограниченными, как ему казалось, усилиями и возможностями ФБР в этой области и подталкивал свое бюро расширить сферу подслушивания. Министерство юстиции внесло в конгресс соответствующий законопроект. Туманные ссылки на "национальную безопасность" плохо маскировали заранее спланированный Р. Кеннеди полицейский произвол. Несмотря на то, что изобретательный министр несколько раз видоизменял проект, билль не прошел. Другое предложение Р. Кеннеди - дать право "брать под арест" свидетеля, не сотрудничающего с органами следствия, также застряло в комитетах конгресса. Как заметил один из конгрессменов, изучавших хитроумный законопроект, реализация предлагаемого "превратит в преступника человека, просто свистнувшего в направлении агента ФБР".

Административные восторги Р. Кеннеди в стенах министерства юстиции порядком озадачили конгресс. Позднее он попытался исправить сложившееся впечатление, отрицая эту практику. Но шеф ФБР в письме одному любопытному конгрессмену, тут же преданном огласке, напомнил: "Мистер Кеннеди во время пребывания на посту проявил громадный интерес к делам такого рода и, объезжая различные города, не только лично прослушивал записи телефонных разговоров, но и ставил вопросы, как обзавестись лучшим оборудованием". Выяснилось также, что подслушивание проводилось отнюдь не только для изобличения преступных элементов. Государственный департамент, например, оказался опутанным сетью соответствующей аппаратуры37.

Опровержения Р. Кеннеди на этот счет не очень убеждали. Он усмотрел причину в другом, горестно заметив: "Воевать с Э. Гувером все равно, что сражаться со святым Георгием". Не только он, но и газеты рассказали, что схватка Гувера с Р. Кеннеди была отчасти делом рук Л. Джонсона, который подстрекал к ней руководителя ФБР38.

Можно, конечно, без труда разглядеть в усилиях Гувера мстительное желание если не прямо очернить Роберта, то по крайней мере поставить его на одну доску со штатными сыщиками. Классификация для человека видного положения, каким был Р. Кеннеди в США, нетерпимая. Однако не вызывает сомнений то очевидное обстоятельство, что почти за 15 лет работы в органах юстиции Роберт приобрел профессиональные навыки в уголовном розыске. Человек, избравший целью жизни эти занятия, мог бы только гордиться столь полезными качествами. Но Роберт собирался стать ведущим политическим деятелем.

Еще при жизни Джона Кеннеди распространился слух, что Роберт в 1968 г. будет баллотироваться в президенты. Весной 1963 г. драматург Г. Видал На правах почти родственника семьи Кеннеди (Жаклин и он имели общего отчима) представил на суд читающей публики свою оценку Роберта: "Нет никакого сомнения, что когда в 1968 г. Бобби предстанет перед конвентом, он прекрасно подойдет". Но, предупреждал Видал, "потребуется гений пропаганды, чтобы представить кандидата приятным человеком. Он не таков. Его самые примечательные качества - энергия, мстительность, прямолинейность в оценке мотивов людей - могут привести к его падению. Бобби видит мир только в белых и черных красках: "Они и Мы". Он совершенно не обладает качествами брата - легкостью в обращении с людьми и умением очаровывать". По словам Видала, Р. Кеннеди "окажется опасным, авторитарно настроенным президентом". В заключение он процитировал слова некоего соратника Р. Кеннеди по государственной службе, который отчеканил: "Дело не в том, что Бобби против гражданских свобод. Он просто не знает, что это такое"39.

В поведении министра юстиции имелись и другие "странности". Он очень любил войска специального назначения, "зеленые береты", созданные Дж. Кеннеди. В свою очередь, сверхподготовленные специалисты противопартизанских операций, получившие исключительный статус в вооруженных силах США, платили горячей привязанностью Кеннеди. В знак признательности они стали именовать себя только как "стрелки Кеннеди". Министр юстиции добился, чтобы в похоронах президента приняли участие солдаты частей специального назначения. Командир отряда майор Ф. Радди демонстративно возложил на могилу президента рядом с вечным огнем зеленый берет. Роберт подружился с преданным майором, а среди самых дорогих для Р. Кеннеди вещей были "запонки с эмблемой войск специального назначения и зеленый берет, подаренный Радди и всегда лежавший на его столе"40. Вероятно, диверсанты из этих частей олицетворяли в глазах Р. Кеннеди боготворившиеся им молодость и дисциплину, но приверженность к ним наводила на печальные размышления: куда может направить свою энергию пылкий государственный деятель, если ему доверить высокий пост?

Многим, несомненно, прочно запала в память сентенция Р. Кеннеди, высказанная весной 1963 г., когда министр юстиции наставительно произнес: "Нам очень нужен своего рода диктатор, который выслушивает всех, имеющих отношение к делу, взвешивает все факторы, затем выносит решение и говорит: это нужно сделать сейчас, а это вы сделаете потом"41. В июне 1966 г. сенатор Р. Кеннеди посетил Африку и побывал в Танзании. Он много выступал там, и то, что дошло до США, вызвало кое у кого тревогу, поскольку Р. Кеннеди недвусмысленно намекал, что если ему что-либо и понравилось в Африке, то это прежде всего диктаторские устремления кое-кого из тамошних лидеров42. Подействовал ли на Роберта африканский политический климат, или он высказал свои сокровенные мечты? Вопрос остался открытым.

Во всяком случае, Р. Кеннеди постоянно находился под огнем критики. В статье, подводившей итоги его жизненного пути, говорилось: "Многие политики и бизнесмены не только не любили, но искренне боялись его за то, кем он был и кем бы еще мог стать. Немало людей усматривали беспринципное честолюбие в любом его жесте и поступке"43. Все это прояснилось в 1968 году. Сторонники Р. Кеннеди, разумеется, были не согласны. Они были склонны списывать все за счет "вечной молодости" Р. Кеннеди.

Сам Р. Кеннеди, когда ему исполнилось 40 лет, говорил: "Я прекрасно знаю, многие меня не любят, но теперь меня это больше не удивляет и не тревожит. Напротив, я великолепно понимаю причины. Я был замешан в стольких схватках, в стольких стычках"44. И все же дело не только в этом. В самом облике Р. Кеннеди было что-то, по словам Т. Уайта, "отталкивающее от него. Миллионам американцев его стремление к власти представлялось зловещим". Отпугивала прежде всего "беспощадность"45. Они хорошо запомнили Роберта по телевизионным передачам во время частых приступов гнева: его указующий перст, громоподобные изречения, холодный взгляд - живое воплощение ярости.

5. "Я не боюсь бояться"

- так говорил Р. Кеннеди незадолго до своей гибели. После смерти Джона он, должно быть, решил бросать вызов судьбе на каждом шагу. Новое несчастье в семье только добавило отчаянности: через восемь месяцев после трагедии в Далласе Эдвард Кеннеди попал в авиационную катастрофу, двое пассажиров в самолете погибли, Эдвард получил серьезную травму позвоночника и лишь несколько месяцев спустя смог снова стать на ноги, но отныне вынужден был носить специальный корсет. Журналист У. Шаннон осведомился у Роберта, не поколебалась ли его вера в бога после гибели двух старших братьев и увечья младшего. "Не поколебалась, - ответил тот, - конечно, нам иногда думается, что кто-то там, на небесах, иной раз дремлет в то время, когда надо было бы заниматься делом".

В последние годы жизни Роберт нередко шел на эскапады, трудные и опасные для сорокалетнего мужчины. В нем обнаружилось какое-то болезненное чувство неотложности, торопливости. "Казалось, - заметил журналист Х. Сиди, - он скользит в ужасную пропасть, к неминуемой катастрофе. Он стремился сделать и попробовать все. Тогда-то он и начал на лодке форсировать пороги и карабкаться по горам". Далеко не первоклассный альпинист, он совершил восхождение на самую высокую среди непокоренных вершин в Северной Америке Маунт-Кеннеди (4 тыс. м), названную так в память о его брате. Это было опаснейшим предприятием: обрывистая гора находится почти в арктическом районе Канады. "Я сделал это потому, что боюсь высоты", - объяснил Роберт. Другое испытание он устроил себе в тропиках: в 1965 г. прыгнул с лодки в воды Амазонки, кишащие хищными рыбами - пираньями. Индейцы в ужасе закричали, что он рискует жизнью. "Слышали ли вы о каком-нибудь американском сенаторе, сожранном пираньями?" - крикнул из воды Роберт и продолжал плыть. То были акты самоутверждения.

Р. Кеннеди прекрасно понимал, что одного физического мужества мало для продвижения. В бытность министром юстиции он любил произносить перед подчиненными назидательные речи примерно такого содержания: "Не забывайте, что я пришел сюда, в министерство, десять лет назад на должность помощника прокурора с окладом в 4200 долларов в год. Но я способен и честен. Я интересовался делом и задерживался по вечерам. Мой брат стал президентом, и вот теперь я министр". Помедлив и улыбнувшись, Бобби заканчивал: "Конечно, эти обстоятельства перечисляются не в порядке их значимости"46.

Смерть Д. Кеннеди лишила министра юстиции привычной поддержки (да и Гувер немедленно возобновил старую практику непосредственного доклада президенту, минуя министра), но не могла отнять у него духовного наследия покойного брата. Известность Роберта в стране круто возросла. Наступил 1964 год - время очередной кампании по выборам президента. У тех, кто работал с Р. Кеннеди, сомнений не было: Роберта - в вице- президенты! Жаклин, собиравшаяся приветствовать конвент демократической партии, объявила, что в любом случае она стоит за Бобби. Сам Роберт 22 июня 1964 г. официально заявил, что не будет выставлять свою кандидатуру в сенат от штата Нью-Йорк. Он, несомненно, считал, что заслужил пост вице-президента.

Джонсон придерживался противоположного мнения. Буквально с самого дня смерти Джона он лишь подыскивал повод, чтобы избавиться от сотрудничества с Робертом. На подступах к избирательной кампании 1964 г. представилась возможность свести старые счеты. 29 июня президент вызвал Роберта и, не отрывая глаз от бумаги, зачитал: "Я думал о вице-президентстве. У вас блестящее будущее, хорошее имя и мужество, но вы находились на правительственной службе слишком долго. Я серьезно рассмотрел вашу кандидатуру и счел нецелесообразным выступать на выборах с вами". Президент осведомился, не откажется ли Роберт сам от выдвижения. Тот отклонил предложение. Выходя из кабинета, потрясенный министр просительно произнес: "Я был бы вам очень полезен". Джонсон отечески заверил, что в ближайшие месяцы Р. Кеннеди сумеет оказать неоценимые услуги любимой партии.

Выбросив за борт Роберта, президент был вне себя от радости. "И надерусь же я теперь, ребята!" - сообщил Джонсон в лучшем стиле техасца. "Наконец смахнул треклятую птицу с моей шеи!" - торжествующе кричал он. На следующий день президент пригласил в Белый дом троих журналистов. За затянувшимся ленчем он со смаком рассказывал, как проходила беседа с честолюбивым министром (разумеется, в собственной интерпретации). Президент передразнивал Роберта и даже настаивал, что услышал, как тот "поперхнулся", узнав о вердикте. Услужливые сплетники тут же довели все это - дословно и даже с прибавлениями - до сведения клана Кеннеди47. В окружении Р. Кеннеди не скрывали своего отношения к новому президенту. Один из соратников Роберта так отозвался о Джонсоне: "Этот собачий сын сбил нас!"48. Президент отказал затем Роберту еще в одной просьбе - отправиться американским послом во Вьетнам.

25 августа, в день открытия конвента демократической партии в Атлантик-Сити, Р. Кеннеди объявил, что будет баллотироваться в сенат от штата Нью-Йорк. На конвенте почти 15 минут 5 тыс. делегатов и гостей, собравшихся в огромном зале, кричали: "Мы хотим Кеннеди!" Он раскланялся на трибуне, поблагодарил за доверие и напомнил о брате: "Когда я думаю о президенте Кеннеди, то припоминаю слова Шекспира в "Ромео и Джульетте":

Когда же он умрет,
Изрежь его на маленькие звезды,
И все так влюбятся в ночную твердь,
Что бросят без вниманья день и солнце.

Затем Р. Кеннеди отправился в штат Нью-Йорк отнимать место у 64-летнего сенатора- республиканца К. Китинга, отслужившего в Капитолии 18 лет. Республиканцы попытались объяснить ньюйоркцам, что у них уже есть свой сенатор, Китинг, только и делавший добро. Рассудительного Китинга действительно неплохо знали. Роберту было необходимо срочно предстать не холодным государственным деятелем, а добродушным кандидатом. И 3 сентября 1964 г. он ушел в отставку с поста министра юстиции... С государственной службой покончено. Это просто. А как приобрести образ добряка? Роберт не недооценивал сложности задачи. Когда организатор пропагандистских телевизионных передач в штате Нью-Йорк заявил ему: "Основная цель нашей пропаганды, Боб, изобразить вас мягким, искренним человеком", - Роберт с редким юмором отозвался: "Вы собираетесь использовать двойника?"49.

Но до этого дело не дошло, поступили привычнее. За 10 тыс. долларов наняли сатирика Г. Гарднера, сочинявшего шутки для развлекательных программ. Арендованный вертолет задал темп кампании. Роберт облетал на нем штат, выступая повсюду. Оплата проката вертолета - 525 долларов в час. В Гарлеме Роберт сообщил: "Ассигнования на войну с бедностью в Гарлеме сокращены до 30 млн. долларов, это даже не капля в бочке для города, тратящего на общественное благосостояние ежегодно 600 млн. долларов. Ребята здесь не глухие. Они знают, что наше общество расходует для отправки человека на Луну 7 млрд. долларов в год. Они видят новые здания на Пятой авеню и Мэдисон-авеню. Но они лишены всего этого". Вспомнив об острой проблеме загрязнения воды, Роберт доверительно сообщил на митинге: "Вы знаете, поговаривают: Китинг сбрасывает мусор в Гудзон".

Влиятельные демократы в Нью-Йорке (а их собралось 120 человек) образовали комитет "Демократы за Китинга". Среди них были журналисты, писатели (в том числе Б. Тачмэн) и актеры. В заявлении комитет указывал: "Мы не можем поддержать Роберта Кеннеди на выборах... Он противник либералов и человек с весьма опасными авторитарными тенденциями". Может быть, они и руководствовались такими помыслами, но другие стремились нанести поражение Р. Кеннеди иным путем, В разгар кампании была опубликована брошюра Ф. Копелла "Странная смерть Мэрлин Монро". На 70 с небольшим страницах доказывалось, что актриса была убита Р. Кеннеди в сговоре с "коммунистами", ибо он потерпел неудачи в своих любовных домогательствах к "королеве секса".

Избирательная кампания обошлась дорого. 18 сентября "New York Times" сообщила: "Стратеги Кеннеди собираются истратить на нее 1 - 1,5 млн. долларов... Мистер Кеннеди должен собрать или оплатить сам почти весь избирательный фонд". Точных подсчетов по завершении выборов не проводилось, однако известно, что только на оплату выступлений Р. Кеннеди по телевидению ушло около миллиона долларов. Издатель Стоун саркастически заметил накануне выборов: "Голосовать за Кеннеди не означает просто голосовать за сенатора. Он ведет себя так, будто страна задолжала ему Белый дом"50. В ноябре 1964 г. Р. Кеннеди был избран в сенат от штата Нью-Йорк большинством в 719693 голоса. Л. Джонсон прошел в президенты в этом штате большинством в 2666597 голосов. Выступая после выборов, Роберт сообщил, что их итоги "являют собой убедительный мандат в пользу политики Джона Ф. Кеннеди и, конечно, Линдона Джонсона"51.

С 1965 г. Р. Кеннеди заседал в сенате США. Он переоборудовал канцелярию, доставшуюся ему по праву добычи от Китинга, и поставил там чучело громадного бенгальского тигра. Тут же остряки провели параллель между зверем и новым сенатором. "Убрать тигра!" - распорядился расстроенный Роберт и обратился к делам. Он всецело поддерживал программу "великого общества" Л. Джонсона. Если сенатор Р. Кеннеди не соглашался с администрацией, то главным образом относительно размеров ассигнований, потребных на социальное обеспечение, помощь беднякам, расчистку трущоб и т. д. Он требовал их увеличения, рассчитывая в будущем получить голоса этих избирателей. В 1966 г, он предложил, чтобы автомобильная промышленность тратила 5 проц. своих прибылей для оборудования машин приспособлениями, обеспечивающими безопасность движения. В августе 1967 г. Роберт обвинил ряд банков и универсальных магазинов в том, что они рекламируют потребительский кредит, "прибегая к обману". Он постоянно нападал на табачную промышленность за то, что ради прибылей фабриканты "проталкивают смерть", и внес три билля об ограничении продажи табачных изделий. В связи с негритянскими волнениями летом 1965 г. Р. Кеннеди категорически заявил: "Нет смысла говорить неграм: повинуйтесь закону..., ибо для многих негров закон - враг". В области трудового законодательства сенатор высказывался за отмену ненавистного раздела 14 - 6 закона Тафта - Хартли, разрешающего штатам отменять "закрытый цех", то есть практически сводящего к нулю значение профсоюза при найме и увольнении с работы. Комитет политического просвещения АФТ - КПП нашел, что Р. Кеннеди всегда "на 100 проц. голосовал за профсоюзы". Эти и многие другие деяния Р. Кеннеди на трибуне составили ему репутацию либерала. К 1968 г. организация "Американцы за демократические действия" нашла, что Кеннеди - один из двух сенаторов, в текущем составе конгресса "полностью набравших очки как либералы".

Он очень торопился: говорил, говорил, ссылался на авторитеты. Группе сенаторов Роберт заметил однажды: "Описывая войны древнего мира, один из их генералов, Тацит, сказал...". Сенаторы недоумевали: до сих пор они считали Тацита историком. Политическая деятельность меняла Роберта на глазах. Как-то он показал руку журналисту и объяснил, что из-за рукопожатий правая ладонь у него стала шире левой. "Но, - добавил Роберт, - у моего брата она была еще шире". Сенатор остался верен своей прежней привычке исходить при оценке внешнеполитических проблем и из личных впечатлений. Еще в 1955 г. вместе с членом Верховного суда У. Дугласом он посетил Советский Союз. "Поездка в Россию, - рассказывал Дуглас, - была идеей его отца, и тот попросил меня взять Роберта. Поездка заняла семь недель. Бобби много не говорил, но был очень наблюдателен и вообще составил приятную компанию. Поездка по России потрясла его. Мы воспитаны в замкнутом обществе, где все коммунистическое считается злом. Однако когда в Сибири Роберт заболел, и температура подскочила свыше 40 градусов, русская женщина-врач просидела безотлучно у его постели 36 часов и спасла ему жизнь". По возвращении из СССР Роберт в беседах с близкими друзьями стал высказываться в том смысле, что Соединенные Штаты не заключают еще в себе всего мира.

За годы пребывания в сенате Р. Кеннеди предпринял три больших зарубежных турне - в Европу, Южную Африку и Латинскую Америку. В латиноамериканских странах, где он побывал в конце 1966 г., сенатор увидел ужасающие условия жизни. Он заметил одному плантатору: "Вы собственными руками готовите себе гибель. Если вы не платите приличной заработной платы, то подрываете собственное общество". Им двигали отнюдь не сентиментальные порывы, а трезвый расчет. Посетив угольные шахты в Чили, где добыча угля велась под дном океана, он в лоб спросил управляющего: "Если бы вы работали там простым шахтером, то стали бы коммунистом?" Немного поколебавшись, тот ответил утвердительно. Кеннеди безоговорочно резюмировал: "Если бы я работал на этой шахте, то тоже был бы коммунистом"52.

Вернувшись в США, Р. Кеннеди похвалился, как именно он донес истину до туземцев, живущих южнее Рио-Гранде. Выступая в Нью-Йорке на конференции, посвященной развивающимся странам, он сказал, что описывал американскую экономику во время поездки как "электрический социализм": "Не потому, что она является таковой, а потому, что для них такой термин будет звучать точнее, чем система свободного предпринимательства". Однако термин в аудитории прошел как-то незамеченным. Только потом выяснилось, что машинистка при перепечатке речи по ошибке написала "электрический" вместо "эклектический". Оратор, не задумываясь, прочитал текст53. Но, в конце концов, он ведь никогда не был ученым.

Что касается сути речей, то философия их была в принципе знакомой: сформулирована Дж. Кеннеди и слегка отредактирована советниками Роберта. Сумма взглядов последнего на внешнюю политику США сводилась к трем положениям: обеспечение мощи страны, достаточной для "достижения американских интересов", причем "необходимо иметь мудрость не использовать эту мощь непосредственно и без разбора"; распространение в мире "понимания того, за что стоят Соединенные Штаты"; борьба против коммунизма должна вестись через "прогрессивные практические программы, ликвидирующие нищету, бедность и недовольство, на которых он процветает". Не слишком сложные теоретические выкладки. Тем не менее, Р. Кеннеди считал их достойными особых книг. В книге "Достижение справедливости" он изрек: "Москва остается энергичной и бдительной, и ее вызов нашей свободе опасен и постоянен. Календарь коммунистических замыслов рассчитан на десятилетия, а не на недели". Как же предупредить эти замыслы? Требуются, по Р. Кеннеди, "различные реакции". На его взгляд, основа основ такова: "Хотя мы достигли некоторых успехов, но не овладели искусством противопартизанских действий... Мы не отточили технику подготовки подданных других государств для борьбы против коммунизма... Этот вид войны может необычайно затянуться, оказаться дорогостоящим, но он необходим"54. Журналист, взявший в начале 1967 г. интервью у Р. Кеннеди, заключил: "Кеннеди не за окончание холодной войны, а за то, чтобы вести ее новыми, изощренными методами"55. Новизна, однако, сомнительная.

Во второй половине XX в. Р. Кеннеди переформулировал традиционный принцип внешней политики американской буржуазии: воевать чужими руками, придерживаясь известного принципа "баланса сил". С этой позиции он и подходил к войне во Вьетнаме, оказавшейся удобным поводом для флангового маневра против администрации Л. Джонсона - обхода слева. То, что война была непопулярной в стране, сомнений не вызывало, как был очевиден и тот факт, что сенатор Кеннеди послушно вотировал все правительственные ассигнования на ее ведение. Пути Р. Кеннеди и джонсоновской администрации начали расходиться где-то на рубеже 1965 - 1966 гг., когда Вашингтон направил во Вьетнам крупные контингенты американских войск. Кеннеди видел в этом нарушение вековечных принципов внешней политики США, вдруг взваливших на себя все бремя военных операций. Прогрессивные силы страны, протестовавшие против вьетнамской авантюры по совершенно иным мотивам, объективно оказывались на его стороне.

Хотя в начале 60-х годов Р. Кеннеди стоял у истоков агрессии во Вьетнаме, ее размах, во всяком случае, для него, оказался непредвиденным. В 1962 г. министр юстиции писал: "Мы победим во Вьетнаме. Мы останемся там до победы... Я думаю, что американский народ понимает и полностью поддерживает эту борьбу"56. Теперь он заговорил по-другому. В речи от 19 февраля 1966 г. Р. Кеннеди высказался за прекращение войны, путем переговоров, предусмотрев для Национального фронта освобождения Южного Вьетнама "долю власти и ответственности" в новом правительстве.

Джонсон был в ярости и вызвал сенатора в Белый дом. Президент употребил знакомый ему жаргон техасских скототорговцев: "Если ты посмеешь еще так говорить, то потеряешь политическое будущее в стране... В ближайшие шесть месяцев вы все, "голуби", будете уничтожены... Не желаю больше слышать твоих взглядов о Вьетнаме и не желаю больше тебя видеть". Роберт, в свою очередь, обозвал президента "мерзавцем" и закончил разговор фразой: "Не хочу сидеть здесь и жрать это дерьмо"57. С тех пор они практически не виделись, но с острым любопытством допрашивали: Роберт - вернувшихся из Белого дома - "Что он сказал обо мне", а Джонсон осведомлялся, "Как там младенец Кеннеди". Президент сполна оплатил бывшему министру юстиции. "Этот трус" Джонсон, говаривал Роберт друзьям, отдал приказ подслушивать телефонные разговоры сенатора58. Впрочем, по принципу око за око, "люди Кеннеди" поносили президента, сторонники последнего не оставались в долгу. Они упоминали о Роберте с малолестными эпитетами типа "либерал-фашист", а популярнейшим призывом профессиональных сикофантов, толпившихся в Белом доме, было: "За бога и родину, вперед на Кеннеди!"59.

Тем временем Роберт, открыв золотую жилу политического роста - войну во Вьетнаме, без устали эксплуатировал ее. В речи в Нью-Йорке 23 августа 1967 г. он сказал, что выборы в Южном Вьетнаме - надувательство, в Чикаго 9 февраля 1968 г. доказывал, что США не могут выиграть там войну. Одному другу он заметил: "Я попытался всем, чем мог, остановить войну, но Джонсона остановить нельзя"60. А жизнь шла своим чередом. Роберту все больше надоедала, размеренная жизнь сената, его раздражала парламентская процедура. Летом 1966 г., будучи на заседании комитета, членом которого он являлся, Р. Кеннеди некоторое время следил за спором почтенных сенаторов по поводу какой-то формулировки резолюции. Наконец, вскочил и завопил: "О, дьявол, да бросьте же монету - орел или решка?" - и выскочил из зала. Вспомнили: еще в бытность министром юстиции он терпеть не мог сенатских словопрений; в августе 1961 г. его выставили с галереи сената: жевал резинку.

Прежний оптимизм постепенно уступал у Роберта место трагическому фатализму. Он зачитывается сочинениями философа-эстета и писателя Камю; находит, что Эсхил, введший трагедийного героя в литературу, его "любимый поэт". Если раньше в разгар кампании 1964 г. фраза типа "А впрочем, не все ли равно, что я решу предпринять. Быть может, все мы уже обречены" была у него редкостью, то к концу 1967 г. такие высказывания раздавались все чаще и перемежались приступами молчаливого, болезненного уныния: "Я не могу сидеть, сложа руки и гадать, не повредит ли мне в политической обстановке 1972 г. то, что я собираюсь сделать сейчас. Кто знает, буду ли я жив в 1972 году?" А заканчивал свои размышления стереотипной сентенцией: "Я не знаю, что делать, если не буду, избран президентом".

Мысль о президентстве, словно рок, неотступно преследовала его. Он мечтал отвоевать своему клану Белый дом, вернув американцам президента Кеннеди. "Послушание будет легче при понимании, - писал он в книге "Достижение справедливости". - Американцы - замечательный народ, когда дело доходит до выполнения того, что от них требуется. Я надеюсь, что следующая за этим лекция (не проповедь!) поможет разъяснить, чего от них ожидают". И это писалось для сведения демократической (каковой она почитает себя) американской нации! Р. Кеннеди был уверен, что в любом случае встреча народа с ним, сидящим в кресле президента, неизбежна. Вокруг него стало собираться "правительство в изгнании", в том числе лица, желавшие возвращения к власти администрации Кеннеди. "Мозговой трест" грядущей администрации заработал с осени 1966 г., когда в Гарвардском университете произошли события, беспрецедентные в истории этого вуза. Корпорация "Библиотеки Кеннеди" предоставила в дар аспирантуре по общественной администрации 3,5 млн. долларов с тем, чтобы отныне это учреждение носило имя Джона Ф. Кеннеди. Никогда еще в истории университета ни одно из его учреждений не называлось именем мецената.

Главное же, корпорация пожертвовала, кроме того, 10 млн. долларов на учреждение в рамках этой аспирантуры Института политики. В совещательном комитете, создаваемом для руководства институтом, одно место навсегда резервировалось за семьей Кеннеди. Средства на основание этих организаций главным образом принадлежали не самой семье, а составились из пожертвований тысяч американцев, желавших увековечить память погибшего президента. Однако, когда институт открыл свои двери, стало очевидно, что под маркой академического учреждения вырос "мозговой трест", обслуживавший нужды Р. Кеннеди. В печати высказывалась мысль, что открыто, нарушены исконные каноны. Политика еще раз более чем властно вторглась в университетскую сферу. Руководители новых учреждений - директор аспирантуры Д. Прайс, директор Института политики Р. Нейштадт и председатель совещательного комитета института А. Гарриман - энергично опровергли "инсинуации". Семья же Кеннеди сохраняла приличествующее молчание, предоставив отругиваться профессуре, собравшейся в институте. Профессора неплохо справились с задачей, доказав респектабельность новейших изменений в заповеднике академических свобод, каким по традиции почитается Гарвард. Некий анонимный поэт- сатирик откликнулся:

Оставь надежды подкупить
Ученого-политика
И посмотри, что он творит,
Являясь неподкупным критиком.
Всем ясно станет тут, друзья,
Что денежки истратишь зря.

Как бы то ни было, "культ личности" Кеннеди получил солидную базу. С 1966 г. Роберт повел себя уже как кандидат в президенты (разумеется, не объявляя об этом официально). В Капитолии из 100 сенаторов у него был самый большой штат секретариата и канцелярии - около 50 человек. Тем временем сенатор объяснял, каким путем надлежит пойти Соединенным Штатам. Его речи по калибру были крупнее поста оратора. Он говорил как уже наслаждающийся властью президент, конечно, "сильный", знающий лучше и больше других. Будущие Соединенные Штаты виделись Р. Кеннеди крепко сплоченной нацией, объединенной единой целью. Он понимал, что становой хребет государства - экономика. Как же двигать ее дальше? "Мы должны развивать просвещение и образование - основной капитал технологического общества". Министр обороны как-то сказал: "Контракты заключаются с теми, кто имеет умы", - и по основательной причине. 80 проц. нашего промышленного роста в XX столетии были результатом не капиталовложений и не роста населения, но последствием изобретений и рационализации. А изобретения и рационализация - прямое следствие состояния просвещения и образования, что достигается в великих университетах людьми, которые там обучаются" (речь 21 апреля 1965 г. в Сиракузской торговой палате). Р. Кеннеди предупреждал, что ответственность в наше время состоит не больше и не меньше, как в том, чтобы "возглавить революцию": "Революцию, которая будет мирной, если мы окажемся мудрыми, человечной, если мы позаботимся о ней, успешной, если мы будем удачливы; но революция придет, хотим мы этого или нет" ("Newsweek", 22 ноября 1965 г.), "Революция грядет независимо от нашего желания... Вопрос в том, как делают и как руководят революциями" ("Commonwealth", 3 июня 1966 г.).

Сенатор собирался оседлать революцию в определенных целях: "Коммунизму, в конечном счете, должно быть нанесено поражение прогрессивными политическими программами, которые устраняют бедность, нищету и недовольство" (речь в Калифорнийском технологическом институте 8 июня 1964 г.). Этот тезис Р. Кеннеди постоянно развивал. Выступая 11 октября 1966 г. по случаю Дня Колумба в Нью-Йорке, сенатор открыл: "Наш истинный интерес - помочь создать мировой порядок, который заменит и улучшит порядок, потрясенный первой мировой войной, открывшей двери XX столетия". Здесь-то и прорвалась его ностальгия: до той войны в мире не было социалистических государств! Вернуть человечество назад; на основе новой технологии перевести часы истории на время до 1917 года; движение вперед в технике, но обращенное вспять в области социальных отношений - вот суть воззрений Р. Кеннеди. Под этим углом зрения Роберт рассматривал и правление погибшего брата. Когда его спросили, в чем состоит высшее достижение тысячи дней администрации Джона Ф. Кеннеди, он объяснил: "Главное - восстановление в американском народе уверенности в себе, веры в наши идеалы и уверенности, что мы сможем выполнить требующееся от нас. В течение многих лет, в особенности в результате советских успехов в космосе, а также постоянных утверждений о том, что коммунизм - волна будущего, такое убеждение распространилось. Я думаю, что он повернул течение вспять"61. Так развивалось политическое мышление Роберта Ф. Кеннеди. "Жесткость его суждений, - отмечает Т. Уайт, - была такова, что внешнему миру он представлялся человеком с диктаторскими замашками"62. Тем не менее, многие склоняли головы, ибо в стране широко распространилось убеждение: что ни делай, "неизбежность Кеннеди" не опрокинуть.

Когда 16 марта 1968 г. во главе целого отряда (жена, девять детей и сотрудники) Р. Кеннеди появился в Капитолии и объявил о выдвижении своей кандидатуры на пост президента, это не было неожиданностью. "Легенда Кеннеди" вновь обрела плоть и кровь: в 1960 г. Д. Кеннеди сделал здесь такое же заявление. Обосновывая свое решение, Р. Кеннеди указал: "На карту поставлено не просто руководство нашей партией и даже нашей страной, а наше право на моральное руководство этой планетой". А 20 марта вниманию американцев было предложено исправленное и дополненное издание книги Р. Кеннеди "Обрести новый мир", первоначально увидевшей свет в конце 1967 года. То было его кредо для избирательной кампании. Скучноватая книжка, занявшая 235 страниц, не слишком блистала стилем, но изобиловала цитатами философов и общественных деятелей античной Греции. Язвительные либеральные критики, осилив труд сенатора, нашли, что гонорар в 150 тыс. долларов63 великоват. За что заплачено? Они утверждали, что перифраз речей из "Congressional Record" не соответствует понятию изящной словесности.

Книга открывалась главой, обращенной к молодежи. Автор развивал тезис, что общество, живущее ради прибылей, не может зажечь молодое поколение. Мир наживы не имеет высоких идеалов, убеждал Р. Кеннеди.

Не ставя под сомнение основной внешнеполитический курс США, он популяризировал наиболее рациональные, с его точки зрения, методы действий. "Мы не построили Соединенные Штаты на антикоммунизме, - заявлял сенатор. - Наша мощь проистекает из позитивной веры. Нам не нужно ни бояться, ни ненавидеть наших противников... Если мы хотим свести до минимума ущерб и опасность революции, мы должны сосредоточить основное внимание на программах социальных улучшений". Следовательно, необходима большая гибкость, отказ от жестких позиций, особенно в отношении Китая. "Мы должны понять, что не все аспекты расширения китайского влияния угрожают нам". Вновь в осторожной форме автор предлагал следовать политике "баланса сил"... "Я был связан, - признавался Р. Кеннеди, - со многими из ранних решений по поводу Вьетнама, которые помогли поставить нас на дорогу нынешней политики. Возможно, наши усилия были обречены с самого начала... В таком случае - а это весьма вероятно - я хочу понести свою долю ответственности перед историей и согражданами. Однако прошлые ошибки не оправдание для их повторения". Анализируя причины неудач США во Вьетнаме, Кеннеди настаивал, что американцы совершили капитальный промах, превратив политическую проблему в военную. К тому же никаких социальных реформ в Южном Вьетнаме не было проведено, поэтому его народ выступает против сайгонского режима. "Орудия и бомбы не могут наполнить пустых желудков, дать образование детям, построить жилища, исцелить больных", - заключал сенатор.

Война к; Вьетнаме превратилась в американскую войну, основные потери и издержки несут США. Коррумпированные южновьетнамские власти не ведут ее должным образом, и с этим ничего не поделаешь. Где выход? Уход США из Вьетнама, по мнению Р. Кеннеди, "теперь совершенно невозможен" по многим причинам, хотя бы потому, что сайгонский режим в этом случае "не продержится и месяца". В то же время полной победы достичь нельзя, да она и не нужна в национальных интересах Соединенных Штатов. "Единственная дорога к миру - политический компромисс". Заканчивая книгу, автор напоминал: "Если Афины кажутся вам великими, сказал Перикл, учтите, что их слава была добыта выдающимися людьми, знавшими, в чем состоит их долг"64. Автор в своей книжке высказал не слишком много. Да большего, по его мнению, собственно, и не требовалось. Разве что еще раз подтвердить приверженность делу молодости и заявить о необходимости окончания войны во Вьетнаме... Что касается последовавшей избирательной кампании, то ведь основная забота - убедить проголосовать за себя.

И вот Роберт воззвал к молодежи, утверждая, что она должна сыграть решающую роль на выборах. А еще в чем? Вопрос оставался открытым. Иначе как объяснить поразительную тактику его предвыборных выступлений? Роберт выходил на трибуну и обращался к толпе:

- Будете голосовать за меня?
- Да! - кричат в толпе.
- Посоветуете вашим друзьям голосовать за меня?
- Да!
- Когда услышите что-нибудь плохое обо мне, будете опровергать?
- Да!
- Вы читали мою книгу?
- Да!
- Врете!

Со второй половины марта 1968 г. Р. Кеннеди погрузился в водоворот предварительных выборов, исход которых решался во многом на конвенте демократической партии. Шла кампания в стране, раздираемой политическими страстями. 4 апреля был убит Мартин Лютер Кинг. Р. Кеннеди оплачивает реактивный самолет, предназначенный для доставки тела борца за права негров из Мемфиса в Атланту. Безутешный сенатор в трауре появляется на похоронах. Впечатляющие поступки, трогательно-волнующее зрелище.

И надо же было объявиться тут с очередной статьей неугомонному Д. Пирсону. Он раскопал, что в 1963 г. министр юстиции Р. Кеннеди распорядился установить негласное наблюдение за Мартином Лютером Кингом, телефонные разговоры которого подслушивались. Р. Кеннеди не отрицал фактов, добытых Пирсоном, но всячески пытался ускользнуть от прямого ответа. Во время дебатов, передававшихся по телевидению, сенатор Ю. Маккарти попросил рассказать, как обстояло дело. Роберт объяснил, что, будучи генеральным прокурором, он отдавал распоряжения об установлении наблюдения в случаях, когда речь шла о "национальной безопасности". И добавил, что закон запрещает ему детально обсуждать это дело.

Накал кампании нарастал, в обиход входили все более и более резкие эпитеты. Хиппи, собравшиеся в Сан-Франциско, квалифицировали Р. Кеннеди "фашистской свиньей". Доброжелатели говорили ему о необходимости охраны. Он отвечал: "Решительно невозможно защитить кандидата во время избирательной кампании. Приходится отдаваться на милость толпы и полагаться на свое счастье". Он отклонил предложение прикомандировать к нему полицейскую охрану, а личным телохранителям приказал не носить оружия. Обычные обвинения во время всех вылазок семьи Кеннеди на политическом поприще: они "скупают" выборы. Мать дает ответ за Роберта. Роза Кеннеди с обескураживающей откровенностью оповещает народ: "Это наши деньги, и мы тратим их, как хотим. Все это часть бизнеса проведения кампаний. Если у вас есть деньги, вы тратите их и побеждаете. И чем больше вы можете позволить себе, тем больше вы тратите. Рокфеллеры похожи на нас. Наши семьи имеют много денег для кампаний. Это не регулируется. Поэтому в таких тратах нет ничего неэтичного". Уже 25 марта 1968 г. "Washington Post and Times Herald" отметила: "Сотрудники (Р. Кеннеди. - Н. Я.) объезжают страну, используя кредитные карточки Джозефа П. Кеннеди и различных семейных предприятий". Итак, не только наличные, но и кредит. Последствия не замедлили сказаться.

Кампания, начавшаяся довольно вяло, быстро изменила ход: триумф за триумфом. Обнаруживается явный перевес Р. Кеннеди над соперниками - вице-президентом Г. Хэмфри и сенатором Ю. Маккарти. Сенатор просто объяснял свои преимущества. "Другие кандидаты, - говорил он, например, фермерам, - явятся сюда и расскажут вам, как много они сделают для фермеров. Но я уже сейчас делаю для фермеров больше, чем любой из них. Если не верите, обследуйте мой стол за обедом или завтраком в любой день недели. Мы потребляем больше молока, больше хлеба и больше яиц (тем самым, способствуя сбыту продуктов сельского хозяйства), чем семья любого другого кандидата. Вызываю двух других кандидатов-демократов попытаться сравняться со мной ко дню предварительных выборов!"

Кеннеди старается убедить, что он большой друг маленького человека. В негритянском гетто в Вашингтоне его приветствуют словами "наш голубоглазый духовный брат". В Колумбусе, штат Огайо, обезумевшие обожатели вытаскивают Роберта из машины. Его силой пришлось вырвать из рук дружественной толпы, без запонок, в порванной рубашке. В Уоттсе, месте недавних кровавых расовых столкновений, его встречает плакат "Дорогу президенту США!". Р. Кеннеди торжественно возвещает: "Я единственный кандидат, против которого ополчились крупный капитал и крупный труд (руководство профсоюзов. - Н. Я.)". "Видите, на какие жертвы я пошел, чтобы стать президентом? - кричит он в микрофоны, показывая на лоб. - Я срезал чуб!" Радость встреч... Они, разумеется, не готовились. Разве что в Сан-Франциско, штат Калифорния, засекли: работники Кеннеди, приехавшие раньше кандидата, предлагали по 25 долларов за штуку "самодельного" приветственного плаката.

Кеннеди побеждает в штатах Индиана, Небраска, Южная Дакота, в округе Колумбия. Он проповедует смелость и реализм. Единственное поражение - в штате Орегон. Причина, по словам помощника Кеннеди, такова: в этом зажиточном штате с белым населением "мы перепугали их". В начале июня Р. Кеннеди выступает в крупнейшем штате-Калифорнии. Он собирает здесь 46 проц. голосов, 42 проц. отданы за Ю. Маккарти. Победа в Калифорнии почти наверняка делает его кандидатом в президенты от демократической партии. Проанализировав тактику незавершенной избирательной кампании Р. Кеннеди, Т. Уайт констатировал: "Коротко говоря, с точки зрения программы то, за что он выступал, немногим отличалось от программы Ричарда Никсона". Зато Уайт усматривает различие в поведении кандидатов: Р. Кеннеди представлялся "нарушителем спокойствия". Он обращался к тем, кому жилось плохо. "Когда он появлялся перед неграми, или мексиканцами, или индейцами, или любыми бедствующими группами, то не был холодным Бобби - нет, появлялся Избавитель на коне. Все существо его кричало: цель власти и правительства - позаботиться о них, и безразлично какая, политическая или физическая, опасность стоит на его пути"65.

Вечером 5 июня 1968 г. Р. Кеннеди в отеле "Амбассадор" в Лос-Анджелесе принимал поздравления. Он не выглядел ни молодым, ни красивым: мешки под глазами, резкие морщины, седина. Роберт рассеянно пожимал руки, собирался с мыслями, готовясь к очередной пресс-конференции. Он знал, что предстоит новая встреча с Г. Хэмфри и новая борьба с ним. Теперь уже не за брата, а за себя. Друзьям он только что сказал: "Я буду преследовать толстомясого Губерта Хэмфри по всей Америке. Я пойду за этим жирдяем во все избирательные округа. Где бы он ни объявился, я буду тут как тут". А поздравителям Роберт выразил ту же мысль в приличествующих случаю выражениях: "Надеюсь, что предварительные выборы в штате Калифорния можно считать оставшимися позади. Теперь откроется диалог, или дискуссия, между вице-президентом и мною относительно дальнейшего пути страны". "Всыпь им!" - дружно закричали почитатели.

Он устало улыбался: нужно еще и еще говорить, и все о том же и тут же, говорить журналистам, ожидавшим его в другом зале отеля. Толпа наводнила здание. Родилась мысль пойти через служебный ход, мимо кухни. Сразу после 12 часов ночи Р. Кеннеди в сопровождении жены, невооруженных телохранителей, друзей и журналистов вошел в мрачное помещение: комната, похожая на коридор; мокрый цементный пол; слева длинный оцинкованный прилавок, справа ряд холодильников. Кеннеди приостановился (ритуальное пожатие руки с мойщиком посуды). Он не успел отнять руку, как раздались выстрелы. Опершись локтем на прилавок, молодой человек в упор стрелял в Роберта. Расстояние было немногим больше метра. Роберт упал. На стрелявшего набросились, но никак не могли выхватить пистолет, а тот все нажимал курок. В густой толпе пули ранили еще пять человек. Наконец, восемь человек, навалившись на покушавшегося, буквально распяли его на прилавке, сломали ему указательный палец и выхватили оружие.

Задыхаясь под тяжестью державших его, парень завопил: "Почему я сделал это? Я объясню. Дайте мне сказать!" Никто не слушал его, толпа прибывала. С трудом удалось оттеснить их от покушавшегося. Кто-то воззвал к рассудку: "Нам не нужно другого Освальда". Вокруг распростертого на грязном полу сенатора, лежавшего на спине, тесно столпились друзья. Этель с трудом пробралась к мужу, наклонилась, что-то шептала. В ответ не раздавалось ни слова. В 12 час. 30 мин. истекавшего кровью сенатора увезли в госпиталь. Обнаружили, что он ранен двумя пулями. Одна прошла через мягкие ткани предплечья и застряла под кожей на шее, другая поразила его в голову за правым ухом. Сделали рентгеновские снимки и приступили к операции: трепанация черепа, тщетные попытки удалить мельчайшие осколки пули и костей, проникшие в мозг. Операция продолжалась 3 часа 40 минут.

В полиции допрашивали задержанного. Он невозмутимо болтал о пустяках, однако отказывался назвать себя и рассказать о случившемся в отеле "Амбассадор". Проверили отпечатки пальцев, но задержанный не значился в картотеке. При обыске у него было изъято 400 с небольшим долларов, ключ от машины, вырезка из газеты - статья Д. Лоуренса "Кеннеди выступает за Израиль". В 7 час. 30 мин., не допуская посторонних, арестованному предъявили обвинение в убийстве и отправили его в тюрьму, поместив в строжайше изолированную камеру. Для охраны выделили 100 человек. Двое тюремщиков неотлучно состояли при нем. Личность арестованного быстро установили по номеру пистолета: Сол Сирхан, 24-летний подданный Иордании, с 1956 г. с четырьмя братьями, сестрой и матерью проживавший в Лос-Анджелесе. Органы юстиции воздержались от офицальных комментариев: сначала нужно провести расследование66. Министр юстиции 6 июня ограничился заявлением: "Нет никаких данных о наличии заговора; все свидетельствует о том, что это акт одиночки"67. Что до полиции, то она начисто сняла с себя ответственность за случившуюся трагедию, доведя до сведения прессы: "Нас не было на месте не потому, что мы не были нужны. Сенатор Кеннеди неоднократно заявлял нам, что не желает видеть поблизости от себя полицейских".

Роберт Кеннеди прожил весь день 6 июня, но с каждым часом его состояние ухудшалось. Через 25 часов после покушения он умер, не приходя в сознание. Тело сенатора самолетом доставили в Нью-Йорк, там отслужили мессу, затем погрузили в траурный поезд, перевезли труп в Вашингтон и вечером 8 июня похоронили на Арлингтонском кладбище, поблизости от могилы Джона Кеннеди. Политическая карьера Роберта Кеннеди оборвалась. Он так и не успел произнести любимые им слова Эсхила: "Когда поднимешься на высоту, станет легко".

Новая трагедия стояла в центре внимания американской печати. На обложке популярнейшего журнала "Life" виднелся снимок - умирающий Р. Кеннеди; на последней странице, на фоне стакана с бурой жидкостью, поместилась реклама: "Жить лучше с кока-колой. Всегда бодрит. Вкус никогда не надоест. Пейте кока-колу!". Статья о смерти Р. Кеннеди была озаглавлена так: "Семья Кеннеди - принцы, которых уничтожают боги". Другая статья, в которой описана его смерть, заканчивалась разговором двух американцев: "Почему убили Роберта Кеннеди?" "Они стреляют по звездам!" "Да, той ночью действительно упала звезда"68, - меланхолически заключил журнал.

Скорбь по поводу смерти Р. Кеннеди частично вытеснили затем новые заботы. Эдвард Кеннеди перевесил картину "Эсминец "Джозеф Патрик Кеннеди-мл." из кабинета погибшего брата в свой кабинет в Капитолии. Этель была занята воспитанием детей, на руках большое хозяйство. Нужно закончить расплату с долгами за избирательную кампанию Роберта в 1968 году. К весне 1969 г. из долга в 3,5 млн. долларов погашено 2 млн. долларов, включая счет в 85 тыс. долларов из отеля "Амбассадор". Уже начала комплектоваться библиотека книг о Р. Кеннеди. Симпатизировавшие ему открывали в нем все новые и новые привлекательные черты. Редактор "Harper's Magazine" Д. Халберштам в книге "Незаконченная Одиссея Роберта Кеннеди" обнаружил, что он был, в сущности, Гамлетом, терзаемым страстями, по большей части добрыми. Журналист Д. Уитковер установил у Р. Кеннеди сходство с героями древнегреческих трагедий. Другой журналист, Д. Ньюфильд, идет дальше. Он прослеживает эволюцию героя от сторонника маккартизма к защитнику обездоленных69.

Т. Соренсен на правах старого друга и соратника счел возможным публично сравнить двух братьев Кеннеди между собой. В конце 1969 г. Соренсен выпустил книгу "Наследие Кеннеди", в сущности, квазифилософский трактат о Джоне и Роберте. Он безмерно пропагандировал деятельность покойных и их идеи. Но если о президенте автору писать было легко, ибо 1000 дней правления дали массу материалов, то с Р. Кеннеди ему пришлось труднее. Соренсен прибег к мистике, прося поверить ему на слово. "Потеря Роберта Кеннеди тем более огорчительна, - утверждал он, - что мы потеряли больше, чем простую копию Джона Кеннеди. Мы потеряли уникального человека с собственными идеями и идеалами и большим будущим потенциалом". Соренсен постоянно повторял: Роберт Кеннеди изменялся "в; последние годы жизни, чего не замечали посторонние, чувство сострадания в нем и либерализм возрастали". В конечном счете он "посетил индейские резервации, лагеря сезонников, хижины арендаторов в дельте Миссисипи, куда никогда не заглядывал Джон"70.

Напротив, В. Ласки, относящийся к семье Кеннеди, мягко говоря, прохладно, посвятил жизненному пути Роберта большую книгу и уже во вступительной статье собрал массу нелестных отзывов о покойном. Он напоминал, что певец песен протеста, трубадур "новых левых" Фил Оке так отозвался о Роберте: "Бобби напоминает мне хорошего гангстера". Тем либералам, кто посмертно видит в Роберте единомышленника, Ласки припомнил отзыв сенатора о них. Увидев, что в кампании 1968 г. либералы толпами сбегаются под его знамя, Роберт прокомментировал: "Отвратительные бороды"; "Нужны, как здоровый гвоздь ниже спины"71. Конечно, сказано, было тогда не для их ушей...

6. "Крестный путь" окружного прокурора

В ноябре 1966 г. окружной прокурор Нью-Орлеана Джим Гаррисон внезапно перестал быть доступным для посетителей. Он исчез. Как потом выяснилось, Гаррисон приступил к собственному расследованию убийства президента Дж. Кеннеди, истратив за три месяца 8 тыс. долларов. 18 февраля 1967 г. заточение прокурора пришло к концу. Он созвал пресс-конференцию. Заявление его произвело сенсацию: "Мы расследуем роль города Нью-Орлеана в убийстве президента Кеннеди и добились успехов, я думаю, значительных успехов". Помедлив и переждав волнение журналистов, он добавил: "И еще: будут аресты". В тот же день 49-летний Д. Ферри, в прошлом летчик, сообщил прессе, что Гаррисон "притягивает" его к делу об убийстве президента. 22 февраля Ферри был найден мертвым у себя на квартире. Официальное заключение - самоубийство. Гаррисон комментировал: "Мы решили арестовать его в начале следующей недели. Очевидно, мы ждали слишком долго".

Новая смерть в связи с делом Дж. Кеннеди взбудоражила общественное мнение. Действительно, ряд лиц, которые могли бы быть свидетелями, скончались частично насильственной, частично "естественной" смертью. К лету 1969 г., по подсчетам парижского еженедельника "L'Express", их число превысило 30 человек72. Гаррисон охотно объяснил, что побудило его заняться расследованием: Освальд незадолго до убийства президента полгода прожил в Нью-Орлеане, где встречался с рядом лиц, включая Ферри. По поручению комиссии Уоррена они были допрошены прокуратурой Нью-Орлеана и отпущены восвояси. ФБР также дало заключение о полной их непричастности к трагедии в Далласе. Повторное расследование, проведенное Гаррисоном, позволило ему заключить, что они являлись соучастниками убийства президента. А 1 марта 1967 г. Гаррисон арестовал нью-орлеанского бизнесмена Клея Шоу. Арест носил символический характер. Шоу вызвали в прокуратуру, объявили о том, что он арестован, сняли отпечатки пальцев, надели наручники, в таком виде его сфотографировали корреспонденты, а вечером того же дня, отобрав подписку о невыезде, выпустили под залог в 10 тыс. долларов. Окружная прокуратура передала прессе заявление: "Шоу арестован и будет обвинен в участии в заговоре с целью убийства президента Кеннеди"73. Шоу, разумеется, полностью отрицал предъявленное ему обвинение.

2 марта Гаррисон заявил, что Клей Шоу - в действительности "Бертранд". Открытие окружного прокурора крайне заинтересовало печать: работник прокуратуры Нью-Орлеана Д. Эндрюс в свое время показал, что "Бертранд" был приятелем Освальда. Следов "Бертранда" комиссия Уоррена не обнаружила. 14 марта Шоу предстал на распорядительном заседании суда. Трое судей должны были решить, есть ли достаточные доказательства для предания его суду. 60-летний Шоу выслушал показания 25-летнего приятеля Ферри, страхового агента П. Россо, который сообщил, что в сентябре 1963 г. он присутствовал на квартире Ферри. Хозяин квартиры сговаривался с Освальдом и "Бертрандом" убить президента Кеннеди. Пройдя курс гипнотического внушения, и подвергнувшись впрыскиваниям "сыворотки правды", Россо опознал в Шоу "Бертранда". Другой свидетель, В. Банди, известный наркоман, показал, что собственными глазами видел, как летом 1963 г. Шоу передал Освальду большую сумму денег. После четырехдневного слушания дела суд 17 марта постановил, что имеются основания для предания суду К. Шоу по обвинению в заговоре с целью убийства президента. 22 марта жюри присяжных заседателей подтвердило выводы суда. Гаррисон одержал победу: впервые расследованием убийства Дж. Кеннеди занялась прокуратура. М. Лейн, прослышав о волнующих событиях, поспешил в Нью-Орлеан. Он подружился с Гаррисоном и стал оказывать ему посильную помощь. Пятьдесят богатых предпринимателей Нью-Орлеана во главе с нефтяным магнатом Д. Раультом образовали комитет "Истина", взявшийся финансировать расходы по расследованию, намеченному окружным прокурором74. Инвестиции сулили неслыханную политическую прибыль - изобличить низких убийц! - а также рост личной популярности, что бизнесменам не менее важно.

О Гаррисоне заговорила Америка. Опрос общественного мнения, проведенный в мае 1967 г., показал: 66 проц. американцев верят, что существовал заговор с целью убийства президента, а "основной фактор, способствовавший появлению этих сомнений, - расследование убийства окружным прокурором Джимом Гаррисоном в Нью- Орлеане". Попутно средства массовой информации подробно осветили жизненный путь Гаррисона. Во вторую мировую войну он был пилотом самолета-корректировщика, принимал участие в боевых действиях, в 1950 г. служил в ФБР, затем воевал в Корее, после увольнения из армии работал в прокуратуре Нью-Орлеана, в начале 60-х годов добился избрания на пост окружного прокурора. В ходе политической борьбы в штате противники Гаррисона еще в 1964 г. огласили заключение врачей-психиатров от 1951 г., на основании которого он был уволен: "психоневроз", выразившийся в так называемом "комплексе Наполеона". Гаррисон тогда публично заявил, что в 1951 г. он просто устал от военной обстановки, а оглашение медицинского заключения противниками должно быть квалифицировано как федеральное преступление - раскрытие содержания военного документа, что карается тюремным заключением и штрафом в 10 тыс. долларов.

Нью-орлеанские журналисты писали: "С того дня как Гаррисон стал окружным прокурором, он никогда не скрывал своих честолюбивых политических планов. Он много раз говорил, что жаждет стать сенатором"75. Печать сообщила, что Гаррисон прицелился на пост повыше: стать в случае успеха расследования вице-президентом США. Окружной прокурор гневно опроверг инсинуации, указав, что ищет только истины, и ее одной. Когда известия о расследовании в Нью-Орлеане достигли Вашингтона, министр юстиции Р. Кларк, преемник Р. Кеннеди, покритиковал окружного прокурора за то, что тот не сотрудничает с министерством. Из Нью-Орлеана Гаррисон ответил: "Веду расследование я, а не президент и не министр юстиции. Мы расследуем заговор, очевидно, имевший место в Нью-Орлеане, и их это совершенно не касается. Если они хотят помочь мне, я буду приветствовать эту помощь. Но я не подотчетен никому". Серьезное заявление, свидетельствовавшее о серьезных намерениях. Интерес к Гаррисону все возрастал. Журнал "Playboy" в октябре 1967 г. поместил пространное интервью с ним.

Окружной прокурор оказался весьма разговорчивым человеком. Он дал свою оценку основных тенденций развития Соединенных Штатов. По словам Гаррисона, они стоят "перед громадной опасностью превращения в государство типа фашистского. Это государство будет отличным от Германии; там фашизм вырос из депрессии, обещая хлеб и работу, а наш фашизм, как ни парадоксально, вырастает из процветания. Однако, в конечном счете, он основывается на силе... Пробный камень для проверки - что случается у нас с несогласным. В нацистской Германии он подлежал физическому уничтожению. У нас процесс более тонкий, но результаты аналогичны... Основываясь на моем собственном опыте, я опасаюсь, что фашизм придет в Америку во имя национальной безопасности". Любознательные люди из редакции "Playboy" постарались выяснить у Гаррисона все относительно загадочного убийства президента Кеннеди и последующего расследования. Гаррисон открыл им, что Дж. Руби знал Освальда, К. Шоу, Д. Ферри, дружил с генералом Э. Уокером (по словам Гаррисона, тот "по уши" увяз в заговоре с целью убийства президента), был знаком с полицейским Типпитом и сотрудничал с ЦРУ. Что касается возможности насильственной смерти Руби, то мнение окружного прокурора сводилось к следующему: "Я не могу ни подтвердить, ни отрицать ее, ибо у меня нет данных в подтверждение первого или второго. Но мы установили довольно странное хобби Дэфида Ферри: не считая увлечения баллистикой, он занимался исследованиями рака... На мой взгляд, примечательно, что Джек Руби умер от рака спустя несколько недель после того, как апелляционный суд отменил приговор по его делу и ему предстояло предстать перед судом вне Далласа. Таким образом, если бы он захотел, он мог бы свободно высказаться. Добавлю, что Ли Освальд без колебаний был убит, чтобы он не заговорил. Поэтому нет никаких оснований сомневаться, что руководители заговора имели больше причин щадить Руби в случае, если бы он представил опасность для них".

Каковы же мотивы убийства Дж. Кеннеди? Гаррисон ответил: "Президент Кеннеди был убит по одной причине - он стремился к примирению с СССР и Кубой Кастро". Гаррисон реконструировал картину жуткого преступления. Президента убивали семь человек, при этом четверо стреляли, а трое подхватывали гильзы. Разумеется., "один человек стрелял из здания книжного склада, но то был не Освальд". Стреляли и спереди и сзади, но фатальный выстрел, снесший часть черепа президента, раздался из канализационного люка, находившегося спереди и справа по движению машин президента. "Это была точная операция, выполненная хладнокровно и отлично скоординированная. Убийцы даже поддерживали контакт друг с другом по радио"76. В другом интервью, данном по телевидению Далласа 9 декабря 1967 г., окружной прокурор объяснил, что он со своими людьми облазил канализационную систему под площадью, на которой был умерщвлен Кеннеди, и нашел, что стрелять из канализационного люка "куда как удобно". Комиссия Уоррена, заявил он, "знала, что пули поразили президента спереди, по крайней мере, дважды... Комиссия обманула американский народ умышленно и сознательно..."77.

Новый, 1968 год открылся громадной статьей в журнале "Ramparts": "Комиссия Гаррисона по расследованию убийства президента Кеннеди". На обложке - портрет прокурора, под портретом - слова Гаррисона: "Кто назначил Рамзея Кларка и сделал все, чтобы сорвать расследование? Кто контролирует ЦРУ? Кто контролирует ФБР? Кто контролирует архивы и держит их так под замком, что, когда материалы увидят свет, никого из сидящих в этом зале не будет в живых? А они ваша собственность и собственность народа нашей страны. Кто настолько высокомерен и нагл, что не дает возможности познакомиться с материалами? Кто он? От убийства больше всех выиграл ваш дорогой президент Линдон Джонсон"78 (забегая вперед, отметим, что примерно через год "Ramparts" прекратил свое существование из-за финансовых затруднений. Выпуск журнала, правда, вскоре возобновился, но это была лишь тень прежнего "Ramparts"). Судя по многочисленным интервью и статьям Гаррисона, расследование вступило в решающую фазу. В конце 1967 г. М. Лейн поселился в Нью-Орлеане, чтобы быть под рукой и помочь распутать заговор, сотканный темными силами. Весной 1968 г. М. Лейн утверждал: "В последние несколько недель в Нью-Орлеане появились два эмиссара. Оба разыскали Джима Гаррисона; оба указали, что привезли послание от Роберта Кеннеди. Гаррисон знает, что оба связаны с Робертом Кеннеди. Оба указали: Роберт Кеннеди не верит выводам комиссии Уоррена и согласен с Гаррисоном, что президент Кеннеди пал жертвой заговора". Эмиссары заверили Гаррисона, что в случае избрания на пост президента Р. Кеннеди начнет новое расследование, найдет и покарает виновных. На вопрос Гаррисона, почему Р. Кеннеди открыто не выскажется против доклада комиссии Уоррена, таинственные эмиссары заявили: "Он знает, что между ним и Белым домом стоят пистолеты"79.

Вскоре после убийства Р. Кеннеди, 12 июля 1968 г., Гаррисон объявил, что от разведывательной службы одного иностранного государства, "проникшей в тайну убийства", он получил новые материалы. Упомянутая служба даже "опросила одного из убийц"80. Смерть Р. Кеннеди вслед за убийством М. Кинга удвоила интерес к окружному прокурору. По его словам, он держал ключи к мрачному заговору. Публицист П. Фламмонд засел писать книгу о Гаррисоне, увидевшую свет в начале 1969 г., и при подготовке обширного исследования неоднократно встречался с Гаррисоном. После гибели Р. Кеннеди П. Фламмонд провел очередное интервью: "Джим, прокомментируйте убийство Роберта Кеннеди". "По очередности убийства происходили так: Джона Кеннеди, доктора Мартина Лютера Кинга и сенатора Кеннеди... Имеющихся данных во всех трех случаях достаточно, чтобы указать, что, по всей вероятности, все они были совершены одной и той же силой и все они... явились результатом усилий разведки". "Американской разведки?" "Да". "У вас нет никаких сомнений, что Р. Кеннеди назначил бы новое расследование, если бы попал в Белый дом?" "Думаю, что в этом можно не сомневаться. Самый факт, что он был столь поспешно убит, указывает, что и в ЦРУ не питали никаких сомнений на счет этого. Я думаю, что в этом случае у них не было другого выхода. Я убежден, что они не хотели идти на новое убийство, но они не могли рисковать, если бы он стал президентом"81.

Гаррисон сосредоточил усилия на подтверждении своей версии фактами. Это оказалось сложным делом. 16 апреля 1967 г. бывший работник нью-орлеанской прокуратуры Д. Эндрюс был осужден на полтора года тюремного заключения. Сколько ни бился Гаррисон, он не смог получить от него новых сведений о пребывании Освальда в Нью-Орлеане. Зато добыл достаточно доказательств о наличии лжесвидетельств, которые и легли в основу обвинительного приговора. Затем он попытался, чтобы ему выдали замешанных, по его мнению, в заговоре лиц - Г. Новела, С. Смита и С. Мофетта (соответственно из штатов Огайо, Техаса и Небраска), но потерпел неудачу.

7. Процессы, процессы...

Весной 1969 г. Гаррисон закончил свое "расследование с препятствиями". Он много поработал и получал помощь от самых различных людей. Среди тех, кто пришел на подмогу окружному прокурору, был известный эстрадный комик Морт Сал. В свое время за шутки в адрес администрации Кеннеди он попал в "черный список" и фактически лишился заработка. Тем не менее? Сал не помнил обиды. Когда Гаррисон вышел на поиск убийц президента, сатирик приехал в Нью-Орлеан и помогал, чем мог. На пресс-конференции Сал объявил: "Я знаю, кто убил Кеннеди. Но могу сказать вам только, что здесь замешаны некие влиятельные внутренние силы, и когда Гаррисон сообщит то, что ему известно, это потрясет страну до основания. Америке придется заняться уборкой своего дома". Сатирик профессионально разбудил любопытство и с эстрады подлил масла в огонь, начал высмеивать доклад комиссии Уоррена. Предстоявшему в Нью-Орлеане процессу было обеспечено великолепнейшее "паблисити".

На рубеже 1968 - 1969 гг. в США произошли изменения. Демократы потерпели поражение на президентских выборах. Правительство приобретало иную политическую окраску. Л. Джонсон, мишень N 1 комика и прокурора, превратился в частное лицо. 20 января 1969 г. в Вашингтоне приняла власть республиканская администрация. Те, кто был, если верить Гаррисону, непосредственно заинтересован в сокрытии истины в деле убийства президента, больше не держали рычагов правления. Страна с напряженным вниманием ожидала, как окружной прокурор приоткроет завесу над тайной, а правосудие воздаст долг по заслугам душегубам, затаившимся под мантией администрации, отвергнутой избирателями. И вот в начале февраля 1969 г. состоялся суд в Нью-Орлеане. Прокуратура сначала вывела перед присяжными заседателями П. Россо. Он произвел странное впечатление сбивчивыми показаниями. Между тем на предварительном следствии Россо охотно говорил, но под гипнозом и получив изрядную дозу "сыворотки правды". Затем объявили, что прокуратура вводит в действие "таинственного свидетеля". В зале появился сборщик налогов из штата Нью-Йорк Г. Спизел. Он рассказал, что в июне 1963 г. во французском квартале Нью-Орлеана слышал, как Ферри и Шоу говорили об убийстве Кеннеди. Сенсационное заявление! Защита поинтересовалась, не может ли свидетель указать, где тот зловещий дом, под крышей которого велись преступные разговоры?

Спизел согласился. Из здания суда валом повалил народ. Свидетель повел за собой присяжных, судью, адвокатов, подсудимого, журналистов и зевак - более 350 человек. Под водительством Спизела они обследовали два дома. Свидетель сообщил, что один из домов "похож, если даже не тот именно". Защита выяснила личность свидетеля. Он предстал великим склочником, а во время двухчасового перекрестного допроса охотно рассказал, как его притесняют: он судился с городскими властями Нью-Йорка, психиатрами, частным сыскным агентством и несколькими полицейскими за то, что они подвергали его гипнотическим "чарам". В результате Спизел потерпел существенный материальный и иной урон: злодеи вынудили его "продать дело"82. Перед судом прошли свидетели защиты, прозвучали доводы обвинения... Утверждение Гаррисона не подкреплялось фактами. Подсудимый категорически отрицал обвинения. В заключительном слове Гаррисон настаивал, что для сокрытия правды мобилизован весь аппарат федерального правительства. На это защита возразила: единственная цель пребывания Шоу на скамье подсудимых - "создать форум для нападок на комиссию Уоррена". Адвокаты были очень красноречивы и деятельны. Их пыл подогревался сознанием правоты подзащитного, уплатившего за ведение дела около 100 тыс. долларов83.

После 6-недельного судебного разбирательства присяжные менее чем за час единогласно оправдали Шоу по обвинению в участии в заговоре с целью убийства президента. Гаррисон растолковал: "Вердикт присяжных просто указывает, что американский народ не желает выслушать правду". Итак, Гаррисон провалился. Журнал "The Nation" подвел итог: "Единственная загадка по поводу вердикта "невиновен" в процессе Клея Шоу: почему присяжным потребовалось для вынесения его 50 минут? В суде не было представлено доказательств, а наличные доказательства исходили от сборища нелепых свидетелей, большинство из которых явно нуждаются в психиатрическом лечении... Однако было бы серьезной ошибкой заключить, как это сделали многие, что вердикт подтверждает выводы комиссии Уоррена. Во-первых, эти выводы не священны. Могут быть раскопаны новые факты, которые подорвут их. Но, к сожалению, "факты" не нужны, чтобы жило широкое желание верить, которое и создало выгодный рынок для различных теорий "заговора". Что касается самого убийства, то достаточно сплетен, выдумок, совпадений и предположений для запуска новых поразительных теорий. В сущности, количество теорий ограничивается только воображением их творцов". Журнал сурово интересовался: "Единственный вопрос: останется ли Гаррисон безнаказанным?" - а также сообщил, что Американская ассоциация юристов обратилась с просьбой к Ассоциации юристов Луизианы расследовать мотивы действий Гаррисона84. Такой поворот дела распугал множество других "расследователей", толпившихся около Гаррисона и сочинявших бесконечные статьи со ссылками на "секретные сведения", которые окружной прокурор собрал для суда. Стремительно распространился слух: Гаррисон не больше и не меньше, как провокатор от ЦРУ!

20 апреля 1969 г. в сверхреспектабельном "New York Times Magazine" появилась статья под хлестким заголовком "Последняя глава в споре по поводу убийства". Автор с очевидным удовлетворением констатировал: "Публицисты Гаррисона, которые до суда так много говорили о "секретных доказательствах", исчезли из виду. После лопнувшего дела Гаррисона печать по понятным причинам постаралась поскорее забыть обо всем этом". Написал статью тот самый Э. Эпштейн, который успел после книги "Расследование" сочинить еще одну - "Антизаговор", направленную против Гаррисона. Он, несомненно, чувствовал великое облегчение: конкуренты, в первую очередь М. Лейн, пусть на время, но оставили поле битвы. Эпштейн авторитетно разъяснил, что все противники доклада Уоррена - сочинители, почти все они скверные люди, а некоторые просто бездельники и врали. Он клеймил Гаррисона и Ко . "Ввиду позора, который Гаррисон навлек на всех них, нет ничего удивительного, что некоторые недовольные ныне критики (доклада Уоррена. - Н. Я.) выдвинули даже теорию, что Гаррисон - провокатор ЦРУ. Конечно, многие из критиков были повинны, по меньшей мере в легковерии, а по большому счету в сознательной лжи". Бойкий ученый, переменивший фронт, закончил свою статью такими словами: "Урок, преподанный нам Гаррисоном, совершенно ясен: нельзя отделять добросовестность доказательств от добросовестности лица, представляющего их. Поскольку в ближайшем будущем едва ли состоится новое расследование, и поскольку многие критики были дискредитированы в роли расследователей в нью-орлеанском эпизоде, представляется вероятным, что дело Гаррисона может оказаться последней главой в споре об убийстве"85.

В ноябре 1969 г. население Нью-Орлеана определило свое отношение к Дж. Гаррисону, а, следовательно, и его расследованию. Он был переизбран прокурором на третий 4-летний срок. Один из его соперников на выборах, Г. Конник, в прошлом работник федеральной прокуратуры, объяснил итоги так: "Избиратели, вероятно, полагают, что его следует переизбрать, ибо он бросил вызов федеральному правительству"86. А 1 марта 1970 г. К. Шоу предъявил иск на сумму в 5 млн. долларов против Гаррисона и связанных с ним лиц. В иске Шоу сказано, что прокурор затеял процесс против него, чтобы "провести противозаконное, бесполезное и клеветническое расследование убийства президента Кеннеди... и собрать материалы для нападок на комиссию Уоррена". Наконец, в 20-х числах апреля 1969 г. в Лос-Анджелесе закончился процесс над убийцей Р. Кеннеди Сирханом. Суд на Тихоокеанском побережье, продолжавшийся более трех месяцев, начался раньше, чем слушание дела в Нью-Орлеане, а закончился позднее. Хотя исход в них был противоположным, доказательства, принятые присяжными на юге и западе страны, сводились к одному: никогда не существовало заговоров против государственных деятелей, погибших от пуль убийц.

Сирхан предстал перед судом 7 января. Трое адвокатов, защищавшие его, предложили суду сделку: Сирхан признает себя виновным в обмен на сохранение жизни. В штате Теннесси именно таким путем получил ранее 99 лет тюремного заключения убийца Мартина Лютера Кинга. Судья Т. Уокер отверг просьбу защиты, а подсудимый заявил, что невиновен в умышленном убийстве. Прокуратура же настаивала на том, что именно Сирхан сознательно убил Роберта Кеннеди: 2 июня 1968 г. его видели на собрании, где был сенатор, а 4 июня он тренировался в тире. Защита была построена на попытках доказательства, что Сирхан был невменяем в момент совершения преступления. Обвинение высмеяло утверждения защиты, представив суду свидетелей, которые говорили о хладнокровном поведении преступника во время покушения.

Затем суду была предъявлена записная книжка Сирхана, пестревшая такими записями: "Я стою за низвержение нынешнего президента США... Так называемый президент США, в конце концов, будет повергнут пулей убийцы". Бесконечные угрозы в адрес Роберта Кеннеди: "РФК должен умереть, с ним нужно покончить. Роберт Кеннеди должен умереть, умереть, умереть..." (и так много раз). Под датой 18 мая 1968 г. стоит запись: "Моя решимость покончить с РФК становится непоколебимой".

Чтение записей в суде, а также показания инспектора школ о том, что Сирхан был неспособным учеником, вывели его из себя. Он начал буйствовать на скамье подсудимых, требуя рассчитать адвокатов. Сирхан обратился к Уокеру: "Сейчас, сэр, я хочу отказаться от моего первоначального заявления, что я невиновен". "Следует ли мне понимать, что вы хотите признать себя виновным по всем пунктам обвинения?". "Да, сэр". "Какое наказание вы хотите понести?" "Прошу казнить меня, Я убил Роберта Кеннеди умышленно, думал об этом 20 лет". Судья улыбнулся: "Ну, это нужно еще доказать здесь, в суде"87. Правда, прокуратура не собиралась подкреплять доказательствами столь далеко идущие претензии, но зато проявила необычайное рвение в другом: делалось все, чтобы не оставить и тени сомнения в том, что Сирхан действовал один. Это потребовало определенных усилий. Через несколько минут после убийства Р. Кеннеди свидетели видели и слышали, как молодая женщина, одетая в пестрое платье, выскочила из отеля "Амбассадор", восклицая: "Мы застрелили его! Мы застрелили его!" 7 июня 1968 г. танцовщица из ночного клуба Кэти Фулмер явилась в полицию, заявив, что это была она. Полиция, допросив танцовщицу, отпустила ее, презрительно прокомментировав: она просто домогалась известности. А 10 апреля 1969 г. Кэти покончила с собой.

Прокуратура нашла и вызвала ту женщину, что была в пестром платье. В суде она показала, что работала для Р. Кеннеди в избирательной кампании и, конечно, была потрясена убийством. Заместитель окружного прокурора Л. Комптон заявил прессе: "ФБР и полицейское управление Лос-Анджелеса опросили буквально тысячи людей, проследив все предположения и возможности. Не обнаружено никаких связей Сирхана еще с кем-нибудь". Наконец, показания Сирхана. Он объяснил: "Я устал быть иностранцем и одиноким". Сирхан рассказал, что увлекся оккультными науками: долгими часами он гипнотизировал себя, глядя в зеркало между двумя горящими свечами. Сирхан попытался заняться телекинезом (передвигать предметы внушением), но бросил, ибо побоялся сойти с ума. Подсудимый рассказал, что сначала любил Роберта Кеннеди, однако, затем изменил отношение к нему. В мае он предавался обычному занятию: таращил глаза перед зеркалом. Тут он услышал, как по радио сообщали, что Кеннеди стоит за передачу Израилю 50 самолетов "фантом". "Я понял, - объяснил подсудимый, - Кеннеди не такой хороший парень, как о нем говорят. Я взглянул в зеркало и увидел его, а не мое лицо".

В день убийства Сирхан напился и захотел отправиться домой. Он сел в свою машину, но побоялся ехать нетрезвым. Тогда Сирхан, взяв в машине пистолет, пошел в отель, выпил там кофе, а затем обнаружил, что его душат полицейские после убийства Роберта Кеннеди. Так выглядели события в изложении Сирхана. Шесть психиатров, приглашенных защитой, выяснили, что все это закономерно. Сирхан - шизофреник, страдает от навязчивых идей. Кроме того, он загипнотизировал себя, действовал в трансе. На присяжных научные разъяснения не произвели впечатления. Они пропустили мимо ушей и странные рассказы психиатров о том, что в тюрьме им удалось загипнотизировать Сирхана и воспроизвести сцену покушения. Адвокат Парсонс избрал другой ход. Обращаясь к присяжным, он воскликнул: "Разве мы казним таких людей в Калифорнии? Что, мы пойдем за Гитлером, убивавшим убогих, сирот и больных?" Но в зале суда вспомнили, что Сирхан, еще будучи в школе, в 1962 - 1963 гг., подчеркивал в своих учебниках места, где говорилось о политических убийствах. На полях книги, повествующей об убийстве президента Маккинли в 1901 г., он приписал: "За ним последуют многие". Прокурор подытожил: все доказывает, что "это хладнокровное и рассчитанное решение лишить жизни Роберта Ф. Кеннеди, было принято значительно раньше появления подсудимого в отеле "Амбассадор".

17 апреля, прозаседав почти 18 часов, присяжные вынесли вердикт: Сирхан виновен в убийстве первой степени. По закону штата Калифорния потребовалось еще решение присяжных для определения меры наказания. 23 апреля в ходе 12-часового заседания присяжные, проведя четыре голосования, решили: смертная казнь в газовой камере. Адвокаты потребовали нового рассмотрения дела, так как суд отверг ходатайство защиты о договоренности, что в обмен на признание виновным в умышленном убийстве Сирхану оставляют жизнь. Тут на имя судьи Г. Уокера пришло письмо, написанное изящным почерком. Эдвард Кеннеди, получив согласие всей семьи, просил не казнить убийцу. Он писал: "Мой брат был любвеобильным человеком, полным высоких чувств и сострадания. Он не захотел бы, чтобы его смерть стала причиной смерти другого человека. Припомните, что он говорил, узнав о гибели Мартина Лютера Кинга. Тогда он сказал: "Нам в США нужны не разногласия, нам в США нужна не ненависть, нам в США нужны не насилия и беззакония, а мудрость и сострадание в отношениях между нами... Если мой брат считается настоящим человеком, тогда сказанное им должно быть брошено на чашу весов в пользу сострадания, милосердия и божественного дара - жизни". Э. Кеннеди пришел к своему решению по многим причинам. Как заметил журнал "Time", "близкие сотрудники Кеннеди стали говорить о возможных последствиях смертного приговора. Борцы за гражданские права могут начать кампанию за спасение Сирхана от газовой камеры. Друзья ожидали демонстраций перед канцелярией Теда в сенате и домом Этель в Хикори-Хилл"88.

Но судья Г. Уокер 21 мая 1969 г. отверг все ходатайства о замене смертной казни тюремным заключением. Сирхана отправили в камеру смертников тюрьмы Сен-Кентин. Защита подала апелляцию. "Теперь-то и начинается настоящая борьба", - оптимистически заявил приговоренный к смерти.

8. Некоторые итоги

Случилось это в начале 1967 года. На великосветском рауте в Вашингтоне Аверелл Гарриман высмотрел в толпе гостей одного английского журналиста, представлявшего в США респектабельную лондонскую газету. Убеленный сединами беспощадный политический гладиатор подошел к англичанину и изрек: "Сэр Уинстон Черчилль сказал, что лишь немногие понимают политику своей страны, но никто не может понять политику другой страны. Я считаю, что это наименьший из ваших пороков. Вы журналист, неспособный на правдивое признание фактов и не испытывающий ни малейшей симпатии ни к народу, ни к институтам, которые дороги нашей стране. Отныне я вас не приму ни дома, ни на работе". "Премного благодарен, сэр", - нашелся невозмутимый англичанин. Что же, собственно, сделал этот журналист, Генри. Фэрли, из лондонской "The Sunday Telegraph"? Он всего лишь приехал в Гарвард, прошелся по аспирантуре имени Джона Ф. Кеннеди и заглянул в Институт политики. Журналист рассказал о некоем феномене в статьях, появившихся 15 января 1967 г. в английской "The Sunday Telegraph" и американской "Washington Post and Times Herald".

Первая из этих газет не преминула злорадно прокомментировать в редакционной статье: "Тревожный рассказ Генри Фэрли о том, как семья Кеннеди использует громадное богатство, находящееся под ее контролем, чтобы добиться политического влияния и, в конечном счете, вновь захватить Белый дом, напоминает больше нравы Англии XVIII в., чем Америку XX столетия. В прошлом у нас ведущие аристократические семьи монополизировали таланты, образовывали личные фракции и клики, надеясь захватить власть, пока развитие демократии не положило конец этой практике. Поразительно, как аристократическое зло, выкорчеванное в Англии более ста лет назад, растет в демократической Америке при горячей поддержке всего цвета американского либерализма. Что давно запретили делать Сесилям и Кавендишам у нас, то семейство Кеннеди начинает безнаказанно проделывать в Америке".

Лондонская газета, в общем, подтверждала суждение Черчилля, хотя политическая действительность Америки предстала в передовице в неточном виде. Ее автор упустил из виду существенное обстоятельство: связь между деньгами и властью носит куда более сложный характер. Кеннеди сказочно богаты. Это несомненно. Трумэн и Эйзенхауэр были людьми с более скромным достатком. Но никто не бросит им упрека в том, что они не выполняли воли класса, поставившего их у власти. Что касается братьев Кеннеди, то за привилегию заниматься политикой по своему усмотрению они отдали не только жизни, но и значительные финансовые средства, почерпнутые из фондов семьи. Речь в принципе идет о другом - о власти, ее границах и способах ее применения. Здесь деньги играют несколько иную роль. Водораздел в США в отношении Джона Кеннеди наметился не из- за богатства семьи (в глазах обуржуазившегося среднего американца это скорее достоинство, чем недостаток), а был создан методами осуществления им президентской власти. Вопрос при оценке братьев Кеннеди упирается в концепцию самой президентской власти. Нужна ли она тем, кто считает себя "американским обществом" и берет смелость говорить от лица всего народа? Избрание Дж. Кеннеди президентом, казалось, дает положительный ответ. Но обратимся к профессору Артуру Шлезингеру.

В 50-е годы он провозглашал: США прозябают в "эре беспечности, пассивности и фатализма". На исходе десятилетия он диагностировал сформулированную им причину этого: американцы забыли, что историю двигают вперед сильные, талантливые личности. А если так, то нужно обстоятельно изучить роль личности в истории, что Шлезингер и проделал, обобщив свои наблюдения в исследовательских статьях "Упадок величия" ("Saturday Evening Post" от 1 ноября 1958 г.) и "О героическом руководстве ("Encounter", декабрь 1960 г.). Он попытался доказать: именно тогда Джон Ф. Кеннеди вырастал в национальную фигуру; стране нужен Цезарь; нужен, как хлеб и воздух. Шлезингер открыл: "Существует любопытное противоречие между теорией и практикой демократии, ибо на практике демократия как форма правления принимала (более того, регулярно требовала и выдвигала) героическое руководство". В подтверждение своей точки зрения он вызвал тени "отцов - основателей республики", которые, заверял профессор, всегда стояли за сильное руководство. В общем, он постарался вдребезги разбить концепцию, в которую самодовольно верят средние, буржуазно мыслящие, законопослушные американцы, что они-де живут в условиях демократии.

Мысль профессора развивалась весьма замысловато. Им делалась попытка синтезировать совершенно разнородные элементы. Шлезингер благочестиво настаивал, что верно следующее положение В. Вильсона: "Немногие просвещенные лица могут быть хорошими лидерами только в том случае, если они донесли свое кредо до многих, если они сумели превратить свое мышление в массовое и популярное". Спустя две страницы Шлезингер заявлял: "Настоятельно необходимо реконструировать демократическую теорию, чтобы дать нам возможность разрешить проблему руководства... Классическая теория демократии служит питательной почвой для всех нас. Однако в своей строгой чистоте она была источником бесконечных бед. Отказывая позитивному руководству в надлежащей роли, эта теория связала руки демократических обществ... Классическая идеология ввела в заблуждение народ не только относительно своих лидеров, но и относительно их самих. Гражданин в демократическом обществе просто не может играть роль, предусмотренную для него классической философией. Теоретически он наделен властью и инициативой, которыми не располагает на практике"89.

Вероятно, Шлезингер полагал, что его мысли - ужасное новаторство. На деле он перелицовывал дряхлую теорию героя и толпы, хотя и показал достаточно реалистически, что в хваленой "демократии" США права гражданина - пустой звук. Рассуждения Шлезингера отчасти напоминают парадоксы "Великого Инквизитора" у Ф. М. Достоевского. В собирательном образе мрачного старца, вызванного к жизни пером российского писателя, можно при желании рассмотреть мелкотравчатого заокеанского профессора. "Великий Инквизитор" задолго до Шлезингера разрешал в том же духе проблему вождя и народа, презрительно именуя последний "стадом". В его уста и в куда более совершенной художественной форме Ф. М. Достоевский вложил поучение, что люди счастливы лишь тогда, когда передоверяют свою судьбу другим.

И вот Шлезингер озирается вокруг: в мире "не осталось" великих людей, вершивших судьбы человечества совсем недавно, в 40-е годы. "Нигде нет колоссов, нигде нет гигантов". Мелкие пошли людишки: "Наш век не имеет героев; хорошо это или же плохо для нас и для цивилизации, - еще заслуживает тщательного рассмотрения". Изучив под разными углами зрения поставленную им проблему, Шлезингер пришел к выводу: получается плохо вообще, а особенно скверно для Америки. Стране, требовал Шлезингер, нужны в политике Прометеи.

Профессор закончил свои рассуждения в героическом духе: "Век без великих людей тащится в хвосте истории. Великая притягательная сила фатализма, в сущности, есть убежище от ужаса ответственности. Фатализм, таким образом, благословляет наши слабости и извиняет наши промахи... Мы не должны самодовольно относиться к нашей кажущейся способности обходиться без великих людей. Если наше общество утратило желание иметь героев и способность выдвигать их, может оказаться, что мы утратили все"90. Шлезингер ради доказательства своего тезиса пустил в ход все, мобилизовав до конца теоретические ресурсы американской политической науки. Его статьи - образец словесной эквилибристики. Он усиленно вербовал сторонников, записав в их число профессора С. Хука, еще в 1943 г. выпустившего исследование "Герой в истории", и приписал своему коллеге мнение, что на ход событий "великие люди могут оказать решающее воздействие". Между тем в упомянутой книге С. Хук применительно к политической системе США утверждал противоположное: место великим только "в пантеоне мысли, идеи, социальной деятельности, научных достижений и изобразительного искусства"91.

Однако годы президентства Кеннеди дали основание предполагать, что Америке нужен "сильный человек".

По всей вероятности, осознание именно этого обстоятельства побудило Теодора Соренсена, одного из влиятельнейших идейных душеприказчиков покойных президента и сенатора, в конце 1969 г. дать развернутое объяснение идеям Кеннеди применительно к нашим дням. Основательность повода для Соренсена, чтобы высказаться, сомнений не вызывала: на выборах 1970 г. он баллотируется в сенат от организации демократической партии штата Нью-Йорк, то есть пытается надеть башмаки, которых Роберт Кеннеди не износил. "Джон и Роберт Кеннеди, - уверяет кандидат в сенаторы, - самой своей жизнью доказали, что индивидуум может схватиться с силами, которые считаются укоренившимися, установившимися нравами и обычаями, и изменить их. Но они ушли в небытие. Ныне молодежь и угнетенные, естественно, скептически настроены в отношении того, продержится ли наследие Кеннеди". Нет же, отвечает на это Соренсен своей книгой "Наследие Кеннеди", оно живо и даже способно к новому развитию. Только "теперь двигать его вперед должны другие". Что же все-таки двигать? Соренсен объясняет: нужно "реконструировать наше общество" на путях, намеченных братьями Кеннеди. "Оба они решительно возражали, когда их квалифицировали либералами. Суть наследия Кеннеди - повести страну и ее политическую мысль дальше традиционного либерализма... Они верили в нововведения, реформы, эксперименты и мирную революцию против статус-кво". Все это, возможно осуществить только претворением в жизнь доктрины сильной президентской власти, введя в дело "как писаные, так и неписаные прерогативы президентства". Именно так действовал Дж. Кеннеди в 1961 - 1963 гг., а "в 1968 г. Роберт Кеннеди отличался от многих либералов (антагонизированных президентством Джонсона) тем, что продолжал подчеркивать необходимость руководства на этом посту".

В заключение Соренсен написал: "Ныне в нашей стране больше людей, чем когда-либо раньше, находятся в гневе и отчаянии, в то время как неслыханное раньше количество людей наслаждается всеми благами жизни. Некоторые винят творца, но Джон Кеннеди напоминал нам: "Здесь, на Земле, дело бога, в сущности, в наших руках". Это уже отчасти мистика, вызванная личным желанием автора явиться свидетелем торжества "кеннедизма". Оно и понятно: Т. Соренсен признался, что "для меня наследие обоих Кеннеди - сумма самых важных идей нашего времени"92. Если уж говорить о "наследии Кеннеди", то вопрос сводится к тому, что окажется сильнее: концепция так называемого "вильсонизма" (сильного президента) или теории, развиваемые Фулбрайтом, который высказывался за "взаимодействие многих умов, ни один из которых не является великим". Иначе говоря, торжество или падение "кеннедизма" в США зависит не только от самих США, а и от развития всего мира. Ответ даст в целом не столько американская, сколько всемирная история.

Примечания

1. См. Н. Н. Яковлев. Как Кеннеди стал президентом - "Вопросы истории", 1967, NN 3 - 5.

2. М. Decter. Kennedism. "Commentary", January 1970, p. 27.

3. J. Bishop. The Day Kennedy Was Shot. N. Y. 1968, pp. 651, 653.

4. E. Linn. The Untold Story of Jack Rubi. "Saturday Evening Post" August 1 1964, p. 26.

5. W. Manchester. The Death of a President. N. Y. 1967, p. 634.

6. J. Josten. Oswald, Assassin or Fall Guy? N. Y. 1964, p. 119.

7. "Report of the President's Commission on the Assassination of President Kennedy". N. Y. 1964, pp. 39, 42.

8. Важнейшие материалы, касающиеся различных версий об убийстве президента Кеннеди, печатались в русском переводе в еженедельнике "За рубежом" и в других органах печати. Таковы, например: Т. Бьюкенен. Заговор остается нераскрытым. "За рубежом", 1964, N 45; "Кто же все-таки убил Кеннеди?". "За рубежом", 1966, N 26; Ф. Кук. В стороне от истины. Там же, N 32; "Погребенная тайна Далласа". Там же, N 34; Д. Бизиаш. Заговорил "неудобный свидетель". "За рубежом", 1968, N 26; И. Йостен. Самое темное дело ЦРУ. "Литературная газета", 18.IX.1968; "Если ты убьешь Кеннеди". "Комсомольская правда", 28.IX.1968, и множество других. В 1969 г. в русском переводе издана книга У. Манчестера "Убийство президента Кеннеди".

9. Т. Buchanan. Who Killed Kennedy. N. Y. 1964.

10. G. Ford. Portrait of the Assassin. N. Y. 1965, pp. 491 - 492, 13 - 14, 20.

11. E. Epstein. Inquest. N. Y. 1966, pp. 54 - 55, 34, 25.

12. Ф. Кук. Указ. соч., стр. 27.

13. R. Popkin. The Second Oswald. L. 1967, pp. 66 - 67.

14. М. Lane. Rush to Judgement. N. Y. 1966, pp. 91 - 92, 395, 398.

15. "Truth about Kennedy Assassination". "United States News and World Report", October 10, 1966, pp. 47, 63.

16. Ibid., November 14, 1966, p. 81.

17. "A Letter from Jail by Jack Rubi". "Ramparts", February 1967, pp. 20 - 21.

18. "Playboy", February 1967, pp. 56, 48, 63, 68, 66.

19. R. Lewis, L. Schiller. The Scavengers and Critics of the Warren Report. N. Y. 1967, pp. 48, 53, 120.

20. "Look", July 10, 1966, p. 66.

21. R. Lewis, L. Schiller. Op. cit., pp. 49 - 50.

22. W. Manchester. Portrait of a President: John F. Kennedy in Profile. Boston. 1962.

23. "William Manchester's Own Story". "Look", April 4, 1967, p. 68.

24. V. Lasky. Robert F Kennedy. The Myth and the Man. N. Y. 1968, pp. 359 - 360.

25. J. Cory. The Manchester Affair. N. Y. 1967, p. 19.

26. J. Bishop. Op. cit, p. XV.

27. W. Manchester. The Death of a President, p. XI.

28. R. Lewis, L. Schiller. Op. cit., p. 18.

29. "Time", May 24, 1968, p. 10.

30. "Nation", June 15, 1966, p. 7.

31. R. Kennedy. To Seek a Newer World. N. Y. 1968, pp. 232 - 233.

32. M. Laing. Robert Kennedy. L. 1968, pp. 83 - 86.

33. "United States News and World Report", May 6, 1968, p. 50.

34. V. Lasky. Op. cit., p. 93.

35. К. Молленгоф. Пентагон. М. 1969, стр. 111 - 115.

36. D. Ross. Robert F. Kennedy: Apostole of Change. N. Y. 1968, p. 213.

37. "United States News and World Report", June 3, 1968, p. 16.

38. V. Lasky. Op. cit., p. 356.

39. "Esquire", March 1963, p. 78.

40. "Look", April 16, 1968, p. 78.

41. D. Ross. Op. cit.. p. 7.

42. V. Lasky. Op. cit., p. 291.

43. "Time", June 14, 1968, p. 13.

44. N. Thimmisch and W. Johnson. RFK at 40. Boston. 1965, p. 22.

45. T. White. The Making of the President 1968. N. Y. 1969, pp. 151, 155.

46. N. Tkimmisch, W. Johnson. R, F. K. at 40. Boston. 1965, p. 26.

47. E. Goldman. The Tragedy of Lyndon Johnson. N. Y. 1969, pp. 79 199 - 200.

48. См. W. Nicholas. Bobby Kennedy... N. Y. 1967.

49. D. Ross. Robert F. Kennedy: Apostole of Change. N. Y. 1968, p. 28.

50. "J. F. Stone's bi-Weekly". October 19, 1964.

51. "United States News and World Report", May 6, 1968, p. 53.

52. M. Laing. Robert Kennedy. L. 1968, pp. 124, 218 - 219.

53. V. Lasky. Robert F. Kennedy. The Myth and the Man. N. Y. 1968, pp. 21 - 22.

54. R. Kennedy. The Pursuit of Justice. N. Y. 1967, pp. 110, 129 - 130.

55. "Ramparts", February 1967, p. 16.

56. R. Kennedy. Just Friends and Brave Enemies. N. Y. 1962, p. 10.

57. M. Laing. Op. cit., p. 222.

58. J. Newfield. Robert Kennedy. A Memoir. N. Y. 1969, p. 181.

59. E. Goldman. Op. cit., p. 19.

60. T. White. The Making of the President 1968. N. Y. 1969, p. 74.

61. D. Rоss. Op. cil, pp. 313, 251, 379, 432, 352, 397, 336, 32, 352, 24.

62. White. Op. cit., p. 152.

63. V. Lasky. Op. cit., p. 22.

64. R. Kennedy. To Seek a Newer World. N. Y. 1968, pp. 76, 144 - 145, 160, 102, 167, 186, 168, 229, 232 - 233.

65. T. White. Op. cit., pp. 172. 179, 174.

66. "Time", June 14, 1968, p. 14.

67. "The New York Times", 6.VI.1968.

68. "Life", June 23, 1968, pp. 33, 22.

69. D. Halberstam. The Unfinished Odyssea of Robert Kennedy. N. Y. 1969; Y. Witcover. 85 Days - the Last Campaign of Robert Kennedy. N. Y. 1969; J. Newfield. Op. cit.

70. T. Sorensen. The Kennedy Legacy. N. Y. 1969, pp. 257, 264, 261.

71. V. Lasky. Op. cit., pp. 12 - 13.

72. "Литературная газета", 17.VI.1968.

73. J. Kirkwood. So Here You Are, Cley Show. "Esquire", December, 1968, p. 221.

74. P. Flammonde. The Kennedy Conspiracy. An Uncommissioned Report on the Jim Garrison Investigaton. N. Y. 1969, pp. 5 - 7.

75. R. Jaraes, J. Wardlaw. Plot or Politics? New Orleans. 1967, p. 30.

76. "Playboy", October, 1967, pp. 56, 58, 73, 75.

77. P. Flammonde. Op. cit., p. 269.

78. "Ramparts", January, 1968.

79. P. Flammonde. Op. cit., p. 277.

80. "The New York Times", 12.VII.1968.

81. P. Flammolde. Op. cit., pp. 277 - 281.

82. "Time", February 14, 1969, p. 31.

83. "Time", March 14, 1969, p. 27.

84. "Nation", March 17, 1969, p. 324.

85. "The New York Times Magazine", April 20, 1969, pp. 30, 117, 120.

86. "International Herald Tribune", 10.X.1969.

87. "Time", March 17, 1969, p. 17.

88. "Time", May 30, 1969, p. 19.

89. A. SchIesinger. The Politics of Hope. Boston. 1962, pp. 6, 21.

90. Ibid., pp. 23, 24, 33.

91. S. Hook. The Hero in History. Boston. 1960, p. 237.

92. T. Sorensen. Op. cit., pp. 276, 265, 269, 395.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Урсу Д. П. Бенинский политик Матье Кереку
      By Saygo
      Урсу Д. П. Бенинский политик Матье Кереку // Вопросы истории. - 2016. - № 11. - С. 108-124.
      В публикации на основе широкого круга исторических источников рассматривается жизнь и деятельность выдающегося политического лидера Бенина Матье Кереку (1933—2015), который сделал попытку построить марксистское государство в сердце Западной Африки. Статья содержит подробный анализ причин провала Кереку на пути некапиталистического развития, а также его выбора в пользу подлинной демократии, гражданских свобод и рыночного хозяйства.
      В 1933 г. на севере французской колонии Дагомея в Западной Африке родился мальчик, которому суждено было сыграть особую роль в истории своей страны. Семья Кереку принадлежала к малочисленной народности сомба, христиан по вероисповеданию, при мусульманском большинстве на данной территории1. Мальчика крестили и нарекли Матье в честь святого пророка Матвея. Биография Кереку богата необычными приключениями, примерами гуманности и благоразумия, резкими переменами идейных ориентиров. Он трижды входил в президентский дворец, три раза начинал жизнь с чистого листа. Сначала в качестве военного адъютанта действующего президента, проще говоря, слуги в военном мундире. Второй раз Кереку в чине майора с автоматчиками за спиной ворвался во дворец, узурпировав власть на многие годы. Под его руководством Дагомея стала на путь строительства социализма на основе марксистско-ленинской теории. В третий раз Кереку вошел в тот же дворец под звуки торжественных фанфар как свободно избранный народом президент и два срока (10 лет) восстанавливал частную собственность и плюралистическую демократию2.
      В общественном сознании африканцев образ Кереку амбивалентен — он обладает как сакральными, небесными, так и земными символами. Мальчик Мат родился под знаками двух начал — христианского и языческого, автохтонного. Последнее означало, что семья принадлежала к тотему Хамелеон. «Позади каждого человека — его тотем», — говорят африканцы. Это означает, что сначала появились зооморфные предки и только много времени спустя их потомки приобрели образ человеческий. «Тотем позволяет в архаичном мировоззрении связать данный человеческий коллектив с территорией проживания, прошлое с настоящим, культурное и социальное — с природой»3. В африканской мифологии Хамелеон олицетворяет собой не только изменчивость, но и выдержку, неторопливость, мудрость. С юности Кереку следовал правилу короля Акабы, третьего по счету правителя Бенина: «Медленно и тихо хамелеон поднимается на вершину баобаба». Здесь, где благодаря культу вуду так сильна вера в мистику и колдовство, тотем Хамелеона значил очень многое.
      Столь же полным скрытых смыслов было имя Матвей. Библейский Матвей, будучи сборщиком налогов, не только решительно последовал за Христом, но до конца жизни проповедовал неверующим слово Божие. Он написал первое евангелие, где утверждал, что Иисус есть подлинный Мессия. Перед концом жизни он стал первосвященником эфиопской церкви, что связало его с Африкой4. Святой Матвей, небесный покровитель, и его земной архетип Хамелеон подсказывали Кереку линию поведения в жизненных ситуациях — решительность при максимальной осторожности, готовность к компромиссу при встрече с непреодолимыми препятствиями.
      Ни о семье Кереку, ни о его ранних годах жизни нет достоверных сведений. Можно предположить, что семья была бедной и многочисленной, как все другие в деревне. В детстве мальчик пас коз на склонах окружающих холмов. Затем отец решил, что хотя бы один из его отпрысков достоин лучшей доли и должен получить образование. Матье был привезен в Натитингу, центр провинции Атакора, и отдан в школу, где директором был педагог Юбер Кутуку Мага, также сомба по происхождению. Позже он станет первым президентом независимой Дагомеи. Учился мальчик отлично, поражая окружающих находчивостью, быстротой реакции и, в то же время, рассудительностью в принятии решений.
      Понимая, что окончание школы не гарантирует юноше продвижение в жизни, его покровитель Мага посоветовал связать свою жизнь с армией. Или, возможно, Кереку увлекла офицерская карьера по примеру двоюродного брата Мориса Куандете, который, приезжая домой, щеголял в новеньком мундире курсанта французской офицерской школы. В 14 лет Мат сбежал из школы и пристал в качестве «сына полка» к дагомейской роте, дислоцированной в г. Кати (ныне Мали). Затем он вместе с частью был переведен в г. Сен-Луи (Сенегал), а завершил свое образование, общее и военное, во французских училищах в Фрежюсе и Сан-Рафаэлло. Получив звание капрала в 1954 г. и младшего лейтенанта в сентябре 1960 г., он около года служил во французской армии.
      После возвращения на родину в августе 1961 г. Кереку был назначен адъютантом президента республики, бывшего директора школы Маги. Так впервые он вошел в пышное здание бывшего губернатора колонии, а теперь президента, и познакомился с закулисной стороной дагомейской политической жизни. То, что он увидел и узнал, его сильно огорчило — не такой он представлял свою, теперь уже независимую, родину. Нищета и неграмотность — внизу, казнокрадство, мелкие страсти, злые сплетни — наверху. Страна была разделена на три региона, где доминировали три почти равные по силе политические группировки с тремя лидерами. Север представлял Мага, юго-восток — Суру Миган Апити, а центр и юго-восток — Жюстен Ахомадегбе. Логика борьбы заставляла их играть на политическом поле «двое против одного».
      На президентских и парламентских выборах в декабре 1960 г. победил список Дагомейской партии единства (ПДЮ), лидерами которой были Мага и Апити, набравшие более 2/3 голосов избирателей. Партия Ахомадегбе — Дагомейский демократический союз (ЮДД) — оказалась в оппозиции, а вскоре и вовсе была запрещена. Летом следующего года был принят 4-летний план развития страны. Выступая с его обоснованием в парламенте, Мага назвал сумму в 30 млрд фр. будущих капиталовложений, причем 50% из них должны были пойти на сельское хозяйство, 30% на инфраструктуру и 20% на образование и здравоохранение. Предполагалось, что финансирование плана пойдет, главным образом, из внешних источников. Намерение правящей партии, продолжал далее президент, — построить в Дагомее динамичный социализм, позволяющий рационализировать систему производства и обращения для того, чтобы обеспечить справедливое распределение богатств на благо народа»5.
      О том, что в правительстве Дагомеи есть сторонники социалистического выбора, стало известно в Москве. Дипломатические отношения между Дагомеей и СССР были установлены 4 ноября 1962 г. как результат визита Апити в Москву.
      Радужным планам построения «африканского социализма» при сотрудничестве с социалистическими странами, но за деньги капиталистов, не суждено было сбыться. В Дагомее росла нищета, пошли вверх цены на товары и продукты первой необходимости. Государственный долг приближался к астрономической сумме в 1 млрд франков. Падение производства экспортных культур правительство пыталось компенсировать сокращением государственных расходов. Были увеличены прямые и косвенные налоги, сокращена зарплата служащим, заморожены выплаты другим категориям работников. На требования профсоюзов власти ответили репрессиями, во время демонстраций несколько человек были убиты. В такой накаленной обстановке командующий армией полковник Кристоф Согло совершил переворот и взял власть в свои руки.
      Президент Мага потерял свой пост, и вместе с ним из президентского дворца выдворили его адъютанта лейтенанта Кереку. Последний был переведен в войска на незначительный пост командира взвода. Снова началась казарменная жизнь, но вывод из случившегося он сделал: командующий войсками, нарушив конституцию, присягу и устав, изгнал с его поста демократически избранного президента. Этот акт станет дурным примером для других амбициозных офицеров, которые в будущем повторят путь Согло. Для себя Кереку решил идти на подобный шаг лишь в случае крайней необходимости.
      Правление полковника Согло, вскоре ставшего генералом, длилось чуть больше четырех лет, с 28 октября 1963 до 17 декабря 1967 года. Как и Мага, его бывший патрон, Кереку находился в оппозиции к военному режиму. Он был недоволен, прежде всего, кадровой политикой в армии, так как офицеры-северяне не продвигались по службе. Кроме того, их было ничтожно мало — всего 16 на 74 южан6. Такая диспропорция нарушала хрупкое равновесие между регионами, которое пыталось наладить Согло, вела к дискриминации выходцев из северных провинций — Атакоры и Боргу. Кроме того, Кереку был недоволен не всегда тактичным поведением иностранных военных инструкторов (в Дагомее находились военные миссии Франции, Китая, Израиля)7. Против военного сотрудничества с Израилем резко выступали офицеры-мусульмане, все уроженцы двух северных провинций. Кроме того, офицеры-патриоты возмущались тем, что в армии низкая дисциплина, мало военных занятий, редко проводятся маневры. Офицеры страдали от безделья и скуки. Строго говоря, да- гомейская армия не предназначалась для защиты страны от внешнего врага; ее скрытой функцией было — служить сверхполицией на случай народных восстаний. Однако в силу ряда причин именно вооруженные силы превратились в главный фактор нестабильности.
      Во-первых, офицеры получали высокое жалование и считали себя особой кастой. Многие из них питали непомерные личные амбиции. Во-вторых, казармы, как правило, располагались в крупных городах — Котону, Порто-Ново, Виде, Параку, где солдаты и офицеры тесно общались с местным населением. Там они подвергались быстрой политизации со стороны различных радикальных организаций8. В-третьих, подготовка и переподготовка офицерского корпуса за границей, главным образом во Франции, приводила к тому, что дагомейцы нередко воспринимали радикальные взгляды и становились адептами левых групп и сект. Да и в самой Дагомее они могли встретить таких агитаторов — просоветских, прокитайских, проалбанских марксистов, анархистов и т.д. Это были французские специалисты по линии международного сотрудничества: на 1960 г. их насчитывалось полтысячи человек. К 1965 г. их число сократилось до 246 чел. вследствие отъезда врачей и среднего медицинского персонала. Зато увеличилось количество преподавателей (до 141 чел.), а именно они были наиболее политически активными9. Неудивительно, поэтому, что студенты университета и старшеклассники всегда первыми шли на митинги, демонстрации, начинали забастовки. Общение с гражданской молодежью, таким образом, также повышало политическую активность офицеров. Не последнюю роль в радикализации дагомейского общества в целом и молодежи в частности сыграла советская радиопропаганда на Африку.
      Между тем, военный режим генерала Согло близился к своему бесславному концу. Президент взял кредиты во Франции, ФРГ, Швейцарии, Италии, у международных финансовых учреждений и разных фондов на миллиардные суммы. Всего к концу 1964 г. общий долг Дагомеи зарубежным кредиторам достиг 6,5 млрд фр. и продолжал расти10. Уже в конце 1966 г. министр финансов Нисефор Согло (однофамилец главы государства) в газетном интервью признал: «Финансовое состояние страны критическое, даже катастрофическое»11.
      В середине декабря 1967 г. ситуация в Дагомее накалилась до предела. В стране была объявлена всеобщая забастовка, профсоюзы требовали сокращения налогов и улучшения продовольственного снабжения при снижении цен. Когда 16—17 декабря в столице шли непрерывные совещания высших чинов армии, капитан Кереку с группой младших офицеров и ротой парашютистов захватил виллы четырех высших офицеров, сторонников Согло. На следующий день по радио выступил главарь путчистов майор Куандете и объявил о свержении президента и роспуске правительства. Вскоре в победившей хунте произошли перестановки: президентом стал полковник Альфонс Аллей, а Куандете — главой правительства12. Рядом с премьером часто можно было видеть капитана Кереку, который стал председателем Военного комитета бдительности, впрочем, без особых возможностей контроля за правительством. Был создан чрезвычайный военный трибунал, прошла чистка чиновников-коррупционеров. Однако режим строгой экономии расхода государственного бюджета вызывал массовое недовольство. Началась проверка трудовой дисциплины — патрули следили за своевременным выходом госслужащих на работу. Нарушителей или штрафовали или подвергали 10-дневному аресту, а злостных — увольняли13. Однако напряженность в стране не спадала.
      Находясь в безвыходном положении, военная хунта летом 1968 г. решила самораспуститься и передать власть гражданскому президенту. Выбор пал на бывшего министра иностранных дел Зинсу. Ему удалось усидеть в высоком кресле лишь полтора года. В конце 1969 г. его свергла новая хунта во главе с неугомонным Куандете. Первым делом узурпатор расправился со своим недавним соперником — Аллей был осужден военным трибуналом на 10 лет заключения, но через два месяца амнистирован и назначен на высокий пост в Министерстве обороны. Подобного издевательства над правосудием трудно было себе представить, неудивительно, что Дагомея заслужила обидное название «больного человека Африка». Стало ясно, что практика военных переворотов и «чрезвычайки» изжила себя. Военные у власти показали себя плохими менеджерами; не обладая ни специальными знаниями, ни соответствующим опытом, они превращались в марионеток своих гражданских помощников и советников. Международные кредиторы требовали стабилизации политической обстановки и рационального использования получаемых займов. Местные профсоюзы бунтовали, протестуя против роста цен и налогов.
      Хунта, пребывая в полной политической изоляции, нашла оригинальную формулу перехода к гражданскому правлению — создание президентской коллегии из трех наиболее авторитетных политиков — Мага, Апити, Ахомадегбе — каждый из которых правил бы страной в течение двух лет. Первым оказался Мага, и ему 4 мая 1970 г. была передана вся полнота власти, так как он исполнял одновременно функции главы государства и правительства14. Одним из первых декретов нового президента был арест и отдача под суд «хронического заговорщика» Куандете; он был осужден на 20 лет заключения. Другие меры касались нормализации экономической жизни Дагомеи. Был уменьшен с 25% до 5% налог на зарплату госслужащих, наполовину сокращен налог на пенсионеров, а также на крестьян15. Ситуация в стране на некоторое время нормализовалась.
      Все эти драматические события происходили без участия капитана Кереку, который два года (1968—1970) находился на курсах штабных офицеров во Франции. Здесь было не менее интересно, чем на родине: в мае 1968 г. страну потрясли студенческие волнения в Сорбонне. Франция стояла на пороге гражданской войны — левые активисты атаковали как правительство генерала Ш. де Голля, так и коммунистическую партию. Кереку внимательно следил за событиями; не исключено, что он общался с молодыми офицерами, носителями левых взглядов. В скором времени все увиденное, прочитанное и услышанное во Франции послужит Кереку материалом для разработки программы переустройства родной страны.
      После возвращения в Дагомею Кереку получцл звание майора и был назначен командиром элитного десантного батальона, расквартированного в г. Вида, а с июля 1970 г. — еще и заместителем командующего сухопутными войсками. Страна, между тем, продолжала бунтовать при странном политическом режиме, названным «трехголовым чудовищем». Экономическое положение оставалось тяжелым, но не катастрофическим. Проведя положенные два года у кормила государства, Мага в мае 1972 г. благополучно передал власть очередному президенту Ахомадегбе. Впрочем, в печати появились сообщения о коррупции министра финансов, но наружу не выплыло ничего особенного. Кризиса в стране не было, тем более неожиданным прозвучало по радио Котону в три часа пополудни 26 октября 1972 г. выступление майора Кереку. Он сообщит, что власть в Дагомее переходит в руки армии. «Вооруженные силы отобрали назад то, что им принадлежало», — сказал он. Президентская коллегия, этот «настоящий монстр, раздирается внутренней борьбой, авторитет государства исчез». В заключении своей речи Кереку зачитал состав нового правительства — в него вошли 4 майора, 7 капитанов и один унтер-офицер16.
      Первые решения новой хунты были продиктованы обстановкой, направлены на укрепление собственной власти и недопущение контрпереворота. Кереку, объявивший себя президентом и главой правительства, а также министром обороны и плана, вскоре заявил, что армия не делает политики; она занята лишь экономическим и социальным восстановлением страны. В правительственном вестнике печатались первые декреты: о составе нового правительства, задержании сановников прежнего режима (бывшие президенты Мага, Апити и Ахомадегбе без суда сидели в тюрьме до 1981 г.), о посылке комиссаров во все провинции. Из армии были удалены соперники Кереку — полковники Аллей и де Суза, майоры Хашеме, Сумару, Родригес и Джонсон17. В начале следующего года Аллей и Хашеме, а также 10 военных и гражданских лиц (среди них и французы) были арестованы за попытку переворота18.
      Первые два года Кереку уделил наведению в стране элементарного порядка и одновременно поиску социально-политической модели на перспективу. Концентрация власти в его руках сопровождалась удалениемчиз состава руководящей верхушки несогласных, потенциальных соперников и левых экстремистов. Первым потерял свой пост министра капитан Н. Бехетон, прослывший марксистом и не скрывавший своих просоветских взглядов. За полтора года состав правительства менялся трижды, но свои посты сохраняла тройка левых радикалов из лагеря в Виде — майор Мишель Алладайе (министр иностранных дел), капитан Жанвье Асогба (министр гражданской службы) и капитан Мишель Аикпе (министр внутренних дел и безопасности). Первым ушел Асогба: в январе 1975 г. он поднял мятеж, был разбит и осужден, а летом того же года при невыясненных обстоятельствах погиб Аикпе. Долгое время в кабинете министров вторым лицом пребывал майор Бартелеми Оуэнс, министр юстиции, сторонник консервативной линии.
      Поначалу казалось, что кроме националистической фразеологии, новая хунта не сможет предложить ничего нового и, в конце концов, будет сметена очередным дворцовым переворотом. Однако в закрытых кабинетах президентского дворца шел напряженный поиск социальной и политической модели на перспективу, сталкивались различные идеологические направления, рассматривались разные варианты развития страны. Персональный состав этого мозгового центра известен лишь приблизительно, но ясно одно — организатором и вдохновителем его был сам президент.
      Наконец, 30 ноября 1974 г., Кереку закончил подготовительный этап и выступил на исторической площади Гохо в Абомее с программной речью, всколыхнувшей всю страну. Президент объявил о социалистическом выборе дальнейшего развития и добавил: «Философским фундаментом и путеводным ориентиром нашей революции является марксизм-ленинизм»19.
      Подобный выбор многими в Бенине был принят с восторгом. Для подобной эйфории показательно мнение министра труда, лейтенанта Адольфа Биау, высказанное на международном профсоюзном форуме. Он раскритиковал пессимистический взгляд на возможность построения социализма в Африке: «... Наш континент богат, особенно сырьевыми материалами. Мы должны отбросить мысль, что Африка бедна, наша задача состоит в воспитании ради развития; эту цель мы можем достичь, лишь уничтожив колониальные и постколониальные структуры, которые сохраняются в наших странах... Этого можно добиться изменением менталитета. Поэтому моя страна желает создать нового гражданина, свободного от комплексов и от всех поверхностных атрибутов..., чтобы вести политику самообеспечения»20.
      Уже в декабре 1974 г. последовали указы о национализации некоторых секторов экономики: страхового дела, обеспечения нефтепродуктами. Была установлена монополия государства на транзит товаров через территорию страны. На всех предприятиях создавались комитеты защиты революции. В интервью бенинской газете во вторую годовщину провозглашения социалистического выбора Кереку заявил, что главная причина отсталости страны — контроль всех жизненных секторов со стороны иностранного монополистического капитала и международного империализма. «Что сделано?», — спросил президент и ответил: «Сейчас государство обеспечивает импорт-экспорт товаров широкого потребления, в частности, госкомпания Сонакон осуществляет монополию на ввоз, хранение, транспортировку и продажу нефтепродуктов. В финансовом секторе государство приняло на себя банковские институты и страховые общества. Под контроль государства перешли электро и водоснабжение по всей стране. Кроме того, установлена государственная монополия на реэкспорт продовольственных товаров — риса, сахара, зерна, сгущенного молока»21.
      Следует, однако, учитывать, что экономика Бенина в течение всего революционного процесса оставалась многоукладной. Повышать удельный вес государственного сектора становилось все труднее из-за сопротивления прежних собственников, которых нередко поддерживали профсоюзы, и нехватки капиталов для выплаты компенсаций. В пик огосударствления госпредприятия давали лишь около 31% производимой в стране промышленной и сельскохозяйственной продукции.
      Строгие меры экономии поначалу дали положительный результат. Дефицит бюджета стал медленно уменьшаться: в 1971 г. он составлял 1,7 млрд фр., в 1972 — 845 млн, в 1973 — 1,6 млрд, в 1974 — 741 млн франков22. Темпы экономического роста, однако, отставали от прироста населения. Так что для экономического состояния НРБ в эти годы вполне подходит слово стагнация.
      Как и требует социалистическое хозяйство, власти внедряли плановость на всех уровнях производства — от сельскохозяйственного кооператива и артели ремесленников, завода, фабрики, фирмы до всего государственного механизма. Первый Госплан был сверстан на 3-летний период.
      Кроме того формировалась новая вертикаль власти. Создавались революционные советы снизу доверху; высший совет получил название Национального совета революции (НРС), который стал играть роль предпарламента. В апреля 1974 г. был принят декрет о создании революционных советов в провинциях, округах, городах и местных коммунах23.
      Одним из этапных событий бенинской революции стало создание новой партии. Партия народной революции Бенина (ПНРБ) была создана 30 ноября 1975 г. волевым методом, по корпоративному принципу подбора членов в различных общественных организациях и группах населения и по произвольно выбранной квоте. В мае следующего года ПНРБ приняла программный документ «Заявление о генеральной линии партии и этапах бенинской революции»24. В кратком предисловии были названы деятели, которые, по мнению бенинцев, положили основы революционной борьбы трудящихся масс. Это — Маркс, Ленин, Сталин, Мао Цзэдун и Хо Ши Мин. Пленум ЦК образовал конституционную комиссию, которая подготовила проект основного закона для обсуждения; в него внесли 115 поправок25.
      После создания ПНРБ президент Кереку в предновогоднем обращении определил три главные задачи: «объединить наше сознание на базе нашей марксистко-ленинской идеологии»; «производить, чтобы обеспечить себя и создать резервы»; «революционизировать все наши государственные институты». Он дал подробный перечень заданий партии и государственной власти на новый 1976 год. Каждая крестьянская семья должна выращивать две продовольственные культуры и одну — на экспорт или для нужд местной промышленности. Каждое учебное заведение обязано выращивать сельскохозяйственные продукты в таком количестве, чтобы в конце учебного года покрыть не менее 20% бюджетных расходов на свое содержание. Каждое предприятие и государственное учреждение, каждый воинский гарнизон должны иметь земельный участок или ферму и их обрабатывать. Кереку объявил также о мерах по улучшению жизни трудящихся: зарплата в государственных и смешанных предприятиях увеличивалась на 14%; кроме того планировалось выдать половину замороженных в январе 1973 г. авансов. Задача на 1977 г. была еще более трудной — удвоить производство, превратить Бенин в национальную строительную площадку, распространить на все слои населения революционное и патриотическое воспитание. По примеру Китая и Кубы вводилась обязательная трудовая повинность. Госслужащие должны были посылаться на низовую социальную практику на два-три месяца в одну из 300 сельских коммун изучать проблемы производства, воспитывать крестьян и т.п. Несколько позже была введена обязательная гражданская служба молодежи продолжительностью 12 месяцев26. О результативности подобных мер, впрочем, нигде не сообщалось.
      В январе 1977 г. нормальный ход законотворчества и строительства партии и государства внезапно был прерван нападением вооруженных наемников, прибывших рано утром на транспортном самолете и захвативших аэропорт Котону. Как установила позже специальная миссия Совета Безопасности ООН, общее количество нападавших превышало сто человек, среди них преобладали европейцы, но были также африканцы. Захватив автотранспорт, они тремя группами двинулись в город и атаковали президентский дворец с целью убийства Кереку и захвата власти. Однако в 150—200 м от дворца они были встречены плотным огнем сил безопасности. Поняв, что дело обречено на провал, они в панике вернулись на аэродром и улетели в неизвестном направлении. Вся операция длилась не более трех часов27.
      Победа над наемниками радикализировала революционный процесс и подняла политический авторитет ПНРБ и ее лидера. В условиях народного одобрения Кереку провел через предпарламент новую конституцию страны. В ее преамбуле говорилось: «Великое революционное движение национального освобождения, начатое 26 октября 1972 г., привело к победе... В ходе гармоничного развития исторического процесса достигнуты важные завоевания, которые позволят неуклонно вести наш народ к решающим победам во всех областях». Главная цель движения — построение нового, социалистического общества28.
      Революция стоит чего-нибудь лишь тогда, когда успешно отражает наступление врагов, внутренних и внешних. Этот афоризм вполне применим и к перипетиям бенинской революции. Проблема защиты нового строя остро стояла все время правления Кереку с 1972 по 1991 год. В его выступлениях, собранных в отдельную книгу «По пути строительства социализма» он назвал всех врагов страны. Особую ненависть Кереку вызывали «вчерашние военные — местные слуги кровавого империализма», а также феодалы, под которыми он понимал старейшин, вождей, сельских богатеев, знахарей и колдунов. Феодалы на селе, говорил он, «берут штурмом местные ревкомы, избираются делегатами и даже мэрами. Местные революционные власти почти полностью парализованы реакционными силами феодалов. Революция на деле не проникла в деревенскую массу... Под влиянием феодалов находятся представители старых партий, вся неоколониальная интеллигенция и часть молодых интеллектуалов, играющих под прогрессистов»29.
      Самыми опасными врагами Кереку, однако, считал молодых левых радикалов и латентных путчистов в своей армии. Уже в 1974 г. в Дагомее появилось несколько молодежных организаций, выдвинувших лозунги левее, чем Кереку.
      Самой опасной среди левых групп оказалась подпольная Коммунистическая партия Дагомеи (КПД), выросшая из небольшого кружка под историческим названием Союз коммунистов. Это была сталинистская, проалбанская организация, считавшая Кереку карикатурой на марксиста-ленинца.
      Что касается военных заговорщиков, то три наиболее опасные попытки свалить Кереку закончились провалом. Тюрьмы Бенина, впрочем, пополнялись не только за счет заговорщиков в мундирах, но, главным образом, молодежью за принадлежность к запрещенной КПД. Возникла парадоксальная ситуация: марксисты и ленинцы преследовали коммунистов, причем власть в стране находилась в руках социалистов. Из-за такой путаницы «Манифест Коммунистической партии» в партийной прессе не распространялся.
      В своих выступлениях Кереку постоянно возвращался к вопросам идеологического воспитания как широких народных масс, так и подрастающего поколения. Красной нитью его выступлений проходила мысль — создать человека нового типа: патриота, революционера, трудолюбивого работника, готового служить народу и революции. В средней школе было введено изучение трех классических работ по обществоведению — Ж. Ж. Руссо «Об общественном договоре», «Немецкой идеологии» К. Маркса и Ф. Энгельса и «О государстве» В. В. Ленина30.
      К 1985 г. восходящая линия бенинской революции завершилась. Об этом свидетельствовали два события — майские выступления студентов и решения II съезда ПНРБ, принятые в ноябре. Перед этим, в 1984 г., Кереку был переизбран парламентом на второй 3-летний срок президентом и назначил новое правительство. 10 апреля 1985 г. правительство отменило обязательное трудоустройство выпускников университета и профтехнических училищ, что означало появление тысяч дипломированных безработных. Диплом, бывший прежде входным билетом в социальный лифт, превратился в пустую бумажку. Отпала мощная мотивировка молодежи к обучению, что вызвало бурю негодования у студентов, их родителей и педагогов. 5 мая в крупных городах Бенина прошли многочисленные демонстрации протеста, в столкновении с полицией двое молодых людей погибли. Кереку принял крутые меры: два министра, ректор и проректор университета, директора школ были уволены, чтобы успокоить общественное возмущение. Также из университета отчислили 18 анархо-гошистов31.
      Большие проблемы возникли в партийном строительстве. Об этом говорилось на II съезде ПНРБ в ноябре 1985 года. Центральная тема дискуссии — создание сильной и влиятельной авангардной партии. В своем докладе Кереку осудил кампанию экономического саботажа внутренней и внешней реакции. От партийных органов он потребовал сделать выводы из событий апреля-мая, когда, по его словам, масса студентов пошла за кучкой анархистов и левых экстремистов, которыми манипулировала местная и международная реакция. Но главный упор председатель ЦК сделал на критику недостатков в партийном строительстве. «Мы создали, — признал он самокритично, — партию функционеров, а не масс». ПНРБ очень слаба количественно (сказано без цифр), распределена неравномерно по территории страны, во многих местах отсутствуют партийные ячейки. Как важнейшую задачу он назвал «...изучение марксистско-ленинской теории, великих классиков Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. В экономике следует сосредоточить основные усилия на стратегических направлениях — сельском хозяйстве, энергетике, строительстве путей сообщения».
      Говоря на съезде о тяжелом экономическом положении, Кереку не погрешил против истины. «С 1980 г. по 1987 г. НРБ переживает замедление темпов экономического роста», — так начинался отчет Бенина на 2-й Конференции ООН по наименее развитым странам. ВВП рос на 1,7% в год, при замедлении до 1,1% в 1986 г. и падении на 3,6% в 1987 году. Государственный долг, внутренний и внешний, достиг колоссальной суммы в 324 млрд франков. Кооперация сельского хозяйства полностью провалилась32.
      Внешняя политика НРБ была не более успешной, чем внутренняя. Приоритетными стали отношения с двумя странами: Франция давала деньги, СССР снабжал идеями и опытом социалистического строительства. До этого отношения между Дагомеей и СССР были на самом низком уровне. Они оживились только после провозглашения курса на строительство социализма. Первая миссия доброй воли во главе с министром иностранных дел Алладайе имела место в марте 1975 года. На секретариате ЦК КПСС регулярно обсуждались вопросы обмена с бенинскими товарищами партийными, государственными и общественными делегациями.
      Кульминационным актом советско-бенинской дружбы — и в то же время ее заключительным аккордом — стал визит в Москву президента Кереку. После многих заграничных поездок в страны Европы, Азии и Америки, после встреч с Мао, Ким Ир Сеном, Каддафи, Мобуту и Чаушеску его беседы с М. С. Горбачёвым и А. А. Громыко не были чем-то экстраординарным. Но поездка в СССР приобрела особое значение как последняя надежда на получение существенной финансовой поддержки перед лицом надвигавшейся катастрофы. Увы, надежды Кереку не оправдались. Визит состоялся с 21 по 27 ноября 1986 г. и предполагал подписание как общего заявления, так и конкретных соглашений. В Москву Кереку прибыл в трех ипостасиях — председателя партии, президента и главы правительства. В заключении визита была подписана «Декларация о дружбе и сотрудничестве между СССР и НРБ». В ней — ничего конкретного, затертые словесные штампы, характерные для такого рода дипломатических документов. В итоговом коммюнике подчеркивалось, что советская сторона «будет и впредь с учетом реальных возможностей оказывать помощь бенинскому народу». «Посильная помощь» с учетом «реальных возможностей» на обычном языке означала, что СССР финансировать бенинский социализм не будет в силу известных причин. И хотя Кереку в беседе с Громыко неосторожно сказал, что «СССР — главный партнер на пути к социализму», ничего существенного, кроме горячего одобрения, из Москвы он не привез33. Визит, вне сомнения, развеял последние иллюзии бенинцев и показал им, что СССР занят собственными делами, и рассчитывать впредь на него нельзя. Как бы в противоположность этой бесплодной поездке можно привести поведение ФРГ, которая в 1977 г. списала Бенину все долги, а на текущий 1986—1987 финансовый год обещала 38 млн марок помощи и еще 25 млн марок технического содействия34.
      Ровно через три года после посещения Москвы председателем ПНРБ в стране начался демонтаж военного социализма. В декабре 1989 г. в авторитетном журнале «Уэст Африка» была опубликована статья под красноречивым заглавием «От Берлина до Бенина». Журнал писал, что волна перемен прокатилась по всему миру, везде терпят крах государства социалистической ориентации. Режим Кереку никогда не был подлинно марксистским; это была ловко состряпанная мимикрия. В том же номере публиковался репортаж о посещении Порто-Ново. Журналист был поражен — в правительственных кабинетах пусто, потому что чиновники, не получающие жалование несколько месяцев, ежедневно отправляются на демонстрации протеста. Университет и лицеи закрыты, молодежь бунтует. В городе грязь, запустение, разруха35.
      Спустя месяц после сноса Берлинской стены и за две недели до бесславного конца Чаушеску, 7 декабря 1989 г., на заседании политбюро ЦК ПНРБ ее председатель Кереку открыто признал, что марксизм-ленинизм отброшен как ошибочный выбор. Он обещал подготовить вскоре новую демкратическую конституцию с политическим плюрализмом и гражданскими свободами. Он также высказался за освобождение всех политзаключенных и возвращение эмигрантов. Вскоре, как бы в награду за правильный поступок, Бенин получил от МВФ первый заем в 27 млн долларов36.
      Заявление Кереку было вызвано предреволюционной ситуацией в стране; она стояла на пороге гражданской войны. Армия колебалась, но все еще была готова выполнять приказы президента. Учреждения не работали, фабрики и заводы стояли, демонстрации и митинги шли ежедневно. Как выразился исследователь Дж. Джогансен, это было «революционное конструктивное сопротивление». В закрытом для печати режиме шли совещания членов правительства с авторитетными общественными деятелями. Роль главного миротворца пала на примаса католической церкви, архиепископа Изидоро да Сузу. Позже он вспоминал, что поведение Кереку в той взрывоопасной обстановке было достойно истинно верующего христианина: «Я должен сказать, что восхищаюсь Кереку не за его ошибки, творимые в течение 18-летнего правления, а за его поведение во время конца этого мрачного времени и в переходной период»37. Кереку публично признал свои грехи и покаялся в них38.
      После многочисленных встреч и переговоров было решено собрать общенациональную конференцию для решения всех злободневных и перспективных вопросов. Она состоялась с 19 по 28 февраля 1990 года. На ней были представлены 52 политические партии (КПД бойкотировала совещание), социопрофессиональные корпорации, женщины, молодежь, старейшины, представители культов — всего около 500 человек. Вел заседания архиепископ И. де Суза. По итогам совещания была отменена конституция 1977 г., создан предпарламент — Высший совет — и образовано новое правительство. Кереку остался президентом, но лишился реальной власти39.
      Прежняя Партия народной революции Бенина, насчитывавшая всего 2 тыс. членов (на 2 млн трудоспособного населения) в мае 1990 г. трансформировалась в Союз сил прогресса (ЮФП), а ее руководителем стал никому не известный адвокат Мишуди Дисуди. Тогда же был опубликован проект новой конституции, по которой Бенин становился многопартийной президентской республикой. Основной закон утвердили на референдуме в декабре того же года40.
      Новая конституция означала конец военно-марксистской диктатуры и коренным образом отличалась от предыдущей. В преамбуле с большим пафосом провозглашены принципы и ценности либеральной плюралистической демократии. Она гласит: «Мы, бенинский народ,
      — подтверждаем наше решительное неприятие любого политического режима, построенного на произволе, диктатуре, несправедливости, коррупции, взяточничестве, на регионализме, непотизме, узурпации власти и личной власти;
      — выражаем наше твердое желание защищать и охранять наше достоинство в глазах всего мира и вновь найти свое место и роль пионера демократии и защиты прав человека, которые нам некогда принадлежали;
      — торжественно провозглашаем нашу уверенность путем настоящей конституции создать государство права и плюралистической демократии, в котором основные права человека, политические свободы, достоинство человеческой личности и правосудие гарантированы, защищены и признаны в качестве необходимого условия подлинного и гарантированного развития каждого бенинца во временном, культурном и духовном измерениях;
      — подтверждаем нашу приверженность принципам демократии и прав человека, как они определены в Уставе ООН 1945 г. Всеобщей декларации прав человека 1948 г. и в Африканской хартии прав человека и народов 1981 г.».
      20 февраля 1991 г. в Бенине прошли парламентские выборы, а спустя месяц, — президентские. Главная интрига состояла в том, выдвинет ли Кереку свою кандидатуру или нет, и разрешилась буквально в последнюю минуту. С умением выжидать и спокойствием, достойным тотемного Хамелеона, он выбрал наиболее удачный момент и нанес противникам удар. Впрочем, на этот раз его хитрость ему не помогла. Он проиграл во втором туре выборов премьер-министру Согло.
      1 апреля 1991 г. Кереку передал президентские полномочия Согло и, казалось, навсегда распрощался с великолепным дворцом бывшего французского губернатора колонии. Но судьба решила иначе.
      Президент Согло через полгода после вступления в должность в обширном интервью французскому журналу рассказал подробно о плачевном состоянии экономики после «милитаро-марксизма»: государственная казна пуста, общий долг достиг астрономической суммы в 600 млрд франков. В стране появилась невиданная прежде безработица — специалистов с дипломами, их уже три тысячи, в том числе врачи и инженеры. Везде расточительство государственных средств, коррупция и контрабанда.
      Ушедший 1 апреля 1990 г. с поста президента Кереку недолго наслаждался частной жизнью. Политик до мозга костей, он вскоре вернулся в оппозицию. Дело в том, что шокотерапия Согло постоянно теряла своих либеральных сторонников и все больше людей вспоминали беззаботную жизнь в годы «бенинского социализма». Силы оппозиции составляли большинство в северных провинциях, которые и прежде оставались верны земляку. Сформировался разношерстный оппозиционный блок, обвинявший Согло в прислужничестве международному империализму и предательстве национальных интересов. И когда наступили очередные президентские выборы 1996 г., Кереку неожиданно победил.
      1 апреля 1996 г. он снова вошел в президентский дворец и стал его хозяином на 10-летний срок. Демократическое обновление общества и государства в переходный период (1989—1991) и в годы президентства Согло (1991 — 1996) дали плоды лишь в десятилетие президентства Кереку. Формировавшееся гражданское общество и новая власть смогли обеспечить устойчивое экономическое развитие страны. Давая общую характеристику бенинской экономики, аналитики Всемирного банка кратко охарактеризовали ее следующим образом: в 1990-е гг. — стагнация, начиная с 2000 г. — постоянный рост.
      Достижения Бенина на пути демократизации несомненны, но на местном уровне создание правового государства лишь усложнило ситуацию. Объявленная еще в 1993 г. децентрализация долгое время не завершалась. Последствием стала фрагментация власти и неформальная практика, правила политической игры усложнились. В бенинской деревне установился полицентризм власти и ограниченная местная автономия. Отмечается также возрастание влияния неполитических факторов — католической церкви и традиционного культа водун41.
      Что касается роли и места политических партий, то, прежде всего, бросается в глаза их численный рост; для небольшой страны в 7— 8 млн жителей их количество превзошло все разумные пределы. В первых парламентских выборах эпохи «обновления» участвовало 49 партий, но только 18 из них провели хотя бы одного депутата. Против хаотического увеличения числа политических партий, наносившего вред политике демократизации, выступил президент Кереку. По его инициативе в 2003 г. Национальное собрание приняло специальный закон. Отныне партия, желавшая легализоваться, должна была представить подписи не менее 10 членов-учредителей по каждой из 12 провинций страны. Сначала зарегистрировалось 36 партий, а на начало 2007 г. их стало уже 106. Тем не менее, определились 4 ведущие: левоцентристские — Социал-демократическая (Б. Амусу) и Союз за демократию и солидарность (Сака Лафия); и две правоцентристские — Возрождение Бенина (Розина Согло, жена бывшего президента) и Партия демократического обновления (А. Хунгбеджи). Кереку ловко, как прирожденный бонапартист, лавировал между крупными политическими партиями, опираясь то на левых, то на правых, но зигзаги в конечном счете вели его к намеченной цели. На выборах он выступал, как беспартийный. Умение Кереку перевоплощаться и менять свой внешний образ достойно удивления, не случайно что не только по тотему, но и по этой черте личности его называли Хамелеоном. На выборах в марте 1996 г. бенинцы с удивлением увидели незнакомого политика, одетого в строгий европейский костюм с белой рубашкой вместо привычной «гимнастерки Мао». И речь у него была иная — избиратели услышали рассудительного, смиренного человека, говорившего сплошными библейскими цитатами. К избирателям он обращался, как проповедник: «Дорогие братья и сестры». Все были поражены. Однако на выборах 2001 г. он снова сменил свой имидж — опять архаизмы в речи, заигрывание с традиционалистами, обращение к «духу предков»42.
      Очевидно, Кереку в первом пятилетии правления решил, что он переоценил успехи модернизации, и решил теперь в какой-то мере перестраховаться. Нужно было отступить на шаг назад. В этом проявилась тормозящая сила социально-психологической инерции древних традиций рабства (в южном регионе) и феодализма (на севере). Архаичное мировосприятие значительной части общества не позволяло двигаться вперед слишком быстро. Бенинские политики старшего поколения — Апити (род. в 1913 г.), Согло (род. в 1912 г.), Аданде (род. в 1913 г.), еще застали порядки старой Дагомеи. Только 12 декабря 1905 г. последовал указ генерал-губернатора Французской Западной Африки о безусловном освобождении всех рабов и запрещении торговли людьми43. Названные политики тогда были детьми рабовладельцев и купцов-компрадоров (чаще всего) или рабов. А на севере феодальные отношения просуществовали еще несколько десятилетий.
      Тем не менее, курс на демократическое обновление Кереку соблюдал неуклонно. Признанием его популярности в современной Африке является, среди прочего, большое количество публикаций о нем — как научных статей, публицистики, так и толстых книг. С каких бы позиций они ни писались — апологетических или разоблачительных — в них сквозит главная мысль: Кереку стал одним из выдающихся политических деятелей современности. Хотя Бенин — страна небольшая и не участвует в геополитических играх и комбинациях, благодаря ему она стала островком мира и демократии в бурном море современной Африки. В 2013 г. вышла книга со сказочным названием «Жил-был хамелеон когда-то, он звался Кереку». Ее автор, Морис Шаби, — бывший редактор партийной газеты «Эузу» — на протяжении многих лет общался с лидером бенинской революции и рассказал о нем много интересного.
      Закончить рассказ о трех жизнях майора Кереку уместно выдержкой из этой замечательной книги44. «Кереку не похож на других государственных деятелей, — пишет автор. — Не ангел и не демон. Это настоящий хамелеон, манипулятор людьми, ухищренный в парадоксах, которые делают из него человека архисложного, о личности которого трудно составить себе мнение... Эти постоянные смены цвета кожи, из-за чего он заслужил псевдоним Хамелеон, остаются его фабричной маркой. Способный раньше всех почувствовать направление ветра и составить такой политический метеобюллетень, который редко не сбывается. Никто не способен так, как он, обнять врага, чтобы легче его задушить. Для него в политике “нет друзей, нет врагов”; только обстоятельства могут предопределить соотношение сил в данный момент...» Ко всему этому — умение маневрировать, как неотъемлемое свойство бонапартистской тактики, циничное знание глубин человеческой натуры, чувство меры и редкое бескорыстие, которое конвертируется в народную любовь. Действительно, Кереку неординарная личность, уникальная для Африканского континента.
      Примечания
      1. Народность сомба, проживающая в горной области Атакора на севере Дагомеи насчитывала 36 тыс. чел. из общего числа населения страны 2 млн человек. République du Dahomey. Données de base sur la situation démographique au Dahomey. Paris. 1962, p. 36.
      2. Известия ЦК КПСС. 1989, №12, с. 75; DECALO S. Historical Dictionary of Dahomey (People’s Republic of Benin). Metuchen. 1976, p. 75—76; The International Who’s Who 1976-77. London. 1977, p. 879.
      3. Мифы народов мира: Энциклопедия. T.l. М. 1986, с. 442; CLAFFEY Р. Kerekou, The Chameleon, Master of Myth. In: Staging Politics and Performance in Asia and Africa. New York. 2007, p. 91—110.
      4. COMPTE F. Les grandes figures de la Bible. Paris. 1992, p. 178—180.
      5. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 627, оп. 2, д. 10, л. 18-24.
      6. Там же, оп. 11, д. 3, л. 36.
      7. Там же, ф. 682, оп. 4, д. 6, л. 76, 99.
      8. DECALO S. Coups and Army Rule in Africa: Studies in Military Style. New Haven-London. 1976, p. 53-57.
      9. République du Dahomey. Direction de la statistique. Annuaire statistique. Cotonou. 1965, p. 146.
      10. АВПРФ, ф. 627, оп. 5, д. 8, л. 1-2.
      11. Aube nouvelle. 12.Х.1966.
      12. BEBLER A.Military Rule in Africa: Dahomey, Ghana, Sierra-Leone, Mali. New York. 1973, p. 10-27.
      13. АВП РФ, ф. 627, on. 9, д. 2, л. 8-37.
      14. Там же, on. 10, д. 2, л. 51—52.
      15. Там же, оп. 11, д. 3, л. 11—23.
      16. RONEN S.Dahomey between Tradition and Modernity. London. 1975, p. 27.
      17. Journal officiel de la République du Dahomey (JORD). 1.XII.1972.
      18. Ibid., 1.IV. 1973.
      19. Ibid., 15.XII.1974.
      20. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. 5451, оп. 71, д. 500, л. 100-101.
      21. JORD. I.Х. 1974.
      22. ОДУНЛАНМИ М. Роль финансов в воспроизводстве рабочей силы в развивающихся странах (на примере НРБ). Дисс. канд. экон. наук. М. 1982, с. 22.
      23.   JORD. 1.VI. 1974.
      24. Полностью опубликовано в партийной газете лишь год спустя. См.: Ehuzu. 28.VIII.1977. Перевод на русский язык см.: Рабочий класс и современный мир. 1977, №6, с. 160-163.
      25. Правда. 18.VII.1977.
      26. KEREKOU M.Dans la voie de l’édification du socialisme: Recueil des discours. Cotonou. 1979, p. 141-160.
      27. United Natious Security Council. Official Records. 32nd year. Special Supplement № 3. Report of the Security Council Special Mission to the People’s Republic of Benin established under Resolution 404 (1977). New York. 1977, p. 38—39, 132—133.
      28. Конституция Народной Республики Бенин. Принята 26 августа 1977. М. 1980.
      29. KÉRÉKOU М. Ор. cit., р. 61, 184, 149, 71, 179-185.
      30. Правда. 15, 21.Ш.1977; Ehuzu. 8.1, 24.VIII, 7.IX.1978.
      31.   Af rica Research Bulletin. 1985, N° 7; Jeune Afrique. 22.V.1985.
      32. Mémoire du Bénin; 2ème Conférence des Nations Unies sur les pays les moins avancés. Geneva. 1990, p. 1-14.
      33. Правда. 26.XI.1986.
      34. West Africa. 27.X.1986; Journal of Modem African Studies. 1986, № 4, p. 588.
      35. West Africa. 18.XII.1989.
      36. African Report. 1989, N° 6, p. 6—10.
      37. Правда. 13.XII.1989; Africa Report. 1991, № 3, p. 5.
      38. MENSАН I. Isidore de Souza, figure fondatrice d’une démocratie en Afrique: La transition politique au Bénin (1989—1993). Paris. 2011, annexe 4.
      39. GÉRADIN R. Le Bénin sort de l’impasse. — La revue nouvelle (Bruxelles). 1990, N° 7— 8, p. 75—88; GEELY J. Legacies of Transition Gouvernements in Africa: the Case of Benin and Togo. New York. 2009.
      40. République du Bénin. Constitution du 11 décembre 1990.
      41. BADET G. Démocratie et participation à la vié politique: Une évaluation des 20 ans de “Renouveau démocratique”. Dakar. 2010, annexe 2; WANTCHEKO L. Deliberative Electoral Strategies and Transition Clientelism: Experimental Evidence from Benin. New Haven. 2011.
      42. Annuaire statistique du Gouvernement Général de l’AOF. 1911. Paris. 1911, p. 556.
      43. STRANDSBJERG C. Kerekou. God and the Ancestors: Religion and the Conception of the Political Power in Benin. — African Affairs. 2000, vol. 90, № 2, p. 395—414.
      44. CHABI M. Il était une fois un caméléon appelé Kérékou. Paris. 2013.
    • Избасарова Г. Б. Шергазы Айшуаков - последний хан Младшего жуза казахов
      By Saygo
      Избасарова Г. Б. Шергазы Айшуаков - последний хан Младшего жуза казахов // Вопросы истории. - 2016. - № 11. - С. 98-107.
      В работе на основе архивных источников прослеживается судьба Шергазы Айшуакова, потомка хана Абулхаира — инициатора вхождения казахских земель в состав Российской империи. Описывается церемониал возведения Шергазы в ханы, согласно протоколу. Изучается семейная жизнь, отношения хана с детьми. Подвергаются анализу пути решения возникших конфликтов и затруднений в отношениях хана с оренбургским военным губернатором П. К. Эссеном. Большая часть архивных документов впервые вводится в научный оборот.
      Изучая историю империй, мы порой не обращаем внимания на ее рядовых представителей, хотя жизнь человека, его культурные, политические пристрастия, взгляды на развитие общества помогают воссоздать любую эпоху.
      Данная работа посвящена последнему хану Младшего жуза казахов1 Шергазы Айшуакову. Мы попытаемся восстановить тот период истории, когда в Центре решался вопрос о ликвидации ханской власти, ответить на вопросы: какие способы использовал хан для сохранения своего положения, на кого опирался? Анализируя деятельность местной Оренбургской администрации в лице военного губернатора П. К. Эссена и председателя Оренбургской пограничной комиссии В. Ф. Тимковского, попытаемся проследить «диалог» между местной властью в лице хана и региональной администрацией.
      Шергазы — второй сын Айшуака, внук хана Абулхаира — принадлежал к той группе чингизидов, которых поддерживала российская администрация как потомков хана Абулхаира, инициатора присоединения Младшего жуза к России.
      Отец Шергазы — Айшуак Абулхаиров, избранный ханом 14 ноября 1897 г., во время восстания С. Датова 17 февраля 1805 г. в своем письме оренбургскому военному губернатору Г. С. Волконскому просил освободить его от звания хана в связи со слабым здоровьем и преклонным возрастом2. Ему на смену пришел его старший сын Жанторе. 3 сентября 1805 г. он был утвержден в звании хана Младшего жуза императором Александром I, но в 1809 г. был убит султаном Каратаем Нуралиевым в борьбе за власть.
      В ноябре 1809 г., после смерти Жанторе хана, Айшуак и его сыновья Шергазы, Альгазы, Токе в своем прошении на имя императора, излагая обстоятельства смерти Жанторе, просили назначить ханом султана Шергазы3.
      22 августа 1812 г., по предложению Оренбургского военного губернатора Волконского, Шергазы занял этот пост. Как сообщал князь Волконский, возведение в ханы Шергазы было произведено торжественно, с принятым церемониалом в присутствие более 7 тыс. казахов4. А. И. Левшин, изучивший архив Оренбургской пограничной комиссии, подробно описал этот процесс. Торжество состоялось 23 августа 1812 г. на левом берегу р. Урал. Начало церемонии было объявлено в 7 час. утра тремя пушечными выстрелами с крепости. В 8 час. один штаб-офицер с двумя обер-офицерами и конвоем приехал к Шергазы сказать, что приготовления закончены, и его просят отправиться на место торжества.
      К Шергазы были посланы карета и две коляски. В карету сел он сам с одним султаном, с присланным к нему штаб-офицером и переводчиком, коляски наполнялись почтеннейшими султанами и приближенными. Перед ханской кареты ехали два офицера с четырьмя урядниками, а сзади — 50 казаков. За экипажами следовали конные казахи.
      В то же самое время по знаку, данному из крепости, выехал и военный губернатор. По прибытии обоих на место торжества, стоявшие в ружье войска отдали честь, забили барабаны и заиграла музыка. Войска были представлены двумя сотнями оренбургских казаков, одним тептярским полком, тремя сотнями башкир, гарнизонным полком пехоты и артиллерийской ротой.
      Военный губернатор, взойдя вместе с ханом на приготовленное возвышение, объявил всему собравшемуся народу Высочайшую волю Государя на утверждение Шергазы ханом и велел читать императорскую грамоту, присланную по этому поводу на русском и татарском языках.
      Затем хан стал на колени и произнес торжественную присягу в верности России, повторяя слова за читавшим ее по утвержденной форме муллой. В заключение он поцеловал Коран и, встав, приложил к присяжному листу вместо подписи свою печать.
      После этого был произведен 21 артиллерийский выстрел из орудий, находившихся в строю, и 11 выстрелов из шести орудий с крепости; забили барабаны и вновь заиграла музыка. На хана надели соболью, богато украшенную парчой шубу, шапку и вручили ему золотую именную саблю. Затем военный губернатор передал Шергазы императорскую грамоту на ханское достоинство5.
      Таким образом, введенный при Нуралы хане церемониал «инаугурации» хана сохранился. Он показывал уровень влияния российского правительства на функционирование института ханской власти в Степи. Пышность, размах и торжественность мероприятия демонстрировали казахам мощь и силу империи.
      В 1817 г. оренбургским военным губернатором был назначен Эссен, с которым у Шергазы хана отношения не сложились. Именно Эссен был инициатором ликвидации ханской власти в Младшем жузе. Придя к власти, он, не до конца изучив ситуацию в крае, поддерживая другого султана из дома Каипа, привел в замешательство центральные власти. Об отстранении Шергазы от власти Эссен не раз докладывал в имперский центр. Так, например, 3 ноября 1818 г. он сообщал управляющему МИД К. В. Нессельроде о состоянии дел в Малой Орде, предлагая на рассмотрение высших инстанций власти вопросы отстранения хана Шергазы Айшуакова от управления и определения ему с семейством местом пребывания Уфы или Мензелинска с выплатой пенсии по 2 тыс. руб. в год6. Для обсуждения данного вопроса в столице было собрано заседание Азиатского Комитета.
      В августе 1817 г. хан Шергазы написал в Оренбургскую пограничную комиссию о нарастании конфликта между ним и султанами Арынгазы Абдулгазиевым и Шергазы Каиповым и попросил оказать ему военную помощь7. Но в ответном письме ему посоветовали остановить распри и пригрозили, что «правительство, не предвидя способов водворить в степи киргиз-кайсаков (казахов. — Г. И.) тишину и спокойствие, приведено будет в необходимость принять строжайшие меры и приступить к определению в Орду другого хана»8.
      26 января (7 февраля) 1820 г. по указу Александра I был создан новый Азиатский комитет в расширенном составе для решения всех вопросов, связанных с азиатской границей. В его заседаниях должны были принимать участие управляющий МИД, министры внутренних дел и финансов, начальник Главного штаба, а с июля 1821 г. — генерал-губернатор Сибири М. М. Сперанский. Управление делами Комитета было поручено директору Азиатского департамента К. К. Родофиникину. Данному Комитету также было поручено «рассматривать все то, что будет представлено от хана Шергазы»9, а также в дальнейшем решить вопрос сменить ли хана Шергазы и возвести в данное достоинство султана Арынгазы, или оставить ханом Шергазы как внука Абулхаира?10
      Хан одним из способов своей защиты избрал написание писем в Коллегию иностранных дел (КИД), а позже в Азиатский Департамент МИД и императору. Так, например, 8 февраля 1820 г. на заседании Азиатского комитета были рассмотрены два его прошения. Первое было написано в сентябре 1819 г. и адресовалось КИД, а второе, от 9 января 1820 г., предназначалось императору. В этих письмах хан жаловался на оренбургского военного губернатора Эссена. Комитет полностью поддержал казахского хана, отметив, что «...политика Кабинета состояла в том, чтобы... Абулхаирова род удерживать в ханском достоинстве, во уважении преданности фамилии сей к императорскому престолу и вследствие данных в том от имени императрицы Анны Иоанновны положительных обещаний»11. Комитет не увидел в действиях хана «какие-либо изменнические замыслы, враждебные и недоброжелательные намерения, деяния или покушения ко вреду России»12. Только наличие этих причин могло дать повод к отстранению хана от власти. Обвинения Эссена, что хан слаб в управлении, не были доказательством его возможных преступлений.
      На следующем заседании Азиатского комитета, которое состоялось 15 февраля 1820 г., были рассмотрены 6 прошений хана. Это были злободневные вопросы, на которые, по его мнению, не обращала внимания оренбургская администрация. Среди них были такие, как: ввести запрет оренбургской администрации вести дела с подвластными ему султанами и биями, а решать все вопросы только с ним; возвратить степную сторону Урала, которой казахи пользовались с давних времен. Хан жаловался на командира тептярского полка Рычкова, который, вторгшись в степь, от совершенно невинных и не участвовавших в каких-либо грабежах казахов отогнал 5 тыс. баранов и более тысячей лошадей. Шергазы просил впредь запретить такие действия13.
      Следующим способом защиты своей власти хан считал аудиенцию у императора или отправку своих верных людей в столицу. Присутствие на аудиенции императора возвышало его в глазах соотечественников. В 1819 г. Шергазы со своим сыном Едиге и другими подданными был в Петербурге14, откуда возвратился в начале 1820 г. с подарками.
      25 декабря 1814 г. хан в своем письме к князю Н. И. Салтыкову впервые изъявил желание выехать в столицу15. Он рассматривал возможность оставить в Петербурге после аудиенции двух своих сыновей для обучения, а после успешного окончания просил определить их в полки при императоре. Но прошение хана осталось не выполненным. Это было связано с тем, что в тот момент, когда было получено письмо, император отсутствовал в столице, а затем скончался князь Салтыков16. Через поручика Субханкулова в марте 1815 г. хан интересовался решением своей проблемы. По нашим подсчетам, с 1814 по 1817 г. хан отправил императору 5 писем с просьбой разрешить ему выехать в Петербург. В письме от 25 сентября 1816 г. он сообщал: «...для спасения священнейшей души (императора Александра Павловича. — Г. И.) соорудил я своим иждевением 5 мечетей и 5 детских училищ»17. Он также писал о том, что в 1814—1815 гг. хотел выехать «к гробу пресвятой матери Марии молиться ей с излиянием сердечных чувствований». Изучив письма хана, МИД пришел к выводу, что он может посетить столицу.
      Современники давали Шергазы довольно подробную характеристику. «Он имел приятную наружность, но не знал грамот», — писал чиновник канцелярии Оренбургского края, лично знавший хана Шергазы Айшуакова и хана Внутренней Орды Джангира Букейханова, Илья Казанцев18. Шергазы был глубоко верующим человеком. Не раз просился в хадж в Мекку19. По словам второго пристава при хане полковника А. З. Горихвостова, в мечеть Шергазы обыкновенно ходил по пять раз в день20. После смерти старшего сына Ишгазы хан стал носить чалму, так как султан Едиге убедил его, что по магометанскому закону, молитва муллы или каждого магометанина в чалме приравнивается пророком к 70 молитвам без чалмы21.
      Беспокоясь об образовании своих детей, 16 марта 1814 г. хан писал оренбургскому военному губернатору, что намерен отправить двух своих сыновей и сына покойного брата хана Жантюре для обучения в Казанскую гимназию. Шергазы был готов платить по 250 руб. за каждого из них, так как без этого они никак не могли быть приняты на казенное содержание22.
      Но данной мечте хана не было суждено сбыться, так как, во первых, во время пожара в Казани пострадала выбранная им гимназия, а на обеспечение детей требовалось 1500 руб. в год. Такими деньгами хан не владел23.
      Для получение мусульманского образования он послал своего второго сына Едиге и племянников в Каргалу. В 1823 г. МИД потребовал от оренбургского военного губернатора Эссена отправки пяти молодых султанов из дома Абулхаира для обучения русской грамоте в Оренбург или Сеитовскую слободу. Среди кандидатур рассматривался и Едиге Шергазиев. Деньги, необходимые для содержания султанов, а также для покупки для них учебных пособий, предполагалось отпускать из сумм МИД, ежегодно ассигнуемых по Азиатскому Департаменту24.
      Хану, знатным султанам Каратаю Нуралиеву, Темиру Ералиеву, Тауке, Токкоре, Утебалию Айшуаковым объяснялось, что «знание сего (русского. — Г. И.) языка может доставить им сугубые удобства как в словесных, так и письменных сношениях их с российским правительством, ибо владея способами к непосредственным обьяснениям с начальством, они найдутся в возможности раскрывать свои нужды и намерения во всей точности, и не будут жертвою своих переводчиков, кои не знанием или по умыслу всегда могут находить случаи, превратным толкованием разговоров или бумаг, давать повод сбивчивости в понятиях и даже к недоразумениям, обращающимся более во вред самих ордынцев»25.
      Шергазы, который не раз отказывался отправить Едиге и племянников (детей умершего хана Жанторе), после нескольких встреч с представителями оренбургской пограничной комиссии согласился.
      В русской исторической литературе XIX в., в советской и казахстанской историографии Шергазы хан описывается как слабый, не пользовавшийся авторитетом среди султанов. Власть хана «была столь слабой, что распространялась только на рода, кочевавшие близ российской границы», — сообщают источники26.
      Авторы пишут о Шергазы: «...как человек, он был труслив, хитер, скрытен, без совести и чести, как глава партии — не имел никакого значения. Выбор этого человека, ни по личным достоинствам его, ни по связям в степи, не представлял никаких выгод»27. С данными характеристиками можно поспорить. Более объективной была характеристика, данная Левшиным, который лично знал хана. «Хан Ширгазы (так в русских источниках. — Г. И.) совсем не ненавидим киргизами, изключая приверженцев его соперника. Он слаб и ограничен в уме, но никто не упрекнет его в буйстве, хищничестве или недостатке преданности к России... Он смирен, набожен и, хотя от нерешительности своей и робости часто теряется, однако же, при всем негодовании на него местного оренбургского начальства и при всех подкопах под него Арунгази (Арынгазы. — Г. И.) и его поборников, он еще доселе не обвинен ни в одном деле, противном пользе России. Как глава народа такого, которой требует от начальника храбрости и подвигов мужества, Ширгазы, конечно, имеет недостатки, как частный киргиз — он заслуживает признательность и снизхождение правительства нашего»28.
      Хан старался выполнять требования российской администрации. Так, например, в 1822 г. по указу императора Александра Павловича 15 башкир 9 кантона были пропущены в казахскую степь к хану Шергазы. Хан обещал вернуть башкирам угнанных в разные времена, начиная с 1817 г., лошадей29 и сдержал свое слово. В августе 1821 г. он попросил Нессельроде удовлетворить прошение султанов, старшин, биев родов адай, серкеш, есентемир, живших внутри пограничной линии под управлением Шигай султана (Букеевская Орда) перейти в степную зону30. На данную территорию как раз и распространялась власть хана Шергазы Айчувакова.
      Отправленный в 1820 г. председателем Оренбургской пограничной комиссии В. Ф. Тимковский очень подробно описал в своих «Записках» положение в Младшем жузе. Автор выделил 17 пунктов, которые указывают на действия Эссена по отстранению от власти Шергазы. В частности, «хан просил позволения провести зиму (1820— 1821 г. — Г. И.) на внутренней стороне реки Урал, в окрестностях Ильинской крепости, в местах, близ коих его семиродцы и джагалбайлинцы всегда располагались. Начальство отказало ему в сей просьбе, назначив место сие султану Арынгазы, и не переменило своего распоряжения даже и в то время, когда уже известно было, что Арынгазы, по убеждению своих чиклинцев, не одобрявших сближения их главы с пределами империи, остался на берегах Илека в урочище Кара-Тургае». Или же, когда капитан Циолковский обвинил хана «в не усердии к пользам миссии (имеется в виду миссия, отправленная Эссеном в Бухару во главе с Негри и Мейендорфом. — Г. И.), без предварительного исследования и при явных доказательствах не основательности онаго, был принят за истину»31. Хан в своем письме жаловался на оскорбления, наносимые ему со стороны миссии, но Оренбургское начальство не принимало его слова во внимание.
      Например, хан просил, снабдить его подорожною, без взимания прогонных денег, на случай необходимых переездов по линии по делам службы. Данной выгодой пользовались все чиновники, получая лошадей от линейных казаков. Но Оренбургское начальство советовало хану разъезжать в таких случаях по степной стороне линии по киргизскому обычаю32. В следующий раз, когда хан сообщил об умысле некоторых казахов напасть на его аул и просил воинского отряда для своей защиты, Эссен посоветовал хану в случае опасности укрыться внутри линии. Для охраны хана были выделены 10 пеших казаков, затем их количество было увеличено до 12, а впоследствии всех их отняли. Между тем, в 1820 г. почетную стражу султана Арынгазы в его собственном ауле составляли 25 конных тептярей33.
      В 1821 г. Оренбургское начальство повелело приставу сдать 12 пеших казаков, находившихся под начальством хана, коменданту одной из линейных крепостей и сообщило Министерству, что «когда хан пойдет, по обязанности своей, на известное расстояние в середину Орды, тогда войску быть при нем не нужно и не можно, и что он останется там под защитою личного достоинства, собственной силы и народной к нему любви»34, хотя неприязнь некоторых казахских родов под руководством Каратая Нуралиева к нему была хорошо известна.
      Высочайше утвержденными Положениями Азиатского Комитета было постановлено: «а) чтобы пограничное начальство не имело никаких непосредственных сношений с султанами, и вообще с кем либо из киргизцев Меньшой Орды, но чтобы все таковые сношения производились чрез хана, б) чтобы начальство сие не вмешивалось во внутренние или домашние дела ханского Совета, без особых о том представлений со стороны хана, и с) чтобы всякого рода отличия и награды делаемы были киргиз-кайсакам единственно по удостоению и ходатайству хана»35. Все эти пункты Оренбургскими властями нарушались. Оренбургское начальство продолжало вести частую переписку с разными правителями родов в Орде в обход хана.
      «Пренебрежительность и всякого рода оскорбления, кои оказываемы были хану, не внимание к основательным его представлениям и ходатайству по разным случаям, несправедливости, испытанные приверженцами его, отклоняли от сего владельца умы и сердца народа, привыкшего измерять достоинство и важность верховных своих повелителей степенью благоволения к ним Российского правительства и содействия им начальств местных. С другой стороны, отличное благоприятство и доверие к султану Арынгазы, поспешное исполнение требований его, преимущественное покровительство поколениям ему преданным, умножали сторону и силу сего киргизца, а неосторожно открытая ему блестящая надежда на первенство в Орде питала его дерзость», — писал В. Тимковский36.
      Если говорит о семье хана, то следует отметить, что Шергазы Айшуаков имел трех жен. Имя его старшей жены неизвестно. 10 лет хан не жил с ней, но после убийства их старшего сына Есказы, Едиге удалось примерить отца с матерью37. Она видимо была очень болезненной, так как в источниках говорится о ее поездке для лечения с сыном Едиге в Стерлитамак.
      Она была матерью его старших сыновей Есказы (Ишгазы — в русских источниках), Едиге и двух дочерей. Одна была выдана замуж 11 ноября 1822 г. за султана Мендияра Абулгазина38, а вторая — за хивинского хана. Есказы в ноябре 1821 г. был отправлен ханом в Хиву во главе посольства для возврата русских пленных39. 1 декабря 1822 г. во время попытки группы джагалбайлинцев угнать ханские табуны, Есказы был сильно ранен в голову и 6 декабря скончался. Шергазы не смог не только наказать виновных, но и взыскать с них, согласно обычному праву, «кун»40. Этот случай дал повод рассматривать власть хана как слабую.
      Едиге — второй сын хана — получил образование в школе Сеитовской слободы и знал русский язык. В 1819 г. он был на приеме у императора. После ликвидации ханской власти в Младшем жузе выступил против российской политики в Степи. О его действиях сообщал султан — правитель Средней части Орды Юсуп Нуралиев, который писал, что Едиге «неблагонамеренными внушениями своими расстраивает киргиз, говоря им, что правительство, жалуя ордынцев подарками, кафтанами и чинами, имеет намерение сравнить их с башкирцами и требовать от них в службу людей, работы и податей, почему и уговаривает их оставить линию и предаться хивинцам и бухарцам, как правоверным, на что некоторые легкомысленные люди и склоняются»41.
      Второй и любимой женой хана была Алия Назарова. Она была матерью Мухамедказы, Ермухамеда (Ирмухамет), Нурмухамеда и дочери Зюлейхи42. Именно эта женщина стала причиной изгнания в 1822 г. третьей жены хана. Не получив ничего от Шергазы, третья жена (имя ее не известно) нашла пристанище у бедного байгуша43. Питаясь подаянием, находясь в крайне тяжелом положении, она обратилась к приставу А. З. Горихвостову, чтобы тот помог ей получить свой калым и разрешение хана выйти замуж за достойного человека. Шергазы Айшуаков выдал ее замуж за султана Досмухамета Сютгалиева, но калым не вернул44.
      31 января 1824 г. на заседании Азиатского комитета был принят основной документ «Утвержденное мнение Комитета азиатских дел», который определял будущее управление в Младшем жузе казахов45. Согласно данному закону, ханская власть в Младшем жузе была упразднена, а ее последний хан был приглашен в Оренбург и назначен первоприсутствующим в Оренбургской пограничной комиссии с жалованьем 150 руб. в год.
      Униженный хан Шергазы не раз писал в Санкт-Петербург о своем положении, но его успокаивали тем, что он — главный правитель Степи, решающий нужды кочевников в Оренбурге. Осенью 1825 г. Шергазы бежал и попросился под покровительство хивинского хана46. В июле 1827 г. хан выдал свою дочь Тиллябику за нового хивинского хана Аллакули (1826—1842) и надеялся с его помощью восстановить свою власть. 8 августа 1827 г., по повелению хивинского хана, Шергазы был избран ханом казахами подразделения шомышты рода табын, находившегося под властью Хивы.
      Надежды хана при покровительстве хивинского хана управлять казахскими родами не сбылись. Тогда он попросил благосклонности Российской империи и в 1830 г. вернулся на прежнюю должность. Ему было возвращено получаемое ранее жалованье, и он кочевал в 100 верстах от линии47. В 1834 г. бывший шах просил Оренбургского губернатора В. А. Перовского построить в степи близ границы дом, но получил отказ48. Летом 1836 г. хан кочевал в 50-ти верстах от Илецкой защиты на реке Кара-Бурт49.
      Скончался Шергазы Айшуаков 27 августа 1845 года50. Жене Алие было 60 лет, Мухаметказы — 19, Ермухамеду — 16, Нурмухамеду — 13 и Зулейхе —14 лет. В 1859 г. умерла Алия Назарова51.
      Таким образом, изучая сложившуюся обстановку в Степи в 20-е гг. XIX в., можно утверждать, что в немалой степени слабость власти Шергазы хана и ограниченность его властных полномочий были связаны с политикой империи в Степи. После утверждения ханом Нуралы, как отмечают российские чиновники XIX в., власть казахских ханов стала номинальной.
      Еще один фактор, на который следует обратить внимание, это то, что «в казахском традиционном обществе отсутствовала монополия какой-либо одной династийной ветви султанов-джучидов на право присвоения и наследования титула хана, и во все исторические эпохи на территории казахских жузов параллельно правили 3—5 и большее количество ханов, которые возглавляли разные по величине и родовому составу группы кочевников-казахов»52. Игнорирование этой данности и представление о Шергазы как о едином хане казахов Младшего жуза и привело к утверждению о его слабости.
      Мнение о том, что Шергазы был труслив, слаб и распространял свою власть на ограниченное количество казахских родов, вызывает некоторые сомнения. Вмешательство в принцип отбора ханов привело к тому, что после Абулхаира все ханы были ставленниками центра. Упор, сделанный на их избрание из дома Абулхаира, игнорирование сильных и авторитетных претендентов, выбор послушных кандидатур постепенно приводили к изменению отношения к институту ханской власти, как у кочевников, так и у пограничной администрации.
      Шергазы Айшуаков стал последним ханом Младшего жуза. Он пытался решать проблемы кочевников, находившихся под его управлением. В своих письмах к императору и Оренбургской администрации хан поднимал злободневные вопросы, но далеко не всегда получал желаемый ответ. Шергазы пытался сохранить институт ханской власти, однако слом традиционной кочевой системы под давлением имперской политики привел к ее деградации.
      Таким образом, Шергазы вошел в казахскую историю как последний представитель института ханской власти в Младшем жузе казахов.
      Примечания
      1. Казахи делятся на три жуза: Старший, Средний и Младший. Младший казахский жуз, охватывающий территорию современного Западного Казахстана, состоял из трех племенных объединений: алимулы (6 родов), байулы (12 родов), жетиру (в источниках их называют семиродцы, 7 родов). Подробнее см.: ВОСТРОВ B.B., МУКАНОВ М.С. Родоплеменной состав и расселение казахов (конец XIX — начало XX в.). Алма-Ата. 1968.
      2. Материалы по истории Казахской ССР (1785—1828 гг.). Т. 4. М.-Л. 1940, с. 225.
      3. Там же, с. 241—245.
      4. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1165, оп. 1, д. 493, л. 35.
      5. ЛЕВШИН А.И. Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей. Алматы. 1996, с. 348—349.
      6. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского МИД. М. 1976, с. 579.
      7. Центральный государственный архив Республики Казахстан (ЦГА РК), ф. 4, оп. 1, д. 245, л. 1—2об.
      8. Там же, л. 4.
      9. РГИА, ф. 1291, оп. 81, д. 44а, л. 82.
      10. Там же, л. 89.
      11. Там же, л. 90.
      12. Там же, л. 91.
      13. Там же, л. 93—94.
      14. Там же, д. 526.
      15. Там же, л. 1—4.
      16. Там же, л. 17об.
      17. Там же, л. 22. Данное высказывание хана не подтверждается другими источниками.
      18. КАЗАНЦЕВ И. Описание киргиз-кайсак. СПб. 1867, с. 73.
      19. Материалы по истории Казахской ССР, с. 437.
      20. ШАХМАТОВ В.Ф., КИРЕЕВ Ф.Н. Журнал полковника А.3. Горихвостова — пристава при хане Малого жуза Ширгазы Айчувакове (1822—1823 гг.). — Вестник АН КазССР. 1957, вып. 2(5), с. 119.
      21. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. 28.
      22. Государственный архив Оренбургской области (ГА 00), ф. 6, оп. 10, д. 1069, л. 1, 2.
      23. Там же, л. 27.
      24. РГИА, ф. 1291, оп. 81, 1823 год, д. 99, л. боб.
      25. Там же, л. 5об.
      26. МЕЙЕР Л. Киргизская степь Оренбургского ведомства. СПб. 1865; ДОБРОСМЫСЛОВ А.И. Тургайская область. Исторический очерк. Тверь. 1902; МАЕВ Н.А. Очерк истории киргизского народа с 1732 по 1868 г. В кн: Материалы для статистики Туркестанского края. 1873, вып. 2.; КАЗАНЦЕВ И. Ук. соч.; БЕКМАХАНОВ Е. Казахстан в 20—40-е гг. XIX в. Алматы. 1992.; РЯЗАНОВ А.Ф. 40 лет борьбы за национальную независимость казахского народа (1797—1838) Труды общества изучения Казахстана. Т. VII. Кзыл-Орда. 1926, вып.2.; ЗИМАНОВ С.З. Политический строй Казахстана конца XVIII и первой половины XIX веков. Алма-Ата. 1960.
      27. МЕЙЕР Л. Ук. соч., с. 31.
      28. Материалы по истории Казахской ССР, с. 436—438.
      29. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 2747, л. 6.
      30. Общее количество кибиток составляло 1792. Материалы по истории Казахской ССР, с. 282.
      31. РГИА, ф. 1251, бумаги М.М. Сперанского, оп. 1, ч. 1, л. 2об.
      32. Там же, л. 3.
      33. Там же, л. Зоб.
      34. Там же, л. 4об.
      35. Там же, л 7об.
      36. Там же, л. 40.
      37. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. 28об.
      38. Там же, л. 13об, 14об.
      39. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 2342, л. 37.
      40. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. 1-37.
      41. Там же, д. 281, л. 11 —11об.
      42. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 5656, л. 7.
      43. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. Юоб.
      44. Там же, л. 12об.
      45. Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960, с. 205.
      46. Материалы по истории Казахской ССР, с. 492.
      47. Там же, с. 492.
      48. МЕЙЕР Л. Ук. соч., с. 44.
      49. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 325, л. 6.
      50. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 5656, л. 1.
      51. Там же, л. 18.
      52. ЕРОФЕЕВА И.В. Письма казахских ханов и султанов последней четверти XVII — середины XIX в. как исторический источник. В кн.: Эпистолярное наследие казахской правящей элиты 1625—1821 годов. Сб. исторических документов. Т. 1. Алматы. 2014, с. 44.
    • Суховерхов В. В. Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро - предшественник испанского Просвещения
      By Saygo
      Суховерхов В. В. Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро - предшественник испанского Просвещения // Вопросы истории. - 2016. - № 9. - С. 121-137.
      В данном исследовании реконструируются естественнонаучные и гуманитарные взгляды, а также биографические данные малоизвестного в российской историографии Бенито Иерониме Фейхоо-и-Монтенегро (1676—1764), одного из крупных мыслителей, полемистов и пропагандистов науки раннего европейского Просвещения. Перевод его эссе сделан автором данной работы.
      Творчество Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро (1676—1764) — «знаменитого испанца»1, «ученого с умом проницательным»2 — едва известная в российской историографии страница истории идей испанского Просвещения. Работ, сколько-нибудь адекватных его заслугам перед исторической и общественно-политической мыслью, нет. Единственным посвященным разбору воззрений просветителя исследованием является кандидатская диссертация Е. К. Кузьмичёвой (Трахтенберг)3.
      Нет и переводов его работ на русский язык, хотя почти во всей Западной Европе они издавались с 1742 г. (Париж, 12 томов)4, что доказывает их актуальность в то время.
      Действительно, о творчестве очень немногих испанских мыслителей-эклектиков относительно высокого уровня (других в Испании не было кроме католиков-традиционалистов) можно сказать то же самое, что о многостороннем и противоречивом, созданном в считанные годы и в весьма пожилом возрасте (после прекращения профессорской деятельности) наследии Фейхоо. Трудно подающееся логической последовательности оно уже изначально и анализировалось и издавалось не в строгом хронологическом порядке, а позднее — в зависимости от более или менее сохранявшего научно-исторический интерес содержания.
      В «Прологе к читателю» к I тому «Вселенского критического Театра...» Фейхоо уведомлял: «Я должен указать на недоумение, которое вызовет у тебя чтение этого тома. Но имей в виду, что помещенные в нем рассуждения не распределены по каким-то определенным рубрикам. Хотя изначально у меня было такое намерение, затем я отказался от него в силу невозможности его выполнения.
      Поставив перед собой цель — отобразить в “... Театре...” максимально широкую картину наших недостатков и предрассудков, я понял, что многие из них не могут быть отнесены ни к одному из явлений в равной степени, но — многим и в разной. Однако немало и таких сюжетов, которые трактуют об одном предмете — натуральной физике, прежде всего. Именно по вопросам этой науки — бесчисленное множество ошибочных мнений. Из относящихся только к ней проблем можно составить отдельный том. Тем не менее, я посчитал нужным разбить его на несколько, поскольку в таком виде они имели бы отличительное тематическое своеобразие. В результате, каждый из томов, имея своей задачей опровержение определенных ошибочных мнений или всеобщих предрассудков, составил бы в совокупности необходимую взаимосвязь.
      Таким образом, цель написания моих работ всегда была неизменной, но доказательные, обосновывающие ее материалы, — самые разные»5.
      «Громоздкая мешанина, без какого-либо упорядоченного смысла, сводящегося, однако, к единой идейной и практической цели»6, так определил характер творчества Фейхоо историк Альда Тесан7.
      В XVIII в. в Испании «никто не проявлял духовность более интенсивно, чем Падре-Маэстро Бенито Иеронимо Фейхоо»8, — отмечал известный испанский писатель М. Асорин (1874—1967).
      Творческое наследие Фейхоо, как бы он сам его не называл, — письмами, рассуждениями или как-то еще — представляло собой не что иное, как собрание эссе (около 300) в современном понимании жанра. Это грандиозная веха в интеллектуальной истории Испании.
      Однако это вовсе не бесконечная, по некоторым представлениям, критика предрассудков, суеверий, привидений, колдунов, поисков «философского камня» и т.д. — явлений, «не существующих и никогда не существовавших, кроме как в воображении людей»9.
      В одном из самых крупных рассуждений на эту тему — «Домовые и фамильные духи» — он иронизировал: «Тысячи физических, материальных фактов противоречат существованию домовых и духов... Они — не ангелы, не отделившиеся от тела души, не сущности, состоящие из воздуха. Не остается другого аргумента, что они могли бы быть. Значит, их нет... Впрочем, незачем тратить так много чернил, чтобы опровергнуть столь смехотворные небылицы»10.
      Однако рассуждения Фейхоо о нематериальном существующем — не критика суеверий с точки зрения римско-католической Церкви, и не антиклерикальный смех Ф. Рабле. Это — редкостно неустанное стремление естественнонаучного, «ученого» изобличения и высвобождения общества от неграмотных мнений или общепринятых заблуждений.
      Аргументируя экспериментально-доказательными доводами великих умов «вольную или невольную ложь» и беспросветное невежество черни («indocto», «vulgo»), Фейхоо пояснял: «Под чернью я имею в виду и другое: и многие пышные парики, и многие уважаемые мантии, и многие достопочтенные сутаны»11.
      И нет, поэтому, ничего удивительного в том, что основная масса инквизиторов и невежественных монахов обвиняла в чародействе людей, на много превышавших их ученостью. Она усматривала в них сверхъестественные существа (как, например, в Г. Галилее), чьи теории были осуждены Римом и Испанской церковью. Суеверное невежество создавало по существу непреодолимое препятствие на пути развития науки. Именно от этого, в силу возможностей тогдашнего знания, Фейхоо стремился освободить общество.
      Он считал, что ложными понятиями, опровергнуты они или еще нет12, «невежество защищается от разума»13, уточняя некоторые факты и показывая превратности судьбы искателей истины и последующее оправдание их открытий.
      «Правильно писал падре Н. Мальбранш (1638—1715. — В. С.), — отмечал Фейхоо в этой связи в «Прологе к читателю», — что авторы, пишущие для опровержения общепринятых заблуждений, не должны сомневаться, что публика будет недовольна их книгами. Истина доходит так медленно, что напрасно они льстят себя надеждой, что им при жизни возложат венок на голову. Наоборот. Когда знаменитый В. Гарвей сделал великое открытие (в 1564 г. — В. С.) — кровообращение, на него ополчились все тогдашние медики, теперь же они почитают его оракулом. Значит, — был жив, его проклинали; умер — безмерно превозносят»14. Эта мысль выражает то предпочтение, которое Фейхоо отдавал опытному знанию по сравнению с умозрительным, иллюзорным.
      Критично-противоречивый ум Фейхоо глубоко огорчало, что языческие привычки и традиции продолжали постоянно проявляться после более чем тысячелетнего существования христианства, хотя ему как никому другому должно было быть понятно, что, пока человечество будет задумываться о конечном и бесконечном, они не перестанут существовать. Тем более, что он сам не заходил слишком далеко, чтобы подвергать сомнениям истины Священного Писания, не поддававшиеся объяснению Разума. «Хотя ошибки религии — худшие из всех, — писал он в очерке «Интеллектуальная карта», — не они абсолютная причина невежества людей, принимавших их на веру»15.
      Невероятно сложный для однозначного мировоззренческого анализа, в жизни он руководствовался простой общепризнанной мыслью, что вера утешает, но знания озаряют и укрепляют ее.
      Фейхоо не страдал пресыщенной испанской гордостью. Он никогда не отрицал величия интеллекта своих предшественников и современников любых национальностей, ортодоксальных теоретиков католицизма или авторов, находившихся к ним в оппозиции. Он соединял в себе безусловную веру в католические догматы, отчасти вдумываясь в протестантские (появились в Испании в 1550 г; в 1570 г. были полностью искоренены) с непреклонным желанием видеть страну в общем потоке передовой европейской мысли.
      Двойственность духовных исканий и тенденций Фейхоо считал явлением объективным и мыслящему человеку присущим. Исследовавший естественные науки, то есть, по его терминологии, «натуральный философ», не должен терять из виду веру. Вообще следует избегать крайностей, которые в равной мере препятствуют поискам истины.
      Для первой из них характерны античные максимы, для второй — неблагоразумные доктрины последних времен.
      «Настоящий мыслитель должен быть беспристрастным, а не приверженным тому или другому веянию времени. Многие в соседних с нами нациях грешат сейчас второй крайностью. В Испании почти все — первой... Мысль правильна тогда, когда она уравновешена и той и другой крайностью. Но в любом случае должна сохранять значение старая доктрина, пока не доказала право на существование новая. Закрывать же глаза на исследование нового, считать химерой противоположное мнение, как это делают многие, не зная, на чем оно основано, — неправильно, слепота...»16
      В своем творчестве Фейхоо широко отобразил мощный этап теоретического самовыражения и противостояния науки и схоластики — научной революции XVII — первой половины XVIII века. Он оперировал множеством имен ученых и мыслителей, давая характеристики их открытиям, не оставив, пожалуй, без внимания никого и ничего из известного тогда в научной сфере.
      Все открытия Нового времени сопрягались у Фейхоо с историей науки вообще. Он отдал дань античным идеям: от вселенской, высшего порядка, до необходимых в жизни, в том числе, земледелию — «первому занятию человека»17, и почти в каждом эссе — Аристотелевым категориям и больше всего — его силлогизмам, без подавляющего внимания к которым в аудиториях практическое знание, по его мнению, ничего не потеряло бы.
      Что касается средневековых идей о круговращении Земли, то он считал это замечательным вопросом, занимавшим умы Птолемея, Коперника, Тихо Браге, Кеплера, и открывшим диспуты в учебных заведениях18.
      Безошибочно отобразил Фейхоо открытие итальянцем Е. Торричелли (1608—1647) атмосферного давления и веса воздуха («торричеллиева пустота»), «... изгнав безосновательный страх перед пустотой, столь закрепившийся прежде в преподавании школ...»19
      Предшествовавшие Английской революции и особенно последовавшие за ней события, научная революция в лице ее гениальных умов дали ход высвобождению от схоластики в ряде сфер духовной и научной жизни, но преимущественно — в образовании и политической философии.
      В силу остававшегося почти всеобъемлющим контроля над мыслью католической церкви, протестантские страны, прежде всего Голландия и Англия, стали изначальными центрами пантеистической, деистической, открыто материалистической философии, светских политико-философских концепций, эмпирического знания. Из католических стран к ним можно отнести Италию.
      Знаменитый флорентийский математик Г. Галилей (1564—1642) усовершенствовал изобретенный в 1609 г. голландцем Якобом Месьо (написание по оригиналу) телескоп. «Еще раньше были великие судейские мастера (инквизиторы. — В. С.), решениями которых руководствуются и современные астрологи. «Одни слепцы ведут других слепцов»20.
      Фейхоо возмущало, что они («аристотелики» или «перипатетики») резко ополчились на Р. Декарта (1596—1650) и сторонников его дуалистического учения, описанию которого он уделил повышенное, необыкновенно заинтересованное внимание.
      Декарт, с 1629 г. создававший свои труды в эмиграции, в Нидерландах, обосновал, кроме прочего, врожденность человеку идеи Бога, сформулировав принцип свободы людей, что вызвало создание бесчисленных схоластических трактатов, направленных, в том числе, против Гассенди и Майнана. Видеть в них людей несведущих, — писал Фейхоо, — «значит совершать грубейшую по отношению к этим ученым и мыслителям несправедливость»21.
      Исходя из собственного школярского и профессорского опыта, Фейхоо вынес неутешительное для испанского образования убеждение. Прослушавшие курс обучения, а также преподаватели считают, «что не надо знать больше того немногого, что знают сами... Не имея других знаний, кроме логики и метафизики, преподаваемых в наших школах..., они столь довольны ими, будто изучили всю энциклопедию22... Они не могут без насмешек слышать имя Декарта. А если их спросить, о чем он писал, или какие новые идеи предложил миру, они не знают, что ответить, ибо не знают ни в общем виде его теорию, ни отдельных ее положений»23.
      В ряду великих ученых можно назвать протестанта И. Ньютона (1642—1727), продолжившего опровергать учение Аристотеля, преподносимое в аудиториях Кембриджа, опубликовав сильнейшим образом повлиявший на развитие знания трехтомный трактат «Математические начала натуральной философии» (1687 г.) о законе всемирного тяготения и трех законах механики.
      «В Англии царила тогда Ньютонова философия, — писал Фейхоо, — все мыслящие люди нации в момент стали его учениками и сторонниками»24. С этого времени Универсум и человек, как часть его, все более стали рассматриваться подлежащими объяснению рациональных законов, которые Бог предназначил человеку открыть в результате размышлений о явлениях Природы. Занятие, представилось, более предпочтительным, чем некритическое усвоение библейских догм и производных от них построений старых христианских авторов. Но не столько это, сравнительно сложное понимание обновленных божественных догматов, доступное еще относительно небольшому кругу интеллектуалов, явилось основанием для объявления Ньютона еретиком.
      Фейхоо рассуждал в данном вопросе вне научных толкований, по католическим религиозным основаниям, но крайне толерантно. «Исаак Ньютон, — писал он, — основатель одноименной философии, был таким же еретиком, как и все обитатели этого острова. Со всем тем в его философии не обнаружено ничего, что противоречило бы, прямо или косвенно, истинной вере»25.
      «Несравненный, — по оценке Фейхоо, — англичанин» Ф. Бэкон (1561—1626) своим «Новым Органоном» открыл путь широкому, «знаменитому эксперименту»26, противоположному по смыслу тому, которым пользовались преимущественно химики и алхимики, в пользу изучения Природы, как единственного источника знания, посредством наблюдения, опыта и проверки гипотез.
      Познававший его учение по небольшим фрагментам, обнаруженным в Испании, Фейхоо горько заметил, что оно находит уже практическое применение в академиях, особенно Лондона и Парижа27. Впечатляющее влияние идей Бэкона Фейхоо объяснял тем, что «основой восприятия и понимания им мира он считает эксперимент»28, «помощником которого является разум»29.
      Из поля зрения Фейхоо не ушел факт развития научного знания и в России. «...Ее царь — Пётр Алексеевич, — отмечал он, — завел у себя искусства, науки и ремесла, и московиты стали такими же людьми, как и мы. Иначе, как было возможным, что неразумный народ создал бы огромную империю и сохранял ее столько времени? Чтобы завоевать, нужно много ума и умения, но уберечь завоеванное, тем более от таких могущественных противников, как турки и персы (военные конфликты XVII—XVIII вв. за Кавказ. — В. С), его нужно еще больше. Мне известно, что Московия — часть древнего Скифского царства, кочевые народы которого обрели репутацию самых диких и варварских среди существовавших. И это справедливо. Но это зависело не от врожденной бесталанности этих народов, но отсутствия у них культуры, о чем дает надежное свидетельство знаменитый скифский философ Анахарсис (начало VI в. до н.э. — В.С.), который отправился учиться в Грецию. Вот если бы многие скифы сделали бы то же самое, быть может, в Скифии был бы не один Анахарсис»30.
      Таким образом, эссе Фейхоо характеризовались смешением не только естественных и точных наук, но и гуманитарных — исторических, политико-правовых, нравственно-этических...
      Конечно, Фейхоо — мыслитель, в том числе политический, не первого ряда («no fue un gran sabio»)31. Его жизнь проходила в переходную эпоху смены династии испанских Габсбургов французскими Бурбонами. Но трансформация общественно-политических процессов обострила его внимание к проблеме политики, вызвав вопрос о том, какой она должна быть не только при других монархах, но и в принципе. И в этом вопросе, он проявил себя мыслителем-гуманистом, гуманистом-просветителем.
      В эссе «Самая разумная политика» он, например, писал, беря за основу идеи Макиавелли: «В центр всей политической доктрины Макиавелли должна быть помещена та проклинаемая его максима, что для временного успеха “полезно симулировать добродетель, ибо в истинном ее проявлении она будет помехой”. Этим ядом пропитана вся его порочная система. Весь мир клянет имя Макиавелли, но почти весь он следует его максиме. Хотя, сказать по правде, практика мира возникла не из его доктрины. Раньше. Она взята им из практики мира. Тот безнравственный гений учил в своих писаниях тому же, чему он учился у людей. Мир до Макиавелли был таким же... И сильно обманывают те, кто считает, что век от века становилось хуже. Золотого века никогда не было, кроме как в воображении поэтов... Ничего не нужно делать, как только пролистать исторические сочинения, как священные, так и мирские, чтобы увидеть, что политика старых времен не была лучше современной. Я думаю, что даже хуже. Не было почти пути к храму Фортуны, чтобы избавиться от насилия или избежать обмана. Вера и дружба продолжались столько, сколько продолжался в них интерес.
      То, что написали в своих книгах Макиавелли, Гоббс и другие одиозные политические философы, можно услышать на каждом шагу, среди любой публики. Что добродетель забыта, а порок в почете, что правда и справедливость изгнаны, а лесть и ложь — два крыла, поднимающие некоторых ввысь к чинам, отличиям, наградам.
      Предположив, что все это ошибки из каталога неизбежных, должно показать вопреки общему мнению,... что самой разумной и нужной политикой является утвержденная на правде, справедливости»32 и праве, «когда бы закон предписывал для мошенников наказание»33.
      Воспринявший режим «просвещенного абсолютизма» Бурбонов Фейхоо, естественно, считал несправедливыми и не отвечавшими христианской (католическо-римской) правде протестантские режимы Англии в правление Елизаветы I, уничтожившие много католиков, но особенно — О. Кромвеля. По его оценке, это был «тиран Англии, главный инициатор казни короля Карла I», правивший «Англией до конца своей жизни как абсолютистский король...
      Что доказывают эти примеры? Считаем следующими такими путями политиков разумными? Нет, напротив»34.
      У протестантов путем справедливости и правды следовал, — по мнению Фейхоо, — канцлер Ф. Бэкон, «столь же великий политик, как и философ. Он разделил политику на два уровня: высокую и низкую. Высокая политика знает и умеет расположить средства для своих целей: служить правде, справедливости, чести. Низкая ими не руководствуется. Она основывается на лжи, лицемерии, лести и махинациях. Первая свойственна людям, щедрое и правдивое сердце которых соединено с ясным умом и стойким убеждением. Почти все ее представители обладали такими качествами. Представители второй лишены должного для руководителя разума или воли. У них разум настолько скуден, что не указывает других путей для достижения цели, кроме одной: плутовская ловушка»35.
      Весь этот пассаж — следствие влияния идей не только Гроция, Бэкона (1561—1626), но и Т. Кампанеллы (1568—1639), политические и естественнонаучные идеи которого Фейхоо хорошо знал36.
      Высокая политика — либеральная политика. Термин «либерал», «опережающий термин Просвещение», одним из первых в Испании ввел Фейхоо. В «Политических и моральных парадоксах» он писал: «Либерал помогает бедным, награждает того заслуживающих, создает полезные учреждения. Вообще, сколько расходов на устроение народного благосостояния могут быть объектом либеральной политики, и не только ее, но и великодушия. Эти две добродетели отличаются тем, что первая скромно расходует средства. На вторую выделяются большие суммы. Но всегда главными мотивами такой политики являются справедливость и польза»37.
      Однако с толкованием большинства политических вопросов, вызывавших практический интерес и одновременно изящно и просто изложенных, ибо адресовались они простой публике, согласиться нельзя, в других можно увидеть всего лишь небольшое, например, общественно-политическое продвижение.
      Полемическим, противоречивым, но сохраняющим по-прежнему политическую актуальность, имеющим принципиальное значение можно назвать эссе «Глас народа» («La voz del pueblo»).
      Автор не согласен с общепринятым, но спорным заблуждением, что глас народа — глас Божий. «Та маловразумительная максима, что в слове Божием выражена воля народа, — писал он, — позволила плебсу тиранить здравый смысл, наделила его властью трибунов, попирающих благородную мысль просвещенных. Это — ошибка, из которой проистекает множество других. В самом деле, сделав вывод, что мнение толпы — воплощение истины, можно прийти к следующему, что все совершенные ею ошибки внушены небом. Эта максима побуждает меня подвергнуть критике данное заблуждение, исходя из того, что, разубедив в ней, я поставлю под сомнение и все остальные, от нее исходящие.
      Ценность мнения должна определяться его содержательностью, а не числом душ. Необразованные, даже если их большинство, не перестают быть необразованными... Народ — не однородная, но обладающая многообразием голосов масса, и никогда, разве что в редчайших случаях, она не действует в одной тональности, если ее удерживает в таковой просвещенная голова...»38
      Свою аргументацию Фейхоо подкреплял примером судьбы Сократа. «Хотя те его судьи, — писал он, — не думали, как народ, они говорили от его имени. По-другому было крайне опасно. Кто отрицал многобожие, подобно Сократу, воспринимался еретиком. В деле Сократа, таким образом, голос народа был абсолютной ошибкой, и только в головах немногих скрывалась тогда истина»39.
      Максима, которая в эссе подвергалась критике, далеко не развенчана. Теперь, развивал мысль Фейхоо его биограф Висенте де ла Фуэнте, когда народ повсюду провозглашен сувереном и источником всякой власти, когда самые сладкоречивые ораторы объявляют себя его представителями, этот самый народ в действительности сувереном не является. Он по-прежнему — носитель ярма. Кто из испанских католиков осмелился бы, подобно Фейхоо, сказать как в те, так и в более поздние времена, такую ересь, ставил вопрос биограф, что «глас народ — правда, а его ошибки — внушения неба....?»40 «Прогресс Просвещения в Испании медленно и туго продвигался вперед; однако все же его можно было заметить...»41
      Критика религии совмещалась у Фейхоо с разработкой вопросов усовершенствования земной человеческой жизни, прежде всего, нравственно-этического ее облика. Этот вопрос дал ему основание для саркастической оценки трактата Ж.-Ж. Руссо «Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов?» (1750 г.).
      Наука должна непременно сопрягаться с нравственностью. Эту идею Фейхоо вынес в качестве лейтмотива в полемике с Руссо.
      В отличие от французского мыслителя, считавшего «просвещение скорее вредным, чем полезным для народа», доказывавшего, что «рост культуры приводит к упадку нравов», а «души развращались, по мере того, как совершенствовались науки...»42, Фейхоо полагал необходимым изучать науки. Однако свою аргументацию он подкреплял, в основном, примерами из церковной истории и теологической литературы, укрепляющими Церковь и совершенствующими нравственность. Сами названия рассуждений французского философа и его испанского оппонента («О пользе знания»; 1752 г.) — тому доказательство.
      «...Не нужно противопоставлять моей точке зрения — писал Фейхоо, — опыт немалого числа людей остроумных, но абсолютно неискренних. Я знал некоторых из таких остроумцев (замечу, уважаемых, как таковых) или, разговаривая с ними, или, читая их сочинения, не усматривал при этом в их рассуждениях никакой глубины интеллекта. Они ловко играют мыслью, но не мыслят; прядут, но не ткут.
      Перейдем, однако, к Дижонской диссертации (то есть, рассуждению Руссо. — В. С.).
      Я не знаю, какими глазами читала ее Академия, чтобы представить к награде. Но, что вижу я в ней, — все это чрезмерно напыщенный, неестественный стиль, бесконечная софистика, главное место в которой занимает логическая ошибка, заключающаяся в подмене отсутствия причины ее наличием, а также инверсия или превратная подача исторических событий.
      Науки не только не противоречат общей практике христианской добродетели, — продолжал доказательства Фейхоо, — но... изучение Священного Писания и мистической теологии, отделенное от всякого другого знания, как правило, бесполезно, а для многих — опасно. Какую пользу от чтения Писания получит тот, кто читает только его? Для понимания священных книг, необходимо знание мирских... Книги по мистической теологии являются причиной насаждения самых абсурдных ошибок в умы тех, кто не читал ничего другого...»43
      Отрицание или признание схоластики у Фейхоо никогда не было категоричным. Его концепции всегда были приглушенными, дуалистичными, в сравнении с мировоззренческой, часто радикальной конкретикой выдающихся представителей новой европейской мысли. При всем том, эмпирическая, бэконовская линия в идеях Фейхоо была заметнее всех остальных. Его деятельность просветителя была продуктивнее и содержательнее его роли ученого или писателя рациональной направленности.
      Тем не менее, идеи Фейхоо указали направление духовного оздоровления общества, дальнейшего, наметившегося его выхода из состояния культурно-хозяйственного упадка, явились интеллектуальной основой и стимулом развития теоретико-практической деятельности плеяды национальных просветителей — П. Аранды (1718— 1798), П. Кампоманеса (1723—1803), X. Флоридабланки (1728—1808), Г. Ховельяноса (1744—1811), и др., — немало сделавших для хозяйственного и образовательно-просветительского обновления страны.
      Замечательный русский историк-испанист XIX в. А. С. Трачевский отмечал, что Фейхоо прививал своему народу «результаты английской и французской науки», «на его творениях, обошедших Испанию в 18 в. в 15-и изданиях, воспитывались даже многие деятели буржуазно-либеральной революции 1808 года»44 — создатели самой передовой в тогдашней Европе Конституции, воспринявшие, в том числе, идеи начала XVIII в. Фейхоо.
      Вообще, что бы Фейхоо не писал, все было, как отмечалось выше, облечено историей, она включена была во все его сюжеты, выделялась им из всех наук. «Только пером феникса можно и должно писать ее», «превосходный историк встречается, пожалуй, реже, чем блестящий поэт»45 — мысль, которая вынудила Фейхоо задуматься над историографией46.
      «В самом деле, — писал Фейхоо, — литературные критики ценили поэзию больше, чем историки создателей исторических трудов...
      Но историки! Какой суровой и беспощадной критике подвергаются они, даже самые знаменитые!... Кто при виде всего этого возьмется за перо писать историю, и чтобы при этом не дрожала у него рука? Кто, зная о критике таких величайших историков, сочтет себя от нее свободным?»47 — ставил вопрос Фейхоо, находя написание истории делом пристрастным («настоящий мыслитель должен быть беспристрастным»48), а значит, небесспорным, хотя по произведениям хорошо заметна его склонность к историко-политической линии «просвещенного абсолютизма».
      Указание Фейхоо на отсталость Испании в науке и его желание видеть ее в общем потоке передовой европейской мысли еще не скоро дало положительный результат. Но сам он в обстановке глубокого общегосударственного кризиса явил себя классиком раннего испанского Просвещения. Именно этот творческий аспект в его жизненном пути получил наибольшее выражение.
      Напротив, очень немногое можно сказать о его жизни в событийном плане.
      Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро родился 8 октября 1676 г. в деревушке Касдемиро (епископат Оренсе, Галисия). Его родители — выходцы из знатных провинциальных фамилий. В наиболее крупной исторической работе «Слава Испании» Фейхоо отмечал блестящую память, способности и любовь отца к книге, возвышенную его религиозность, приверженность былому рыцарскому идеалу, отобразив в целом антиисламские патриотические деяния предков — правоверных католиков.
      «В старые времена, — напоминал Фейхоо, возвеличивая и защищая античную историю страны, но особенно времена Реконкисты, — когда испанская молодежь собиралась в боевой поход, матери напоминали сыновьям о героизме их дедов и отцов, чтобы вдохновить на подвиги, в подражание предкам. На защиту родины выступали и те, и другие, мужчины и женщины. Первые с оружием, вторые — Христовым благословением...
      Невежественные иноземцы приписывают теперь нам отсутствие деловых качеств из-за соседства с Африкой, отличаясь от тамошних варваров только религией и языком... Но Испания, презираемая в наше время разными нациями, прославлялась в свое время лучшими перьями тех же наций. Ни в одной из них не подвергались оспариванию сила, величие духа, стойкость, рыцарская доблесть. Все королевства отдавали ей в этом предпочтение.
      Фукидид, например, свидетельствовал, что испанцы, бесспорно, самые воинственные из всех варварских народов (курсив — Фейхоо. — В. С.)... Тит Ливий называл их народом свирепым и воинственным (курсив — Фейхоо. — В. С.)... Гвиччардини утверждал, что в его время славой и храбростью пользовалась испанская пехота, в полном ее соответствии с былой славой и храбростью нации в целом»49.
      Родители, воспитывая сына в страхе Божьем, приучали его к изучению наук, хотя он был в семье первенцем. Здраво рассуждая, они считали, что остававшееся за ним право майората, не давало им основания не заботиться об образовании сына.
      Отступив от вековых общественно-житейских обычаев, Фейхоо в 1688 г. стал послушником крупного бенедиктинского монастыря Сан-Юлиан де Самос. В 14-летнем возрасте, в 1690 г., он — член Ордена бенедиктинцев. До 1709 г. учился в нескольких коллегиях Ордена, в том числе — Саламанкской, лучшей из них но, в сущности, похожей в своей основе на других.
      Не имея непосредственного доступа к идеям зарубежных авторов в Университете, кроме размышлений в духе времени бенедиктинцев-французов, он сформировался как просветитель, читая все, что доходило до Овьедо из Франции, то есть получив знания, в сущности, самостоятельно, в результате собственных размышлений, особенностей своей ментальности.
      Воспитанник различных коллегий Ордена, Фейхоо быстро подметил неимоверный застой, в каком находилось теолого-схоластическое образование, категорическое неприятие духовенством и аудиторией даже немногих, не столь уж новых для Западной Европы протестантских догм.
      «Мне жаль времени, потерянного на лекциях, как по философии, так и теологии, но больше на вторых, чем первых, — отзывался Фейхоо о занятиях. — Что я этим хочу сказать? Что лекции не нужны? Ничего подобного. Я считаю их не только полезными, но крайне необходимыми. Мне не нравятся объяснения тем предметов, а не сами предметы. Не могу сказать, что теряется все нужное, отведенное на лекции время, но большая его часть — точно... Мне претит занудность обсуждения вопросов. Такой метод царит главным образом при разборе сюжетов схоластической теологии, хотя он велик и в философии и в медицине.
      Невероятно долгие, многословные, если не пустословные диспуты. Считаю ли я их бесполезными? Ни в коем случае. Философия Аристотеля, которую безоговорочно вдалбливают во всех школах, сдерживает мыслящую часть аудитории изучать ее, но самостоятельно думать... Поэтому, кто занимается философией не для того, чтобы подняться с ее помощью к вершинам схоластики, а рассматривает как инструмент для изучения природы, могут, не следуя рабски за перипатетиками, пытаться искать истину на путях, которые кажутся им более верными, но не теряя из виду священные догмы, чтобы не столкнуться какой-нибудь своей философской идеей с какой-нибудь из этих догм...50.
      Исполненные разума диспуты приведут к успеху их участников, доставив к тому же истинное наслаждение слушателям. Частые дискуссии на научные темы возвысят рассудок, сделают его менее расположенным для восприятия чувственных и земных удовольствий... Наконец, диспуты научат ловкости ответов для защиты религии, оспариванию противных ей ошибочных мнений. В этом главное их диспутов51. Но хуже всего то, что нет сюжетов, способных положить конец схоластическим диспутам, кроме тех, темы которых предписаны властью... В них схоластики очень много... Считается, что целью... схоластических споров является поиск истины...52. Не поэтому ли, в Университетах по тридцать-сорок индивидуумов немного не достигли или уже перешли семидесятилетний возраст»53. Все это соискатели литературной, духовно-религиозной и юридической карьеры54.
      Осознав, что даже Саламанкская коллегия не многим в лучшую сторону отличается по уровню преподавания от других учебных заведений, созданных при Ордене бенедиктинцев, Фейхоо вернулся изучать теологию в Овьедо, в монастырь Сан-Висенте, где и завершил свое изначальное духовное образование.
      В 1709 г. он получил степень лиценциата теологии в Университете Овьедо и начал готовиться к поступлению в докторантуру55, одновременно занимаясь преподавательской деятельностью с перерывами с 1710 по 1739 г. в Университете на его главной и авторитетной кафедре — кафедре теологии Св. Фомы Аквинского. В 1721 г. Фейхоо стал аббатом монастыря в Овьедо. В Мадриде он никогда не хотел жить. Университет Овьедо находился на побережье Бискайского залива, и сюда кораблями в числе других товаров доставлялись и книги, и научные инструменты, которыми Университет не располагал и располагать не торопился.
      Кроме того, Фейхоо чувствовал себя более свободным вдалеке от дворцовой политики и земельных притязаний друг к другу университетов Алькала и Саламанки. «Не склонный к административному служению аббатом, административному вообще, Падре-Маэстро был человеком, естественно, религиозным, но далеко не мистиком, сколько вдумчивым интеллектуалом. Любимым его занятием были книги»56. Он предпочитал вести беседы о книжных новинках любого плана, но больше научного, с монастырскими единомышленниками или заезжими из Франции теологами-бенедиктинцами. Одной из актуальных тем было засилье догматизма в католицизме и необходимость его обновления согласно меняющемуся духу времени. Но монастырская жизнь умиротворенной все же не была. Когда Фейхоо начал писать и издаваться, вспыхнула продолжавшаяся всю его жизнь жесткая полемика по поводу его идей. Орден всей своей немалой духовной и материальной мощью встал на защиту своего брата-монаха57.
      Первые идеи, привлекшие к Фейхоо внимание и нападки немалого круга образованной, но суеверной публики, были сформулированные в 1725 г. в «Письме» (первом из опубликованных), превозносившем медицинские воззрения врача М. Мартинеса, автора трактата «Скептическая медицина и современная хирургия» (1723 г.). Тогда он смог поддержать Мартинеса фразой: «...не утверждаю, не отрицаю, но сомневаюсь», которой отделил себя от схоластов, сближаясь с опытно-экспериментальным методом поисков знания Бэкона58.
      Непримиримый спор спровоцировали монастырские «насельники» («indoctos»-«vulgos»). Вызванный сомнениями, но больше нежеланием изучать экспериментальную химию Роберта Бойля, в которой присутствовала идея существования тайной формулы превращения разных металлов в золото, спор обрел особенную остроту благодаря участию в нем Фейхоо, отрицавшего авторитет Аквинского, который, согласно традиции, утверждал, что он сам проделывал такое превращение. Фейхоо как исследователь-практик искал намек на это в трудах Санто Томаса, но не нашел59.
      Еще более «скандальным», особенно для Ордена францисканцев, отрицавших догматику бенедиктинцев, было категорическое отрицание Фейхоо ценности средневековых научных идей знаменитого испанского (каталонского) философа-мистика Рамона Льюля (1233-1315).
      Сильнейшим нападкам подвергся Фейхоо, когда пытался доказать, что нужно признать термины «священный» и «дьявольский» равноценными.
      Он не мог и не хотел согласиться с идеологией протестантизма, иудаизма и других религий, чуждых католическому менталитету. «Однако у него есть ряд статей, демонстрирующих о них точку зрения, более типичную для XX, чем XVIII в. Например, Лютер для него, несмотря на ошибочность протестантской концепции, дьяволом не был»60.
      26 сентября 1736 г. Кастильский Совет — высший правительственный орган — сделал запрос в Ученый совет Университета касательно прошения уходившего на пенсию Фейхоо о его участии в конкурсе за право продолжить руководство кафедрой Св. Фомы Аквинского. 9 ноября 1736 г. прошение было удовлетворено. Но административная работа его не удовлетворяла, и, проработав около трех лет, он окончательно оставил кафедру и преподавание, полностью посвятив себя эссеистике.
      Фейхоо отдал профессорской деятельности 40 лет жизни: 30 лет, с 1709 по 1739 г., он преподавал теологию, и около 10 — философию в университетских коллегиях Овьедо. В 1740 г. он издал фундаментальный, состоящий из 118 эссе, 8-ми томный труд "Вселенский критический Театр, или размышления о материях разного рода, опровергающих общепринятые заблуждения" (1726—1739) (Teatro crótico universal...).
      В целом в испанской историографии считается, что работы Фейхоо побудили испанцев начать сомневаться, способствовали проявлению любознательности, желания открыть Разуму дверь, плотно закрытую ложным знанием.
      Разумеется, убеждение испанцев XVIII в. и позднейшего времени, что Фейхоо своими трудами изгнал суеверия из Испании, преувеличены и не справедливы. Суеверия существуют до сих пор. Но его сочинения вызвали духовное брожение в стране. С выходом в свет «Вселенского критического Театра...» имя Фейхоо становится известным. Оно выходит из монастырско-кафедральной замкнутости, и начинается не столько историографический анализ его творчества, сколько бездоказательное отрицание его идей.
      Полемическая резкость при всей ее чаще беспрецедентной догматической тенденциозности была, однако, полезной. Она дала ход историографической мысли, научным размышлениям о естественных науках, чистоте языка.
      На творческую деятельность Фейхоо оказала влияние менявшаяся в сторону просветительской либерализации общественно-политическая обстановка. 1725—1740 гг. — начало переходного периода, принципиально важного для истории Испании. Страна начала выходить из более, чем векового хозяйственно-культурного упадка. В правление Филиппа V (1726—1749), короля французской династии Бурбонов, были созданы три Академии (испанской истории, языка и медицины) по образцу парижских, сыгравшие выдающуюся роль в развитии национальной культуры XVIII—XXI веков.
      В результате, основанная на неизменных библейских положениях критика не получила высочайшей поддержки. Тому же и может в большей степени способствовали важные личностные обстоятельства.
      В 1740 г. Папой стал Бенедикт XIV (1740—1758), известный реформированием церковного образования. В июне 1750 г. Эрнандо VI (1713—1759), руководствуясь собственными менявшимися религиозными предпочтениями, распорядился прекратить критику идей Фейхоо. Обращаясь к членам своего правительства — Кастильскому совету — король заявил: «Я хотел бы, чтобы Совет имел в виду, что Падре-Маэстро Фейхоо, заслужив у его Величества лестное суждение о его сочинениях, никто не смел бы критиковать их, а разрешение на их издание давал бы лишь Совет»61. Королю, также как и Папе, не были безразличны новые идеи «келейного» мыслителя62: время менялось, окончательно высвобождаясь от Габсбургских политико-религиозных и культурных традиций.
      Кастильский совет, Святой Престол, Университет Овьедо оказали Фейхоо множество почестей, от которых он неизменно отказывался. 17 ноября 1748 г. Эрнандо VI назначил его своим советником. Фейхоо предложение короля не принял.
      С 1742 по 1760 г. Фейхоо работал над написанием новой серии работ, более кратких и менее острых, чем «...критический Театр...». Изданные в 5-ти томах, включавших 163 эссе, под названием «Ученые и любознательные письма, опровергающие или объявляющие сомнительными многие распространенные мнения» («Cartas eruditas у curiosas...», они, как и предыдущий «...Театр...», были посвящены просветительской задаче, которую поставил перед собой их автор. Этим он «оказал незабвенные услуги стране»63.
      К 12-ти томам ряд исследователей добавляет 13-й — «Апологетическое просвещение», который, в сущности, является 1-м64, написанным в ответ на «Анти-Театр» первого крупного критика, антагониста Фейхоо, выступившего под псевдонимом Сальвадор Хосе Маньер65.
      В течение 30 лет, до 1760 г., когда создавался «...критический Театр...» и «Письма...», мыслитель не переставал испытывать множество неприятностей и грубых нападок. Если «...Театр...» подвергался критике в основном со стороны врачей, духовенства в целом и ряда светских лиц, то «Письма...» вызвали резкую неприязнь высокопоставленных, но в массе заурядных францисканцев.
      На Фейхоо, констатировал отчасти разделявший протестантскую догматику историк испанской Инквизиции X. Льоренте, шли доносы «в разные трибуналы Инквизиции как на подозревавшегося в разных ересях, возникших в XV в., и в ереси иконоборцев. Большинство доносчиков были невежественными монахами, которых он сделал своими врагами через великие истины, отмеченные в его «...критическом Театре...», и протест против ложной набожности, ложных чудес и некоторых суеверных обычаев66.
      Более всего уязвили Фейхоо рассуждения его собратьев-бенедиктинцев, ополчившихся на отрицание им чуда появления 19 августа каждого года во время торжественной Мессы цветочков в келье епископа Толосы Сан — Луиса дель Санто, последователя «серафического доктора» Иоганна Бонавентуры (1221—1274), причисленного к пяти величайшим учителям церкви.
      Веком раньше, считал X. Льоренте, это стоило бы Фейхоо пристрастного допроса в Инквизиции и долгого нежелания писать. «Было счастьем, — объяснял он, — что совет Инквизиции основательно знал чистоту его принципов и католического исповедания. Во времена Филиппа II он, наверное, не избег бы тюрьмы святого трибунала как подозреваемый в лютеранстве»67.
      Помимо антагониста С. Маньера, идеи Фейхоо положительно оценивал его ученик Мартин Сармьенто, монах-бенедиктинец68. Компромиссную точку зрения стремился провести И. Арнесто-и-Осорио69. Более заметную религиозно-политическую линию в полемику привнес монах Франсиско де Сото Марне70.
      Антагонистом выступил знаменитый португальский просветитель, аббат-иезуит Л. А. Верней (1713—1792), но с идейно-педагогической точки зрения. В своем наиболее крупном труде «Истинный метод образования для пользы Отечества и Церкви, соответствующий духу и потребностям Португалии» (1746 г.) аббат полностью отверг новаторское, общественно-научное значение «...критического Театра...» Фейхоо71.
      Однако далеко не все отклики были отрицательными. П. Кампоманес, один из крупнейших проводников «просвещенного абсолютизма», в 1763 —1789 гг. — министр финансов в правление Карлоса III, нашел время, чтобы написать восторженное предисловие для нового издания работ Фейхоо, завершенного в 1778 году72.
      А. Маркес-и-Эспехо, почитатель идей и стиля Фейхоо, последователь его творчества, писал в 1808 г.: «Будем благодарными бессмертному Б. Фейхоо, духи больше не тревожат наши дома, колдуньи исчезли в наших городах, дурной глаз не насылает бедствия на детей, а затмения не пугают нас»73.
      По подсчетам испанского исследователя творчества Фейхоо Мараньона, общий тираж работ мыслителя достиг в XVIII в. 420 тыс. экземпляров, не считая переводов на французский, итальянский, английский и немецкий языки74.
      Свой образ жизни Фейхоо описал в 1760 г. в одном из последних «Ученых и любознательных писем» — «Жизнь в старости». В нем он дал несколько советов пожилым людям. «Тому, что многие находят меня крепким,... — писал Фейхоо, — я обязан ни врачам, ни посещениям аптек, как это обычно делается, неважно себя почувствовав... Чтобы не досаждать людям, с которыми часто беседую, я стараюсь избегать жалоб о своем здоровье. Считаю, что Бог наказал меня, чтобы страдал я, а не другие от моих жалоб...»75
      Мыслитель жил в мире со своей душой, не желая принимать участие в бушевавших в Мадриде нескончаемых «словесных баталиях» или религиозных спорах, которые он не воспринимал. Главной склонностью его жизни была наука, а первостепенной добродетелью — милосердие. Сложная наука жить со всеми в мире и любви была для него не наука, а сама натура, освященная принципами глубокой и просвещенной религии.
      В неурожайные 1741—1742 гг. в Астурии Фейхоо выдал большую сумму из своих средств на закупку зерна, обеспечив многих бедняков хлебом, а крестьян-арендаторов посевным материалом.
      Фейхоо прожил до 86 лет. Он умер 26 сентября 1764 года. Похороны состоялись по правилам Бенедиктинского ордена. Его погребли на самом почетном месте принадлежащей Ордену церкви, у подножия алтаря. Было установлено надгробие с указанием лишь дат рождения и смерти мыслителя: было решено, что одно его имя заключало в себе вечную национальную славу. 26 и 27 сентября каждого года Университет Овьедо отмечает день кончины Фейхоо.
      Из всех его портретов наиболее удачно передает облик мыслителя работа художника Гранда, запечатлевшая его в 86-летнем возрасте. Это изображение помещено на титульном листе всех пятнадцати томах сочинений мыслителя, вышедших в 80-х гг. XVIII века. Присутствует он и на современных изданиях его сочинений.
      Творчество Фейхоо — опровержение традиционных национальных обычаев, связанных с языческой религиозной концепцией дохристианского мира, еретического, с точки зрения католической догмы и рационалистической схоластики. Оно концентрировалось на задаче популяризовать зарождавшиеся образцы светского мышления и поведения.
      Это критика испанской культуры и реальности, прошлой и современной ему. Всесторонняя, рациональная, эклектичная, как и сама его концептуальность, воспринявшая, большей частью, опытно-эмпирическую концептуальность Бэкона, она была насыщена преимущественно социальным смыслом.
      Примечания
      1. ЛЬОРЕНТЕ Х.А. История испанской инквизиции. Т. II. М. 1999, с. 347.
      2. ТИКТОР ДЖ. История испанской литературы. Т. III. М. 1891, с. 242.
      3. КУЗЬМИЧЁВА (ТРАХТЕНБЕРГ) E.K. Испанская общественная мысль первой половины XVIII века: Б.Х. Фейхоо-и-Монтенегро. Дисс. канд. ист. наук. М. 1990.
      4. Enciclopedia universal ilustrada europeo-americana. T. XXIII. Madrid. 1989, p. 1161.
      5. H. Fray Benito Jerónimo Feijóo y Montenegro. Biblioteca de Autores Españoles (B.A.E.). Prólogo al lector. T. 56. Madrid. 1934, p.l.
      6. El padre Feijóo y su obra In: P.B.J. Feijóo. Discursos y cartas. T. 29. Zaragoza. 1965, p. 11.
      7. Ibid., t. 29, p. 12.
      8. Noticia. In: Antología popular. Españoles, americanos y otros ensayos. Buenos Aires. 1944, p. 7.
      9. B.A.E. Observaciones communes, t. 56, p. 241.
      10. Ibid. Duendes y espíritus familiars, p. 103, 105, 107.
      11. Цит. по: ТЕРТЕРЯН И.А. Фейхоо. В кн.: История всемирной литературы. Т.5. М. 1988, с. 283.
      12. В.А.Е. Prólogo al lector, t. 56, p. 1.
      13. Ibid. Observaciones communes, p. 240.
      14. Ibid. Prólogo al lector, p. 1.
      15. Ibid. Mapa intellectual y cotejo de naciones (Mapa intellectual...), p. 91.36
      16. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      17. Ibid. Honra y provecho de la Agricultura, p. 457.
      18. Ibid. De la crítica, p. 598.
      19. Ibid. Causas del atraso que se padece en España en orden a las ciencias naturales (Causas del atraso...), p. 546.
      20. Ibid. Astrología judiciaria y almanaques, p. 30
      21. Ibid. Guerras filosóficas, p. 59.
      22. В данном случае имелась в виду «Энциклопедия» Д. Дидро и Д’Аламбера. Первые ее тома появились в Испании вскоре после их опубликования (выходила в 1751 — 1780 гг. в Париже). В 1759 г. «Энциклопедию» в Испании запретили. См: GORRES J. Europa und Revolution. Stuttgart. 1821. In: GÓRRES J. Gesammelte Schriften. Bd. XIII. 1929, S. 245.
      23. B.A.E. Causas del atraso t. 56, p. 541.
      24. Ibid., p. 543.
      25. Ibidem.
      26. Ibid. Mapa intellectual..., p. 86.
      27. Ibid. Simpatía y antipatía, p. 94.
      28. Ibid. Desagravio de la Profesión Literaria, p. 18.
      29. Ibid., p. 19.
      30. Ibid. Mapa intellectual..., p. 87.
      31. El padre Feijóo y su obra. In: P.B.J. Feijóo. Discursos y cartas. Selección, estudio y notas por J.M Alda Tesan, t. 29, p. 17
      32. B.A.E. La política más fina, t. 56, p. 8—9.
      33. Ibid. Impunidad de la mentira, p. 341.
      34. Ibid. La política más fina., p. 10.
      35. Ibidem.
      36. Ibid. Causas del atraso..., p. 542—543.
      37. Ibid. Paradojas políticas y morales, p. 284.
      38. Ibid. La voz del pueblo, p. 8.
      39. Ibidem.
      40. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E., t. 56, p.VI—VIL
      41. ЛЬОРЕНТЕ X.A. Ук. соч., т. I, с. 650.
      42. РУССО Ж.-Ж. Рассуждение о науках и искусствах... В кн.: РУССО Ж.-Ж. Избр. соч. в трех томах. Т. I. М. 1961, с. 10, 37, 47.
      43. B.A.E. Ventajas del saber, t. 56, p. 581,587.
      44. ТРАЧЕВСКИЙ A.C. Испания девятнадцатого века. M. 1872, ч. I, с. 10.
      45. В.А.Е. Reflecciones sobre la Historia, t. 56, p. 160.
      46. Ibid. Origen de la fábula en la Historia, p. 509; Reflecciones sobre la Historia, p. 160.
      47. Ibid. Reflecciones sobre la Historia, p. 160.
      48. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      49. Ibid. Gloria de España, t. 56, p. 194—195.
      50. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      51. Ibid. Abusos de las disputas verbales, p. 429.
      52. Ibid., p. 428.
      53. Ibid. Dictado de las aulas, p. 458.
      54. Ibid. Desagravio de la profesión literaria, p. 18—19
      55. FEIJÓO B.J. Obras (selección). Estudio preliminar, edición y notas de Ivy L. McClelland. Madrid. 1985, p.8.
      56. Ibid., p. 9.
      57. Ibidem.
      58. Ibid., p. 10.
      59. Ibid., p. 12.
      60. Ibid., p. 12-13.
      61. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E., t. 56, p. VI.
      62. Ibid., p. 10; FEIJÓO B.J. Obras (selección), p. 10.
      63. ТРАЧЕВСКИЙ A.C. Ук. соч., ч. I, с. 10.
      64. Gran diccionario enciclopédico Durvan. T. 5. Bilbao. 1977, p. 436
      65. MACER S.J. Antiteatro critico. T. I—III. Madrid. 1729.
      66. ЛЬОРЕНТЕ X.A. Ук. соч., т. II, с. 650.
      67. Там же.
      68. SARMIENTO М. Demostración apologética. Madrid. 1732.
      69. ARNESTO-y-OSORIO I. Teatro anticrítico universal. T. I—II. Madrid. 1735.
      70. SOTO y MARNE F. Reflecciones crítico-apologéticas. Ciudad-Rodrigo. 1748.
      71. КИРСАНОВА H.B. Воззрения португальских просветителей. В кн.: Общественно-политическая мысль европейского Просвещения. М. 2002, с. 277—290.
      72. CAMPOMANES Р. Noticia de la vida y obras de Fr. Benito Gerónimo Feyjóo. In: FEYJÓO y MONTENEGRO B.G. Teatro Crítico Universal. Madrid. 1778.
      73. A. Marqués y Espejo. Prólogo del Redactor. In: Diccionario Feyjoniano. Madrid. 1802, v. I.
      74. ABELLÁN J.L. Historia crítica del pensamiento español. Madrid. 1986, p. 507.
      75. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E, t. 56, p. VI.
    • Пономаренко Л. В., Ныгусие Кассае В. М. Иван Филаретович Бабичев
      By Saygo
      Пономаренко Л. В., Ныгусие Кассае В. М. Иван Филаретович Бабичев // Вопросы истории. - 2016. - № 5. - С. 90-102.
      Статья посвящена жизни и деятельности И. Ф. Бабичева, человека, чье имя не упоминается в исследованиях ни российских, ни зарубежных авторов, в том числе эфиопских. Биография Бабичева, который принимал активное участие в наиболее важных военных и дипломатических событиях начала модернизации административного аппарата Эфиопской империи, заслуживает отдельного исследования. Авторы делают попытку восполнить образовавшийся пробел, широко используя материалы неопубликованных архивных источников.
      Эфиопия — страна с многовековой историей — не раз переживала сложные времена, определявшие направления ее дальнейшего развитие. К числу таких периодов следует отнести эпоху правления императоров Менелика II (1889—1913 гг.) и Хайле Селассие I (1930—1974 гг.), когда в стране начались серьезные перемены в области внутренней и внешней политики. Перед эфиопскими лидерами встала задача прорвать политическую и экономическую блокаду, организованную Великобританией, Францией и Италией, чьи колониальные владения в Африке граничили с Эфиопской империей.
      Начиная с 1893 г., Менелик II установил тесные контакты с Российской империей — единственной страной, не входившей в клуб колонизаторов Африканского континента. Россия оказала значительную помощь в становлении и модернизации эфиопского государства. Эфиопию посетили тысячи российских добровольцев, в том числе военные и политические деятели, дипломаты, исследователи, такие как В. Ф. Машков, Н. С. Леонтьев, А. К. Булатович, поэт Н. С. Гумилёв и другие. Позже, в 1927 г., выдающийся русский генетик, селекционер, географ Николай Иванович Вавилов не только побывал в Эфиопии, но и собрал там уникальные образцы семян сельскохозяйственных культур.
      В конце XIX — начале XX в., когда императоры Эфиопии начали социально-политические и административные реформы, им необходимы были не только союзники, но и квалифицированные кадры, которые претворили бы в жизнь планы центрального правительства.
      Получивших образование западного образца эфиопов было очень мало. Особенно нехватка кадров наблюдалась среди специалистов по международным отношениям. Поэтому первое время эфиопскому руководству часто приходилось прибегать к услугам иностранцев. Среди таких иностранных специалистов был и Иван Филаретович Бабичев (26 мая 1872 — 1952 г.)
      Сын титулярного советника Полтавской губернии, юный Иван Бабичев воспитывался в ровненском духовном училище и елисаветградском кавалерийском юнкерском училище по первому разряду. Затем он поступил на службу вольноопределяющимся II разряда в 25-й драгунский Казанский полк, где служил с 15 августа 1890 по 15 декабря 1893 года1.
      По-видимому, Бабичев был способным молодым человеком, чему свидетельствуют данные из его послужного списка:
      — 17 августа 1890 г. Иван Бабичев был командирован в Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище для прохождения курса наук;
      — 7 сентября стал юнкером младшего класса;
      — 28 мая 1891 г. был переведен в старший класс полковым унтер-офицером;
      — 16 июля 1892 г. старшим унтер-офицером училища был награжден за отличную стрельбу2.
      Окончив курс по первому разделу, Бабичев был переведен в эстандарт-юнкера. До своего приезда в Эфиопию он был офицером 25-го Драгунского Казанского Его Императорского Высочества эрцгерцога австрийского Леопольда полка3.
      Прибытие Бабичева в Эфиопию полно загадок. Например, известный поэт, эссеист, прозаик, переводчик, историк Андрей Полонский пишет, что «в 1898 году юный офицер Ваня Бабичев был командирован в Абиссинию. Он вошел в военное сопровождение русской дипломатической миссии... Молодой поручик самовольно покинул воинскую службу и отправился в экспедицию, организованную ученым и авантюристом Н. С. Леонтьевым — на совершенно неизвестный европейцам юго-запад страны, к берегам озера Рудольф.
      Воинская дисциплина не терпела такого самоуправства. Бабичева уволили из армии и повелели возвращаться домой. Но Иван Филаретович решил остаться. Он женился на знатной местной красавице, перешел на абиссинскую службу, получил чин фитаурари (атакующий во главе), равный русскому полковнику, и счастливо зажил в африканской столице»4.
      Но архивные документы опровергают все вышеизложенные слова, кроме той фразы, где говорится, что молодой Иван Бабичев женился на местной красавице из знатного рода. Согласно секретному письму министра иностранных дел России военному министру генерал-адъютанту Вановскому от 11 февраля 1897 г., «французское правительство, через посредство посла нашего в Париже, сообщило о действиях русского офицера Бабичева, появившегося на Африканском побережье, населенном племенем Данакилов, якобы с официальным поручением и вступившим в сношении с одним из туземцев, служившим в качестве переводчика офицером русского судна в 1896 году. По поздним сведениям, доставленным французскими властями, офицер этот открыл с султаном Рахейты, владения которого находятся под протекторатом Франции, переговоры об уступке этой территории России»5. Получается, что Бабичев прибыл в Эфиопию не в 1898, а в 1896 г., не в сопровождении Российской миссии, а самостоятельно. Это подтверждают данные из его послужного списка:
      — 15 сентября 1894 г. — 2-х месячный отпуск по болезни с сохранением содержания;
      — 3 ноября 1894 г. — прибыл из отпуска на 14 дней раньше срока;
      — с 7 июня 1896 г. по 22 июня 1896 г. — отпуск;
      — с 16 по 26 сентября 1896 г. — уволен в отпуск;
      — 4 октября 1896 г. — прибыл;
      — просрочил в отпуске 8 дней, просрочка признана уважительной;
      — с 21 ноября по 15 декабря — уволен в отпуск. Отпуск продолжался до 28 декабря 1896 г.;
      — 21 января 1897 г. — продолжен отпуск;
      — затем разрешен 11-месячный отпуск6.
      Таким образом, скорее всего, Иван Филаретович прибыл в Джибути во время одного из своих отпусков.
      О том, к каким результатам привели переговоры Ивана Филаретовича с султаном Рахеты, информации нет. Несмотря на это, поступок молодого русского офицера стал причиной беспокойства Парижа и Петербурга, которые в то время находились в дружественных отношениях.
      В том, что поведение Ивана Бабичева имело политическую важность, свидетельствует следующее письмо министра иностранных дел: «Я не преминул доложить Государю Императору о неприятном впечатлении, произведенным выходом гражданина Бабичева на французское правительство, Его Величеству благоугодно было всевластвующе повелеть немедленно принять все необходимые меры к скорейшему прекращению этого легкомысленного предприятия, могущего вызвать нежелательные осложнения (с Францией. — Л. П., Н. К.)»7.
      В ответ на письмо министра иностранных дел генерал-адъютант Вановский написал следующие слова: «По поводу деятельности корнета Бабичева на африканском берегу Красного моря, имею честь сообщить Вашему Сиятельству (МИД), что означенный офицер может быть востребован обратно в Россию лично при посредстве чинов управляемого Вами Министерства (МИД). При сем имею честь присовокупить, что корнет Бабичев, по имеющимся здесь частным о нем сведениям, признавался своими сослуживцами по полку ненормальным (авантюристом) в умственном отношении и предпринял свою поездку в Африку совершенно произвольно»8. Таким образом, из вышесказанного можно сделать вывод о том, что молодой Иван Филаретович приехал в Африку самостоятельно, а не в сопровождении русского Красного креста или дипломатической миссии России.
      Другим документом, утверждающим, что Бабичев своевольно совершил свой первый вояж в Африку, является письмо военного министра Вановского от 29 октября 1897 г. министру иностранных дел графу М. Н. Муравьёву: «В дополнение письма моего от 21 февраля сего года (1897), имею честь сообщить Вашему Сиятельству, что офицер 25-го драгунского Казанского полка поручик Бабичев, находившийся в 11-месячном отпуску, ныне вернулся в Россию и за истечением срока отпуска подал просьбу об увольнении его в запас»9. Этот документ свидетельствует, что Бабичев прибыл в Африку не в 1898, а в 1896 — начале 1897 г., и не с российской дипломатической миссией, а самостоятельно.
      Записка Н. Леонтьева (без даты) также может стать подтверждением того, что «Бабичев был самостоятельным вольным путешественником, а не сопровождающим лицом. В январе 1897 г. (дата совпадает с 11-месячным отпуском Ивана Филаретовича. — Л. П., Н. К.) в Джибути, по дороге в Абиссинию (Эфиопию), я познакомился с поручиком Бабичевым, не имевшего достаточных средств продолжить свое путешествие. Как соотечественник я оказал ему посильную помощь, взяв с собой в Абиссинию, чтобы выручить его от крайне неудобного положения в Джибути.
      Гражданин Бабичев во время сего путешествия, как в Энтото (резиденция императора Менелика II. — Л. П., Н. К.), так и обратно, оказал мне так много услуг своим скромным и положительным характером, а также необыкновенной исполнительностью, что вскоре сделался моим ближайшим помощником и доверенным лицом... Император Менелик наградил его орденом III степени за его смелую поездку в Рахейту — поездку, которая, естественно, не могла бы не понравиться ближайшим соседям, но впоследствии никакой вражды со стороны французов к господину Бабичеву, приобретшему симпатии французской колонии в Энтото (резиденции Менелика. — Л. П., Н. К.) и расположение Абиссинцев (эфиопов. — Л. П., Н. К.). Надеюсь, что господин Бабичев возвратится со мною, как это и было его намерение. Я поручил ему все детали по делу разгрузки оружия, отправленного Негусу (Менелику И. — Л. П., Н. К.), и рассчитываю на господина Бабичева, как на важного помощника для приемки груза в Абиссинии. Если эти обстоятельства позволят мне почтительнейше просить Ваше сиятельство исходатайствовать разрешение господину Бабичеву, прошение которого на отчисление в запас армии уже принято начальством, выезда за границу, так как в лице его я теряю единственного своего помощника для правильной приемки вверенных мне военных материалов и за доброе поведение которого я ручаюсь перед начальством»10.
      Из письма господина Леонтьева следует, что Бабичев отправился в Рахит по просьбе Менелика II, а французы не были против общения Бабичева с правителем данной территории.
      Если это так, то возникает вопрос, почему официальный Петербург был отрицательно настроен к пребыванию Бабичева на Африканском Роге? Какие интересы имели высокопоставленные чиновники Петербурга в Абиссинии?
      Письмо военного министра может являться косвенным доказательством того, что имели место столкновения интересов между Бабичевым и высшим чином империи.
      П. С. Вановский в своем письме от 29 октября 1897 г., адресованном министру иностранных дел Муравьёву, писал: «Офицер этот (Бабичев. — Л. П., Н. К.) обратился с рапортом в главное артиллерийское управление по уполномочению, как он заявляет, господина Леонтьева, с ходатайством об отпуске пороха и других предметов в дополнение к предметам вооружения для Абиссинского правительства. После доклада мне ходатайства поручика Бабичева я приказал не входить с ним в отношения, усматривая между тем, что, по-видимому, поручик Бабичев, входя в соглашение с господином Леонтьевым, имеет в виду продолжать в Африке свою деятельность, оказывающуюся ранее столь легкомысленной. Прошу Ваше сиятельство уведомить меня, не признаете ли Вы нужным принять относительно поручика Бабичева каких-либо мер, которые помешали бы ему снова предпринять на африканском побережье что-либо вредное нашим интересам». Какие интересы имели высокопоставленные чиновники Петербурга, стоит только догадываться.
      Письмо министра иностранных дел военному министру от 3 ноября 1897 г. также является косвенным доказательством столкновения интересов: «Касательно намерения поручика Бабичева взять на себя по уполномочению будто бы господина Леонтьева доставку в Абиссинию пороха и другие предметы вооружения, имею честь уведомить Вас, что Государь Император соизволил воспретить Бабичеву поехать в Абиссинию даже по собственному желанию»11.
      Позже к недоброжелателям Бабичева прибавился и министр внутренних дел. В письме от 8 ноября 1897 г. написано: «...Сообщено надлежащим властям, чтобы упомянутому поручику Бабичеву не был выдаваем заграничный паспорт. В случае же, если названный Бабичев уже успел получить таковой, то чтобы при появлении сего лица на пограничном пункте для следования за границу, он ни в коем случае не был бы пропущен за пределы Империи, а имеющийся у него заграничный паспорт отобран и препровожден в департамент полиции»12. Бабичеву не просто запретили выезжать в Эфиопию, но и взяли у него подписку о невыезде за пределы России.
      Конечно, интриги высокопоставленных лиц империи, которые сумели убедить государя императора в необходимости запретить Бабичеву поездку в Эфиопию, не могли не разочаровать его. Тем не менее, он решил до конца разобраться в причинах столь сурового решения. Этому свидетельствует переписка между военным министром Вановским и министром иностранных дел Муравьёвым: «...Ныне стоящий в запасе армейской кавалерии поручик Бабичев обратился с докладною запиской, в коей просит выдать ему копию указанного высочайшего повеления и уведомить департамент полиции, что ему воспрещен выезд в Абиссинию, но не вообще за границу»13.
      Тем временем Бабичев добился своего перевода в запас. А 26 февраля 1898 г. получил разрешение Государя «Принять и носить пожалованный ему иностранный орден “Абиссинский орден-печать Соломона 3 степени”»14. Перевод в запас означал, что Бабичев больше не подчиняется «Военному ведомству», и тот не имеет ни юридического, ни морального права препятствовать его выезду за границу.
      Нейтрализовав «Военного министра», Бабичев продолжил мирную борьбу за свое право. В марте 1898 г. в письме, адресованном товарищу министра иностранных дел Ламздорфу, он пишет: «Прошу содействовать и ходатайствовать Вашего сиятельства перед господином Министром иностранных дел о выдаче мне удостоверения, что к выезду моему в Абиссинию со стороны министерства иностранных дел препятствий не встречается, ввиду ухода моего в запас и обязательства ничего не предпринимать от имени правительства15. Прошу резолюцию на мою докладную записку, переданную Азиатской части главного штаба 3 марта 1898 года, сообщать по адресу: Одесса, Л. Константиновскому, для передачи И. Бабичеву. На ответ мною приложено 80 к., гербовая марка, а при сем почтовая (20 к.)».
      В Одессе Бабичев начал работать на господина Леонтьева, главного поставщика оружия и боеприпасов в Эфиопию. Из Одессы он направил в МИД несколько телеграмм, с запросом об отмене запрета на поездку за границу. Однако положительного ответа не последовало.
      Тем временем Одесская газета от 5 января 1899 г. вышла со следующей заметкой: «Абиссинское посольство делает попытки завязать торговые отношения с Россией. Кроме отправленной отсюда на пароходе Русского общества “Царица” первой партии в количестве семь вагонов, доставленных из Москвы, всевозможных образцов русских товаров, посольство учреждает коммерческое агентство в Одессе, Петербурге, Москве, Киеве и Варшаве в целях содействовать торговым операциям и распространять на русских рынках Абиссинские производства, таких как кофе, кожу, слоновую кость, мускус и прочее. Вопрос о приобретении парохода для совершения раз в месяц товаро-пассажирский рейсов между Джибути и Одессой, близится к разрешению. Учреждение агентства возложено на помощника г-на Леонтьева — поручика Казанского полка И. Бабичева, устраивающего теперь коммерческое агентство здесь16.
      После долгой и упорной борьбы 14 апреля 1898 г. Бабичев получил паспорт под номером 4519 из агентства МИД России в Одессе. До этого, 25 февраля 1898 г., Иван Филаретович дал подписку следующего содержания: «...я, нижеподписавшийся, даю сию подписку в том, что, в виду объявленного мне высочайшего повеления о воспрещении мне, И. Бабичеву, выезда в Абиссинию, обязуюсь в случае выезда моего за границу не вступать в пределы Абиссинии, а равно и в смежные с нею владения, вперед до получения на сие разрешения установленным порядком»17.
      Сразу после получения паспорта и разрешения на выезд за границу, Бабичев оказался во Франции. Согласно французским газетам, он был замечен в Париже в компании Леонтьева. Любопытно, что даже после того, как Бабичев покинул Россию, по поручению министра иностранных дел страны графа Ламздорфа, за ним продолжалась слежка. Например, 30 октября 1898 г. представитель России в Эфиопии господин Власов направил в МИД России Ламздорфу следующее конфиденциальное письмо: «...20 числа французский полномочный министр сообщил мне о том, что по полученным им с курьером сведениям известный поручик Бабичев прибыл в Джибути и имел столкновение с местными таможенными чинами из-за попытки погрузить ночью несколько ящиков. На более подробные расспросы об этом инциденте господин Лагард (представитель Франции) уклонился от объяснений, ограничившись лишь замечанием, что он не придает таковому никакого значения, и что Бабичева вместе с господином Леонтьевым он видел в Париже, накануне своего отъезда оттуда. Представляя вышеизложенное на благосклонное воззрение Вашего сиятельства, в дополнение к сообщению моему от 12 числа сего месяца за № 217, имею честь присовокупить, что мною принимаются меры к недопущению г-на Бабичева в пределах Эфиопии»18. За этим последовали и другие письма с донесениями, теперь уже из далекой Эфиопии.
      Между тем, 14 мая 1899 г. с торговым караваном Леонтьева в Аддис-Абебу прибыли поручик запаса Бабичев и поручик Шедёвр. Как требовали правила того времени, оба явились к российскому полномочному министру. Позже об этой встрече Власов доложил в МИД России Муравьёву: «...приняв г-на Бабичева весьма холодно, я, прежде всего, напомнил ему о выданной им подписке, коей он формально обязался не появляться в пределах Абиссинии, равно и о том, что за нарушение обязательства этого он подлежит ответственности по всей строгости законов Империи и пригласил его немедленно покинуть Аддис-Абебу, а затем и пределы Абиссинии. Когда же Бабичев сослался на неимение средств уехать, я предложил снабдить его таковыми. Прося разрешения дать ему шестидневный отдых и возможность собраться в обратный путь, Бабичев дал мне слово уехать по окончании этого срока, а между тем, по настоянию г-на Леонтьева, продолжает оставаться здесь. По такому же настоянию г-на Леонтьева, принявшему на себя всю ответственность за Бабичева, Император (Менелик II. — Л. П., Н. К.), вопреки данному мне обещанию, дал последнему разрешение прибыть сюда»19.
      Исполняя распоряжение посольства России, которое сумело убедить эфиопские власти в необходимости выслать из страны Бабичева, он уехал из Эфиопии и некоторое время жил в Джибути, где служил в компании по эксплуатации экваториальных провинций (южные провинции Эфиопии.)
      В надежде довести свое дело до самого царя, Бабичев обратился в канцелярию Его Императорского величества. Но его надежды не оправдались. 7 октября 1899 г. ходатайство Бабичева о прощении было признано ненадлежащим удостоверению. Представительству России в Аддис-Абебе было поручено добиваться высылки Бабичева из Эфиопии и прилегающих к этой стране государств, так как он нарушил данные им обязательства о невыезде в Абиссинию. Но спустя некоторое время, вопреки запрету, Бабичев возвратился в Эфиопию. Он был приглашен императором Менеликом II (скорее всего по ходатайству Леонтьева) на службу. Ему подарили имение и назначили ответственным за строительство дорог и других технических сооружений. Менелик II постепенно стал доверять Бабичеву и другие поручения. Несмотря на это со стороны полпреда России Бабичев по-прежнему считался нарушителем.
      Узнав, что 7 апреля 1900 г. в Аддис-Абебу прибыл поручик запаса Бабичев, титулярный советник Орлов решил напомнить Императору Менелику о его обещании не допускать в пределы Абиссинии означенного русского подданного. Император ответил, что Бабичев прибыл в столицу через пустыни, и поэтому Эфиопские власти не имели возможности задержать его по дороге. Кроме того, по словам Менелика, Бабичев страдал тяжелой формой лихорадки, поэтому намерение о высылке его из Эфиопии не может быть реализовано20. Таким образом, Менелик II, хотя бы на время, сделал так, чтобы вопрос Бабичева перестал быть темой разговора между Аддис-Абебой и Петербургом.
      Леонтьев также активно поддерживал Бабичева. В письме Ламздорфу он сообщал: «Быстрый отъезд Бабичева из Абиссинии может вконец подорвать мои дела, так как он является там моим единственным лицом, на которого я могу вполне рассчитывать... Убедительно прошу Ваше Сиятельство не погубить мои большие интересы в случае невозможности оставления г-на Бабичева в Абиссинии, продлить там пребывание его до моего возвращения и сдачи мне порученных дел. За его благонадежное поведение я вполне ручаюсь»21.
      С приходом В. Лапина в Эфиопию отношение российской миссии в Аддис-Абебе к поручику Бабичеву изменились. В письме, адресованном князю В. С. Оболенскому-Нелидовскому-Мелецкому Лапин рассказывал: «За время моего пребывания в Аддис-Абебе, я имел случай навести о г-не Бабичеве справки, коими выяснилось, что означенный русский подданный состоял на службе Абиссинского правительства, пользуется расположением Императора Менелика и не только не приносит вреда нашим интересам, но может быть нам весьма полезен»22.
      В феврале 1904 г. сам поручик Бабичев написал российскому царю Николаю II письмо следующего содержания: «Жажда деятельности и любознательности руководили мною, когда я впервые, высадившись на берег Африки, один отправился в путешествие. Жизнь людей черной расы манила меня вглубь страны. Высадившись в Обок, я дошел до Рахайтского султана, где пребывал несколько месяцев». Далее он сообщает, как познакомился с Леонтьевым: «Это было в конце 1895 года, я считался в заграничном отпуску. В начале 1896 года, проживая в Джибути, я намеревался уже вернуться в Россию и в это время в Джибути прибыл г-н Леонтьев для следования в Эфиопию с подарками Вашего императорского Величества императору Эфиопии. Г-н Леонтьев, узнав, что я владею арабским языком, предложил мне поехать с ним, чтобы посодействовать сложной в то время организации каравана. Я, обрадованный возможностью увидеть сказочную Абиссинию, спросив разрешения заграничного отпуска, отправился вместе с г-ном Леонтьевым в столицу Эфиопии Аддис-Абебу. По окончании миссии г-н Леонтьева император Менелик II в прощальной аудиенции изволил выразить желание видеть у себя в будущем, как г-на Леонтьева, так и меня»23. «Мне, как кавалерийскому офицеру24, знакомому с уходом за лошадьми, — продолжает Бабичев, — было поручено доставить в Петербург, Вашему императорскому Величеству, лошадей императора Менелика II. При осмотре этих лошадей Вашим императорским Величеством в царском селе, я имел счастье присутствовать». Далее Бабичев пишет о том, что по непонятным причинам ему было запрещено выезжать из России. В завершении он отмечает: «Не чувствуя за собой никакой вины, марающей честь мундира офицера, я, между тем, нахожусь в положении опозоренного и не имею право общения с офицерскими представителями в Аддис-Абебе»25. «Тяготясь до боли нелегальным, будто бы, пребыванием своим в Абиссинии, я не чувствую под собой прочной почвы и ежеминутно думаю и страдаю за свое опозоренное имя и не имею возможности продуктивно применять все силы свои на пользу и служение дорогой моему сердцу России и единоверной Эфиопии, столь ласково меня здесь приютившей»26.
      То ли рекомендации Лапшина, то ли письмо самого Бабичева, произвело впечатление на государя. Тем не менее, император соизволил снять с поручика запаса Бабичева запрещение на пребывание в Эфиопии. Об этом было сообщено в посольство России в Аддис-Абебе телеграммой № 23 от 16 мая 1904 года27.
      Бабичев зарекомендовал себя способным, добросовестным служащим, и Менелик II все больше начал ему доверять дела государственной важности. Кроме того, император Эфиопии отправил Ивана Филаретовича в Европу для закупки за наличные деньги некоторого количества парных повозок, необходимых для перевозки тяжестей от Дыре Дауа (конечного пункта железной дороги) через пустыню в Аддис-Абебу.
      Бабичеву удалось убедить Менелика заказать этот товар не в Европе, а в России. В октябре 1905 г. после девятилетней разлуки с родными Бабичев прибыл в Россию не как простой отставной поручик, а как представитель императора Менелика II.
      По прибытии в Петербург, Бабичев развернул бурную деятельность. При встрече с высокопоставленными чинами он называл себя представителем Менелика II, а также директором транспорта Абиссинии. Из его писем можно сделать вывод о том, что поручик готов был служить Эфиопии верой и правдой. Приводим в качестве примера письмо Бабичева, адресованное военному министру: «Зная, что Государь император, расположенный к Абиссинии, всегда стремился поддержать ее, а в настоящее время, после тяжелой нашей войны (русско-японская война 1905 г. — Л. П., Н. К.), лишен возможности помочь ей. Я беру на себя смелость дать мысль, чем можно было бы наиболее существенно поддержать эту страну теперь же, не вызывая никаких расходов со стороны правительства». Абиссиния, только после Столкновения с Италией начавшая общение с Европой, хорошо понимая, что «белые» будут стремиться поработить ее и, сознавая, что только силою оружия она может сохранить самостоятельность, спешно вооружилась всяким хламом, который ей предлагали «белые». В этой стране можно было найти ружья всех систем — от Кремнева до Маузера, включительно. Преобладали французские ружья Гра и русские Берданки. «Состоя много лет на службе у императора Менелика в качестве строителя дорог и директора транспортов, я хорошо знаком с организацией и бытом этой страны. Полагаю, что при столкновении Абиссинии с Европейской армией, вооруженной винтовками с малокалиберными магазинами, ей, вооруженной лишь ружьями Гра или Берданками, придется очень плохо. Приобрести же малокалиберное оружие Абиссиния не имеет средств. Дружественная Россия может теперь же дать возможность этой стране вооружиться нашими трехлинейными винтовками, послужившими нам в минувшей войне (с Японией) и для нас теперь малопригодными. Если бы наше правительство признало возможным уступить мне 20 тысяч трехлинейных винтовок, находящихся в Манчжурии и пришедших после войны в негодность, то я взял бы исправить и вычистить эти ружья, пустить их на рынок Абиссинии за бесценок, чем и окупил бы свои расходы. В Абиссинии на русскую трехлинейку смотрят, как на идеал вооружения, так что с вооружением гвардии Менелика этими ружьями, казалось бы, было небезразлично и для престижа России». Бабичев дал слово, что транспортные расходы на дорогу от Манчжурии до Джибути он берет на себя28. Он не только знал слабые стороны Эфиопии, но и сумел спрогнозировать, что Европа по-прежнему желает колонизировать Эфиопию — единственную свободную страну в Африке.
      «Конечно, официальный Петербург, да и посольство России в Эфиопии, скептически относились к инициативе Бабичева. Джанхой (император Менелик) не одобряет, затеянной г-ном Бабичевым, аферы и ждет его обратно с повозками». «Я лично не доверяю кредитоспособности г-на Бабичева и его умению устроить дело... Во всяком случае, отпуск винтовок должен состояться лишь при уплате наличными»29, — писал Лапшин.
      Бабичев получил отрицательный ответ как со стороны МИД, так и военного министра. Его мечта вооружить эфиопские войска не была реализована. История помнит о том, что именно нехватка оружия и боеприпасов стала причиной поражения эфиопских войск от рук итальянских фашистов в 1936 году.
      Бабичев был одним из немногих иностранных подданных, связавших свою судьбу с Эфиопией. Он женился на эфиопской красавице — Текабеч Вольде Цадик. Вместе с семьей Бабичев поселился вблизи города Дебре Зейт (ныне Бышофту) в 60 км от Аддис-Абебы. Здесь он получил земельный участок. Название деревни Бабич, расположенной в 10 км от главной базы ВВС Эфиопии в г. Дебре Зейт, сохранилось и по сей день.
      Брак был удачным. У Бабичева родились дети: три девочки — Елена, Соня и Маруся — и два мальчика — Михаил и Виктор. Позже семья переехала в столицу. Самым знаменитым стал старший сын, Михаил Бабичев, которого в народе звали «Мишка». Он родился в 1908 году. Получил начальное и среднее образование в Аддис-Абебе в школе имени Тефери Меконина. После окончания школы, по распределению, он поступил в танковое училище. В тогдашней Эфиопии всех способных учеников старших классов направляли в военные училища.

      Мишка Бабичефф

      Мишка Бабичефф с женой, Людмилой Нестеренковой
      В 1920-е гг. Эфиопия закупила самолеты, и Михаил Бабичев стал одним из первых курсантов летного училища. Первым инструктором был Гастон Ведел, представитель французского авиационного завода «Аэроспесиаль». В октябре 1930 г. первые 9 эфиопских летчиков, в том числе одна женщина, и 11 механиков получили удостоверения об окончании летного училища. Им присвоили звания старших лейтенантов. Затем М. Бабичева отправили во Францию для продолжения обучения. Он окончил известную летную школу «Истр Франс», получил диплом с благодарностью и стал первым эфиопским военным летчиком. По возвращении на родину ему присвоили звание майора. Он стал инструктором, а затем командиром летного училища.
      Во время итало-эфиопской войны 1935—1936 гг. майор Михаил Бабичев служил военным летчиком. Первые эфиопские летчики летали на самолетах с деревянной рамой и фюзеляжем, обитым брезентом. Разумеется, они не могли противостоять итальянской авиации с ее бомбардировщиками и истребителями, поэтому использовались, в основном, для осуществления связи между разными армейскими подразделениями.
      Михаил Иванович совершил полеты в Май чау (Северный фронт), Адал (Юго-Восточный фронт) и Данакиль (Северо-Восточный фронт). Кроме того, он сыграл ключевую роль в транспортировке оружия, боеприпасов и раненых воинов, был награжден различными медалями и знаками почета Эфиопской империи.
      5 мая 1936 г. после кровопролитной семимесячной войны итальянские войска оккупировали Эфиопию, которая была присоединена к другим итальянским владениям в Африке. В годы оккупации (1936—1941) майор Михаил Бабичев иммигрировал за границу. После освобождения в 1941 г. Эфиопия снова начала развивать свою авиацию, не только военную, но и гражданскую. По поручению императора Хайле Селассие I М. Бабичев организовал службы гражданской авиации страны, благодаря которым Эфиопия стала первой страной Африки, создавшей гражданскую авиацию.
      В 1943 г. были восстановлены прерванные еще в 1917 г. дипломатические связи между Эфиопией и Советским Союзом. Михаил Бабичев был направлен в СССР в ранге первого секретаря посольства Эфиопии в Москве, а в 1946—1948 гг. служил временным поверенным в делах Эфиопии в СССР.
      В Москве Михаил Иванович женился на россиянке Людмиле Петровне Нестеренковой. В 1947 г. у них родился сын Александр. 20 января 1948 г. императорская миссия Эфиопии сообщила МИД СССР, что поверенный в делах Михаил Бабичев серьезно болен30. Несмотря на старания врачей, недуг приковал его к постели. Поэтому правительство Эфиопии решило предоставить ему отпуск по болезни для возвращения домой в Аддис-Абебу. Михаил Иванович надеялся, что его семья поедет вместе с ним.
      8 июля 1948 г. М. Бабичев написал письмо В. М. Молотову, главе МИД СССР: «Получил от своего правительства отпуск по болезни для возвращения домой в Аддис-Абебу, я позволяю себе, Ваше превосходительство, направить Вам это письмо не как поверенный в делах, а как больной человек, который рассчитывает на Вашу помощь, Ваше снисхождение и Ваше понимание в том, чтобы разрешить моей жене поехать вместе со мной. Мне будет очень тяжело уехать без нее, так как я страдаю нервным заболеванием. В надежде на получение положительного ответа, я прошу Вас, Ваше превосходительство, принять уверение в моем весьма высоком уважении»31.
      Спустя некоторое время М. Бабичев написал еще одно письмо на имя Вышинского, заместителя министра иностранных дел СССР: «Я посылаю Вам это письмо, находясь больным в постели, и я имею полную надежду получить положительный ответ. Меня настигла тяжелая болезнь — кровоизлияние в мозг. Но благодаря заботам, оказанным мне советскими врачами, моя жизнь была спасена. В связи с тем, что я получил, в целях выздоровления, отпуск для поездки к себе и, поскольку слабость моего общего состояния и односторонний паралич делают очень затруднительными мое передвижение, я был бы Вам весьма признателен, если бы Вы оказали мне помощь в том, чтобы моя супруга смогла меня сопровождать. Поскольку ее присутствие и помощь всегда являлись для меня большой поддержкой, позволю себе подчеркнуть, что при наличии у меня нервной болезни ее присутствие со мной оказало бы мне ощутимую помощь для восстановления моего здоровья».
      В декабре 1948 г. Михаил Бабичев вернулся на родину, в Эфиопию, в сопровождении своей сестры Элен. Несмотря на столь трогательные слова в письмах руководителям МИД СССР, ему не разрешили взять с собой жену и сына.
      Хайле Селассйе I любил и высоко ценил первого военного летчика, основателя гражданской авиации империи. Михаила привезли домой с аэродрома, и поскольку ходить сам он не мог, его посетил император с императрицей. Монарх долго расспрашивал Михаила Ивановича об отношении русских к Эфиопии и, в частности, к нему, Михаилу Бабичеву.
      По словам Бабичева-старшего, который присутствовал во время посещения императора, Михаил отвечал императору, что он пользовался в Москве уважением, и, несмотря на свой молодой возраст и невысокий ранг, присутствовал на всех приемах наряду с послами великих держав; что его всегда безотлагательно принимал товарищ Вышинский; что ему непременно разрешили бы взять с собой жену, советскую гражданку, если бы не та шумиха, которая была поднята английской и американской прессой в связи с запрещением выезда из СССР русским девушкам, вышедшим замуж за иностранцев; что ему предлагали взять с собой его сына, но он обещал, что приедет за ним после своего выздоровления; что для него в Москве было сделано все возможное по оказанию медицинской помощи; что такое отношение к нему со стороны советских властей вызвало зависть представителей других миссий32.
      Кроме императора Михаила Бабичева навестили наследный принц, а также сановники, министры и простой народ. Это является доказательством того, что первый летчик империи пользовался не только уважением, но и любовью среди своих сограждан.
      Михаил Бабичев скончался 13 декабря 1965 г. в возрасте 54 лет. Он не надолго пережил своего знаменитого отца Ивана Филаретовича.
      М. Бабичев был похоронен в центре Аддис-Абебы, в Кафедральном соборе Святой Троицы на кладбище патриотов. На могиле начертана краткая биография «Майора Мишки Бабичева» на амхарском языке. С 2010 г. за могилой ухаживают ученики русской школы при посольстве РФ в Аддис-Абебе. 1 мая 2011 г. по случаю 99-летия со дня рождения и 45-летия со дня кончины М. Бабичева в Аддис-Абебе в Соборе Святой Троицы собралась его семья, в том числе сын Александр с супругой и сыновьями. После военного переворота 1974 г. семья Бабичева, как и многие представители эфиопской элиты, вынуждены были эмигрировать из страны. Ныне потомки Ивана Филаретовича живут в России, Италии, Франции, Великобритании и Северной Америке.
      Примечания
      1. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 409, оп. 2, д. 12 046, п/с. 282-594, л. 5.
      2. Там же, л. 5об.
      3. Там же, л. 4об.
      4. ПОЛОНСКИЙ А. Времена и пространства. Русские в Абиссинии или обычные житейские истории, russianpoems.ru/znak/p5.html.
      5. Архив внешней политики России (АВПР), АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897-1906, оп. 482, д. 2016, л. 2-3.
      6. Там же, л. боб.
      7. Там же, д. 2016, л. 2.
      8. Там же, л. 4.
      9. Там же, л. 9.
      10. Там же, л. 5.
      11. Там же, л. 10.
      12. Там же, л. 11.
      13. См. письмо военного министра по Главному штабу от 25 декабря 1897 г. № 3173. АВПР, АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897—1906, оп. 482, д. 2016, л. 11.
      14. РГВИА, ф. 409, оп. 2, д. 12 046, п/с. 282-594, л. 4об.
      15. АВПР, АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897—1906, оп. 482, д. 2016, л. 17.
      16. Там же, л. 18.
      17. Там же, л. 37.
      18. Там же, л. 40—41.
      19. Там же, л. 43—44.
      20. Там же, л. 54.
      21. Там же, л. 67.
      22. Там же, л. 71.
      23. Там же, л. 72—73.
      24. 17 июля 1894 года. За 2-верстную офицерскую скачку награжден первым призом. См. послужной список, л. 6.
      25. Там же, л. 74.
      26. Там же.
      27. Там же.
      28. Там же, л. 87—88.
      29. Там же, л. 91.
      30. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 143, оп. 2, папка 5, д. 1, л. 1.
      31. Там же, л. 2.
      32. Там же, оп. 8, папка 6, д. 9, л. 49.
    • Искендеров П. А. Абдюль Фрашери
      By Saygo
      Искендеров П. А. Абдюль Фрашери // Вопросы истории. - 2016. - № 12. - С. 16-28.
      Публикация посвящена одному из самых ярких представителей албанского национально-освободительного движения Абдюлю Фрашери (1839—1892). Автор анализирует основные этапы его жизни и политической деятельности. Основное внимание уделено активной роли А. Фрашери в деятельности Призренской лиги (1878—1881) и его видению путей формирования национальной албанской государственности.
      Трудно переоценить роль, которую сыграл в развитии албанского национально-освободительного движении и становлении государственности Албании Абдюль Фрашери. Старший из трех знаменитых братьев Фрашери (Абдюль, Наим и Сами), навечно вписавших свои имена в албанскую историю, стоял у истоков Призренской лиги (1878—1881 гг.), поднявшей знамя борьбы за освобождение Албании от гнета Османской империи и объединение всех албанонаселенных земель в единое государственное образование. Эти идеи были развиты следующим поколением албанских патриотов. Они нашли свое воплощение в провозглашении независимости Албании 28 ноября 1912 г. и в дальнейшем развитии Албанского государства уже после первой мировой войны. «Одни из самых уважаемых руководителей албанского национального движения» — так характеризует братьев Фрашери авторитетный албанский историк Кристо Фрашери1.
      Абдюль Фрашери — выходец из большой и знаменитой семьи. Помимо уже названных трех братьев в албанскую историю вписаны имена и других ее представителей. Сыном самого Абдюля был Мидхат Фрашери — основатель национального движения «Балли Комбетар», сыгравшего неоднозначную роль в истории национально-освободительной борьбы албанцев в годы второй мировой войны. Согласно официальной историографии периода правления Энвера Ходжи, «Балли комбетар» являлось националистическим антикоммунистическим движением, сотрудничавшим с оккупантами. Оппоненты коммунистов отстаивали прямо противоположную точку зрения.
      Абдюль Фрашери родился 1 июня (по другим данным — 17 августа) 1839 г. в городке Фрашер в обедневшей албанской аристократической семье («Фрашери» в албанском языке означает — «из Фрашера», «фрашерец»). Его отец Хали-бей Фрашери возглавлял нерегулярные албанские отряды, действовавшие в составе армии Османской империи. После смерти отца Абдюль Фрашери вместе со своими двумя младшими братьями отправился в Янину (город со смешанным албано-греческим населением на территории современной Северной Греции). Там он получил блестящее для своего времени образование у известного албанского ученого и педагога Хасана Тахсини, который преподавал Абдюлю философию, математику, а также арабский, персидский, греческий и французский языки. При этом пребывание и учебу Фрашери в Янине курировал лично местный губернатор.
      Начало общественно-политической деятельности Абдюля приходится на конец 1860-х гг., когда в албанонаселенных районах Османской империи стало активно разворачиваться национально-освободительное движение, особенно усилившееся в условиях Великого восточного кризиса 1875—1878 гг. и русско-турецкой войны 1877— 1878 годов. В мае 1877 г. Фрашери создал в Янине тайный комитет, в который вошли представители большинства районов Южной Албании. Его главной целью было объявлено достижение военно-политического соглашения с Грецией и совместное вооруженное выступление против Османской империи, занятой в то время войной с Россией. В качестве предварительной меры по реализации данной программы Янинский комитет установил связи с албанскими офицерами, находившимися в составе турецкой армии, а также предпринял дипломатические усилия на греческом направлении.
      В июле 1877 г. Абдюль Фрашери провел секретные переговоры с высокопоставленным представителем Министерства иностранных дел Греции Э. Мавроматисом. Но если вопросы совместных военных действий греческой армии и албанских вооруженных отрядов не вызвали серьезных разногласий, то проблема будущего устройства Албании и особенно ее границ фактически сорвала достижение соглашения. Греческая сторона требовала документально зафиксировать передачу Греции значительной части Южной Албании вплоть до реки Шкумбин, отказываясь в противном случае признавать Албанское княжество2. Не способствовала достижению албано-греческого соглашения и ситуация на балканских фронтах, в частности, приостановка наступления русской армии в районе Плевны.
      Ситуация вокруг Янинского комитета и его планов изменилась к концу 1877 г., когда в состав парламента Османской империи на основе введенной султаном Абдул-Хамидом в 1876 г. конституции были избраны сам Абдюль Фрашери и несколько его единомышленников-албанцев, а русская армия прорвала оборону Плевны и стала развивать стремительное наступление на столицу Османской империи. В сложившейся ситуации Афины сочли необходимым вернуться к обсуждению военного взаимодействия с албанцами и командировали во второй половине декабря 1877 г. на переговоры с Фрашери депутата греческого парламента Стефаноса Скулудиса. Однако греческие политические требования вновь сорвали достижение соглашения. Фрашери категорически отверг идею Афин о создании на территории Албании вассального княжества, на трон которого Греция собиралась усадить сына собственного короля Георга Николая. Он настаивал на признании Грецией независимости Албании и заключении между двумя государствами равноправного военного-политического союза против Османской империи. Остались неурегулированными и территориальные споры3.
      В результате Абдюль Фрашери принял решение прекратить переговоры и поставить вопрос о национальной государственности Албании в более широком контексте — в виде образования Албанской лиги, включавшей в себя представителей всех населенных албанцами районов Балкан и являвшейся ядром и моделью будущего Албанского государства. Соответствующие идеи обсуждались в рамках созданного в декабре 1877 г. в Стамбуле Центрального комитета по защите прав албанской национальности («Стамбульский комитет»). Его председателем был избран Абдюль Фрашери. В ходе дискуссий в рамках заседаний Стамбульского комитета было принято решение — ввиду в очередной раз изменившихся международных условий (подписание 3 марта Сан-Стефанского прелиминарного мирного договора, который не признал независимость Албании, а также все более отчетливое намерение балканских стран присоединить территории, которые албанцы считали неотъемлемой частью собственного государства) отказаться от идеи немедленного провозглашения независимости страны, а сделать упор на лозунг создания в рамках Османской империи отдельного албанского вилайета с тем, чтобы воспрепятствовать планам балканских столиц по расчленению Турции и оккупации соответствующих областей. В конце мая 1878 г. Стамбульский комитет выступил с обращением, в котором говорилось: «Мы горячо стремимся жить в мире со всеми соседями — Черногорией, Грецией, Сербией и Болгарией. Мы не требуем и не хотим ничего от них, но полны решимости твердо удерживать все то, что является нашим»4.
      Албанская лига («Кувенд») была созвана в городе Призрен 10 июня 1878 года. В центре дискуссий в первые же дни ее работы оказались программные принципы и требования, в первую очередь, характер самой лиги. Представители албанских чиновников и духовенства, стоявшие на позициях поддержки Османской империи, заявили о необходимости выдвинуть лозунг не албанской, а мусульманской лиги, объединяющей всех мусульман Европейской Турции. Однако подобная идея была отвергнута Абдюлем Фрашери, отстаивавшим радикальные требования. В своем выступлении перед делегатами Призренской лиги он, в частности, заявил: «Цель кувенда состоит в том, чтобы встретить натиск безжалостных врагов, заключив албанскую бесу и дав клятву защищать, не жалея крови, землю, оставленную нам нашими дедами и прадедами»5. О том, какое значение имели данные земли и, в частности, сам город Призрен для балканских стран, свидетельствует в частности показательное заявление, озвученное в начале января 1878 г. сербским князем Миланом Обреновичем. Выступая перед членами Студенческого легиона Сербии в Белграде, он подчеркнул, что не допускает даже мысли о проведении мирных переговоров до тех пор, пока не возьмет Призрен6.
      Во многом под влиянием Абдюля Фрашери Призренская лига изначально была создана в виде военно-политической структуры с центральными органами и отделениями на местах. Сам он от имени Стамбульского комитета вошел в Центральный комитет Лиги, в котором возглавил комиссию по иностранным делам.
      Албанская историография и национально-государственная традиция отводят этому политическому объединению албанцев из различных районов Балканского полуострова роль организатора борьбы за освобождение и объединение албанских земель, за отстаивание национального суверенитета албанцев и противостояние попыткам великих держа и соседних балканских стран оккупировать исконные албанские земли. Возлагая вину за будущее обострение сербо-албанских отношений вокруг Косово на Белград, проводивший жесткую политику в отношении албанцев, они подчеркивают, что «отношение сербского правительства особенно поспособствовало ухудшению отношений между высланными албанцами из Южной Сербии и сербами из Косово (во время сербо-турецкой войны 1877—1878 гг. — П. И.). Тогда албанское национально-освободительное движение поднялось до уровня движения за автономию, общее освобождение и независимость. Оно основало и собственный руководящий орган, иными словами, создало Албанскую призренскую лигу, которая вела борьбу против всех возможных врагов и завоевателей»7. Схожей концепции придерживаются и некоторые российские исследователи. В частности, Н. Д. Смирнова видела в деятельности Призренской лиги важнейший этап «албанского национального Возрождения»8.
      Однако в исторических трудах представителей других государств балканского региона существует и прямо противоположная точка зрения на роль Призренской лиги. Ее сторонники называют данное объединение и принятые им программные документы первым свидетельством великодержавных устремлений стремительно конституировавшегося в конце XIX в. албанского этноса и считают все происходящее на Балканах в последующие годы (вплоть до настоящего времени) — насильственной борьбой албанцев за реализацию программ мы Призренской лиги и создание «Великой Албании» на основе насильственной перекройки границ региона и подавления (в том числе физического) других балканских народов.
      Первые решения Призренской лиги оказались не столь радикальными, как предлагал председательствовавший на заседаниях Абдюль Фрашери. В частности, в принятой 17 июня 1878 г. первой программе Лиги («Карарнаме» — «Книга решений») провозглашалась верность султану и территориальной целостности Османской империи. При этом данный документ ничего не говорил «об объединении албанских земель в один вилайет»9.
      Одновременно делегаты направили специальный меморандум участникам Берлинского конгресса (открывавшегося 13 июня 1878 г.), а также турецкому правительству и дипломатическим представителям великих держав в Константинополе, в котором акцентировали внимание Европы на вышеуказанных положениях. В частности, в меморандуме, адресованном представлявшему на Берлинском конгрессе Великобританию премьер-министру Б. Дизраэли, говорилось: «Мы не являемся и не хотим быть турками, но точно так же мы всей своей силой выступим против любого, кто захочет обратить нас в славян, или австрийцев, или греков; мы хотим быть албанцами»10. В Берлин отправилась полномочная делегация Албанской лиги во главе с Абдюлем Фрашери. Кроме того, в Лондоне, Париже и Берлине были распространены петиции с изложением требований Призренской лиги.
      Однако деятелям албанского национального движения не удалось принять участие в работе европейского форума наравне с представителями их балканских соседей и даже добиться включения в повестку дня обсуждения в отдельном формате албанского вопроса. Великие державы отрицали сам факт существования албанской нации (фраза «албанская нация не существует» принадлежала председательствовавшему на Конгрессе германскому канцлеру О. Бисмарку11) и рассматривали местности с албанским населением лишь в качестве географического понятия.
      Следует также отметить, что «границы албанской территории в то время было нелегко определить»12. Наиболее авторитетными считались свидетельства консула Австро-Венгрии в Шкодере Ф. Липпиха, представившего в 1877 г. специальный меморандум по данному вопросу правительству монархии Габсбургов. В нем он впервые предложил опираться на лингвистический, а не религиозный критерий при определении этнической картины региона и на этой основе ввел понятие «языковой границы» албанских земель. Соответствующая северная граница, по его данным, начиналась чуть к югу от города Бар (Антивари) и затем шла через Колашин на Рожай (юго-западная часть Новопазарского санджака), далее — до границы с Сербией по течению реки Морава. На своем дальнейшем протяжении нарисованная Липпихом граница пересекала долину Вардара и шла далее мимо Дебара вдоль северного берега Охридского озера13.
      Однако в первую очередь в вопросах территориального разграничения албанских и в целом балканских земель собравшиеся в Берлине представители великих держав руководствовались интересами глобальной политики. Действуя в соответствии с принципами, заложенными канцлером Бисмарком, «Конгресс занялся своим делом, не особо считаясь с национальными и местными условиями, а именно — пытаясь подправить расшатанный баланс сил на Балканах. Согласно новому устройству балканских дел, Албания претерпела урезание своей территории в пользу своих соседей»14.
      2 июля 1878 г. состоялось второе общее собрание Албанской лиги, на котором в числе основных обсуждались вопросы организации зашиты албанских земель от их передачи под чужеземное господство. На основании принятых на нем решений, в северных областях Албании создавались вооруженные албанские отряды, призванные оказать сопротивление передаче присужденных Черногории и другим балканским странам земель — в том числе в Плаве, Гусинье, Шкодере, Призрене, Превезе и Янине. Был принят Статут Лиги, которая приобрела официальное название «Албанская», и был избран состав Генерального совета. Во главе этого органа остался богатый феодал из Дибры (Дебара) Ильяз-паша Дибра, однако в его составе усилилось влияние патриотических сил. Одно из положений Статута подтверждало положение Албанской лиги о формировании вооруженных подразделений «для защиты албанских территорий». Причем в этих целях предусматривалось провести в случае необходимости «мобилизацию всех мужчин, которые способны носить оружие»15. Именно принятие Статута считается обретением Албанской лигой юридической базы «для постепенного оформления в рамках османского государства албанской автономии», поскольку «у албанцев впервые появился орган защиты военным и дипломатическим путем их национальных прав»16.
      Следует отметить, что турецкие власти и на этом этапе деятельности Лиги видели в албанцах своих естественных союзников в борьбе против диктата великих держав и нарушения территориальной целостности Империи. Часть делегатов Призренской лиги во главе с представителем Тетово шейхом Мустафой Рухи Эфенди призывала своих коллег открыто заявить о том, что они «во-первых и прежде всего оттоманы, а уже затем албанцы». Константинополь также снабжал албанцев оружием и боеприпасами. В этой связи справедливыми представляются слова британской исследовательницы М. Виккерс, указывающей, что «одним из главнейших препятствий на пути культурного, национального и политического прогресса албанцев являлся продолжавшийся отказ оттоманской администрации признать, что албанцы — не турки, а особый народ с собственной отчетливой идентичностью. Обращение большого количества албанцев в ислам, а также предоставляемая им Портой безопасность против славян и греков окончательно способствовали тому, что они скорее отождествляли себя в целом с оттоманскими турками, нежели осознавали специфические албанские идеалы и цели. Таким образом, сама природа оттоманского правления отсрочила появление албанского национального самосознания и последующего национального движения, и привела к тому, что албанцы стали последней балканской нацией, обретшей свою независимость от Оттоманской империи»17.
      Вышеуказанные идеи Призренской лиги получили дальнейшее развитие в сентябре 1878 г., когда радикальное крыло Албанской лиги во главе с Абдюлем Фрашери («Стамбульский комитет») обнародовало новую программу объединения, имевшую более радикальный характер по сравнению с предыдущей18. Ее основные положения были опубликованы 27 сентября на страницах редактируемой одним из активистов албанского национального движения Сами Фрашери стамбульской газеты «Терджюман-и Шарк» («Рупор Востока») и включали в себя следующие пункты:
      «1. Его Величество Султан должен защищать все права албанцев и не допустить, чтобы хоть одна частичка территории албанских областей была передана их соседям или другим народам, с которыми они граничат;
      2. Все албанские области, в частности, Шкодринский и Янинский вилайеты, должны соединиться в единый вилайет, так называемый «Албанский вилайет»; в его собственной среде должен быть выбран и назначен честный, способный и ученый вали, знающий страны, положение, обычаи и менталитет данного народа;
      3. Официальные лица административной и судебной сфер, которые находились бы на службе в данном вилайете, должны знать язык страны, понимать проблемы и требования, которые выдвигает народ; на официальную службу необходимо назначать тех, кто может говорить с местными жителями без переводчика.
      4. Не принимая во внимание религиозные и имущественные различия, демократическим и равноправным образом необходимо провести выборы пленарных советов таким образом, чтобы население нахий выбирало бы пленарные советы нахий, пленарные советы нахий выбрали бы пленарные советы казы, пленарные советы казы выбирали бы пленарные советы Санджака, одновременно из состава этих советов избиралась бы Национальная ассамблея;
      5. Каждый год Ассамблея проводила бы свои рабочие двухмесячные сессии в столице Вилайета. Из числа избранных членов создавался бы Совет, выполняющий национальные требования, рассматривал вопросы улучшения существующего положения и выносил несправедливости и упущения, допущенные чиновниками, на рассмотрение Национальной ассамблеи и представителя правосудия, если речь идет о подсудном деле. В этом случае судебный процесс над подобными чиновниками осуществлялся бы в рамках Национальной ассамблеи, а принятое решение приводилось бы в исполнение Центральным правительством.
      6. Вилайет поддерживал бы с Высокой Портой почтовую и телеграфную связь, а также вел переговоры на официальном османском языке, в то время как албанский язык использовался бы и применялся бы в суде, на встречах, заседаниях, в школах и гимназиях низшего уровня, которые уже существуют в областях Албании, и в тех, которые будут основаны позднее. Турецкий язык использовался бы лишь в некоторых областях знаний и наук, — там, где без этого нельзя обойтись. Почтовая службы, письменность и обучение будут осуществляться на албанском языке, а из доходов Вилайета, образующих прибыль, будет выделяться достаточно средств для развития науки и образования.
      7. Вне зависимости от религиозных различий, все албанцы должны принять участие в организации и создании национальной армии, которая, несомненно, насчитывала бы свыше двухсот тысяч военнослужащих. Для этой элитной армии, которая будет создана, существовали бы особые военные правила, а к ее подготовке и обучению были бы привлечены офицеры из иностранного государства»19.
      Многие албанские историки (в частности, К. Фрашери) предпочитают в этой связи трактовать одно из ключевых требований Призренской лиги — о создании общего вилайета для албанцев — как исходившее из сохранения Европейской Турции и потому носившее «протурецкий» характер20. Однако многие турецкие исследователи - среди них С. Кюльдже — подчеркивают, что цели и деятельность Призренской лиги изначально «находились в противоречии с интересами и самим существованием Османской империи»21. Представляется, что более обоснованной и взвешенной является точка зрения российского исследователя Г. Л. Арша, характеризующего рассматриваемый документ следующим образом: «Это первая в истории албанского национально-освободительного движения развернутая программа политической автономии Албании»22. Аналогичную оценку дала принятой программе российская газета «Голос», подчеркнувшая, что Албанская лига «приняла в последнее время характер национальный, имеющий целью домогаться образования автономного Албанского княжества, которое бы находилось только под верховной властью султана»23. Впрочем, принципиальные разногласия по вопросам истории Албании и Косово традиционно присутствуют в научной, не говоря уже о публицистической, литературе. Кроме того, как справедливо отмечает американская исследовательница Джули Мертус, «многие сторонние наблюдатели попросту не знают, что подумать о Косово»24.
      Примечательно, что столицей объединенного албанского вилайета сторонники радикального крыла Призренской лиги предполагали сделать город Охрид (современная Македония) как занимающий цен­тральное положение на Балканском полуострове. К этому времени в самой Лиге произошли существенные организационные перемены. В соответствии со своим статутом она получила официальное название «Албанская лига», а в результате переизбрания 2 июля 1878 г. прежнего Генерального совета как высшего органа данного объединения в его состав вошли приверженцы более радикальных взглядов. Новым исполнительным органом Лиги стал Национальный комитет, в состав которого вновь был избран Абдюль Фрашери в качестве руководителя комиссии по иностранным делам.
      К началу ноября 1878 г. предложенная Стамбульским комитетом новая программа Призренской лиги в целом получила поддержку со стороны ее местных отделений, правда, за исключением пункта о демократических выборах органов местного самоуправления. Абдюль Фрашери лично возглавил кампанию по сбору подписей под программными требованиями Призренской лиги в южных районах страны. В частности, он посетил города Эльбасан, Берат, Фиер, Влера, Дельвина, Гирокастра. К началу декабря необходимые подписи были собраны. Предполагалось, что затем программа будет представлена в Стамбуле албанской делегацией лично турецкому султану, однако обострение ситуации в южных районах Албании в связи со спорами о греко-турецком территориальном разграничении не позволило сделать это.
      Сам Абдюль Фрашери также пришел к выводу о необходимости выйти за рамки переговоров с Грецией и попытаться привлечь внимание великих держав. В марте 1879 г. он вместе с другим авторитетным албанским лидером Мехметом Али Вриони отправился в трехмесячное дипломатическое турне по европейским столицам. Они последовательно посетили Рим, Париж, Лондон, Берлин, Вену и, на завершающем этапе, Стамбул. Санкт-Петербург в программу турне не вошел, поскольку албанские лидеры априори были уверены в том, что Россия поддержит в территориальных спорах свою союзницу Черногорию (которой Берлинский конгресс определил приращения за счет Албании), да и Грецию тоже. Албанские делегаты представили во внешнеполитические ведомства тех стран, которые они посетили, записки идентичного содержания.
      Данный документ носил противоречивый характер, что объективно отражало неоднозначность позиции Призренской лиги по территориальным вопросам. С одной стороны, Абдюль Фрашери настаивал на невозможности передачи Греции южноалбанских земель, на которые претендовали Афины. В качестве аргумента фигурировали в том числе ссылки на чувства исторической справедливости: «Албанцы сохранили свою родину, свой язык и свои нравы, отразив в варварские времена нападения римлян, византийцев и венецианцев. Как можно допустить, чтобы в век просвещения и цивилизации нация, столь храбрая и столь привязанная к своей земле, была принесена в жертву, отдана без каких-либо законных оснований алчному соседу?»25
      С другой стороны, выступая против притязаний Греции на Южную Албанию (Северный Эпир по греческой терминологии), Абдюль Фрашери и его единомышленники со своей стороны распространили географию собственных территориальных притязаний до крупного греческого города Янина, а также городов Арта и Превеза. Авторы записки подчеркивали, что отказ великих держав от передачи этих районов проектируемой независимой Албании лишит последнюю естественных стратегических укреплений, а также плодородных зимних пастбищ для албанских пастухов. Однако главным выступал исторический аргумент — насколько емкий, настолько же и трудно доказуемый: «Албанский народ более древний, чем греческий народ; известно, что в старину Эпир был одной из составных частей Албании, и никогда греки в какой-либо мере не владели этой страной»26.
      К этому времени албанские отряды Призренской лиги уже фактически контролировали значительные территории — в том числе собственно Албанию с городом Шкодер и территорию Косово. Как признавала в те дни даже столь далекая от театра боевых действий газета, как американская «Sacramento Daily Record-Union», «турецкие офицеры и рядовые повсеместно братаются» с албанцами27. По сути, Призренская лига стала «первой албанской организацией, руководившей национально-освободительной борьбой. Заслугой ее явилось объединение, хотя и кратковременное, сил албанского народа в этой борьбе»28.
      Однако отказ Порты принять предложение Призренской лиги о создании единого албанского вилайета и нежелание великих держав обратить внимание на стремление албанцев иметь собственную государственность побудили Абдюля Фрашери перейти к более решительным действиям в русле албанского национального движения. На собравшемся в Гирокастре 23 июля 1880 г. очередном заседании Албанской лиги он обнародовал программу, имевшую радикальный характер. Она означала, что Лига берет на себя функции временного правительства автономной Албании, построенной на принципах равенства и гражданских свобод и располагающей собственной регулярной армией. За султаном, который должен был взять на себя обязательство защищать Албанию от внешней агрессии, оставлялось право назначать правителя албанского государственного образования, собирать ежегодную дань, а также получать в военное время в свое распоряжение ограниченный албанский воинский контингент. Данная программа была в целом одобрена делегатами общеалбанского собрания, однако под давлением более умеренной их части ее реализация была поставлена в зависимость от возникновения ситуации, когда Османская империя подвергнется внешней агрессии и не сможет ей эффективно противостоять.
      Однако большинство делегатов Лиги, опасавшиеся идти на разрыв с османскими властями в условиях неблагоприятной позиции великих держав, все более склонялись в сторону соглашательства с Портой. В октябре 1880 г. на состоявшемся в городе Дебар очередном общем собрании делегатов Албанской лиги произошел принципиальный раскол. Группа радикалов во главе с Абдюлем Фрашери в количестве порядка 130 чел. призвала добиваться реализации положений программы широкой автономии Албании, принятой в Гирокастре. Немного превосходившая ее по численности группа умеренных делегатов (около 150 чел.) поддержала резолюцию об обращении к турецкому правительству с просьбой о предоставлении албанским землям ограниченной автономии. Обе группы потребовали создания отдельного албанского вилайета. Наконец, небольшая группа участников форума — примерно 20 делегатов — выступила против какой-либо автономии в принципе, за сохранение в неприкосновенности существующего административно-территориального устройства Османской империи.
      Однако в Константинополе отказались даже обсуждать направленные туда резолюции, а султан Абдул-Хамид II заявил о полной неприемлемости образования отдельного албанского вилайета, назвав сторонников указанной идеи «опаснейшими врагами» Оттоманской империи и пригрозив им репрессивными мерами29.
      К этому времени отношение турецких властей к проблеме реализации решений Берлинского конгресса относительно территориального разграничения с соседними государствами претерпевало изменения. Испытывая все возраставшее давление со стороны европейских держав и понимая нежизнеспособность Османской империи в условиях внешнеполитической изоляции и возможных военно-силовых акций, султанское правительство решило форсировать выполнение наложенных на него обязательств. Это вынуждало Константинополь идти на конфликт с Албанской лигой. В начале декабря 1879 г. в Призрен прибыла очередная турецкая военная миссия во главе с губернатором Битольского вилайета Ахмедом Мухтар-пашой с тем, чтобы обеспечить, наконец, передачу Черногории округа с городами Плав и Гусинье.
      Однако решительные действия албанцев, заблокировавших продвижение турецких отрядов, в очередной раз сорвали планы «цивилизованной» Европы и Османской империи. Более того, подчинявшиеся Призренской лиге албанские вооруженные отряды нанесли 8—10 января 1880 г. в районе сел Велика и Пепич тяжелое поражение черногорским войскам, попытавшимся явочным порядком оккупировать присужденные ей Берлинским конгрессом области.
      В этих условиях правительства и дипломаты великих держав признали необходимым внести коррективы в уже подписанные ими договоренности. 18 апреля 1880 г. посланники европейских государств в Константинополе по инициативе итальянской стороны договорились о передаче Черногории вместо Плава и Гусинье североалбанских горных округов Хот и Груда к северо-востоку от Шкодера, жители которых исповедовали католицизм. И вновь попытки перекроить политическую карту Балкан без учета исторических и национальных реалий натолкнулись на решительное противодействие «несуществующей» (по мнению Европы) нации, в очередной раз получившей тайное содействие со стороны турецких властей, передавших албанским отрядам оружие и боеприпасы и позволивших им занять оборонительные позиции турецкой армии. Так произошло, в частности, в городе Тузи, расположенном в районе, подлежавшем передаче. Турецкие власти 22 апреля 1880 г. дали возможность албанским отрядам занять этот стратегически важный пункт до подхода черногорских войск, оставив им также оружие и боеприпасы, включая пушки. Организацию обороны Тузи взяли на себя Шкодринский комитет Призренской лиги, а также руководство племенного военно-политического союза Горной Малесии, в состав которого входили Хот и Груда. К маю общая численность оборонявших район Тузи албанских отрядов достигла 12 тыс. чел., включая отряды албанского племени мирдитов во главе с Пренком Биб Додой — будущим министром в правительстве князя Албании Вильгельма Вида «образца» 1914 года.
      В сложившейся ситуации в июне 1880 г. Великобритания и Австро-Венгрия убедили своих коллег по «клубу великих держав» «окончательно» пересмотреть свое же предыдущее «окончательное» решение. Теперь разменной картой в большой европейской политике стал населенный преимущественно албанскими мусульманами важный портовый город Улцинь (Дульциньо) вместе с прилегающей к нему территорией, а исполнителями — турецкие войска под командованием Дервиш-паши. А чтобы турецкое руководство на сей раз не помышляло о «двойной игре», великие державы пригрозили ему оккупацией важнейшего порта Смирна (Измир).
      В результате штурма Улциня, осуществленного значительно превосходящими по численности турецкими силами 22 ноября 1880 г., героическое сопротивление защищавшего город по распоряжению Шкодринского комитета Призренской лиги вооруженного албанского отряда под командованием Юсуф-аги Соколы было подавлено, 23 ноября в город вошли турецкие войска, а 26 ноября в него были беспрепятственно пропущены черногорские силы. Несмотря на такой исход, албанская историография традиционно трактует все события во взаимоотношениях Черногории и албанцев в 1878—1881 гг. как «войну между Черногорией и Албанской лигой Призрена», вызванной «территориальными претензиями Черногории в отношении Албании»30. Действительно, за период 1878—1880 гг. — то есть уже после завершения работы Берлинского конгресса — черногорская территория увеличилась вдвое, страна получила стратегически важные выходы к Адриатическому морю через портовые города Бар и Улцинь, и в целом использовала шанс, возникший «вследствие ослабления объятий Оттоманской империи на Балканах»31.
      В январе 1881 г. радикальное крыло Лиги во главе с Абдюлем Фрашери собралось в Призрене на собственное чрезвычайное заседание. В своей речи Фрашери, в частности, заявил: «Порта ничего не сделает для албанцев. Она относится к нам и нашим меморандумам с величайшим презрением. Порта не предприняла ничего для того, чтобы уничтожить в албанских районах старый порядок вещей и огромную нищету, и, возможно, под давлением Европы откажется от части Албании. Давайте думать о себе и работать для себя. Пусть не будет разногласий между тосками и гегами (этнические группы албанцев, населяющие соответственно южные и северные районы страны. — П. И.), пусть все мы будем албанцами и создадим Албанию»32.
      Во многом под влиянием агитации Абдюля Фрашери съезд Албанской лиги в Призрене в январе 1881 г. вошел в историю этого объединения в качестве наиболее значимого события с точки зрения радикальности принятых на нем решений. Утвержденный делегатами Национальный комитет Лиги был провозглашен «временным правительством» Албании. В его состав в качестве одного из 12-ти министров вошел и Абдюль Фрашери. На него были возложены полномочия ответственного за внешние сношения Албании.
      С этого времени вооруженные отряды, подчинявшиеся сформированной верховной албанской власти, перешли к активным боевым действиям непосредственно против турецких войск, в том числе в Косовском вилайете, Дебарском санджаке и в Македонии, где им удалось занять основные центры, включая города Дебар и Скопье (Усюоб). Однако попытки Лиги распространить вооруженную освободительную борьбу на другие албанские земли окончились неудачей. Шкодринский комитет Албанской лиги был разгромлен сразу после падения Улциня, а Янинский комитет занимался исключительно вопросами обеспечения выгодного для албанцев греко-турецкого разграничения в условиях продолжавшегося отсутствия между Афинами и Константинополем формального соглашения.
      В конце марта 1881 г. турецкие войска развернули массированное наступление против албанцев, во главе которого встал печально известный своими карательными экспедициями против албанских повстанцев Дервиш-паша. Упорное сопротивление слабо организованных и плохо вооруженных албанских отрядов было сломлено в генеральном сражении у села Штимле; в том же месяце под контроль турецких властей перешел Скопье. В конце апреля десятитысячная турецкая армия под командованием Дервиш-паши взяла штурмом Призрен, а вскоре восстановила контроль над остальными районами Косово. На всей территории, населенной албанцами, осуществлялись массовые репрессии против участников национального движения и депутатов Призренской лиги. Абдюль Фрашери был схвачен в районе албанского города Эльбасан и переправлен в Призрен, где был приговорен к смертной казни, впоследствии замененной пожизненным заключением. Абдюль Фрашери провел в призренской тюрьме около трех лет и был выпущен на свободу в 1885 г. по состоянию здоровья с условием не заниматься политической и общественной деятельностью. В 1886 г. он покинул Албанию и переехал в Стамбул, где скончался 23 октября 1892 года.
      В 1978 г. останки Абдюля Фрашери были перевезены в Тирану и торжественно захоронены на территории Большого парка в столице Албании.
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ в рамках исследовательского проекта РГНФ («Историческая типология межнациональных конфликтов на примере Балкан»), проект № 14-01-00264.
      1. ФРАШЕРИ К. История Албании. Тирана. 1964, с. 135.
      2. Краткая история Албании. М. 1992, с. 169.
      3. Там же, с. 170.
      4. Там же, с. 172.
      5. Там же, с. 173.
      6. The New York Herald. 18.1.1878.
      7. BRESTOVCI S. Marredhëniet shqiptare-serbo-malazeze (1830—1878). Prishtinë. 1983, c. 268.
      8. СМИРНОВА Н.Д. История Албании в XX веке. М. 2003, с. 25.
      9. GAWRYCH G.W. The Crescent and the Eagle: Ottoman rule. Islam and the Albanians, 1874-1913. N.Y. 2006, p. 46-47.
      10. SKENDI S. The Albanian national awakening, 1878-1912. Princeton University Press. 1967, p. 45.
      11. CASTELLAN G. L’Albanie. Paris. 1980, p. 10.
      12. VICKERS M. The Albanians. A Modem History. L.-N.Y. 1995, p. 30.
      13. LIPPICH F. Denkschrift über Albanien. Vienna. 1877, S. 8—9.
      14. CHEKREZI K. Albania. Past and Present. New York. 1919, p. 50-51.
      15. Краткая история Албании, с. 176.
      16. Там же.
      17. VICKERS М. The Albanians, p. 31.
      18. POLLO S., PUTO A. The History of Alania. London. 1981, p. 125.
      19. HAŞANI S. Kosovo. Istine i zablude. Zagreb. 1986, s. 284—285.
      20. FRÀSHERI K. Lidhja Shqiptare e Prizrenit. Tiranë. 1997, f. 115.
      21. KÜLCE S. Osmanli Tarihinde Amavutlluk. Izmir. 1944, f. 250.
      22. Краткая история Албании, с. 179.
      23. Голос. 29.IX.1878.
      24. MERTUS J. Kosovo: how myths and truths started a war. Berkeley-Los Angeles. 1999, p. 5.
      25. Цит. по: Краткая история Албании. M. 1992, с. 181—182.
      26. Там же, с. 182.
      27. Sacramento daily record-union. 12.V.1880.
      28. СЕНКЕВИЧ И.Г. Освободительное движение албанского народа в 1905—1912 гг. М. 1959, с. 60.
      29. Краткая история Албании. М. 1992, с. 194.
      30. Там же, с. 274.
      31. MORRISON К. Montenegro. A Modem History. L.-N.Y. 2009, p. 28.
      32. Цит. по: Краткая история Албании, с. 194.