Этруски в Италии: дискуссии о месте и времени прибытия

   (0 отзывов)

Неметон

Рассматривая свидетельство Геродота о том, что переселенцы из Лидии высадились в землях умбров, исследователи сталкиваются с некоторой неопределенностью, вызывающей разночтение по данному вопросу. Известно, что умбры населяли земли по обе стороны Апеннин. Поэтому, помимо версии высадки этрусков на побережье Тирренского моря, возникла версия французского археолога Э. Поттье, которую поддерживали Лепсиус и Миллинген, о возможной локализации высадки на берегу Адриатики. Схожего мнения придерживался Гелланик, описывая путь пеласгов в Италию.

58a4a40dd8263_.png.06b79d1f68e1322c55ab0

Известно, что этруски прибыли в Италию с восточного берега Средиземного моря. Являлись ли они лидийцами, по мнению Геродота, или пеласгами, как думал Гелланик, сложно установить. Бесспорно, что переселенцы являлись носителями малоазийской культуры Лидии, Фригии и Ликии, которая была созвучна доэллинской, пеласгической Греции. Но вопрос о времени и месте высадки долгое время являлся предметом научных споров. Неопределенность Геродота компенсировалась пояснением Дионисия Галикарнасского, который направил переселенцев к западным берегам Италии.

Геродот писал, что они построили города, в которых проживали в его время, а именно в Цере (Агилле), Тарквиниях, Вульчи, Сатурниях, Популонии, т.е. городах, которые были известны в материковой Греции и Ионии, выходцы из которых основали Массалию на южном берегу Франции и потерпели поражение от объединенного флота этрусков и карфагенян в 536 г. до н.э. Города на побережье Адриатики Геродоту не известны. Археологические данные не позволяют отнести главный город заапеннинской Этрурии, Фельсину, которую этруски отвоевали у умбров, ранее VI в до н.э. Э. Поттье исходил из того, что этруски продвигались с севера на юг (вслед за сторонниками теории происхождения этрусков из Ретийских Альп) и поэтому расценивал свидетельство Геродота как высадку на побережье Адриатики, где этруски городов не строили.

58a4a3e774a20_.thumb.jpg.f11e587b450dc70

Указывая на ошибочность трактовки Дионисия Галикарнасского, он говорит об этрусских владениях в Северной Италии и признает вслед за Гельбигом и Пигорини культуру Виллановы этрусской.

58a4a3f69527b_.jpg.87f681551c7b383a856e0

Более того, он считал, что этруски двигались из Малой Азии до устья р. По не одно столетие, исходя из слов Геродота о том, что этруски прибыли в Италию «миновав многие народы». По его словам, «Багаж, собранный ими по пути, смешанный. Естественно, что в континентальной Греции и в северных областях, куда их приводило их плавание через Адриатику, они развили особенно свой вкус к геометрической системе, вышедшей из Северной Европы, и металлургическому производству. Но не трудно различить у них также и несколько более редких элементов, происходящих с Востока и из микенского мира».

58a4a416192b9_.thumb.PNG.2683635675c18d0

Как аргумент в поддержку «адриатической версии» можно рассматривать свидетельство Гелланика, говорившего, что тиррены, «называвшиеся раньше пеласгами», получили свое имя уже после того, как поселились в Италии. Пеласги, изгнанные греками с мест своего обитания во времена царя Наны, высадились у р. Спинета в Ионическом заливе и двинулись вглубь полуострова, захватив г. Кротону, откуда распространили свое влияние на территорию, позднее получившую название Тиррения, т.е. Этрурия. Нужно понимать, что Гелланик сообщал не об этрусках, а о пеласгах, приставших к одному из устьев р. По на побережье Адриатики.

Геродот также сообщает о высадившихся на восточном берегу пеласгах, имея ввиду осевших в Кротоне выходцах из Фессалии, которые не смешивались с тирренами-этрусками. О тех же пеласгах, прибывших к устью Спинета, сообщал и Дионисий Галикарнасский.

Вероятно, не стоит смешивать предания, которые оставили Гелланик и Дионисий о прибытии пеласгов к устью Спинета, и свидетельство Геродота о переселенцах из Лидии. Речь идет о совершенно разных экспедициях:

- фессалийских пеласгов (протопеласгов), высадившихся на адриатическом побережье

- этрусков, пришедших по Тирренскому морю

Ответ на вопрос о времени прибытия этрусков в Италию может дать изучение летописей этого народа. Марк Теренций Варрон упоминал об «Историях», написанных в восьмом веке существования этрусского государства. В них говорилось, что первые четыре века длились 100 лет, пятый – 123 года, шестой и седьмой – 119 лет, восьмой продолжался к моменту написания. Оставались девятый и десятый, с наступлением которых существование этрусского народа подходило к концу. Т.о., количество лет, которого достигла история существования этрусков к моменту наступления восьмого века составляла 761 год. Для определения точки отсчета привлекалось свидетельство императора Августа, который во второй книге «Мемуаров» писал, что по случаю появления кометы в день похорон Юлия Цезаря, гаруспик Волкатий объявил, что это явление знаменует окончание девятого века этрусков и начало десятого. Это произошло в 44 г до н.э. Если допустить, что восьмой и девятый века длились 110-120 лет и прибавить к ним 44 года, то получим 1025-1045 лет, т.е. XI в до н.э. Это и будет временем прибытия этрусков в Италию.

Данная хронология в общих чертах совпадает с картиной миграции населения Средиземноморского бассейна после окончания Троянской войны и последовавшего за ней вторжения дорийских племен на Пелопоннес, вызвавшее миграцию греков в Малую Азию и, возможно, движение тирренов в западную часть Средиземноморья с последующим вторжением в Италию. Согласно паросской мраморной хронологической таблице падение Трои относится к 1209 году до н.э. Основание ионянами Милета и других колоний отнесено к 1077 году. По исчислению Эратосфена и Аполлодора, падение Трои отнесено к 1184 году до н.э., через 80 лет, в 1104 г до н.э. началось вторжение дорийских племен, через 50 лет, в 1054 году, в Малую Азию двинулись ахейцы, через 10 лет, в 1044 году до н.э. ионийцы начинают свою колонизационную деятельность, основав Милет и ряд других колоний на побережье Малой Азии.

Римские историки связывали прибытие этрусков в Италию так или иначе с Троянской войной и странствием Энея. Виргилий и Тит Ливий говорили о том, что Эней и троянцы имели дело уже с утвердившимися в Цере этрусками. Таков общее мнение римской поэтической хронологии о том, что этруски проживали в Средней Италии в эпоху ранних преданий о латинянах, живших в долине р. Тибр. По данным археологии, поселения в области можно отнести к концу бронзового века или началу железного, т.е. XI в до н.э., что также соответствует этрусской хронологии.

С этой хронологией не согласуются данные изучения надписи на стеле Карнакского храма, обнародованные Э. де Руже в 1867 году, относительно упоминания народа турша, в котором не без основания пытались видеть этрусков. Среди «народов моря», вторгавшихся на территорию Египта во времена фараонов Мернептаха и Рамсеса III, помимо турша, упоминаются сикулы, сарды (шардана), ахейцы и ликийцы. Так как сарды и сикулы – обитатели западной части Средиземноморья, то де Руже видел в турша италийских этрусков, а это относит их пребывание в Италии к XIII в до н.э, что не согласуется с хронологией самих этрусков. Данное толкование оспаривал М. Мюллер, указывая, что головные уборы сикулов, изображенные на Карнакской стеле, скорее принадлежат ликийскому племени, населявшему юго-западное побережье Малой Азии. Также подвергалась сомнению некоторыми египтологами принадлежность шардана именно сардам с о. Сардиния. Более того, из надписи в храме следует, что турша прибыли в дельту Нила с женами и детьми в поиске удобного места для проживания. Очевидно, что пришли они не из Этрурии, где было достаточно мест для заселения даже с учетом местных италийских племен, а с берегов Малой Азии или Греции. Не исключено, что турша Карнакской стелы и этрусков Италии связывало племенное родство.

 Данные археологии также не подтверждают поселения этрусков в Италии в микенскую эпоху XIV-XIII вв. до н.э. Древние некрополи этрусских городов как приморских, так и внутренних, относятся к эпохе Виллановы. Показательны раскопки гробницы Регулини-Галасси в Цере и исследования Г. Каро погребений в Ветулонии. В гробнице Регулини-Галасси в Цере не обнаружено ни одного предмета греческого происхождения, только финикийского, что указывает на VIII – 1 пол. IX в до н.э. Само погребение не имело этрусского свода, а представляла из себя могилу с т.н. фальшивым, азиатским сводом, аналогичным сводам, известным в доэллинской Греции в Микенах и Спатах.

58a4a426417be_.jpg.33c4810474cd661b424e4

Кроме того, в могиле были обнаружены не финикийские металлические изделия с ориенталистским орнаментом (львы, химеры), привезенные этрусками из Малой Азии. Предметы роскоши, обнаруженные в Ветулонии были отнесены к VIII-VII вв до н.э., но, подобные количества предметов предполагает долговременную оседлость вкупе с существованием определенного погребального обряда на данной территории, поэтому Монтелиус датировал погребение Регулини-Галасси не позднее IX в до н.э.

58a4a5ff04dc3_.jpg.03847aef3ef8692672bd3

Прибытие же этрусков в Италию он относил к XI в до н.э., сообразуясь с этрусской хронологией. С Монтелиусом соглашался А. Эванс, но мнение о том, что погребения в Цере и Ветулонии относятся не к к VII-VI вв. до н.э., а IX в до н.э. он называл «революционным», т.к. это переворачивало хронологию железного века.

58a4a43cc2e3b_.jpg.c2c762c223d7cee8ea0fd

В этой связи следует упомянуть мнение проф. Д. Пеллегрини, считавшего, что обнаруженные в этрусских гробницах предметы не являются ни финикийскими по происхождению (по мнению Гельбига), ни, собственно, этрусскими (по мнению Каро), а продукцией греческих мастерских, не кумских и греческих, а малоазийских колоний. Слабым местом его теории являлось ограниченность сведений о греческой торговле в Тирренском море в VIII-VII вв до н.э, в то время, как финикийская торговля процветала, подтверждением чему являются предметы из гробниц в Цере и Ветулонии. С другой стороны, обнаружение в Пренесте на золотой фибуле латинской надписи «Маний для Нумазия» свидетельствует о местном металлургическом производстве в до-греческую эпоху.

Дополнительные трудности вызывала нерешенность вопроса о периоде возникновения письменности этрусков, которая особенно остро встала после обнаружения ряда надписей на некоторых изделиях из погребений. Указывалось, что этрусский алфавит халкидского происхождения, а Кумы, древнейшая халкидская колония, основанная в 730 г до н.э., Гельбиг относил распространение этрусского письма к VII в до н.э. Монтелиус же датировал основание Кум 1049 годом до н.э., т.е. периодом, когда ионийцы еще не начинали свою колонизационную деятельность. Поэтому А. Эванс справедливо заметил, что в таком случае этрусские надписи на два столетия древнее, чем древнейшие памятники греческого письма в Италии. Сам Эванс полагал, что первое появление этрусских надписей можно отнести к первому этапу греческой колонизации Италии, т.е. к кон. VIII в до н.э.

58a4a3ed62a2f_.thumb.PNG.e8c46c6a9a31026

В 1898 году флорентийский археолог Милани заявил, что найденная в ветулонской гробнице бронзовая лодочка относится к IX-X вв. до н.э. и провел аналогию обнаруженных гробниц с купольными гробницами Фригии, Лидии, Крита, Микен, Орхомена, а этрусскую надпись на ветулонской стеле с изображением воина пеласгического типа с обоюдоострой секирой объявил древнейшей надписью Этрурии X-XI вв до н.э. Но, чтобы это доказать, необходимо выяснить, когда появился алфавит халкидских колоний, которым писали в Кумах и который явился источником этрусского, как доказал Кирхгоф.

Т.о, VIII в до н.э представляет собой эпоху, когда присутствие этрусков в Италии вылилось в строительство курганов над могильными склепами и высеченных в скалах гробниц по образцу покинутой малоазийской родины. Роскошь погребений в Цере и Ветулонии, искусная металлургия и ювелирное дело, натолкнуло исследователей на мысль о возможном «удревнении» истории этрусков.

кумы.jpg

цере и ветулония.jpg

этруски времен геродота.PNG

цере и ветулония.jpg

прибытие этрусков.PNG


1 пользователю понравилось это


Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Ударить мечом с коня - легко без руки остаться. Этому как раз учиться надо. Видимо, поэтому сильного распространения мечи на фронтире и не получили. Но все же есть свидетельства, что у индейцев мечи бытовали. 
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Я просто к тому, что про тимуков и чинуков Стукалин и не писал - это Флорида и Орегон. Это не его эпоха и не его регион. А апачи конца 17 и 18 века - "не совсем его эпоха и географическая периферия его интереса", как-то так.    Так "владеть" - понятие растяжимое. Хряпнуть по голове - особого умения не надо, благо деревянные мечи-дубинки, временами - довольно большие, в регионе использовали. А фехтовать... Хорошо фехтовать и в Европе-то мало кто умел.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Просто еще стоит отметить, что владение длинным клинком - это надо реально уметь.  Правда, на испанском фронтире было изрядное количество метисов (у тумы - бисовы думы), которые могли научить местное население владеть кавалерийским мечом. Чинуки здесь только для того, чтобы показать, что, помимо красивых, оправленных в серебро, вещей (это могло быть и для понтов племенной верхушки) индейцы брали и обычные мечи. А культура тут не причем - просто индейцы, независимо от условий обитания и ХКТ, могли применять длинные клинки.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Это говорит только об одном - нельзя абсолютизировать. Хотя я подозреваю, что шкуры Сегессера - это может быть и заказуха (особенно в отношении французов), даже "я художник, я так вижу" (в отношении конных латников). Но свидетельства от Джонса - это интересно и без иконографии, но вполне однозначно.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      У Стукалина, все-таки, имеет смысл делать скидку на регион и эпоху. Великие Равнины, преимущественно - не ранее самого конца 18 века. При этом север с черноногими и сиу его интересует куда как больше, чем команчи, не говоря об апачах и ютах. Помянутые чинуки - это культуры северо-запада. Апачи и  тимуки имели контакты с испанцами (и не только с ними) с 17 и 16 века, соответственно. Это обитатели "испанского пограничья".Те же сиу на Равнины только в самом конце 18 века выкатились. На северных равнинах металлические наконечники для стрел - это конец 18 века, о чем тот же Стукалин пишет. Лошади и ружья там тоже вторая половина 18 века. А дальше... Ни для американских регуляров, ни для жителей фронтира длинномерный холодняк в 19-м веке, в общем, не был особо характерен. А те же томагавки индейцы с удовольствием покупали и использовали.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Гроссман А. С. Вступление фашистской Италии во Вторую мировую войну
      Автор: Saygo
      Гроссман А. С. Вступление фашистской Италии во Вторую мировую войну // Вопросы истории. - 1970. - № 2. - С. 63-84.
      Период второй мировой войны с сентября 1939 г. до мая 1940 г. получил, как известно, наименование "странной войны". В течение этого периода, когда на Западном фронте практически бездействовали развернутые друг против друга германская и англо-французская армии, Германия сначала нанесла поражение Польше, затем оккупировала ряд других стран Западной Европы, а потом ее вооруженные силы вторглись с севера во Францию. Старая, мюнхенская политика западных держав, преследовавшая цель направить фашистского агрессора в сторону СССР, обанкротилась. Гитлеровцы тщательно подготовили удар по Франции, разбили ее, после чего осуществили в 1940 - начале 1941 г. некоторые другие захватнические акции. Важная роль в планах гитлеровского блока, рассчитанных на достижение мировой гегемонии, отводилась итальянскому союзнику Германии, в частности, его участию в весенне-летней кампании 1940 г. на Западном фронте. Италия вступила во вторую мировую войну фактически уже после разгрома вермахтом французской армии, накануне капитуляции Франции. Эти события середины 1940 г. явились одной из вех в консолидации фашистского блока. Вместе с тем в итало-германских отношениях началась новая фаза, когда фашистская Италия, превратившись в военного партнера Германии, стала играть подчиненную роль в "оси". Ниже предпринята попытка на основании некоторых архивных данных и новейшей литературы осветить ход указанного процесса в течение первой половины 1940 года.
      Конец 1939 г. в Западной Европе характеризовался продолжением политики "странной войны" со стороны Англии и Франции, а также усиленной подготовкой гитлеровской Германии к дальнейшему развертыванию агрессии. С сентября 1939 г. до марта 1940 г. общая численность действующей армии Германии возросла с 2760 тыс. до 3300 тыс. человек1. В немецких штабах разрабатывались будущие варианты вторжения в СССР, в результате чего в конце 1940 г, созрел небезызвестный план "Барбаросса" (план "Барбаросса" - окончательная Директива N 21 верховного главнокомандования - был подписан Гитлером 18 декабря 1940 года). Надеясь на ускорение антисоветской агрессии, англо-французские правящие круги пожертвовали Польшей, а затем интенсивно побуждали Финляндию развязать военный конфликт с СССР на Карельском перешейке. Видный английский военный деятель Б. Монтгомери писал: "Франция и Британия не шелохнулись, когда Германия проглотила Польшу. Мы продолжали бездействовать даже тогда, когда немецкие армии перебрасывались на запад с совершенно очевидной целью атаковать нас! Мы терпеливо ожидали, пока на нас нападут, и на протяжении всего этого периода время от времени бомбили Германию листовками. Я не понимал, война ли это?"2.

      Галеаццо Чиано

      Состав с углем на перевале Бреннер

      Муссолини объявляет войну

      Маршал Грациани

      Итальянцы в Альпах




      Защитники форта Понт-Сен-Луи

      Итальянцы в Ментоне

      Маршал Бадольо диктует условия перемирия

      Что касается фашистской Италии, то к концу 1939 - началу 1940 г. она испытывала серьезные сомнения относительно вступления в войну на стороне Германии в ближайшее же время. Наиболее полно эти сомнения итальянских правителей отражены в письме Муссолини к Гитлеру от 3 января 1940 года3. Это письмо является также документом, подтверждающим наличие определенных противоречий между Германией и Италией. Затронув вопрос о перспективах войны в Европе и позиции Италии, Муссолини, в частности, писал: он "не уверен, что удастся поставить на колени или разъединить французов и англичан. Так считать - значит поддаться обману". Тем более, что, по мнению Муссолини, Соединенные Штаты "не допустят полного поражения демократий". Сделав это предварительное замечание, Муссолини перешел затем к характеристике позиции Италии: "Вместе с тем я форсирую темпы военных приготовлений. Италия не может и не хочет участвовать в длительной войне; ее вступление в войну должно последовать в наиболее выгодный и решающий момент" (по поводу этой неоднократно высказывавшейся Муссолини точки зрения Чиано говорил, что тот "просто хочет стать мародером")4. В целом Муссолини весьма неопределенно высказался о сроках вступления Италии в войну на стороне Германии. Он рассматривал такую возможность в чисто теоретическом плане, да и то со многими оговорками5. Фашистская Италия хочет быть в данное время лишь резервом Германии, писал Муссолини; если Германия стремится к политико-дипломатическому решению, то Италия явится ее резервом с политической и дипломатической точек зрения; экономическим резервом в том смысле, чтобы оказать Германии всестороннюю поддержку в ее борьбе с блокадой; и, наконец, Италия согласна быть резервом Германии с военной точки зрения, если итальянская помощь не будет обременительной и принесет пользу (этот последний вариант, добавил он, должны изучить военные)6. Намекнув на то, что необходимо тщательно исследовать вопрос о целесообразности вступления Италии в войну ("ведь в войне с Польшей для Германии именно неучастие Италии оказалось более выгодным, чем участие, которое было бы абсолютно бессмысленным"), Муссолини выразил надежду, что немецкий народ по-прежнему убежден в том, что позиция Италии в настоящий момент целиком определяется рамками германо-итальянского союзного договора.
      Муссолини пришлось довольно долго ждать ответа от Гитлера на свое письмо от 3 января (Гитлер написал Муссолини 8 марта 1940 г.)7. Дело в том, что в начале января, а также в течение февраля в гитлеровском руководстве детально обсуждался вопрос о состоянии германо-итальянских отношений и целесообразности для Германии вступления Италии в войну8. Большинство нацистских главарей высказывалось, даже с учетом недостаточной военной подготовленности Италии, в пользу участия Италии в войне после начала германского наступления на западе. По утверждению адмирала Редера, сторонника участия Италии в войне9, Гитлер был за вступление Италии в войну, так как итальянский флот, в котором имелось много подводных лодок, можно было бы использовать сразу же после начала активных действий на западе, учитывая, что Германия к 1 сентября 1939 г. еще не выполнила своей военно-морской программы. С другой стороны, было ясно, что в силу своей экономической и военной слабости Италия не сможет вести длительную войну и что ресурсы Германии будут истощены гораздо быстрее, если Италия вступит в войну, нежели если она останется "невоюющей стороной". Было ясно также, что Италия вступит в войну лишь в условиях успешного германского наступления на западе, и не раньше. Не оставляла нацистов и мысль о том, что в случае какой-либо новой "мирной инициативы" западных держав Муссолини опять выступит в роли посредника и таким образом помешает осуществлению германских планов агрессии. Эти опасения гитлеровцев особенно усилились, когда в Европу с особой миссией прибыл специальный уполномоченный президента США, заместитель государственного секретаря С. Уэллес10. Наконец, нацистские лидеры до самого последнего момента опасались тайного сговора Италии с западными державами.
      Боясь этой "измены" со стороны своего союзника, немцы убеждали итальянцев, что вступление Италии в войну принесет ей неоспоримые выгоды; что позиция Англии и Франции делает, дескать, нереальными какие-либо попытки мирного урегулирования; что после начала германского наступления на западе последует молниеносный разгром Франции и что в этих условиях выступление Италии, которое должно осуществиться в соответствующий момент, безопасно. Одновременно при каждом удобном случае итальянцев порицали за их отказ вступить в войну еще в сентябре 1939 г., за то, что они снабжают западные державы оружием, а также за колебания11. Когда 10 января 1940 г. Риббентроп встретился с Аттолико в Берлине12, он затронул многие из вопросов, по которым у Германии и Италии имелись серьезные расхождения и о которых, кстати, частично упомянул Муссолини в письме к Гитлеру от 3 января 1940 года. "Я заявил Аттолико, - записал Риббентроп, - что у меня создалось впечатление, будто письмо дуче содержит в первую очередь совет воздержаться от развязывания настоящей войны с Англией и Францией" и попытаться найти основу для заключения с ними мира. Однако такие попытки, подчеркнул Риббентроп, не имели успеха в прошлом и обречены на провал сейчас. Позиции Англии "мы можем противопоставить, - заявил Риббентроп, - лишь... волю к уничтожению. Мы полны решимости разбить Англию и поставить ее на колени". Вместе с тем Риббентроп вновь выразил убеждение в "прочности и незыблемости" германо-итальянской дружбы. Через две недели, 24 января, в конфиденциальной беседе с Вальтером Вустером, генконсулом и атташе по культурным вопросам германского посольства в Риме, Риббентроп откровенно пояснил, почему, по его мнению, фашистская Италия не сможет разорвать германо-итальянскую "дружбу": "Судьбы обоих авторитарных государств настолько прочно связаны друг с другом, что либо оба одержат победу, либо оба погибнут"13.
      Муссолини понимал, что ему не удастся вырваться из крепких "объятий" германского союзника и что германский и итальянский фашизм связали свои судьбы воедино. Поэтому, а также в связи с активной подготовкой гитлеровцев к удару на западе итальянские империалисты продолжали делать все необходимое, чтобы страна вступила в войну на стороне Германии. В 20-х числах января 1940 г. правительство Италии обсудило и приняло государственный бюджет на 1940/41 финансовый год. В соответствии с принятым бюджетом расходы были определены в сумме почти 35 млрд. лир, а доходы - 29 млрд. лир (дефицит около 6 млрд. лир предполагалось покрыть за счет выпуска займа). Принятый бюджет, писал один из. ведущих фашистских журналистов Италии В. Гайда, "является военным бюджетом, так как он составлен в разгар европейской войны. Налогоплательщик также является солдатом"14. 23 января, во время обсуждения бюджета, Муссолини выступил с речью о международном положении. Он сказал, что, по его мнению, в данный момент Англия и Франция "уже не могут выиграть войну" и что Италия не сумеет до бесконечности оставаться нейтральной. "Сохраняя нейтралитет до конца войны, - заявил он, - мы окажемся в положении, когда должны будем играть вторую скрипку среди европейских держав". Однако Муссолини подчеркнул, что состояние военных приготовлений Италии не позволит ей вступить в войну ранее "второй половины 1940 г. или... начала 1941 года". Кроме того, итальянским фашистам приходилось учитывать и недовольство народа дальнейшим ухудшением условий жизни в связи с милитаризацией экономики. Министр полиции Боккини, записал 8 февраля Чиано, подготовил сообщение о том, "что общественное мнение страны становится все более и более неустойчивым и он опасается в ближайшем будущем прискорбных инцидентов и беспорядков"15.
      В начале 1940 г. крайне напряженными были германо-итальянские экономические отношения. На их характер в большой степени влияла, помимо тех специфических причин, которые были связаны с агрессивным курсом Германии и Италии (милитаризация экономики, политика автаркии и т. п.), также общая международная ситуация. В итальянской экономике заметную роль играли поставки германского угля, осуществлявшиеся главным образом морским путем (из 12 - 13 млн. т угля в год, импортировавшегося в Италию, 3/4 поступало морем). К весне 1940 г. блокада на море стала причинять Италии чувствительный ущерб, особенно после того, как в феврале последовал разрыв англо-итальяиских торговых отношений. В этих условиях итальянцам не оставалось ничего иного, как обратиться за помощью к немцам. Гитлеровцы воспользовались удобным случаем. Когда в январе-феврале 1940 г. проходили ежегодные переговоры о возобновлении германо-итальянского торгового соглашения, они, рассмотрев просьбу итальянцев о поставке в 1940 г. в Италию 12 млн. т угля, ответили, что Германия согласна поставлять по 500 тыс. т ежемесячно и что для перевозки остальных 500 тыс. т Италия должна выделить 5 тыс. вагонов16. Кроме того, гитлеровцы потребовали увеличить поставки в Германию из Италии меди, ртути, пеньки, подвижных составов, автомобильных моторов17.
      При каждом удобном случае гитлеровцы упрекали итальянцев за их торговые сделки с западными державами. Эти сделки, особенно военного характера, как усиленно подчеркивали немцы, наносят политический ущерб державам "оси". Неоднократные попытки итальянцев убедить немцев в том, что Италия ведет с западными державами лишь выгодную для "оси" торговлю, не имели успеха. Германский посол в Риме Маккензен сообщал в Берлин о поставках итальянских военных материалов Англии и Франции. "Слухи об этих поставках, - писал Маккензен 4 января 1940 г., - не прекращаются, хотя итальянский министр иностранных дел и другие опровергают их". И если из Англии и Франции Италия получала армейское обмундирование (военное сукно, одеяла, сапоги), то западные державы, подчеркивал Маккензен, получают от итальянцев гораздо более важные военные материалы: "В первую очередь речь идет о поставках из Италии во Францию самолетов и авиамоторов.., а также танков (фирмой Фиат) ...Фирма Инноченти (Милан) должна поставить во Францию несущие конструкции, волнистое железо и детали для строительства авиационных ангаров". Маккензен сообщал также о торговых сделках военного характера между французской фирмой "Гном и Роне" и итальянской фирмой "Изотта Фраскини". "Суммируя сказанное, - подчеркивал Маккензен, - можно заключить, что Англией и Францией ведутся с итальянскими фирмами в широком объеме переговоры о покупке военных материалов и что итальянские правительственные органы и участвующие в переговорах итальянские предприятия ни в коем случае не намерены им препятствовать"18.
      "Немцы, - записал 14 января Чиано, - заявили нам резкий протест по поводу продажи Франции итальянских авиационных моторов. Дуче хочет запретить экспорт военных материалов союзникам (то есть Англии и Франции. - А. Г.). Но после долгой дискуссии ...он убедился, что мы очень скоро останемся без иностранной валюты и, следовательно, без сырья, столь необходимого для военных приготовлений. Из-за девальвации итальянской лиры это сырье может быть приобретено только с помощью иностранной валюты. По этой причине я мог совершенно откровенно сказать о немцах. Я составил ноту, в которой изложил нашу точку зрения. Немцы будут взбешены, но это даст нам возможность гарантировать себе большую свободу в международной торговле, которая в настоящее время вполне благоприятна для нас"19. 3 февраля 1940 г. статс-секретарь германского министерства иностранных дел Вейцзекер отправил Маккензену в Рим инструкцию, которая содержала германские требования к итальянскому союзнику в области экономических поставок в Германию, а также прямо указывала на существование между обеими державами "оси" разногласий и недоразумений20. "Мы, немцы, - писал Вейцзекер, - не должны отказываться от своего основного тезиса, а именно: Италия обязана, - учитывая напряжение всех сил Германии, ведущей войну и идущей на всевозможные тяжелые жертвы для поддержания товарооборота с Италией (прежде всего в отношении снабжения последней углем), - также поддерживать нас экономически и не оказывать никакого содействия нашим врагам". Вейцзекер просил Маккензена передать итальянцам, что Германия никогда не согласится на важные в военном отношении поставки Италии западным государствам21.
      На основании полученных из Берлина инструкций Маккензен и находившийся с осени 1939 г. в Риме Клодиус (заместитель начальника политико-экономического отдела министерства иностранных дел) 20 февраля посетили Чиано и передали ему от имени германского правительства довольно резкое заявление22. В Берлине считают, говорилось в этом заявлении, что в нынешней ситуации Италия должна оказывать Германии всемерную экономическую поддержку. Однако до сих пор складывается впечатление, что этого не происходит. Особенно это относится к итальянским поставкам сырья и итальянским требованиям в отношении немецких контрпоставок, в вопросе о транзите и т. д. Благоприятные итоги (в отношении итальянских поставок сырья в Германию. - А. Г.) имеют место лишь в отдельных случаях, когда лично вмешивается дуче. Военные поставки из Германии необходимых для Италии сырьевых продуктов (бензола, толуола, нафталина) ставят Германию в исключительно трудное положение, и ее "жертвы" в этом отношении могут быть компенсированы лишь соответствующими поставками из Италии. До сих пор чинятся препятствия со стороны итальянских таможенных органов германскому транзиту через Италию в оба направления, что является недопустимым. Необходимо также, чтобы итальянское правительство положило конец неблагоприятной для рейхсмарки спекуляции на курсе лиры.
      В ответ Чиано заверил Маккензена и Клодиуса, что Италия готова сделать все возможное, чтобы увеличить поставки в Германию сырья. Позиция дуче в этом отношении, подчеркнул Чиано, неизменна. Сделанная Чиано в этот же день запись отражает то резкое недовольство, которое проявляли правящие круги Италии в связи с диктатом со стороны "союзника", без стеснения вмешивавшегося в торговлю Италии с другими державами. "Клодиус и Маккензен пришли, чтобы заявить протест по поводу трудностей, возникших в торговых отношениях, - записал Чиано. - Чего они хотят от нас? Я откровенно сказал им, что до тех пор, пока мы будем проводить враждебную в отношении Англии и Франции политику, мы будем испытывать растущие трудности в обеспечении самих себя сырьем. Они не вправе также требовать от нас..., чтобы мы отказались от нашего балканского рынка"23.
      Узнав о германском демарше, Муссолини срочно созвал совещание с участием Чиано, министра финансов П. Таон-ди-Ревеля, министра внешней торговли Риккарди и других. Было принято следующее решение, переданное 22 февраля в германское посольство24: будет сделано все необходимое для увеличения итальянских сырьевых поставок в Германию; вместе с тем было подчеркнуто, что Италия надеется, что поставки из Германии необходимого Италии сырья не будут прекращены и что "ответственные лица в Германии не бросят Италию в этом отношении на произвол судьбы". 24 февраля 1940 г. в Риме после двухмесячных переговоров был подписан германо-итальянский экономический договор - так называемый "4-й секретный протокол"25. В соответствии с достигнутым соглашением Германия обещала поставить в Италию 12 млн. т угля в 1940 г., но при условии, что Италия выделит для этой цели 5 тыс. вагонов (сама Германия может поставлять лишь 500 тыс. т ежемесячно); 10 тыс. т бензола; 1,5 тыс. т толуола; 2,5 тыс. т нафталина, а также ацетон и магний. Италия со своей стороны обещала поставить Германии бокситы (100 тыс. т), цинковую руду (35 - 40 тыс. т), серу (70 тыс. т), коноплю (25 тыс. т), а также серный колчедан, ртуть, борную кислоту и большое количество продовольствия, табака и других товаров.
      После подписания договора Италия попала в трудное экономическое положение, а ее зависимость от германского союзника еще более возросла. В последующее время экономическая зависимость Италии от Германии продолжала увеличиваться, равно как и политическая. Так, когда в июне 1940 г., в первые же дни после вступления Италии в войну на стороне Германии, между обоими партнерами по "оси" начались экономические переговоры, завершившиеся подписанием "5-го секретного протокола"26, Италия по условиям этого соглашения должна была значительно увеличить поставки сырья в Германию (бокситов - 200 тыс. т, цинковой руды - 45 тыс. т, серы - 122 тыс. т и т. д.). Что касается пожеланий итальянской стороны об увеличении германских поставок сырья, прежде всего угля, поставки которого германская сторона не выполняла, - пожеланий, которые, как писал Муссолини 13 июня 1940 г., "чрезвычайно скромны", то гитлеровцы весьма прохладно реагировали на них. Как записал 12 июня Клодиус, Гитлер рекомендовал "сдержанно обсудить итальянские пожелания", которые могут быть "удовлетворены лишь частично и в ограниченном объеме". Другой участник германо-итальянских экономических переговоров в Риме, генерал Томас, записал 12 июня: "Италия: фюрер придерживается точки зрения, что, поскольку Италия бросила нас осенью на произвол судьбы, сейчас нет никакого повода что-либо давать. Во всяком случае, итальянские пожелания должны быть сначала детально изучены"27.
      К концу февраля - началу марта 1940 г. гитлеровцы стали особенно энергично убеждать итальянское руководство в необходимости принять, наконец, решение и вступить в войну на стороне Германии. Надо сказать, что итальянские фашисты в это время начали все более к этому склоняться. Они по-прежнему в своем большинстве считали, что война разрешит все или значительную долю тех трудностей, внутренних и внешнеполитических, которые не могло преодолеть итальянское правительство. Участились проходившие под председательством Муссолини заседания так называемого Верховного совета обороны. 15 февраля 1940 г. "Tribuna" в следующих словах резюмировала суть очередного заседания, на котором обсуждались вопросы гражданской и экое омической мобилизации, экономического самообеспечения Италии в случае войны и другие аналогичные вопросы: "Тотальная подготовка к тотальной войне!". Готовность гитлеровцев со дня "а день начать новые акты агрессии подстегивала итальянское руководство и разжигала его воинственный дух. "Дуче все более утверждается в мнении, - записал 25 февраля Чиано, - что союзники проиграют воину, и вся его политика базируется на этой уверенности. Он вновь заговорил о претензиях к Франции и повторил свой тезис о необходимости свободного выхода к открытому океану, без чего Италия никогда не станет империей".
      27 февраля Муссолини сказал Чиано: "В Италии все еще есть преступники и глупцы, которые считают, что Германия будет разбита. Можешь мне поверить, что Германия победит"28.
      8 марта Гитлер после длительного молчания направил Муссолини ответ на его письмо от 3 января29. Вручить это послание он поручил Риббентропу, прибывшему 10 марта в Рим30. Гитлер писал, что позиция Германии в вопросе о сохранении спокойствия на Балканах неизменна и что в этом отношении обе державы "оси" единодушны; вновь и вновь он убеждал, что Германия намерена сражаться до тех пор, пока ее враги не будут вынуждены окончательно отказаться от идеи уничтожения тоталитарных государств. "Решимость Германии сражаться непоколебима" тем более, что тоталитарные государства обладают растущим превосходством над западными державами, подчеркивал Гитлер. Он "абсолютно убежден", что исход войны решит судьбу не только Германии, но и Италии. Гитлер намекнул на то, что если Италия хочет остаться в будущем "скромным европейским государством", то тогда он, может быть, и ошибается. Но если Италия хочет стать страной, в которой ее народу будут обеспечены "жизненные права", тогда, подчеркивал Гитлер, "вам, дуче, в конце концов придется встретиться с тем же врагом, с которым сегодня ведет борьбу Германия". Заканчивая свое послание, Гитлер еще раз выразил надежду, что судьба сложится так, что "оба народа будут сражаться вместе", ибо место Италии - на стороне Германии, а место Германии - на стороне Италии.
      Изложенные положения были уточнены и дополнены Риббентропом во время его бесед с Муссолини, проходивших в Палаццо Венеция в присутствии Чиано и Маккензена 10 и 11 марта31. Риббентроп приложил все усилия, чтобы вырвать у дуче обещание вступить в войну на стороне Германии. Прежде всего Риббентроп указал на то, что Гитлер не думает уже ни о каком мирном решении вопроса. "Фюрер... полон решимости еще в нынешнем году атаковать Францию и Англию, будучи абсолютно убежден в том, что летом он разобьет французскую армию, а к осени сумеет выбросить англичан из Франции. Он, Риббентроп, также со своей стороны считает и надеется, что еще до наступления осени французская армия будет разбита и что после этого на континенте не останется англичан, разве что в качестве военнопленных". Риббентроп сообщал, что к началу военных действий на западе Германия выставит 205 полностью укомплектованных и хорошо обученных дивизий и что, таким образом, соотношение вооруженных сил Германии и западных держав будет 3:1. Воля немецкого народа к победе "непоколебима", добавил Риббентроп; "каждый немецкий солдат уверен, что победа будет одержана еще в этом году". Муссолини, в свою очередь, подчеркнул, что Гитлер абсолютно прав, когда он говорит об "общности судеб" немецкой и итальянской наций. Касаясь итало-английских отношений, Муссолини проговорился, что Англия обратилась к Италии с просьбой о продаже ей целого ряда военных изделий. Он тут же поспешил заявить, что "англичанам в данный момент должно быть абсолютно ясно, что на их обращение о поставках из Италии пушек, танков или самолетов-бомбардировщиков, о чем они просили, будет дан абсолютно категорический отрицательный ответ. Они, - добавил Муссолини, - не получат для военных целей ни одного гвоздя". Италия, заявил Муссолини, вскоре вступит в войну на стороне Германии, так как она "также намерена решить свои проблемы", среди которых первой он назвал проблему свободного выхода в океан. "Время действий, - продолжал он, - все ближе. Италия чрезвычайно преуспела в отношении военных приготовлений..., для чего пришлось пожертвовать жизненными интересами населения... Создано 4 линкора водоизмещением 35 тыс. т каждый (у англичан таких - 2); к маю будут готовы 120 подводных лодок, а в апреле во флот будут мобилизованы 150 тыс. военнообязанных. Больших успехов добилась Италия и в области авиации... К маю вооруженные силы достигнут 2 млн. человек".
      В ответ на настойчивые вопросы Риббентропа о времени вступления Италии в войну, Муссолини заявил: "Вопрос о сроке является деликатным, так как он хотел бы выступить лишь тогда, когда он полностью подготовится, чтобы не быть для своего партнера балластом. Но в любом случае он уже теперь должен сказать откровенно, что в финансовом отношении Италия не сможет выдержать длительной войны". Дальнейшие переговоры проходили под знаком уклончивой позиции Муссолини, который то делал воинственные заявления о своей решимости немедленно вступить в войну, то, припертый к стене Риббентропом, добивавшимся от него конкретных обещаний и точных сроков, вновь пускался в общие рассуждения. В заключение Муссолини еще раз подтвердил, что в силу "общности судеб" Италии и Германии вступление Италии в войну неизбежно. Он согласился также на переданное ему Риббентропом предложение о встрече с Гитлером на Бреннере32. 12 марта начальник штаба оперативного руководства вооруженными силами Германии генерал Иодль записал в дневнике: "Фюрер очень удовлетворен переговорами Риббентропа в Риме. Дуче сохраняет стойкость, хочет на следующей неделе лично встретиться с фюрером на Бреннере"33.
      Встреча на Бреннере состоялась 18 марта. Это была первая после начала второй мировой войны встреча двух фашистских диктаторов. Если Гитлер шел на эту встречу с целью добиться от итальянского союзника твердого обязательства вступить в войну после начала германской атаки на западе, то Муссолини и его окружение, понимая, что Гитлер потребует от Муссолини "сделать выбор", испытывали одновременно и страх перед принятием последнего решения и боязнь "упустить время". "Дуче нервничает, - записал Чиано в дневнике 13 марта. - До сих пор он жил под впечатлением, что настоящая война не начнется. Перспектива приближающегося столкновения, в котором он может остаться аутсайдером, беспокоит и, говоря его словами, унижает его. Он все еще надеется, хотя и в меньшей степени, чем раньше, что он сможет повлиять на Гитлера и убедить его отказаться от его намерения начать наступление на западе". Муссолини хотел бы, отметил на следующий день Чиано, добиться от Гитлера, если последний все же решил начать атаку, принятия согласованного документа, который оставил бы за Италией свободу действий. Однако это нереально, подчеркнул Чиано, так как "Гитлер никогда не простит себе, если он плохо разыграет свои карты и не воспользуется его итальянским козырем". Единственным шансом для Италии остаться вне конфликта, как считал Чиано, является такая позиция на переговорах, когда Муссолини заявит немцам, что Италия не готова, и намекнет, что они ведут себя сейчас так же, как в августе 1939 г., когда они поставили союзника в последний момент перед фактом начала войны, к которой Италия не была готова тогда и не готова сейчас. Не очень-то веря, что такая попытка увенчается успехом, Чиано, тем не менее, считал, что Муссолини следует придерживаться подобных исходных позиций. "Они поступают, как им вздумается, не консультируясь с нами и обычно вопреки нашей точке зрения. Их нынешнее поведение, как и прежде, представляет удобный предлог настоять на нашей свободе действий"34.
      Однако переговоры на Бреннере проходили совсем не так, как надеялись итальянские правители. Переговоры Гитлера и Муссолини скорее напоминали монолог, а не диалог. Почти все время говорил один Гитлер. Муссолини жаловался на следующий день Чиано, что он чрезвычайно недоволен этим фактом, так как "он многое хотел сообщить Гитлеру, а вместо этого должен был большую часть времени молчать"35. Позднее генерал Ринтелен, в 1936 - 1943 гг. являвшийся германским военным атташе в Риме, узнал от Гитлера подробности этой беседы. Как передает Ринтелен, "Муссолини, по словам фюрера, встретил его явно смущенный, как школьник, который плохо приготовил свое задание"; он "заверил, что, как только итальянская армия будет готова, он вступит в войну на стороне Германии". "С момента этой встречи, - резюмировал Ринтелен, - Муссолини вновь занял твердую прогерманскую позицию и принял решение о скором вступлении в войну. Он снова подпал под влияние Гитлера"36.
      В начале беседы37 Гитлер заявил, что он ни на секунду не сомневается в том, что разобьет Францию и что иного пути завершить настоящий конфликт нет. Однако он просит принять решение о позиции Италии независимо от сказанного, полностью исходя из истинного положения дел и интересов Италии. Если Италия, добавил он, хочет ограничиться Средиземным морем ("которое, включая Адриатику и другие районы, совершенно не интересует Германию") и позицией второстепенной державы, тогда ей, конечно, не нужно и впредь что-либо предпринимать. Но если она хочет быть первостепенной средиземноморской державой, то Англия и Франция всегда будут препятствовать ей в этом. Германия же, в случае, если она одержит победу, намерена осуществить "всеобщее урегулирование" только вместе с ее великим союзником - Италией. "У Германии, - подчеркнул Гитлер, - есть только один союзник и друг - Италия... В Европе есть только два партнера - Германия и Италия".
      Затем Гитлер остановился на том, как будут развиваться события дальше и какую роль, по его мнению, может сыграть в них Италия. Либо Германия нанесет "молниеносный сокрушительный удар" Западу, и "потребуется лишь нанести еще один, последний удар, чтобы рухнула вся система Запада. И тогда дуче смог бы обдумать вопрос..., должна ли Италия нанести этот последний удар", или же начнется долгая борьба между Германией и Западом, в которой Запад будет постепенно измотан. "Но, вступив однажды в борьбу, Германия уже больше не отступит. И если тогда борьба затянется, то, может быть, Италия в определенный момент явится той "последней гирей", которая окончательно склонит чашу весов в благоприятную для Германии и Италии сторону". Гитлер согласился с тем, что Италия не сможет вести длительную войну, так как "положение с углем и железом делает для Италии продолжительную войну невозможной". Тем не менее он намекнул, что Германия приветствовала бы "волевое решение" дуче, а затем, отбросив дипломатию, сказал, что прибыл на эту встречу лишь с одним желанием - чтобы Муссолини определил время вступления Италии в конфликт. Речь в данном случае идет не о том, чтобы просить Италию о помощи, добавил Гитлер, а только о том, чтобы Муссолини определил наиболее благоприятное время для вступления Италии в войну на стороне Германии.
      Муссолини поспешил заверить Гитлера в своем полном согласии с ним по всем затронутым вопросам и заявил, что вступление Италии в войну неизбежно, так как итальянское правительство, фашистская партия и народ не желают оставаться до окончания войны нейтральными. Изменение позиции Италии по отношению к Англии и Франции невозможно. Сотрудничество с этими странами исключено. "Мы ненавидим их", - добавил Муссолини. Италия хочет вступить в войну не для того, чтобы оказать помощь Германии, ибо ни в Польше, ни на западе Германия не нуждалась и не нуждается в такой помощи. Вступления Италии в войну, подчеркнул Муссолини, "требуют ее честь и интересы". Что же касается времени вступления в войну, то это большая проблема. Ее решение при любых условиях должно определяться следующим фактором - Италия должна быть "полностью подготовлена". Однако финансовое положение не позволяет Италии вести длительную войну ("невозможно тратить каждый месяц по миллиарду")38. Муссолини подтвердил, что, как только Германия нанесет первый успешный удар, он выступит, "не теряя времени". Но, если война затянется и "Германия будет лишь постепенно добиваться успеха, тогда он, дуче, подождет". В настоящее время, сказал он, Италия будет продолжать военные приготовления с тем, чтобы через 3 - 4 месяца быть готовой. Германские империалисты были довольны итогами встречи Гитлера и Муссолини. Гитлеровцы добились срыва попыток западных держав привлечь на свою сторону Италию. Муссолини обещал, что Италия вступит в войну на стороне Германии, хотя и сделал оговорку, что это произойдет лишь тогда, когда для этого создастся благоприятная обстановка. 19 марта Иодль записал в дневнике: "Фюрер возвращается после свидания с дуче, сияя от радости и в самом довольном настроении. Достигнуто полное взаимопонимание. Дуче решился присоединиться к фюреру; вот только продолжительной войны он вести не может... В заключение переговоров дуче сказал Чиано: "Мое решение принято. Фюрера вы слышали". 27 марта Йодль отметил: "Фюрер развивает свои цели перед итальянцами, вступающими в дело"39. Гальдер еще более точно резюмировал позицию итальянских фашистов и мнение германского командования. 27 марта он записал: "Совещание у фюрера... Он подчеркнул, что полностью доверяет Муссолини, который, однако, ввиду его слабости, сможет выступить только в том случае, если Франции уже будет нанесен сильный удар. ...Мы должны, - подчеркнул Гальдер, имея в виду германское верховное командование, - когда начнем наступление, потребовать от Италии привести свою армию в готовность. Для мобилизации Италии потребуется 14 дней. В течение этих 14 дней станет ясно, есть ли у нас шансы на крупный успех или нет. Если у нас такие шансы будут, Италия выступит"40.
      Что касается вопроса о характерен длительности предстоящей борьбы с западными державами, то не только Италия рассчитывала на ее "молниеносность". Как свидетельствует бывший начальник организационного отдела генштаба гитлеровской армии генерал-майор Мюллер-Гиллебранд, нацистское руководство хорошо знало, что Германия тоже не может в силу ее экономической неподготовленности вести длительную войну. По оценке военно-промышленного штаба Германии, запасов металла должно было хватить на 9 - 12 месяцев войны, каучука - на 5 - 6 месяцев, нефти - на 4 - 5 месяцев. О том, что Германия не была подготовлена к успешному ведению длительной войны с западными державами, обладавшими превосходящим военно-экономическим потенциалом, свидетельствовали также секретные военно-экономические сводки, ежемесячно издававшиеся военно-промышленным штабом при главном штабе вооруженных сил Германии41. Гитлер, которому представлялись эти сводки, отвергал мысль о том, что придется вести длительную, пожирающую огромные ресурсы войну и а несколько фронтов. Он был убежден, что сможет добиться своих политических целей, не допустив превращения войны в затяжную42. Кроме того, он верил в нежелание западных правящих кругов вести "решительную войну" и понимал их стремление повернуть вермахт в сторону СССР. Муссолини, по свидетельству Чиано, после встречи на Бреннере стал открыто говорить о вступлении Италии в войну на стороне Германии, и эту позицию все больше поддерживали многие представители фашистской иерархии. Вместе с тем, записал Чиано 23 марта, "войны не хотят все слои населения"43. Решение итальянских фашистов вступить в войну на стороне Германии в значительной мере объяснялось теми военными успехами, которые весной - летом 1940 г. одержала германская армия. Прежде чем начать вторжение во Францию, германское командование предприняло операции против Норвегии и Дании. Верные своей тактике информировать итальянского союзника в последний момент или даже после начала очередной агрессивной акции, немцы лишь 9 апреля, то есть тогда, когда уже началось вторжение германских войск в Скандинавию, известили об этом итальянских фашистов44. А захват гитлеровцами Дании и Норвегии еще раз наглядно показал всему миру стремление германских фашистов осуществить планы установления своего господства в Европе и во всем мире. Вместе с тем был нанесен еще один удар по политике "умиротворения" агрессоров, по беспочвенным и преступным замыслам мюнхенцев "канализовать" германскую агрессию на восток, против Советского Союза.
      Успехи вермахта в Дании и Норвегии гитлеровцы использовали для новой активной обработки итальянского союзника с целью его вовлечения в войну. Руководители фашистской Италии, со своей стороны, заверяли немцев, что сроки вступления их страны в войну приближаются. 11 апреля Муссолини, например, писал Гитлеру, что флот приведен в боевую готовность, что подготовка сухопутной армии и авиации также близка к завершению45 и что "итальянский народ, который хотел бы лучше подготовиться, уже осознает в данный момент, что войны не удастся избежать". О том, насколько далеко от истины было утверждение Муссолини в отношении того, что итальянцы твердо решили воевать и лишь хотят "лучше подготовиться", свидетельствует следующая запись в дневнике Чиано от 11 апреля: "Сегодня утром Муссолини был мрачен. Он вернулся от короля, беседа с которым его не удовлетворила. Он сказал: "Король предпочитает, чтобы мы вмешались только для того, чтобы собрать осколки разбитых тарелок... Но в таком случае мы сами будем виноваты в том, что вынуждены будем пережить унижение, так как другие напишут историю. Несущественно, кто одержит победу. Чтобы сделать народ великим, его необходимо послать в сражение, даже если для этого придется дать ему пинка в зад. Это как раз то, что я сделаю"46. 18 апреля и 2 мая Муссолини отправил Гитлеру письма, в которых он сообщал, что военные приготовления идут полным ходом и что время вступления Италии в войну против западных держав приближается. Во время скандинавской кампании позиция итальянского правительства постепенно превращалась из позиции "невоюющей стороны" в позицию "предвоенную". Увеличился призыв, в итальянскую армию (если к осени 1939 г. итальянская армия насчитывала 900 тыс. человек, то к маю 1940 г., то есть ко времени вступления Италии в войну, - 1,5 млн. человек47). Росли ассигнования на военные нужды. Подготовка к войне еще более ухудшила и без того тяжелое экономическое положение в стране. Сырьевые и валютные запасы продолжали уменьшаться. "Положение с нашими запасами металла... очень печально, - записал 7 апреля Чиано. - Италия лишилась всех ее зарубежных рынков, и даже то небольшое количество золота, которое мы в состоянии потратить, не может быть обращено в необходимый для нас металл. Внутренние ресурсы скудны, и мы уже использовали лимит по сбору медной посуды и железных решеток. Все использовано. Истина заключается в тем, что мы сегодня обеспечены резервами гораздо хуже, чем в сентябре (1939 г. - А. Г.). Наших запасов хватит лишь на несколько месяцев войны... Как же мы можем в этих условиях рисковать вступлением в войну?"48.
      Через месяц после начала операции в Скандинавии гитлеровцы решили осуществить "Желтый план" и захватить Францию. 9 мая 1940 г. Гитлер сообщил Муссолини, что, как ему стало известно, Англия и Франция намерены овладеть Руром (?! - А. Г.) и что поэтому он "вынужден" начать атаку против Голландии и Бельгии49. На следующий день Муссолини поспешил сообщить Гитлеру, что он одобряет германскую акцию, что время вступления Италии в войну приближается и что к концу мая армия будет готова50. 10 мая началось германское наступление на Францию через Бельгию, Голландию и Люксембург, положившее начало новому этапу войны на западе. В отличие от английского и французского командования, рассчитывавшего на продолжение "странной войны" и мало что предпринявшего для отражения этого выступления вермахта, гитлеровцы успешно осуществили свой план. Уже 14 мая германские войска про рвали "линию Мажино" под Седаном (бельгийский фронт был прорван еще 11 мая, то есть на следующий день после начала наступления). 15 мая Рейно сообщил Черчиллю, что союзники потерпели поражение51, в тот же день капитулировала голландская армия, а 28 мая - бельгийская. А за три дня до этого, 25 мая, на совещании французского военного комитета уже обсуждался вопрос о перемирии с Германией, 11 июня пал Реймс, дорога на Париж была открыта. До падения Парижа и капитуляции Франции оставались считанные дни. В это время на политическую арену выступила Италия, правители которой наконец решили, что пришло время действовать.
      Наступление германских войск на Западном фронте оказало сильнейшее воздействие на правящие круги фашистской Италии. Если еще весной 1940 г. Муссолини считал, что ход военных приготовлений позволит Италии лишь в 1941 г. вступить в войну, то теперь эти сроки все более и более сокращались. Каждое известие об очередном поражении Запада вызывало у итальянских правителей растущую тревогу. Они опасались "не успеть" и хотели лишь выбрать наиболее удобный и выгодный момент, чтобы "положить итальянскую гирю на чашу весов".
      В первых числах мая Муссолини сообщил Гитлеру, что военные приготовления Италии форсируются, но что ему приходится вести в самой Италии борьбу с многочисленными противниками вступления в войну52. 4 мая Гальдер следующим образом резюмировал суть письма Муссолини от 3 мая 1940 г.: "Военные меры (в Италии. - А. Г.): до 15 мая будет произведен очередной призыв; до 24 мая - новые силы; в общем будет достигнута численность в 2 млн. человек... Внутриполитическое положение: Муссолини ведет тяжелую борьбу со двором, аристократией и церковью. Финансовые и промышленные круги в основном против войны и поддерживают короля и кронпринца, являющегося опасным германофобом"53. Разумеется, в данном случае письмо Муссолини и запись Гальдера не отражали истинного положения дел внутри Италии по вопросу об отношении к войне. Речь шла не о борьбе милитаристских и пацифистских кругов в правящей верхушке фашистской Италии, не о сторонниках и противниках участия Италии в войне, а о борьбе в правящих кругах Италии двух группировок - проанглийской и прогерманской54.
      13 мая, как отметил Чиано, он беседовал с Муссолини. Последний сказал: "Несколько месяцев назад я говорил, что западные державы упустят победу. Сегодня я говорю тебе, что они проиграют войну. Мы, итальянцы, уже достаточно обесчещены. Любая отсрочка недопустима. Мы не должны терять время. В пределах месяца я объявлю войну. Я атакую Францию и в воздухе и на море". Чиано понял, что жребий брошен. "Он решил действовать, - записал Чиано, имея в виду Муссолини, - и он будет действовать. Он верит в германский успех и в то, что этот успех будет достигнут быстро. Только новый поворот в военных событиях может заставить его пересмотреть свое решение. Но в настоящее время дела для западных держав идут так плохо, что на это нет надежды"55.
      Итальянские империалисты хотели, вступая в войну, четко оговорить условия вступления и ту мзду, которую они надеялись получить за это. "Я беседовал с дуче о необходимости ясно изложить немцам наши намерения, - записал в те дни Чиано. - Если мы действительно хотим очертя голову ринуться в войну, мы должны пойти на определенную сделку. Даже сегодня война остается для меня рискованным предприятием со многими страшными, неизвестными факторами. Я знаю этих людей (то есть немцев. - А. Г.) очень хорошо, и я очень мало верю подписанным ими соглашениям, а их словам не верю совсем"56. Гитлер продолжал разжигать аппетиты честолюбивого Муссолини, чуть ли не каждый день отправляя ему послания, в которых он перечислял новые "грандиозные успехи" вермахта. Как отметил в конце апреля Чиано, "Гитлер хороший психолог, и он знает, что эти послания ранят дуче в самое сердце"57. Муссолини, в свою очередь, заверял Гитлера, что он сам и итальянский народ "восхищены успехами германского оружия", что он твердо решил вскоре вступить в войну и что все послания Рузвельта и Черчилля, в которых содержатся призывы сохранить нейтралитет, отклоняются им. 19 мая Гальдер записал в дневнике: "Рассчитывать на слишком быстрое вступление Италии в войну нельзя. "Это не является вопросом дней" (Чиано), но ожидать вступления можно, вероятно, через несколько недель". Но уже 21 мая в дневнике Гальдера появилась совершенно другая, еще менее оптимистическая запись, свидетельствовавшая о наличии серьезных тактических разногласий между партнерами по "оси" в вопросе о главных направлениях агрессии и содержавшая откровенную озабоченность гитлеровцев относительно прочности тыла итальянского фашизма. "В переписке последнего времени, - отметил Гальдер, - преобладают торжественные сообщения об одержанных фюрером успехах и одобрения дуче. В последнем письме (19 мая. - А. Г.) дуче высказывает предположение, что с состоянием отказа от войны скоро будет покончено. Дан ответ на вопрос дуче о нашей военной поддержке, на которую он рассчитывает: мы помощи не окажем. Информация о германской точке зрения: на нашем фронте мы обойдемся без итальянцев...58 В большой политике начинает вырисовываться незначительное противоречие между Италией и нами. Для Италии основной противник - Англия; для нас - Франция. Мы ищем контакта с Англией на базе разделения сфер влияния в мире. Сопротивление войне внутри Италии ослабевает (Гальдер имел в виду итальянский народ. - А. Г.). Кронпринц как будто бы за войну. Муссолини предоставлена полная свобода. Он оказывает нажим на Ватикан"59.
      Встреча Гитлера и Муссолини на Бреннере чрезвычайно встревожила руководителей западных держав, которые из различных источников получили сведения как о содержании бесед двух диктаторов, так и о решимости Гитлера нанести удар на западе60. В этой обстановке была предпринята новая попытка удержать Италию от вступления в войну на стороне Германии. Как уже говорилось, весной 1940 г. имело место значительное обострение итало-английских экономических отношений вследствие английской блокады на море61. 6 марта Чиано отметил, что Муссолини более, чем когда-либо, раздражен положением с углем. Последний заявил: "Через некоторое время пушка сама выстрелит. Я не допущу, чтобы весь народ по моей вине стал посмешищем Европы. Я испытываю одно оскорбление за другим. Как только я буду готов, я заставлю англичан пожалеть о содеянном. Мое вступление в войну приведет к их разгрому". "Дуче, - заметил в связи с этим Чиано, - все еще, увы, во власти иллюзий относительно перспектив быстрого перевооружения. Положение все еще очень трудное, и "нехватка угля лишь еще больше ухудшит его. Может быть, мы и вступим в войну, но мы будем не подготовлены и не вооружены"62. В марте Англия задержала 13 итальянских судов с германским углем. Италия заявила резкий протест. Конфликт попытались уладить компромиссным путем: Англия обещала усилить свой ввоз угля в Италию, взамен чего претендовала на получение продукции итальянской военной промышленности. Однако этот план Англии потерпел фиаско. Прибывший 10 марта в Рим Риббентроп пообещал итальянскому правительству, что Германия полностью обеспечит Италию углем по железным дорогам. Тогда 15 марта в Рим был послан видный деятель английского министерства финансов Плейфэр с широкими экономическими предложениями. Затем Чемберлен направил итальянскому правительству "послание доброй воли" - одно из тех посланий, как подчеркнул Чиано, которым с самого начала было суждено остаться без ответа. Муссолини поручил Чиано уведомить английское правительство, что Италия согласна лишь передать Германии мирные предложения, и то только в том случае, если они& будут реальными. В противном случае, добавил Муссолини, Италия будет на стороне Гитлера63. Тем не менее правительства Англии и Франции прилагали лихорадочные усилия, чтобы, как пишет Черчилль, "откупиться от Муссолини"64. До конца мая Плейфэр обсуждал в Риме вопрос о клиринговом соглашении, которое предусматривало английские заказы итальянским судостроительным компаниям. Другой английский представитель, Уилфрид Грин, в это же время вел в Риме переговоры о соглашении, которое освобождало бы большую часть итальянской внешней торговли от контроля, осуществляемого Англией в рамках экономической войны65. 25 марта Рейно заявил итальянскому послу в Париже, что усиление итальянского влияния в Европе - в интересах Франции. 27 марта французский посол в Риме Франсуа-Понсе неофициально намекнул Чиано, что Франция могла бы уступить Италии Джибути (Французское Сомали). Однако чем активнее западные державы пытались заигрывать с Италией, тем высокомернее вели себя фашистские правители и итальянская пресса 20 апреля 1940 г. "Relazioni Internazionale" писала, что итальянская позиция неизменна - страна проводит огромные военные приготовления; "демократии льстят итальянцам, расхваливая миролюбивую политику нашей страны. Но мы отвергаем подобную лесть. Итальянский народ выбрал свою карту, и эта карта будет разыграна".
      10 мая началось германское наступление на западе, в большой степени повлиявшее на политику итальянских правителей. Это обстоятельство учитывали руководящие деятели Англии и Франции. В середине мая в обработку итальянцев включился Черчилль, который имел все основания предполагать, что Италия уже "сделала свой выбор". 15 мая Черчилль после того, как возглавил английское правительство, направил Рузвельту свое первое послание, где, в частности, писал: "Мы должны ожидать, хотя еще нет в этом уверенности, что Муссолини вскоре вмешается в войну". 16 мая Черчилль направил личное послание Муссолини, в котором постарался в теплом тоне напомнить об их встречах в Риме и обратился к нему "со словами доброжелательства" "как к главе итальянской нации". Черчилль писал: "Считаю своим долгом вступить с вами как с вождем итальянского народа в переговоры, несмотря на быстро углубляющуюся между нами пропасть". Черчилль заверял Муссолини, что он никогда не был противником величия Италии и в душе никогда не был врагом дуче; он призывал Муссолини "помешать тому, чтобы между английским и итальянским народами потекла река крови"; "я заклинаю вас во имя чести, - писал Черчилль, - прислушаться к этому, прежде чем раздастся ужасный сигнал войны"66.
      18 мая последовал высокомерный ответ Муссолини. Он заявил, что Италия выполнит свои обязательства по отношению "к германскому союзнику". "Вы хорошо знаете, - писал Муссолини Черчиллю, - те причины, которые привели наши страны в противоположные лагери... В Женеве в 1935 г. вы явились инициатором организации санкций против Италии, когда мы намеревались осуществить контроль над небольшой африканской территорией (так называл фашистский диктатор территорию независимого государства Эфиопии! - А. Г.)... Я хочу вам, далее, напомнить о состоянии настоящего рабства, - продолжал Муссолини, - в котором Италия находится в собственном море. Так как ваше правительство объявило войну Германии, то вы поймете, что те же чувства чести и уважения принятых на себя обязательств, вытекающих из германо-итальянского договора, будут определять как теперь, так и в будущем итальянскую политику по отношению к любому событию". Столь же высокомерный тон был присущ письму Муссолини, направленному в ответ на послание Рузвельта от 14 мая: "В момент, когда решаются судьбы Европы, Италия не может оставаться в стороне"67.
      Получив ответ Муссолини, английское правительство поняло, что положение осложняется. "С этой минуты, - писал Черчилль, - у нас не могло быть никаких сомнений в намерении Муссолини вступить в войну в самый благоприятный для него момент"68. Но, несмотря на это, 25 мая английский министр иностранных дел Галифакс заявил итальянскому послу в Лондоне Бастианини, что союзники готовы рассмотреть любые предложения о переговорах как относительно итальянских интересов, так и относительно возможных основ "справедливого и длительного мира". Однако конкретных уступок Италии англичане не предложили. Французы, положение которых было сложнее, готовы были к таким уступкам. Французское правительство добивалось согласия Лондона на то, чтобы Италии были предложены уступки как в отношении Туниса и некоторых других французских владений, так и за счет Англии. 21 апреля иностранная комиссия палаты депутатов и сената Франции опубликовала коммюнике, в котором было сказано, что Франция все еще хочет вести переговоры с Италией. На следующий день Рейно послал Муссолини письмо, предлагая обсудить имевшиеся проблемы, прежде чем вспыхнет конфликт между обеими нациями. Когда 26 мая, то есть уже после начала германского наступления на западе, Рейно вел в Лондоне переговоры с английским правительством и убеждал последнее согласиться на интернационализацию Гибралтара, Мальты и Суэцкого канала69, он натолкнулся на отказ англичан. "Я лично считал, - писал впоследствии Черчилль, - что при критическом состоянии наших дел мы не могли предложить Муссолини ничего, чего он сам бы не мог взять или получить от Гитлера в случае нашего поражения. Нельзя рассчитывать на заключение выгодной сделки, будучи при последнем издыхании"70. Однако у французского правительства не было иного выхода, и 31 мая оно направило итальянскому правительству ноту с предложением открыть прямые переговоры, обещая удовлетворить его претензии в Средиземном море путем уступок со стороны не только Франции, но и Англии. Английское правительство отмежевалось от этого предложения. Да оно уже и не могло ничего изменить. За три дня до этого, а именно 29 мая, Муссолини, видя, что Франция уже разбита, назначил на 5 июня вступление Италии в войну. Поэтому он отверг французские предложения. Одновременно были прерваны переговоры с Англией по вопросу о блокаде. Все попытки Англии и Франции удержать Италию от вступления в войну оказались тщетными. 29 мая Муссолини созвал в Палаццо Венеция совещание руководителей итальянской армии71, где объявил, что создано верховное командование вооруженными силами и что он решил возложить на себя обязанности верховного главнокомандующего72. Муссолини объявил также, что Италия вступает в войну через неделю, 5 июня. "Что касается даты вступления в войну, - заявлял он, - то это очень важная проблема, связанная с ходом войны. Первоначально эта дата была определена на весну 1941 года (как записал 3 декабря 1939 г. Чиано, Муссолини ему сказал, что вмешательство Италии в войну произойдет не ранее 1942 г. - А. Г.)73. После того, как [Германия] легко овладела Норвегией и установила господство над Данией, я перенес эту дату на начало сентября 1940 года. Теперь, после падения Голландии и Бельгии, вторжения во Францию и кардинально изменившейся ситуации, я вновь изменяю дату и считаю, что наиболее приемлемым днем нашего вступления в войну является 5 июня. Нынешняя ситуация исключает дальнейшее промедление, так как в случае, если мы воздержимся от немедленного вмешательства, мы подвергнем себя риску величайшей опасности... Если мы промедлим пару недель или месяц и не используем ситуацию, то у Германии создастся впечатление, что мы намерены выступить после свершившегося факта, когда риск незначителен... И, наконец, все это будет иметь значение при подписании мира". На следующий день Муссолини известил Гитлера о решении Италии вступить в войну 5 июня74. 31 мая Гитлер прислал Муссолини восторженное письмо, приветствуя решение Италии вступить в войну, но подчеркнул, что, с его точки зрения, было бы целесообразно отсрочить названный Муссолини срок вступления Италии в войну до 6 или 8 июня75. Тогда, писал Гитлер, германская авиация сможет "разведать и уничтожить новые базы французской авиации, особенно если учесть, что после вступления Италии в войну Франция попытается перебазировать на юг кое-какие силы своей авиации"76. В первых числах июня Муссолини сообщил Гитлеру, что он намерен 10 июня объявить войну Англии и Франции, а 11 июня начать военные действия77. 10 июня Чиано пригласил к себе английского и французского послов и заявил им, что Италия объявляет войну Англии и Франции. "Первым я принял Франсуа-Понсе, - записал Чиано в дневнике. - Прочитав декларацию об объявлении войны, тот сказал: "Это удар кинжалом человеку, который уже повержен", и что он это предвидел уже два года назад... после подписания "Стального пакта"...
      Сэр Перси Лорен был более лаконичен и непроницаем"78. Выступивший 10 июня с балкона Палаццо Венеция Муссолини заявил, что настал час "встать на защиту отечества" и что Италия взялась за оружие для того, чтобы после решения проблемы сухопутных границ решить также проблему морских границ. Он заявил далее, что Италия вступает в войну также потому, что в "соответствии с фашистской моралью, с другом идут до конца" и что так же, как раньше Италия была верна союзу с Германией, и теперь и всегда в будущем она будет на стороне "ее народа и ее победоносного германского вермахта"79. Итальянские фашисты решили использовать "шанс, который представляется только раз в пять тысяч лет"80. Италия рассчитывала на непродолжительную войну, в которой она совершит ровно столько, чтобы при заключении мира потребовать удовлетворения своих претензий81.
      Правители фашистской Италии полагали, что Франция сразу же капитулирует и что вслед за ней вынуждена будет пойти на подписание мира с Германией и Англия. Итальянская Ставка при всех условиях рассчитывала на то, что военные действия будут непродолжительными и что вскоре настанет час дележа добычи. 29 мая Чиано записал в дневнике: "Война должна быть недолгой. Не более 2 или 3 месяцев..., так как наши запасы чрезвычайно скудны. Мы буквально не имеем некоторых металлов. Накануне войны - и какой войны! - мы имеем лишь 100 т никеля"82. Как сообщил в октябре 1943 г. представителям прессы Бадольо, в июне 1940 г. Муссолини ответил на возражения представителей итальянского военного командования против вступления Италии в войну следующим аргументом: "В сентябре 1940 г. все будет кончено".
      День 10 июня 1940 г. был воспринят итальянским народом как позорный день. В Италии не только не было заметно никакого энтузиазма, но, наоборот, царил как бы неофициальный траур. Тем самым итальянский народ достаточно определенно продемонстрировал свое отрицательное отношение к решению правительства. "Муссолини произнес речь с балкона Палаццо Венеция, - записал Чиано 10 июня. - Известие о войне ни для кого не явилось сюрпризом и не вызвало очень большого энтузиазма. Я чрезвычайно расстроен. Авантюра началась. Боже, помоги Италии!"83.
      О том, что итальянские правители действительно ввергли страну в роковую авантюру, свидетельствовали уже первые дни участия Италии в войне. В момент, когда по инициативе нового главы французского правительства, предателя Петэна, начались переговоры Германии с Францией о перемирии, Муссолини бросил итальянские войска в наступление на альпийской границе против пограничных районов Франции. Но, вопреки его ожиданиям, малочисленные французские войска, которых было в шесть раз меньше итальянских, нанесли поражение итальянским дивизиям и отбросили их на исходный рубеж. По признанию Чиано, когда итальянские войска перешли границу, французы "отрезали пути позади них. В этот момент упал спасительный занавес перемирия. Иначе могло бы произойти много печальных событий"84.
      Бывший гитлеровский генерал-фельдмаршал Кессельринг писал: "Несмотря на то, что уже в течение нескольких месяцев Италию постоянно занимала мысль о войне, для ведения ее она была не подготовлена и не вооружена"85. Так фашистская Италия сразу же обнаружила свое подлинное значение в роли военного союзника.
      18 июня 1940 г., в связи с обращением французского правительства об условиях перемирия, в Мюнхене состоялась встреча Гитлера и Муссолини, на которой присутствовали, кроме Риббентропа и Чиано, также генералы Кейтель и Роатта86. Отправляясь в Мюнхен, Муссолини, по словам Чиано, был очень мрачен. "Этот внезапный мир беспокоит его", - записал Чиано 17 июня. Изложив затем обширную захватническую программу в отношении Франции (оккупация всей ее территории, захват французского флота и т. д.), Чиано отметил: "Вместе с тем он понимает, что его мнение имеет лишь консультативное значение. Война выиграна Гитлером без какого-либо активного военного участия со стороны Италии, и Гитлеру будет принадлежать последнее слово. Это, естественно, беспокоит и расстраивает дуче"87. Во время встречи подробно обсуждался вопрос о Франции. Гитлер "объяснил" Муссолини, что неразумно оккупировать всю Францию: "Если Германия овладеет всей территорией Франции, то французское правительство эмигрирует в Англию и будет продолжать борьбу. Если же часть территории Франции оставить под номинальным правлением французского правительства, тогда, может быть, удастся наладить с ним сотрудничество". Главная цель - оторвать Францию от Англии; тогда, оставшись одна, Англия пойдет на мировую. В связи с этим Гитлер подробно остановился на судьбе французского флота. Надо сделать все, сказал он, чтобы флот не попал в руки Англии или США, а для этого попытаться интернировать его, например, в Испании. Чтобы склонить к этому решению Францию, Германия дала бы ей "гарантию", что после заключения мирного договора большая часть флота будет ей возвращена. Когда же Англия будет разгромлена, добавил Гитлер, "мы позаботимся о нем". Затем Гитлер изложил свою точку зрения на условия мира с Францией. Он заявил, что Германия намерена оккупировать французскую территорию севернее Луары и все Атлантическое побережье Франции, вплоть до испанской границы (с важными портами Шербур, Брест, Нант и Бордо).
      Муссолини и Чиано, полностью согласившиеся в конце встречи с "французской политикой фюрера и его планами в отношении этой страны", вместе с тем опасались, как бы германский партнер не обошел их на заключительном этапе войны и не подписал перемирие без Италии. Чиано предложил в связи с этим, чтобы переговоры о перемирии Германии и Франции велись параллельно аналогичным переговорам Италии с Францией. Гитлер успокоил итальянцев, пояснив, что германо-французское соглашение вступит в силу лишь после подписания итало-французского соглашения. При этом, намекая на незначительный вклад Италии в разгром Франции, Гитлер не без злорадства заметил, что "Италия едва ли захочет вести переговоры в том месте, где будут вестись германо-французские переговоры".
      Хотя Муссолини и Чиано во время мюнхенской встречи и заявили Гитлеру, что они полностью солидарны с германской политикой в отношении Франции, на самом деле итальянские империалисты были разочарованы итогами этой встречи. Как это часто бывало в прошлом, итальянцы, имевшие собственные далеко идущие планы, каждый раз убеждались в том, что гитлеровцы очень мало считаются с этими планами. Так случилось и в Мюнхене. Муссолини, надеявшийся, что наконец наступило то время, о котором Гитлер ему так часто до этого говорил и писал, - время, которое положит начало созданию "великой итальянской империи", был явно разочарован. Все его мечты о крупных захватах во французской колониальной империи были сразу же развеяны. Гитлер, не желая допустить усиления роли Италии во французских делах и стремясь прибрать все к своим рукам, отклонил предложение Муссолини о разоружении французской армии и о передаче победителям всего ее вооружения, а также об оккупации Италией значительной части Франции, расположенной к востоку от Роны, оккупации Корсики, Туниса, Французского Сомали, передаче Италии ряда французских военно-стратегических пунктов, колоний и мандатов, в частности морских баз в Алжире: Орана и Касабланки. Как Гитлер "объяснил" итальянцам, он "не хочет слишком восстанавливать против себя французов". Чиано отметил, что весь ход переговоров в Мюнхене и позиция Гитлера убедили его в том, что тот ведет себя "как игрок, который сорвал большой куш и предпочитает встать из-за стола, ничем более не рискуя"88. Желая как-то успокоить расстроенных итальянцев и смягчить вспыхнувшие с новой силой германо-итальянские противоречия, Гитлер пообещал им, что после победы над Англией Германия получит Эльзас, часть Бельгии и бывшие германские колонии в Африке (Камерун и Др.), а Италия - Ниццу, Алжир, Тунис, Джибути и Британское Сомали. Гибралтар, кроме того, будет нейтрализован, Египет станет союзником Италии, а Испания получит Французское Марокко (за исключением атлантических портов, которые отойдут к Германии)89. Муссолини не оставалось ничего другого, как согласиться с этой программой передела мира, имевшей в виду в той или иной форме установление в Европе германского господства.
      Утром 19 июня германское правительство передало в Бордо, где находилось французское правительство, что оно согласно обсудить с полномочной французской делегацией условия перемирия, если французское правительство одновременно, при посредничестве Испании, поведет аналогичные переговоры с итальянским правительством. Французское правительство согласилось на германские требования, и французская делегация во главе с генералом Хюнтцигером выехала для ведения переговоров. Встреченная генералом Типпельскирхом в районе Вандома, на левом берегу Луары, она на немецких автомашинах была доставлена в Париж и на другое утро, 21 июня 1940 г., прибыла на станцию Ретонд в Компьенском лесу. Там на платформе стоял специально доставленный немцами белый салон-вагон, в котором маршал Фош в 1918 г. продиктовал побежденной Германии условия мира. Б вагоне находились Гитлер, Геринг, Гесс, Риббентроп, Кейтель и другие. Кейтель зачитал германские условия перемирия и заявил, что французская делегация должна либо подписать их, либо от этого акта отказаться. 22 июня 1940 г. договор о перемирии между Францией и Германией был подписан90, и уже на следующий день, 23 июня, французская делегация по перемирию на трех "юнкерсах" отбыла в Рим, где 24 июня на вилле Инчиза (близ Рима) был подписан франко-итальянский договор о перемирии. Чиано и Бадольо, возглавлявшие итальянскую делегацию, добились от французской делегации некоторых дополнительных уступок, выгодных для Италии (демилитаризация 50-километровой зоны на территории Франции вдоль ее границы с Италией, создание аналогичных зон в Алжире и Тунисе, демилитаризация побережья Французского Сомали, портов Тунис, Бизерта и др.).
      В те дни, когда проходило подписание германо-французского и итало-французского договоров о перемирии, итальянская военщина прилагала лихорадочные усилия к тому, чтобы любыми путями, вплоть до махинаций, целью которых было обмануть германского союзника, урвать как можно большую добычу за счет поверженной Франции. 24 июня 1940 г. Гальдер записал в дневнике: "Утро принесло любопытный нюанс. Итальянцы застряли во французских укреплениях и не могут продвинуться вперед. Однако они хотят к моменту переговоров объявить оккупированной как можно большую часть французской территории и потому предложили перебросить итальянские батальоны по воздуху частично через Мюнхен, а частично - прямо в Лион и, расположить их во втором эшелоне у [генерала] Листа в тех пунктах, до которых будут простираться территориальные претензии Италии. Это самое обыкновенное мошенничество"91.
      Оба договора вступили в силу 25 июня 1940 года. Этот день впоследствии был объявлен во Франции днем национального траура. Для агрессоров же, для германского и итальянского партнеров по "оси", он был днем торжества. В сообщении верховного командования вермахта о ходе операций во Франции с 5 по 25 июня говорилось, что 25 июня германская и итальянская армии прекратили военные действия против Франции. Однако внимательные наблюдатели заметили, что в этом сообщении подчеркивалось: "величайшая битва всех времен" окончилась победой именно германского вермахта; о "вкладе" итальянского союзника в разгром Франции не было сказано ни единого слова92. Таким образом, вступление Италии в войну практически не оказало влияния на ход западной кампании. Однако оно привело к распространению военных действий на районы Северной и Восточной Африки, а тем самым на важные коммуникации Британской империи и на территорию ряда колониальных стран.
      Ни Гитлер, ни Муссолини тогда, в дни триумфа "оси", разумеется, не предполагали, что через три года, в 1943 г., фашистская Италия сначала капитулирует, а затем объявит войну своему бывшему союзнику - гитлеровской Германии. "Ось" Берлин - Рим после вступления Италии в войну как будто бы еще более упрочилась, а германо-итальянский союз и "дружба" провозглашались "непоколебимыми". Но это был лишь миф. Дальнейшие события второй мировой войны показали, что союз этих двух агрессивных держав и до 1940 г. и особенно позже был непрочен. Когда вооруженные силы Германии и ее союзников, после вторжения их на территорию СССР, были остановлены, а затем обращены Красной Армией вспять, "ось" распалась, Италия же, а затем и Германия потерпели сокрушительное поражение.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Б. Мюллер-Гиллебранд. Сухопутная армия Германии 1933 - 1945 гг. Т. II. М. 1958, стр. 47; см. также: Д. М. Проэктор. Война в Европе 1939 - 1941 гг. М. 1963, стр. 206 - 207.
      2. B. Montgomery. The Memoirs. L. 1958, p. 58.
      3. "I Documenti Diplomatic Italiani. Serie IX, 1939 - 1943" (далее-DDI). Vol. III. Roma. 1952, doc. 33; "Akten zur Deutschen Auswartigen Politik. 1918 - 1945". Auk dem Archiv des Deutschen Auswartigen Amts. Serie "D" (1937 - 1945) (далее - ADAP). Bd. VIII. Baden- Baden. 1961, dok. 504.
      4. P. Badoglio. Italy in the Second World War. L. 1948, pp. 47 - 48.
      5. 10 января 1940 г. начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Ф. Гальдер следующим образом резюмировал смысл послания Муссолини к Гитлеру от 3 января и реакцию последнего на это послание (текст в скобках- высказывания Гитлера): "Дуче... Просьба отказаться от наступления. Мирные гарантии (Польша - буферное государство). Италия не может вмешаться (вооруженные силы не готовы). Вмешательство - только в последний момент. (Не верит в мою победу!)". Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. М. 1968, стр. 219; см. также стр. 221.
      6. 12 февраля 1940 г. Гальдер записал в дневнике: "Дуче хочет вмешаться, если это принесет пользу Германии и не явится обузой". Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 269. Что Муссолини еще в конце октября 1939 г. намеревался написать Гитлеру о состоянии дел в Италии, которое вынуждает ее ограничиваться ролью "резерва Германии" - экономического, морального и военного, - отметил 25 октября в дневнике министр иностранных дел Италии Чиано ("Ciano Diaries, 1939 - 1943". N. Y. 1946, p. 163); см. также DDI. Ser. IX. Vol. III, doc. 380 (Чиано - итальянскому послу в Берлине Аттолико 24 февраля 1940 г.).
      7. См. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 181, 218 (Аттолико - Чиано 20 и 27 января 1940 г. о причинах задержки ответа Гитлера на письмо Муссолини от 3 января).
      8. См. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 50, 78, 111.
      9. См. беседу между Редером и итальянским морским атташе в Берлине Дж. Пекори 15 сентября 1939 г. DDL Ser. IX. Vol. I. Roma. 1954, doc. 229, pp. 142 - 143; см. также C. A. Gemzell. Raeder, Hitler und Skandinavien. Lund. 1965, S. 215 - 216.
      10. См. W. L. Langer, S. E. Gleason. The Challenge to Isolation, 1937 - 1940. N. Y. 1952, pp. 361 - 375; см. также DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 386 (Аттолико - Чиано 25 февраля 1940 г. - "Берлин встревожен возможностью американо-итальянского соглашения и... намерен выяснить окончательную итальянскую позицию").
      11. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 95, 126, 137, 252, 640; U. v. Hassel. Vom anderen Deutschland. Aus dem nachgelassenen Tagebuchern 1938 bis 1944. Zurich-Freiburg. 1947, S. 120; "The Initial Triumph of the Axis". L. 1958, pp. 221, 233; J. v. Ribbentrop. Zwischen London und Moskau. Erinnerungen und letzte Aufzeichnungen. Leoni am Starenberger See. 1954, S. 187.
      12. ADAP. Bd. VIII, dok. 518; см. также беседу Гитлера с шурином Чиано, советником итальянского посольства в Берлине М. Маджистрати, состоявшуюся в Берлине 2 февраля 1940 г. (ibid., dok. 591).
      13. ADAP. Bd. VIII, dok. 596.
      14. "Giornale d'ltalia", 20, 23.I.1939: "Voikischer Beobachter", 21.I.1939.
      15. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 200, 202, 205 - 206.
      16. ADAP. Bd. VIII, dok. 581, 589, 592; DDL Ser. IX. Vol. I, doc. 18.
      17. "The Initial Triumph of the Axis", pp. 222, 235, 236.
      18. ADAP. Bd. VIII, dok. 509, 542; см. также Л. П. Лавров. История одной капитуляции. (Как Франция была выдана Гитлеру). М. 1964, стр. 195.
      19. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 195 - 196; DDL Ser. IX. Vol. HI, doc. 130.
      20. ADAP. Bd. VIII, dok. 593.
      21. 19 февраля 1940 г., основываясь на информации Вейцзекера, Гальдер записал: "Италия: Ненадежна. Правда, более охотно сотрудничала бы с нами, но готова сотрудничать и с другими" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 281).
      22. ADAP. Bd. VIII, dok. 623.
      23. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 210.
      24. ADAP Bd. VIII, dok. 627; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 206, 210, 211.
      25. См. DDL Ser. IX. Vol. III, pp. 640 - 642 (прил. 2); ADAP. Bd. VIII, dok. 634. 1-й секретный протокол был подписан 14 мая 1937 г.; 2-й- 18 декабря 1937 г. (ADAP. Bd. I. dok. 84); 3-й - 13 февраля 1939 г. (ADAP. Bd. IV, dok. 451). Данный, 4-й протокол подписали от Германии Клодиус, от Италии министр внешней торговли Джаннини.
      26. ADAP. Bd. IX. Baden-Baden. 1962, dok. 480.
      27. Ibid, dok. 420, 421.
      28. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 211 - 213.
      29. ADAP. Bd. VIII, dok. 663; DDL Ser. IX Vol. III, doc. 492.
      30. Об этом визите см. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 217 - 220; DDL Ser. IX. Vol. III, dok. 392, 434, 480.
      31. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 501, 502, 507, 512, 521, 524; ADAP. Bd. VIII, dok. 665, 669; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 218 - 219.
      32. См. ADAP. Bd. VIII, dok. 669, 670; G. Ciano. Diario (1939 - 1943). Vol. I (1939 - 1940). Roma. 1946, p. 236.
      33. "Нюрнбергский процесс". Т. I. М. 1965, стр. 321; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 219.
      34. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 220 - 221.
      35. Ibid., pp. 223 - 224; L. Fermi. Mussolini. Chicago. 1961, p. 404.
      36. E. v. Rintelen. Mussolini als Bundesgenosse. Stuttgart. 1951, S. 81.
      37. ADAP. Bd. IX, dok. I; DDL Ser. IX. Vol. III. doc. 578.
      38. С сентября 1939 г. по июнь 1940 г., то есть за период так называемого "неучастия в войне", Италия израсходовала на военные цели сверх обычных ассигнований 35,8 млрд. лир. К моменту вступления Италии в войну ее государственный долг почти вдвое превосходил годовой народный доход страны (С. М. Вишнев. Военная экономика фашистской Италии. М. 1946, стр. 116, 120).
      39. "Нюрнбергский процесс". Т. I, стр. 322, 324; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 225 - 226; DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 585.
      40. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 324, 325.
      41. 27 января 1940 г. Гальдер отметил, что, как выяснилось на совещании с участием главнокомандующего (Браухича), промышленности не хватает 3200 тыс. т стали, 46 тыс. т меди и 66 тыс. т алюминия в год (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 244).
      42. Б. Мюллер-Гиллебранд. Указ. соч. Т. II, стр. 26, 27, 71.
      43. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 225 - 226.
      44. ADAP. Bd. IX, dok. 56. В письме, которое Гитлер 9 апреля отправил Муссолини, он заверял, что акция в Скандинавии ни в коей мере не означает, что решение воевать на западе, о чем Муссолини было сообщено 18 марта на Бреннере, пересмотрено (ADAP. Bd. IX, dok. 68).
      45. 29 апреля 1940 г. Гальдер записал, что военная подготовка в Италии осуществляется неудовлетворительно: "Штюльпнагель: Ход военных приготовлений Италии. С места не двигаются" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 369).
      46. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 235 - 236.
      47. С. М. Вишнев. Указ. соч., стр. 94.
      48. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 232 - 233.
      49. J. v. Ribbentrop. Op. cit., S. 212 - 216.
      50. ADAP. Bd. IX, dok. 212, 232; см. также запись в дневнике Гальдера от 10 мая 1940 г. (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 386); H. A. Jacobsen. Dokumente zum Westfeldzug 1940. Gottingen. 1960, S. 8.
      51. W. Churchill. The Second World War. Vol. II. Boston. 1949, p. 42; P. Badoglio. Op. cit., p. 41.
      52. "Documents on German Foreign Policy 1918 - 1945. From the Archives of the German Foreign Policy. Series D (1937 - 1945)" (далее - DGFP). Vol. IX. L. 1956, pp. 271, 275.
      53. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 376.
      54. См. Л. Лонго. Народ Италии в борьбе. М. 1952, стр. 284.
      55. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 249.
      56. Ibid., pp. 253 - 254.
      57. Ibid., pp. 240 - 241.
      58. Итальянские руководители неоднократно ставили перед немцами вопрос об использовании итальянских войск во время германского наступления на западе, но каждый раз встречали весьма сдержанную реакцию (см. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 214, 321 - 323, 411).
      59. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 408, 412.
      60. См. W. Churchill. Op. cit. Vol. I. Boston. 1948, p. 518.
      61. Вывоз в Италию германского угля морем, через Роттердам, достигал, по сообщениям голландской прессы, в 1939 г. 3,34 млн. тонн. Англичане, введя с 1 марта блокаду на море, объявили, что рассматривают экспорт германского угля в Италию как контрабанду и будут задерживать все корабли и отводить их в английские порты для проверки. См. "Volkischer Beobachter", 2. III. 1940.
      62. См. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 216 - 217.
      63. "The Initial Triumph of the Axis", p. 239; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 232 - 233.
      64. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 108.
      65. См. В. Г. Трухановский. Внешняя политика Англии в период второй мировой войны (1939 - 1945). М. 1965, стр. 47 - 48, 120 - 122; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 227, 232, 233: "The Initial Triumph of the Axis", p. 239.
      66. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, pp. 22 - 23, 107 - 108; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 251.
      67. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, pp. 107 - 108; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 250; см. также Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 416 - 417.
      68. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 108.
      69. "The Initial Triumph of the Axis", pp. 244, 246; W. Churchill. Op. cit. Vol. II. p. 109.
      70. W. Churchill. Op. cit Vol. II, pp. 110 - 111.
      71. См. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 255 - 257.
      72. Непосредственно Муссолини как верховному главнокомандующему подчинялись начальник генерального штаба вооруженных сил маршал Бадольо, начальник штаба армии маршал Грациани, заместитель Грациани и в дальнейшем его преемник генерал Роатта, начальник штаба военно-морского флота адмирал Каваньяри и начальник штаба военно-воздушных сил генерал Приколо.
      73. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 174; см. также pp. 194, 236.
      74. ADAP. Bd. IX, dok. 356, 360; "Hitler e Mussolini. Lettere e Documente". Milano 1946, pp. 43 - 47; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 257.
      75. 1 июня 1940 г. Гальдер записал: "Фюрер против [вступления Италии в войну] 5 июня, так как это ставит под угрозу сохранение в тайне наших планов" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 439).
      76. ADAP. Bd. IX, dok. 357.
      77. Ibid., dok. 372; см. также док. 373 - послание Муссолини Гитлеру от 2 июня, а также док. 374 - телеграмму Риббентропа от 3 июня в германское посольство в Риме, в которой говорилось, что посол должен немедленно сообщить: фюрер согласен с предложением дуче о сроках объявления; Италией войны и начала военных действий. См. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 257 - 261; "The Initial Triumph of the Axis", pp. 246 - 248.
      78. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 263 - 264; W. Shirer. Berlin Diary. N. Y. 1943, p. 318.
      79. V. Gayda. Italien und die englische Mittelmeerpolitik. B. 1943, S. 501 - 502; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 262.
      80. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 114.
      81. Дж. Батлер. Большая стратегия, сентябрь 1939 - июнь 1941. М. 1959, стр. 283; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 242 - 243.
      82. "Ciano Diaries, 1939 - 1943". pp. 256 - 257; см. также Л. Н. Иванов. Очерки международных отношений в период второй мировой войны. М. 1958, стр. 95.
      83. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 258 - 259, 264; E. v. Rintelen. Op. cit., S. 85.
      84. G. Ciano. Diario (1939 - 1943). Vol. I (1939 - 1940), p. 289; E. v. Rintelen. Op. cit., S. 90.
      85. "Итоги второй мировой войны". Сборник статей. М. 1957, стр. 91. "Муссолини так опасался опоздать к столу мирной конференции, - пишет Ринтелен, - что Италия вступила в войну, не имея даже оперативного плана военных действий. Когда Канарис и другие немецкие офицеры из ОКВ спрашивали меня об этом плане и я отвечал, что мне о нем ничего не известно, мне не верили или же считали, что итальянцы скрывают его" (E. v. Rintelen. Op. cit., S. 89; ejusd. Mussolinis Parallelkrieg im Jahre 1940. "Wehrwissenschaftliche Rundschau", 1962, N 1, S. 18 - 20).
      86. ADAP. Bd. IX, dok. 479; DDL Ser. IX. Vol. V. Roma. 1965, pp. 35 - 36.
      87. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 265, 266.
      88. Ibid.
      89. См. Л. П. Лавров. Указ. соч., стр. 287 - 288.
      90. Текст германо-французского договора о перемирии см. "Dokumente der deutschen Politik und Geschichte von 1848 bis zur Gegenwart". Bd. V. Berlin-Munchen. 1952, dok. 74. Согласно договору, Гитлер разделил Францию на две зоны. Вся Северная Франция, включая Париж, побережье Ла-Манша и Атлантики, была оккупирована германской армией. В неоккупированной зоне сохранялась юрисдикция правительства предателя и капитулянта Петэна, сотрудничавшего с Гитлером.
      91. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 490.
      92. Мюллер-Гиллебранд пишет: "После того, как 22 июня 1940 г. было подписано перемирие с Францией, 30 июня в Висбадене была учреждена комиссия по перемирию, на которую была возложена ответственность за проведение в жизнь условий перемирия... Вследствие того, что Италия отдельно заключила с Францией соглашение о прекращении военных действий и имела собственную комиссию по перемирию, немецкая комиссия по перемирию и начальник военной администрации в условиях недостаточного политического сотрудничества между обоими союзниками сталкивались с большими трудностями в работе с французским правительством, что мешало созданию желаемой атмосферы доверия" (Б. Мюллер-Гиллебранд. Указ. соч. Т. II, стр. 77).
    • Утченко С. Л. Цицерон и Катилина
      Автор: Saygo
      Утченко С. Л. Цицерон и Катилина // Вопросы истории. - 1972. - № 2. - С. 121-132 (начало).
      Утченко С. Л. Цицерон и Катилина // Вопросы истории. - 1972. - № 3. - С. 124-135 (окончание).
      1. Первые шаги будущего оратора и политического деятеля
      Марк Туллий Цицерон, знаменитый римский оратор и политический деятель, родился 3 января 106 г. до н. э. в поместье своего отца, вблизи города Арпина, уже прославившегося ранее в римской истории тем, что в этом небольшом городке появился на свет выдающийся полководец Гай Марий. Прозвище рода Туллиев Cicero, что означает в переводе с латинского "горох", возникло, по одной версии, вследствие того, что кто-то из предков Цицерона имел широкий и приплюснутый нос с бороздкой на его кончике, как на горошине1, по другой же версии - потому, что один из предков великого оратора был хорошим огородником и выращивал отменный горох. Как бы то ни было, но молодой Цицерон гордился этим своим родовым прозвищем, и когда в начале его политической карьеры некоторые из близких друзей советовали ему переменить имя, он наотрез отказался2.
      Семейное окружение Цицерона было довольно специфичным, и некоторые черты и особенности характера будущего оратора и государственного деятеля развились, по всей вероятности, не без воздействия этого окружения. Его дед - землевладелец и земледелец староримского закала - выступал в свое время против проекта введения в их муниципии тайного голосования, за что и удостоился похвального слова в сенате, произнесенного одним из вождей оптиматов, консулом Марком Эмилием Скавром3. Мать Цицерона, Гельвия, происходила из рода, давшего еще во II в. двух преторов. Цицерон потерял ее в раннем детстве. Она известна лишь тем, что была, видимо, весьма рачительной хозяйкой: она запечатывала у себя дома не только полные, но даже и пустые бутылки, дабы тот, кто тайком выпил ту или иную бутылку, не мог потом утверждать, что она вообще была пустою4.
      Что касается отца Цицерона, то он принадлежал к всадническому сословию. Вследствие слабого здоровья он предпочитал городу мирную сельскую жизнь; к политической карьере, по всей вероятности, не стремился и уделял много времени литературным занятиям5. Однако, придавая серьезное значение воспитанию сыновей, он отправился вместе с ними - семилетним Марком и трехлетним Квинтом - в Рим, где у него был собственный дом, расположенный на западной стороне Эсквилинского холма, в городском квартале, который именовался Карины.
      Мальчиком Цицерон прошел хорошую школу. Под руководством знаменитого оратора Красса он вместе со своим братом, обучался у греческих учителей. Необычайные способности молодого Марка уже тогда обратили на себя общее внимание. Под влиянием поэта Архия, защитником которого в суде он выступал позднее, Цицерон увлекался поэзией; сохранились сведения о написанных им в юношестве стихотворных произведениях: "Главк Понтийский", эпической поэме в честь Мария, переводах из греческих поэтов и т. д. Он не оставлял поэтических занятий и в более зрелом возрасте, в особенности в тех случаях, когда представлялась возможность воспеть собственные выдающиеся деяния, и порою горделиво сообщал о том, что в течение той или иной бессонной ночи сочинил целых пятьсот стихов6.
      Еще в совсем юном возрасте Цицерон обнаружил особый интерес и склонность к ораторскому искусству. Он усердно посещал форум, где мог слышать выступления выдающихся ораторов того времени Красса и Антония; он занимался искусством декламации под руководством знаменитого актера Росция, который ставил ему голос и учил его ораторским жестам. Когда молодой Цицерон получил право надеть "мужскую тогу", то есть достиг, по римским понятиям, совершеннолетия, что произошло в 90 г. до н. э., отец поручил его попечению знаменитого законоведа - авгура Квинта Муция Сцеволы, беседы с которым считались наилучшим введением в изучение права. В кругу слушателей почтенного авгура - ему к тому времени исполнилось 80 лет - молодой Цицерон впервые познакомился с тем, кто оставался всю жизнь его лучшим другом, с Титом Помпонием Аттиком7. Когда Муций Сцевола в 87 г. до н. э. скончался, Цицерон стал слушателем и учеником другого знаменитого юриста, представителя того же самого рода - великого понтифика Кв. Муция Сцеволы.
      Видимо, еще в 90 г. до н. э. Цицерон оказался на военной службе и принял участие в Союзнической войне сначала в частях Помпея Страбона, а затем и под командованием Суллы. Но в армии он пробыл недолго - около года: военная карьера его мало прельщала, и он при первой же возможности вернулся к форуму и к своим научным трудам. На сей раз он с особым увлечением занялся философией. К его римским наставникам в этой области следует отнести главу академической школы Филона Ларисского, который, бежав из Афин вследствие восстановления там демократического режима, обосновался в Риме, и затем стоика Диодота, который даже жил у Цицерона в доме. С последним Цицерон занимался преимущественно диалектикой, а также ораторскими упражнениями как на латинском, так и на греческом языке. К этому же времени относится знакомство Цицерона со знаменитым ритором Молоном Родосским, который дважды посещал Рим8.
      Сам Цицерон неоднократно говорил в дальнейшем, что его юность была целиком отдана занятиям, что он посвящал этим занятиям "дни и ночи" напролет9. Интересно отметить, что, несмотря на свое полудетское восхищение личностью Мария и даже на свое отдаленное родство с ним (тетка Мария была родной бабкой Цицерона), он всё годы господства марианцев хоть и находился в Риме, но держался в тени, не принимал участия в общественной жизни и именно в эти годы занимался наиболее усиленно изучением философии, права и риторики. Примерно к этому же времени следует отнести его первый литературный труд - учебное пособие по риторике, называемое обычно "О подборе материала". Эта работа носила чисто компилятивный характер и была построена по образцу и на основе аналогичных греческих руководств и пособий. В последующие годы сам Цицерон отзывался о своем юношеском труде как о произведении и незрелом и незавершенном10.
      Первая из дошедших до нас судебных речей Цицерона относится к 81 г. до н. э. Молодой 25-летний адвокат защищал в этой речи интересы некоего Публия Квинкция, который был шурином актера Росция, находившегося, в свою очередь, в близких отношениях с Цицероном. Он, видимо, и рекомендовал молодого адвоката. Что касается Цицерона, то участие в данном процессе и защита Квинкция имели определенное значение для всей его дальнейшей карьеры. Цицерон как начинающий деятель, как человек незнатного рода и даже не коренной римлянин, то есть, говоря другими словами, "новый человек", вынужден был с самого начала искать покровительства какой-либо знатной римской фамилии. Его наставник в области декламации Росций был вольноотпущенником семьи Росциев - представителей муниципальной аристократии. В свою очередь, семья Росциев была довольно тесно связана с Метеллами - одним из знаменитейших и влиятельнейших римских родов. Все эти связи и взаимоотношения, несомненно, учитывались Цицероном и были для него далеко не безразличны.
      Речь в защиту Публия Квинкция - первая из сохранившихся до наших дней судебных речей Цицерона, но, если верить самому оратору, отнюдь не первое его выступление в процессах11. Что же касается дела Квинкция, то оно имело чисто гражданский и частный характер и возникло в результате весьма неблаговидных действий его компаньона. Исход процесса точно неизвестен, но, судя по тому, что уже в следующем году Цицерон был приглашен защищать члена самого рода Росциев, можно предположить, что защита Квинкция принесла успех молодому адвокату. Дело Росция вызвало гораздо более широкий резонанс в римском обществе. Это объяснялось прежде всего тем, что оно имело определенный политический оттенок. Подобное значение процесса, его связь с общим "положением дел в государстве"12 подчеркивались самим Цицероном в первых же вступительных фразах его речи. Суть рассматриваемого дела заключалась в следующем. Секст Росций, богатый землевладелец из города Америи (Умбрия), в конце 81 г. до н. э. был найден убитым на улицах Рима. Два его родственника, Т. Росций Капитон и Т. Росций Магн, которые и были, по всей вероятности, организаторами этого убийства, заключили тайную сделку с весьма влиятельным человеком, любимцем и отпущенником Суллы - Л. Корнелием Хрисогоном. Целью сделки был захват поместий убитого и лишение права на эти земли законного наследника, то есть Секста Росция-сына. Имя убитого задним числом, хоть он и был сторонником Суллы, включили в проскрипционные списки. Вследствие этого наследство было пущено с молотка, и его купил за бесценок сам Хрисогон. Три поместья убитого он отдал Капитону, а остальные десять предоставил в аренду Магну. Секст Росций-сын был безжалостно изгнан ими из своих владений. Все это творилось настолько открыто и цинично, что вызвало крайнее возмущение жителей Америи. Тогда окончательно распоясавшиеся Капитон и Магн пытались сначала лишить жизни и Секста Росция-сына, когда же эта попытка не удалась, они решили именно его обвинить в отцеубийстве.
      Сложность процесса и, в частности, защиты Росция, как это было ясно всем, состояла в том, что в интересах обвиняемого следовало не обходить, но всячески подчеркивать хоть и косвенное, но вместе с тем решающее участие Хрисогона в этом деле. Вот почему, как ни старался Цицерон доказать, что высокий покровитель Хрисогона ничего не знал, да и не мог знать, будучи занят делами огромной государственной важности, о недостойных действиях и поступках своего любимца, как ни стремился он превознести "ум, военную силу и счастье" Суллы, "воскресившего и упрочившего величие Римского государства"13, тем не менее разоблачение Хрисогона требовало определенного гражданского мужества. Кроме того, оно всегда могло быть расценено - независимо от субъективных намерений Цицерона - как замаскированный выпад против самого всесильного диктатора. Поэтому едва ли можно согласиться с точкой зрения некоторых ученых, что защита Росция не подвергала Цицерона никакой опасности14. Его речь и последовавшее затем оправдание Росция принесли ему сразу успех и громкую славу. Но в этом-то и состояла опасность. Видимо, более прав Плутарх, когда он считает, что отъезд Цицерона из Рима был вызван боязнью мести со стороны Суллы, или, вернее, его окружения, а ссылка на расстроенное здоровье и советы врачей - лишь удобный (возможно, не совсем безосновательный), но все же предлог15.

      Цицерон

      The Young Cicero Reading. Vincenzo Foppa, 1464

      Cicero with his friend Atticus and brother Quintus, at his villa at Arpinum. Richard Wilson, 1771-1775

      Цицерон произносит речь против Катилины. Чезаре Маккари, 1889

      The Discovery of the Body of Catiline. Alcide Segoni, 1871
      Цицерон отсутствовал два года. За это время он посетил Афины, Малую Азию и Родос. В Афинах, где он был вместе со своим братом Квинтом и Титом Помпонием Аттиком, он слушал знаменитого в то время философа, представителя так называемой третьей Академии - Антиоха Аскалонского. На Родосе он познакомился с Посидонием и продолжал заниматься со своим старым учителем Молоном, под руководством которого он и выработал окончательно стиль своего красноречия - стиль, объединяющий некоторые элементы двух существующих школ ораторского искусства: строгого аттицизма и пышного, многословного азианизма. Годы учения заканчивались. Существует известный анекдот, приводимый Плутархом, относительно того, что Цицерон по просьбе Аполлония Молона, не знавшего латинского языка, однажды выступил перед ним с речью, произнесенной по-гречески. Выслушав молодого римлянина, Молон якобы долго молчал и наконец сказал ему: "Хвалю тебя, Цицерон, и удивляюсь твоему искусству, но скорблю о судьбе Греции: единственное наше преимущество и последняя наша гордость - образованность и красноречие - и это теперь благодаря тебе отвоевано у нас римлянами"16.
      За те два года, что Цицерон отсутствовал, в Риме произошли важные события. В 79 г. до н. э. Сулла добровольно сложил диктаторские полномочия, удалился в свое куманское поместье, а вскоре затем и умер (78 г. до н. э.). Созданный им режим тоже оказался недолговечным, политическая обстановка после его смерти заметно изменилась. Цицерон возвращается теперь в Рим, но отнюдь не спешит пока принять участие в политической жизни, занимая некоторое время выжидательную позицию. По этой причине он даже удостаивается таких прозвищ, как "грек", "ученый", причем то и другое наименования, по свидетельству Плутарха, в устах римской черни звучали как бранные выражения17. Возможно, что выжидательная позиция Цицерона, его временный "абсентеизм" объяснялись в какой-то мере событиями сугубо личного порядка: вскоре после своего возвращения с Востока он в возрасте 29 лет женится на Теренции, девушке из почтенного римского рода, принесшей ему к тому же достаточно солидное приданое. Судя по некоторым штрихам и деталям, это был союз, заключенный не столько по любви, сколько по трезвому расчету, однако он длился 30 лет, и Теренция подарила своему супругу сначала дочь, а затем и сына.
      2. Начало политической карьеры
      В 76 г. до н. э. Цицерон был избран квестором. Этот факт можно рассматривать как начало его общественно-политической карьеры. В качестве квестора он отправился в Сицилию, которой управлял в то время пропретор Секст Педуцей. Местом пребывания Цицерона был г. Лилибей в западной части острова, а главной задачей, которая встала перед ним, - организация бесперебойного снабжения Рима хлебом. С этой задачей Цицерон справился блестяще, более того, он сумел внушить уважение сицилийцам и заслужить репутацию честного, добросовестного и неподкупного правителя. Не будучи от природы склонен к преуменьшению собственных заслуг, Цицерон считал, что слава о его мирных подвигах в Сицилии далеко перешагнула границы острова. Однако в самом скором времени ему пришлось в этом глубоко разочароваться.
      Когда он возвращался из своей провинции в Рим, то, задержавшись ненадолго в Сиракузах, он пытался разыскать там могилу Архимеда. Однако никто из жителей уже не мог указать ему эту могилу, никто не знал, где она находится. Проявив большую настойчивость, Цицерон все же разыскал гробницу великого ученого, но сделать это было не так-то просто: она сплошь заросла терновником. Этот, казалось бы, достаточно наглядный пример бренности человеческой славы все же мало в чем убедил молодого, полного энергии и честолюбивых надежд римлянина. Как только он вступил на территорию Италии и повстречал первого римского знакомого, он рассчитывал сразу же услышать от него восторженные отзывы о своей деятельности в Сицилии и был глубоко уязвлен, когда выяснилось, что знакомый даже не слышал об этой его миссии. Но на сей раз он получил хороший урок. "Убедившись, - писал он позже, - что римский народ имеет весьма тупой слух, но острое зрение, я перестал заботиться о том, что будут люди обо мне слышать, но решил жить постоянно в городе, на виду у граждан и как можно ближе держаться к форуму"18.
      И он действительно, вернувшись в Рим, стремился полностью реализовать эту им самим же намеченную программу. Он выступал защитником в ряде процессов, был доступен каждому и в любое время, его постоянно видели на форуме. После квестуры Цицерон вошел в состав Сената, где он тоже вскоре приобрел репутацию выдающегося оратора. Интересно отметить, что, занятый планами своей дальнейшей и столь счастливо начатой политической карьеры, Цицерон вовсе не стремился к должности народного трибуна, скорее даже избегал ее. Следующим этапом на пути был для него эдилитет, которого он и достиг без особых трудов в 70 г. до н. э. В качестве эдила он, однако, не прославился чрезмерной расточительностью; общественные игры - организация их на свой собственный счет фактически входила в обязанности эдила - были проведены им 3 раза и при этом с весьма скромной затратой средств. Но зато в то время, когда он еще искал эдилитета, к нему обратились его друзья сицилийцы с просьбой взять на себя защиту их интересов и выступить обвинителем против бывшего наместника Сицилии Верреса, который в течение трех лет грабил и притеснял жителей провинции с неслыханной наглостью и жестокостью.
      Этот Веррес вообще оказался колоритной личностью. Еще в бытность свою квестором в Галлии он присвоил себе казенные деньги; как легат он был бичом всей Малой Азии, но с особой свирепостью и небывалым размахом он начал действовать в Сицилии, став наместником острова. За 3 года своего хозяйничанья он так разорил эту цветущую некогда провинцию, что, по словам Цицерона, ее совершенно было невозможно восстановить в прежнем состоянии19. Процесс обещал приобрести громкую и скандальную известность. Во-первых, хищения, вымогательства и прочие преступления, чинимые Верресом открыто и беззастенчиво, претили даже тем, кто привык смотреть сквозь пальцы на лихоимство римских наместников в провинциях. Поэтому его грабительские действия, получившие к тому же широкую огласку, возмущали не только самих потерпевших, то есть сицилийцев, но и многих римлян. Во-вторых, вскоре стало известно, что некоторые видные оптиматы, представители знатных и влиятельных фамилий, например, кое-кто из фамилий Метеллов и Корнелиев, покровительствуют Верресу, стремятся его выгородить, затягивая под теми или иными предлогами слушание дела.
      Можно только удивляться той энергии и тому мужеству, с которым взялся за подготовку обвинения Цицерон. Ему предстояло прежде всего разорвать целую сеть хитросплетений и неожиданных препятствий, подготовленных сторонниками и ходатаями Верреса. Так, уже после того, как Цицерон дал согласие выступить обвинителем в процессе, появился некто Квинт Цецилий, претендующий на ту же самую роль. Цицерон не без оснований считал, что новоявленный претендент - ставленник самого Верреса. Выбор судьями обвинителя из двух (или нескольких) кандидатов производился на основании речей претендентов и назывался, как и самые речи, дивинацией. Первая речь, которую Цицерон произнес на процессе Верреса, и была такой дивинацией против Квинта Цецилия. Она увенчалась полным успехом, несмотря на то, что Веррес через своего защитника, знаменитого адвоката Гортенсия, сделал попытку подкупить некоторых судей. Но это было далеко не все. Веррес стремился оттянуть разбор дела до 69 г. до н. э., когда вступят в свои должности вновь избранные консулы и преторы. Это было для него чрезвычайно важно, ибо на выборах - не без помощи его собственных средств - прошли вполне благоприятные для него кандидаты. Кроме того, по существующему порядку дело должно было разбираться в двух сессиях, что тоже грозило обернуться определенной затяжкой всего процесса. Но Цицерон сумел преодолеть и эти препятствия. Действуя необычайно энергично, он за 50 дней объездил всю Сицилию, собрав огромный материал, найдя и подготовив необходимых свидетелей. Кроме того, когда все же (5 августа) началось слушание дела в первой сессии, он отказался от обычного порядка ведения процесса и после краткой вступительной речи перешел сразу к показаниям свидетелей и чтению подлинных документов.
      При таком порядке судопроизводства первая сессия длилась всего девять дней. Улик и бесспорных обвинений оказалось столько и выглядели они так убедительно, что положение обвиняемого с первых же дней процесса стало безнадежным. Когда же один из свидетелей рассказал, как Веррес противозаконно подвергнул позорной казни - распятию на кресте - римского гражданина, народ пришел в ярость и чуть было не растерзал обвиняемого. Но Веррес не только подвергнул этого римского гражданина рабской казни, он и самую казнь организовал изощренно-издевательски. Поскольку казнимый все время взывал к отеческим законам, к правам и свободе римского гражданина, Веррес приказал, чтобы крест был воздвигнут на берегу пролива, в виду Италии. "Надобно, - сказал он, - чтобы осужденный видел родную землю, чтобы он умер, имея перед своими глазами желанную свободу и законность!"20.
      Раздавленный тяжестью таких улик и свидетельских показаний, уже на третий день процесса Веррес перестал являться в суд и затем, оставленный своим патроном и защитником Гортенсием, удалился в добровольное изгнание. Суд и приговорил его к изгнанию, а также к уплате 3 млн. сестерциев в качестве возмещения за причиненные им сицилийцам убытки. Процесс был блестяще выигран.
      Пять речей, заготовленные Цицероном для второй сессии, но так им и не произнесенные, были им изданы вместе с речью в первой сессии и дивинацией против Цецилия. Все они сохранились и представляют собой не только первоклассный памятник литературы и ораторского искусства, но и чрезвычайно ценный исторический источник. На основании этих речей можно составить себе четкое и довольно подробное представление о системе римского провинциального управления со всеми его специфическими чертами, со всеми его уже ясно ощутимыми в эпоху Цицерона недостатками. Определенный интерес представляет и критика судов, находившихся после реформ Суллы снова в руках сенаторов. Цицерон приводит многочисленные примеры подкупности судей-сенаторов и утверждает, что в то время, когда судьями были всадники, не возникало даже каких-либо подозрений в подкупе. Вообще речи против Верреса примечательны тем, что здесь, пожалуй, впервые Цицерон выступает как представитель своего сословия: под "новыми людьми" он разумеет именно всадников.
      Выигрыш процесса против Верреса и победа над знаменитым оратором Гортенсием превратили Цицерона в самого модного и популярного адвоката в Риме. Его наперебой приглашают в качестве защитника; он, видимо, нередко получает теперь солидные гонорары. За годы между эдилитетом и претурой, то есть в 70 - 67 гг. до н. э., он неоднократно выступал в гражданских процессах: до нас дошли фрагменты его речей за М. Фонтея, бывшего пропретором в Галлии, за П. Оппия, бывшего квестором у консула М. Аврелия Котты, и, наконец, полностью сохранилась его речь за А. Цецину, знатного и уважаемого человека из этрусского города Волатерры. Но успех Цицерона в процессе Верреса отразился не только на его популярности как адвоката; он, несомненно, оказал благотворное влияние и на его дальнейшее продвижение по лестнице государственных должностей. Летом 67 г. до н. э. Цицерон был первым из всех кандидатов единодушно избран претором. Телерь изменился и самый образ его жизни. Старый дом в квартале Карины Цицерон после смерти отца оставил своему брату Квинту, а сам приобрел роскошный дом на Палатине, принадлежавший когда-то известному трибуну Ливию Друзу. Очевидно, в это же время у него появилось и загородное владение, его Тускульская усадьба. В первом из дошедших до нас писем Цицерона он, адресуясь к Аттику, пишет: "Тускульская усадьба радует меня так, что я бываю удовлетворен собою только тогда, когда туда приезжаю"21. Кстати сказать, эти ранние письма к Аттику, который находился в то время в Афинах, наполнены бесконечными заботами и просьбами о присылке статуй, герм, барельефов и даже "каменных оград с изображениями для колодцев". Интересуется в этих письмах Цицерон также библиотекой Аттика22. Но все это не больше чем житейские мелочи. Цицерон стоял теперь, однако, перед главной задачей, перед главным, решающим шагом своей политической карьеры - достижением консулата. Для него - чужака, пришельца, "выскочки" - задача была вовсе не простой и вовсе не легко достижимой. Тем более что его популярность как адвоката не могла компенсировать крайнюю нечеткость и неоформленность его политической позиции. Он попросту не имел еще никакой твердой репутации политического деятеля.
      Ситуация в целом была довольно сложной. Дело Верреса, принеся ему громкую славу, вместе с тем лишило его благосклонности кое-кого из бывших покровителей, например, Метеллов. Вместе с тем поддержка влиятельных людей, представителей старых и уважаемых римских фамилий, людей, имеющих достаточный вес и авторитет в сенатских кругах, была для него необходима. Надо было всеми силами укреплять сохранившиеся еще связи и срочно завязывать новые. Цицерон был теперь, конечно, и сам членом сенаторского сословия, он вполне сознавал это и гордился своей принадлежностью к элите, но всего этого было мало - необходимо, чтобы и сама элита тоже признавала его своим полноправным членом. Собственно говоря, о том же самом писал его брат Квинт в своем наставлении по соисканию консульства23.
      Для достижения этой цели нужна была опора и в широких слоях римского населения. Но данный вопрос, видимо, беспокоил Цицерона меньше: он рассчитывал на свою репутацию бескорыстного борца за правое дело, которая всегда импонирует массам и которая уже дважды приносила ему триумфальный успех на выборах. Но все же такую репутацию тоже следовало постоянно обновлять и поддерживать. Политическую ориентацию Цицерона в эти годы, пожалуй, легче всего определить негативно. Его никоим образом нельзя причислять к крайним консерваторам, безусловным сторонникам сенатской олигархии, сулланцам, ибо его позиция в деле Росция и в деле Верреса достаточно недвусмысленно свидетельствовала об обратном. Но, с другой стороны, он никогда не претендовал на роль народного вождя, демократического деятеля, в чем нетрудно убедиться, если вспомнить его поведение в годы господства марианцев и его нежелание добиваться трибуната. Его политическая позиция была достаточно осторожной, средней, а потому и достаточно неопределенной.
      Однако ситуация требовала большей определенности. Борьба за консулат не могла вестись на "полутонах". Цицерон прекрасно это понимал и неожиданно предпринял решительный и вместе с тем ловкий шаг - открытое публичное выступление в поддержку Помпея. Помпеи был в те годы, безусловно, наиболее популярной фигурой среди военных и политических деятелей Рима. Его успешные действия и чрезвычайно эффектная победа над средиземноморскими пиратами в 67 г. до н. э. сделали его буквально кумиром римской толпы. В политическом отношении - кстати, на это обстоятельство обычно не обращают внимания - он был вовсе не "противопоказан" и даже чем-то близок Цицерону: начав в ранней молодости свою карьеру как сторонник аристократии и даже как сулланец, он в дальнейшем стал тем политическим деятелем, не без участия которого и в консульство которого (совместно с Крассом) были полностью восстановлены прерогативы народных трибунов, всадники снова получили доступ в суды, то есть сулланская конституция, строго говоря, перестала существовать. Таков был "диапазон" Помпея как политического деятеля - от добровольного сподвижника Суллы и чуть ли не до вождя популяров. Причем в данный момент его политические позиции, как и Цицерона, не отличались излишней четкостью. Поддержка Цицероном Помпея заключалась в том, что Цицерон выступил на форуме с речью в защиту законопроекта трибуна Манилия. Это была первая чисто политическая речь знаменитого оратора. Суть дела сводилась к следующему. Римляне вели в то время на Востоке новую войну с понтийским царем Митридатом. После первых неудач римские войска под командованием Луция Лициния Лукулла добились крупных успехов, и Митридату пришлось даже бежать в Армении, к своему тестю, армянскому царю Тиграну. Но в дальнейшем положение изменилось: Лукулл возбудил недовольство своих солдат, военные действия стали вестись вяло, и в результате Митридат снова утвердился в Понтийском царстве. Именно в этой ситуации народный трибун Гай Манилий и внес в комиции предложение о передаче верховного командования (империума) в затянувшейся войне Гнею Помпею. По этому законопроекту Помпей получал неограниченную власть над всем войском и флотом на Востоке и права наместника во всех азиатских провинциях и областях, вплоть до Армении.
      Цицерон, конечно, прекрасно знал, что получение командования в войне с Митридатом и Тиграном было страстным желанием самого Помпея и что Манилий действовал с его ведома. Как претор Цицерон имел право созывать народные сходки и обращаться к народу, чем он и воспользовался в данном случае для рекомендации законопроекта. В своей речи Цицерон стремился обосновать три основных положения: определить характер войны, объяснить ее трудности и, наконец, решить вопрос о выборе полководца24. Говоря о характере войны, он начал с того, что война должна стать возмездием Митридату за все его преступления против римлян. Но, считая, видимо, этот моральный аргумент недостаточным, он подкреплял его еще соображением о том, что наряду с достоинством римской державы и ее союзников речь идет о важнейших доходах, ибо подати и налоги, поступающие из Азии, намного превосходят доходы, получаемые от любой другой провинции. Затрагиваются, мол, имущественные интересы всех граждан, ибо "кредит и все денежные дела, которые совершаются в Риме, на форуме, тесно и неразрывно связаны с денежными оборотами в Азии"25.
      Затем Цицерон говорил о трудностях войны, о неудачах Лукулла и, хотя воздавал ему должное, вместе с тем подводил своих слушателей к выводу о необходимости смены полководца. И, наконец, он переходил к обоснованию главного положения в своей речи: предоставление верховного командования Гнею Помпею. "По моему мнению, - говорил Цицерон, - выдающийся полководец должен обладать следующими четырьмя качествами: знанием военного дела, доблестью, авторитетом и удачей"26. И дальше доказывалось, что Помпей не только обладает всеми этими качествами, но сверх них еще и такими достоинствами, как бескорыстие, воздержанность, честность, ум и гуманность27. Само собой разумеется, что нет, да и не может быть более подходящей кандидатуры. В заключение Цицерон дважды подчеркивал, что он выступает в поддержку законопроекта Манилия не по чьей-либо просьбе, не из желания приобрести расположение Помпея, но исключительно ради интересов и блага государства28. Очевидно, такое заверение было далеко не лишним, его требовала обстановка и "приличия", хотя убедительность его была, конечно, невелика.
      Кстати говоря, следует обратить внимание на одну фразу Цицерона в разбираемой речи. Одним из противников законопроекта Манилия был уже известный нам Гортенсий. Он заявил, что если следует облечь всей полнотой власти какого-то одного человека, то этого наиболее достоин Помпеи, однако одного человека облекать полнотой власти как раз не следует. Возражая Гортенсию и не соглашаясь с такой постановкой вопроса, Цицерон бросил следующую примечательную фразу: "Устарели уже эти речи, отвергнутые действительностью в гораздо большей степени, чем словами"29. Законопроект Манилия, как и следовало ожидать, был утвержден комициями, и Помпеи, который в это время еще не вернулся в Рим после окончания борьбы с пиратами и находился в Киликии, принял командование войсками. Довольно часто выступление Цицерона в поддержку Помпея рассматривается в литературе как пример - наиболее яркий и убедительный - его сближения с популярами, причем иногда и весь предыдущий период общественно-политической деятельности Цицерона тоже считается "популярным", демократическим, тем более что он сам некоторыми своими высказываниями - о них речь впереди - дает повод для подобного заключения. Но так ли это на самом деле?
      3. Кем были оптиматы и популяры
      Ответ на поставленный вопрос неизбежно подводит нас к более широкой проблеме - к представлению о политических группировках в Риме, то есть к пониманию того, чем были в римских условиях оптиматы и популяры.
      В западноевропейской историографии сравнительно долго, вплоть до начала XX в., господствовала идущая еще от Друманна и Моммзена концепция, в соответствии с которой оптиматы и популяры рассматривались как две противостоящие друг другу политические партии, сложившиеся в Риме в эпоху Гракхов. Дальнейшее развитие политической жизни и борьбы трактовалось поэтому уже как проявление соперничества между данными партиями, то есть оптиматами и популярами, а наиболее ярким примером их соперничества считались такие факты, как господство марианцев в Риме, гражданская война, диктатура Суллы. По мнению некоторых исследователей, сюда следовало присоединить также и заговор Катилины. Причем оптиматы всегда рассматривались как партия нобилитета, сенатская партия, то есть партия правящих верхов, а популяры - как партия демократическая и потому, безусловно, оппозиционная. Таким образом, получалось, что в Риме, во всяком случае, в эпоху поздней республики, существовала своеобразная "двухпартийная система".
      Впервые эта точка зрения была поколеблена исследованиями М. Гельцера, который, как в своих ранних работах начала века30, так и в самых последних трудах31, всегда пытался отойти от модернизаторских представлений о политической борьбе в Риме и вскрыть специфику этой борьбы, подчеркивая значение фамильных связей и клиентелы. В своем специальном исследовании, посвященном Цицерону, Гельцер считает возможным называть позднюю Римскую республику "оптиматской", но вместе с тем решительно выступает против представления об оптиматах и популярах как о политических партиях. Подобное представление он называет "произведением фантазии XIX века". Кроме того, он с полным основанием подчеркивает, что популяров никоим образом нельзя считать "демократами" в современном смысле слова, а понятие "оптимат" есть нечто большее, чем просто "сословное понятие"32. Идущая от Друманна и Моммзена "друхпартийная" схема оказалась в свое время перенесенной в советскую историографию. Даже автор специального исследования о римских политических партиях Н. А. Машкин, предостерегая от модернизаторского понимания существа вопроса, тем не менее рассматривал оптиматов как партию аристократическую, а популяров - как партию демократическую33.
      Между тем для восстановления более или менее адекватного значения интересующих нас понятий следует отправляться - по мере возможности - от высказываний и интерпретации этих понятий самими древними. И здесь необходимо вернуться снова к Цицерону, ибо с терминами "оптиматы" и "популяры", а также с какими-то их определениями историк сталкивается впервые именно у Цицерона. Наиболее известное и вместе с тем наиболее развернутое определение дано в речи за Сестия (в защиту которого Цицерон выступал позже - в 56 г. до н. э., но в данном случае хронология не имеет значения). Отвечая на прямо поставленный вопрос обвинителя, к какому, мол, "роду людей" принадлежат оптиматы, Цицерон говорит: "Всегда в нашем государстве было два рода людей, которые стремились к государственной деятельности и к выдающейся роли в государстве: одни из них хотели считаться и быть популярами, другие - оптиматами. Те, действия и высказывания которых приятны толпе, - популяры, те же, чьи действия и намерения встречают одобрение каждого достойного человека, - оптиматы"34. И здесь же дается более конкретное определение последнего из понятий: "Число оптиматов неизмеримо: это руководители государственного совета, это те, кто следует их образу действий, это люди из важнейших сословий, которым открыт доступ в курию, это жители муниципиев и сельское население, это дельцы, это также и вольноотпущенники". Короче говоря, это все те, "кто не наносит вреда, не бесчестен по натуре, не необуздан и обладает нерасстроенным состоянием"35.
      Несколько ниже в этой же самой речи Цицерон определяет и ту цель, к которой стремятся, по его мнению, оптиматы. "Самое важное и желательное для всех здравомыслящих, честных и превосходных людей, - утверждает он, - это покой, сочетающийся с достоинством"36. Таким образом, все, кто стремится к подобной цели, могут рассматриваться как оптиматы, причем независимо от принадлежности к тому или иному сословию, но лишь в зависимости от своих природных дарований, доблести, верности государственному устройству и обычаям предков37. На основании этих высказываний и дефиниций можно, по-видимому, с большой долей вероятия утверждать, что оптиматы никак не могут считаться не только "партией" нобилитета, но и вообще какой-либо политической партией, какой-либо политически организованной и оформленной группой. Для Цицерона оптиматы, во-первых, достаточно широкий социальный слой: от нобиля до вольноотпущенника; во-вторых, понятие или образование межсословное. Но из всего этого отнюдь не следует, что понятие "оптиматы" вообще лишено у Цицерона какой-либо политической окраски. В своих исторических экскурсах он не раз упоминает об оптиматах, об их роли в политической борьбе. Но в этих случаях дело обстоит тоже гораздо сложнее, чем представляется сторонникам привычной "двухпартийной" схемы, хотя, вероятно, на основе подобных экскурсов и строилась в современной историографии интерпретация борьбы во времена Гракхов или Мария и Суллы как борьбы между политическими партиями оптиматов и популяров.
      Прежде всего краткий исторический экскурс все в той же речи за Сестия. Здесь говорится, что в истории Рима были такие периоды, когда стремления массы, выгоды народа не совпадали с пользой для государства. Луций Кассий предложил в свое время закон о тайном голосовании. Народ считал, что речь идет о его свободе, но руководители государства были против: в интересах благополучия оптиматов они опасались безрассудства и произвола толпы при голосовании. Затем Тиберий Гракх выступил со своим аграрным законом. Этот закон был приятен народу, поскольку он обеспечивал благополучие бедняков. Но закону воспротивились оптиматы, так как он, по их мнению, служил источником раздоров; кроме того, поскольку людей состоятельных удаляли из их постоянных владений, то государство лишалось защитников. Наконец, Гай Гракх предложил хлебный закон. Он также был приятен плебсу: пропитание предоставлялось без затраты труда. Но этому закону воспротивились уже все порядочные люди, считая, что он отвлекает плебс от работы, приучает его к праздности и истощает государственную казну38.
      Данный экскурс, конечно, можно рассматривать как некое краткое, даже конспективное описание борьбы оптиматов против реформ Гракхов, но и в таком случае нельзя признать, что речь идет о борьбе двух противостоящих друг другу политических группировок или партий. Ибо в вышеприведенном отрывке оптиматы противопоставляются вовсе не популярам, но либо народным массам в целом, либо плебсу. Кроме того, если внимательно проследить самый характер противопоставлений, то нетрудно заметить, что Цицерон имеет в виду вовсе не политическую, а скорее социальную, даже имущественную дифференциацию: противопоставление людей зажиточных, "с нерасстроенным состоянием" - беднякам. Все это еще раз говорит за то, что нет никаких оснований на материале данного экскурса конструировать вывод о возникновении в эпоху Гракхов политических партий в Риме. Подобный вывод был бы столь же необоснован и неосторожен, как заключение о возникновении такого же рода партий еще при Ромуле на том только основании, что Цицерон как-то упомянул о создании Ромулом сената именно из оптиматов39.
      Второй краткий экскурс, который уточняет отношение Цицерона к интересующему нас вопросу, содержится в другой речи, произнесенной также в 56 г. до н. э., а именно в речи "Об ответах гаруспиков". Здесь Цицерон ссылается на предостережение жрецов-гаруспиков против раздоров и разногласий среди оптиматов и приводит примеры подобных раздоров: речь идет снова о Гракхах, Сатурнине, Сульпиции Руфе40, но затем говорится уже о борьбе Мария и Суллы, Октавия и Цинны41. Таким образом, и в данном отрывке речь идет о политической борьбе, но о борьбе внутри той социальной категории, которую Цицерон называет оптиматами, и поэтому все перечисленные деятели для него - оптиматы, но только оптиматы, сбившиеся с правильного пути, "испортившиеся" вследствие взаимных раздоров и соперничества. Следовательно, и борьба между сулланцами и марианцами отнюдь не борьба двух противостоящих друг другу политических группировок (оптиматов и популяров), но тоже пример раздоров среди "лучших", среди "прославленных и высокозаслуженных граждан"42. Подводя некоторый итог, можно сказать, что социальное содержание, вкладываемое Цицероном в термин "оптиматы", показывает, насколько далеко отстоит для него это понятие от представления о "партии" нобилитета. Итак, оптиматы - это благонамеренные и состоятельные граждане, независимо от своей принадлежности к тому или иному сословию. Это порядочные, образованные, интеллигентные люди, противопоставляемые грубой, необразованной массе, толпе; так сказать, "чистая публика" в отличие от "простого народа". Именно в этом смысле и употребляется Цицероном термин "оптиматы" не только в речах43, но и в теоретических произведениях44 и даже в частных письмах45.
      Все вышеизложенное проясняет в достаточной степени отношение Цицерона к оптиматам и его трактовку этого понятия. Остается выяснить значение термина "популяры", причем в данном случае анализ будет значительно более кратким. Понятия "популяр", "популярный" неоднократно встречаются в источниках, но до Цицерона этим понятиям едва ли придавалось политическое значение. Цицерон же впервые определяет термин "популяры" опять-таки в речи за Сестия, о которой уже шла речь выше. Определение менее развернуто, чем определение оптиматов; это, видимо, объясняется тем обстоятельством, что Цицерон отвечает на вопрос, поставленный применительно к оптиматам, а не к популярам. В речи за Сестия популяры определяются как особый род политиков, действующих в угоду массе, "толпе". Примерно такую же характеристику получают они и в других речах46, причем Цицерон подчеркивает, что существуют и "лжепопуляры", то есть популяры лишь на словах, а не на деле, "крикуны на народных сходках"47. Такие люди не могут считаться истинными защитниками народных интересов.
      Популяры выступают против чрезмерной и исключительной роли сената, против злоупотребления властью магистратов, против стремления к тирании. Популяры борются за неприкосновенность комиций, за расширение их власти, ибо в государстве не должно ничто происходить помимо воли народа. Популяры хотят управлять государственными делами вместе с комициями (а не с сенатом, как оптиматы!), и именно поэтому они нуждаются в поддержке и благоволении народа. Итак, главное в политическом содержании термина "популяр" - это забота о народе и защита его интересов. Популярами нередко бывают представители знатнейших родов, сенаторы, хотя в сенате они всегда в меньшинстве. Во всяком случае, популяры не какая-то четко оформленная, политически консолидированная группа или партия, но скорее всего определенный тип политически активных граждан, отстаивающих изложенную выше "народную" программу. Можно ли считать популяров демократами, если не в современном, то хотя бы в античном понимании этого слова? Видимо, можно, поскольку Цицерон, говоря о демократической форме правления, называет ее "популярной". Для него не существует принципиального различия между афинскими демократами и римскими популярами, ибо те и другие стремятся к тому, чтобы все дела в государстве вершились по воле народа. Народ и только народ - хозяин судов и законов, хозяин над имуществом, над жизнью и смертью каждого гражданина. Вместе с тем основной показатель демократического строя - свобода действительно существует лишь при таком строе48.
      На этом можно завершить анализ понятий "оптиматы" и "популяры", вернее, выяснение вопроса об интерпретации этих понятий Цицероном. Но сразу же возникает сомнение: насколько закономерно ограничиваться в данном случае одним Цицероном, то есть только его трактовкой и определениями? Мы склонны ответить на этот вопрос положительно, ибо: а) только Цицерон и дает более или менее развернутое определение интересующих нас понятий; б) многие авторы вообще не знают или не пользуются терминами "оптиматы" (например, Саллюстий) и "популяры" (например, Цезарь, Тацит и др.); в) те авторы, которые так или иначе используют соответствующие термины-понятия, употребляют их в контексте и смысле, во всяком случае, не противоречащем интерпретации Цицерона (Тит Ливий, Корнелий Непот и др.).
      Наконец, последний вопрос: если оптиматов и популяров нельзя считать политическими партиями, значит ли это, что в Риме вообще не существовало никаких политически оформленных организаций? Значит ли это, что категорически нельзя говорить о каком-либо "партийном" оформлении социальной и политической борьбы в Риме? Вопрос этот далеко не прост. Конечно, если иметь в виду понятие "партия" в его современном значении и смысле, то есть когда подразумевается наличие не только твердо фиксированной программы, но и определенной организации: членство, партийный аппарат и т. п., - то все это абсолютно неприменимо к условиям политической жизни римского общества. С другой стороны, нельзя считать "партией" ни оптиматов, ни популяров. Недаром, неоднократно упоминая о них, Цицерон никогда не называет их "партия", а говоря о "партиях", он никогда не связывает это понятие с оптиматами и популярами49. Но зато тот же Цицерон не раз употребляет термин "партия" в не совсем обычном для нас сочетании - с личными именами, то есть "партия Помпея", "партия Клодия" и т. д. Это отнюдь не случайное словоупотребление. Наличие подобных личных или персональных "партий" - своеобразная и вместе с тем характерная черта политической жизни Рима. Речь идет о том, что вокруг отдельных политических деятелей - как оптиматов, так и популяров - складывалось некое более или менее постоянное окружение, свита. Подобное окружение возникало на основе таких традиционных связей, как патронат и клиентела, родственные отношения, отношения с вольноотпущенниками, институт "дружбы", который имел у римлян особое и специфическое значение. Иногда в состав этого окружения включались даже вооруженные отряды: рабы, отпущенники и, если пользоваться терминологией Цицерона, "наемники". Известно, что такой отряд, состоявший в основном из клиентов, отпущенников и наемников, привел на помощь Сулле в свое время молодой Помпей. В дальнейшем такими же примерно отрядами располагали и использовали их в политической борьбе Клодий и Милон.
      4. Борьба за консулат
      Теперь можно вернуться к тому вопросу, который возник в связи с выступлением Цицерона за закон Манилия: можно ли стремление Цицерона сблизиться с Помпеем считать показателем перехода в лагерь популяров и вообще весь ранний (доконсульский) период деятельности Цицерона расценивать тоже как "популярный", демократический? Выше было сказано о неопределенности политической ориентации Цицерона. В данном случае есть основания для более решительных выводов, поскольку речь идет не о том, кем был Цицерон, а скорее, кем он не был. Дело в том, что ни один факт и ни одно высказывание не свидетельствуют пока о демократических убеждениях или хотя бы только симпатиях Цицерона даже в том смысле, в котором он сам понимал тактику и "программу" популяров. Правда, в дальнейшем, уже по достижении консульства, Цицерон будет именовать себя "истинным популяром"50, но демагогический характер этих заявлений совершенно бесспорен. Они ни в малейшей степени не соответствуют действиям Цицерона как до, так и после консулата. Таким образом, ни о какой его идейной близости к популярам не может быть и речи. Истинное отношение Цицерона к этому "роду людей" определено достаточно точно и достаточно откровенно даже не им самим, а его братом Квинтом51.
      Тем более нет и не может быть речи о близости организационной, поскольку популяры не были вообще организационно оформленной группой. Поэтому, если и говорить о сближении Цицерона с Помпеем, то это должно означать лишь одно: сближение именно с Помпеем, быть может, вступление в его круг, в его "свиту", то есть "партию Помпея". В таком сближении Цицерон был, бесспорно, заинтересован. Трудно, конечно, сказать, когда именно - в ходе борьбы за консулат или уже после того, как цель была достигнута, - складывается у Цицерона некое воззрение, некая концепция, "персонализируя" которую, он вполне мог иметь в виду и себя, и Помпея. Концепция эта в общей форме была сформулирована им так: "Есть два рода деятельности, которые могут возвести человека на высшую ступень достоинства: деятельность полководца или выдающегося оратора. От последнего зависит сохранение благ мирной жизни, от первого - отражение опасностей войны"52. И хоть дальше говорится, что нашествие врагов и война заставляют "форум склониться перед лагерем, мирные занятия - перед военным делом, перо - перед мечом, тень - перед солнцем"53, но все же ясно, что для полного процветания государства как в условиях мира, так и войны необходим союз "меча" и "пера". Имея в виду сближение с Помпеем перед консульскими выборами на 63 г. до н. э. или уже в ходе борьбы с Катилиной, ожидая вооруженного столкновения с набранными тем войсками, Цицерон, конечно, должен был уповать не только на свое "перо", свое красноречие, но и на "меч" Помпея. Чтобы не заходить слишком далеко, не будем утверждать, что он уже рассчитывал на некий дуумвират в его конкретном и персональном воплощении; но разве возможность каких-то переговоров, какого-то объединения с Помпеем на почве взаимных интересов, связывающих "перо" и "меч", была столь нереальна?
      Как бы то ни было, главной и первоочередной задачей, стоявшей тогда перед Цицероном, была борьба за консулат, предвыборная кампания. Ради нее он отказывается от управления провинцией после окончания срока претуры. Его письма этих лет полны всяких соображений и расчетов, связанных с предстоящими выборами. Он обсуждает шансы своих соперников; он, учитывая значение голосов живущих в Галлии римских граждан, готов ехать туда в качестве легата к проконсулу Писону54. Более того, в одном из писем он сообщает о своем желании защищать в суде своего соперника Каталину в расчете на его "более дружественное отношение в деле соискания", хотя в предыдущем письме сам говорит о том, что Катилина может быть оправдан лишь в том случае, если суд решит, что в полдень не светло55. Судя по всем данным, Цицерону в это время (то есть в середине 65 г. до н. э.) еще ничего не было известно о так называемом "первом заговоре" Катилины (66 г. до н. э.), если таковой вообще заслуживал внимания. В том же 65 г. до н. э. Цицерон выступает в защиту народного трибуна Корнелия, который не посчитался с интерцессией своего коллеги и, возможно, с речью, направленной против предложения превратить Египет в римскую провинцию, хотя датировка этой последней речи вызывает споры56. От обеих речей до нас дошли фрагменты, сохраненные комментаторами Цицерона.
      К 64 г. до н. э. относится известное "наставление о соискании", написанное Квинтом Цицероном. Из этого наставления видно, насколько положение Цицерона осложнялось тем, что у него не было преимуществ происхождения, то есть тем, что он "выскочка". Указывая на эти трудности, Квинт дает брату ряд практических советов. Два главных обстоятельства, по мнению Квинта, могут обеспечить голоса избирателей: помощь друзей и расположение народа57. И того и другого следует добиваться энергично и всеми возможными средствами. Самый же важный, итоговый совет заключается в том, "чтобы сенат решил на основании твоей прежней жизни, что ты станешь защитником его авторитета, чтобы римские всадники и все честные и богатые люди сочли на основании твоего прошлого, что ты будешь поддерживать тишину и общественное спокойствие, а толпа на основании того, что ты любим народом, хотя бы за речи на форуме и в суде, считала, что ее выгоды тоже не будут тебе чужды"58. И, наконец, "наставление" в целом обрамляет особое напоминание, которое звучит как некий рефрен: "Вот о чем ты должен размышлять чуть ли не ежедневно, спускаясь на форум: я - человек новый, я добиваюсь консульства, а это - Рим"59. Цицерон сумел использовать все эти (и не только эти!) советы. Кое в чем ему помогли сами его соперники. Тот факт (или слух!), что наиболее опасных претендентов, то есть Антония и Катилину, поддерживали Цезарь и Красе, в данный момент только ухудшал их шансы. Цицерон, используя ситуацию, нанес им хорошо рассчитанный удар: в своей речи "кандидата в консулы", которая, правда, известна лишь в отрывках, он обрушился на обоих своих соперников, вскрывая преступное прошлое этих сулланцев и открыто обвиняя их - а в глазах сенаторов это было самое страшное обвинение! - в стремлении к государственному перевороту.
      И вот - свершилось! Выборы принесли Цицерону триумфальный успех. Он был избран первым и голосами всех центурий. Что касается его соперников, то Катилина не прошел вовсе, коллегой же Цицерона оказался все-таки Антоний. Для Цицерона это избрание было свершением всех его самых заветных и честолюбивых желаний, высшей точкой его политической карьеры. Особенно он гордился тем единодушием, с которым была принята его кандидатура. Об этом он сам, обращаясь к римлянам, говорил так: "Наиболее прекрасное и лестное для меня то, что во время моих комиций вы не табличками, этим безмолвным залогом свободы, но громкими возгласами выразили свое рвение и свое расположение ко мне. Таким образом, я был объявлен консулом даже не после окончательного подсчета голосов, но в первом же вашем собрании; не голосами отдельных глашатаев, но единым и общим голосом всего римского народа"60. Всем этим действительно мог законно гордиться безродный выходец из маленького городка, не имевший никаких военных отличий выскочка, столь триумфально выдержавший соперничество с представителями знагнейших и стариннейших римских фамилий. Это была самая подлинная, самая настоящая и безусловная победа.
      5. Заговор Катилины
      "Луций Катилина, происходивший из знатного рода, отличался могучей духовной и физической силой, но вместе с тем дурным, испорченным характером. С юных лет ему были милы междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские распри - в них он закалял свою молодость. Свое тело он приучил невероятно легко переносить голод, стужу, недосыпание. Дух он имел неукротимый, был коварен, непостоянен, лжив, жаден до чужого, расточителен в своем, пылок в страстях, красноречием обладал в достаточной степени, благоразумием - ни в малейшей. Его ненасытный дух всегда жаждал чего-то беспредельного, невероятного, недосягаемого"61. Такую характеристику дает Катилине его младший современник, историк Саллюстий, посвятивший описанию заговора специальную монографию. Он не ограничивается, однако, перечислением только личных свойств и особенностей Катилины, но говорит о нем как о приверженце Суллы, которого обуяло страстное желание последовать примеру диктатора и захватить в свои руки власть в государстве. Саллюстий даже говорит о захвате царской власти, причем, по его мнению, для достижения этой цели Катилина не остановится ни перед чем, не побрезгует любыми средствами62.
      Образ Катилины вырастает у Саллюстия до некоего символа, олицетворения. Катилина - типичное порождение своей среды, своего времени. Историк приписывает ему самые отвратительные пороки и злодеяния: совращение жрицы Весты, убийство отрока-сына63. Вокруг Катилины группируются все бесстыдники, клятвопреступники, подделыватели завещаний, промотавшаяся "золотая молодежь", разорившиеся ветераны; опираясь на них, оя и намерен "сокрушить республику". Таким образом, для Саллюстия все участники заговора и в первую очередь сам Катилина - пример вырождения, моральной деградации римского общества. Само собой разумеется, что и основной противник Катилины Цицерон рисует его образ тоже далеко не радужными красками. Поскольку дошедшие до нас речи Цицерона против Катилины - так называемые катилинарии - произносились в самый разгар борьбы, то в них выдвигаются прежде всего политические обвинения. В первой же катилинарии говорится о том, что если Тиберий Гракх был убит за попытку самого незначительного изменения существующего государственного строя, то как можно терпеть Катилину, который стремится "весь мир затопить в крови и истребить в огне"?64.
      Обращаясь непосредственно к Катилине, Цицерон характеризует его политические намерения в следующих словах: "Теперь ты открыто посягаешь на все государство, обрекая на гибель и опустошение храмы бессмертных богов, городские жилища, существование граждан, наконец, всю Италию"65. Не только в этой первой речи, но и во всех дальнейших мотив угрозы самому государству, а также стремление предать Рим огню и мечу продолжают выступать в качестве основного обвинения66, и потому Цицерон не очень утруждает себя детальным анализом политической программы заговорщиков. Что касается характеристики морального облика Катилины, то здесь, в общем, наблюдается полное совпадение с портретом, нарисованным Саллюстием. Почти в тех же самых выражениях Цицерон утверждает, что Катилина окружил себя последними подонками67, что нет в Италии такого "отравителя, гладиатора, бандита, разбойника, убийцы, подделывателя завещаний, мошенника, кутилы, мота, прелюбодея, публичной женщины, совратителя молодежи, развратника и отцеубийцы", которые не признались бы в самых тесных дружеских отношениях с Катилиной. Нет за последние годы ни одного убийства, ни одного прелюбодеяния, где бы он сам не принял участия68.
      Таков портрет руководителя заговора, нарисованный его современниками, из которых один был непосредственным участником событий. Вполне естественно, что столь категоричные и столь яркие характеристики не могли не повлиять на более поздних историков. Каталина в их изображении - такое же чудовище и выродок, причем рассказ о нем обрастает все более фантастическими чертами и подробностями. Так, Плутарх уверяет, что Каталина находился в преступной связи со своей собственной дочерью и убил родного брата, который был затем по его же просьбе включен Суллой в список проскрибированных. Не менее фантастична и такая деталь: заговорщики во главе с Каталиной обменялись клятвами, а для закрепления этих клятв якобы убили человека и отведали его мяса69. ...Так ли все это на самом деле? Насколько справедлив портрет руководителя заговора, изображающий Каталину беспринципным, разложившимся, преступным человеком, для которого нет ничего святого? Насколько правильно и объективно определен состав заговорщиков и очерчена их программа? Ответить на эти вопросы не так-то просто. Но попытаемся это сделать, отвлекаясь по мере возможности от толкований и оценок современников, стремясь осветить лишь фактический ход событий.
      Фактическая сторона дела, восстанавливаемая на основе рассказа того же Саллюстия или Цицерона, тем не менее заметно отличается, а иногда и явно противоречит их собственным общим оценкам. Прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что Ватилина очень долго и очень стойко придерживался вполне легальных форм борьбы и вполне "конституционного" пути. Его политическая карьера складывалась вначале весьма благополучно и даже стандартно, как многие подобные же карьеры молодых римлян из аристократических семей. Он имел репутацию сулланца, и действительно впервые его фигура появляется на политической арене в годы проскрипций и террора. В 73 г. до н. э. его обвиняют в кощунственной связи с весталкой Фабией, которая, кстати говоря, была сестрой жены Цицерона, - обстоятельство, проливающее дополнительный свет на взаимоотношения между самим Цицероном и Каталиной. Однако благодаря защите видного оптимата Квинта Лутация Катула он был оправдан. В 68 г. до н. э. Каталина - претор, после чего он получает в управление провинцию Африку. В Рим же он возвращается в 66 г. до н. э., и с этого времени начинается целая серия неудач. Он выдвигает свою кандидатуру на консульский пост (на 65 г. до н. э.), однако вскоре ее приходится снять даже довыборных комиций. Дело в том, что из Африки прибыла специальная делегация, которая обратилась в сенат с жалобой на своего бывшего наместника.
      Консулами на 65 г. до н. э. избираются Публий Автроний Пет и Публий Корнелий Сулла (родственник диктатора, разбогатевший во время проскрипций). (Однако вскоре после своего избрания (но еще до вступления в должность) они были признаны виновными в подкупе избирателей, выборы кассированы, а на вновь назначенных прошли в консулы совсем другие кандидаты. Эти события послужили, видимо, причиной так называемого "первого заговора" Катилины. В нем принимали участие, помимо самого Катилины, неудачливые претенденты на консульство: Автроний и Сулла, некто Гней Писон, как говорил о нем Саллюстий, "молодой человек знатного происхождения и отчаянной отваги", и, наконец, по некоторым сведениям, даже Красс и Цезарь. Заговорщики якобы собирались убить новых консулов в день их вступления в должность, восстановить в правах Автрония и Суллу; что касается Красса, то он намечался чуть ли не в диктаторы. Однако замышляемый переворот не состоялся и был дважды сорван: один раз по вине Красса, который не явился в условленный день на заседание сената, вторично - по вине самого Катилины, который подал знак заговорщикам ранее намеченного срока70.
      Интересно, что против заговорщиков не последовало никаких репрессий. В научной литературе это странное обстоятельство (ибо намерения заговорщиков якобы стали известны) нередко объясняют тем, что в заговоре принимали участие такие влиятельные и видные политические деятели, как Красс и Цезарь. Но это явная катяжка. Цезарь, конечно, в то время не был еще ни видным, ни особо влиятельным деятелем. Влияние Красса тоже не следует переоценивать. Помпеи имел гораздо более многочисленных сторонников, и они были настроены против Красса. Скорее всего заговору не придали серьезного значения по самой простой и естественной причине: он того не заслуживал. Цицерон вообще упоминает о нем крайне бегло71; Саллюстий, правда, излагает историю заговора более подробно72, но оба они ничего не говорят об участии в нем Цезаря или Красса. В 65 г. до н. э. Катилина был привлечен к суду по жалобе африканской делегации. Его снова оправдывают, но процесс затягивается настолько, что он не может участвовать в консульских выборах и на 64 г. до н. э. Все это происходит как раз в то время, когда Цицерон собрался было выступать в качестве его защитника, хотя и не сомневался в его вине73.
      Итак, Катилина терпит неудачу с выборами уже второй раз. Но это обстоятельство его не обескураживает, и он начинает активно готовиться к выборам на 63 г. до н. э. Видимо, в это время он и выдвигает свой основной лозунг: новые долговые книги, то есть отмена всех старых долгов. Это был смелый шаг. Имя Катилины становится теперь популярным в самых различных слоях римского общества; у него появляются приверженцы как среди обремененных долгами аристократов (главным образом "золотая молодежь"!) и разорившихся ветеранов Суллы, так и среди низов - обезземеленные крестьяне, деклассированное население города. В разгар предвыборной кампании летом 64 г. до н. э. Катилина собирает своих наиболее видных сторонников. По словам Саллюстия, на этом собрании присутствовали представители как высшего, то есть сенаторского, так и всаднического сословия, кроме того, многочисленные представители муниципиев и колоний. В Риме распространился слух о благосклонном отношении Красса к новому заговору74. Катилина, обратившись с речью к собравшимся, старался всячески их воодушевить, вновь обещая кассацию долгов, проскрипции богачей, государственные и жреческие должности. В заключение он заявил, что Писон, находящийся с войском в Ближней Испании, и Публий Ситтий Нуцерин в Мавритании разделяют все пункты его программы, как и Гай Антоний, который, судя по всему, будет вместе с ним, Каталиной, избран консулом. Стоит отметить, что даже в этой речи, вкладываемой ему в уста Саллюстием, Катилина собирается реализовать свою программу только по достижении консульства, то есть вполне легальным и "конституционным" путем75.
      Во время консульских выборов на сей раз (то есть на 63 г. до н. э.) соревновались между собой 7 претендентов. Наилучшие шансы действительно были у Катилины и у Гая Антония. Позиции их наиболее серьезного соперника Цицерона ослаблялись, как уже говорилось выше76, его незнатным происхождением. Возможно, Цицерон так бы и не был избран, если бы не одно совершенно неожиданное обстоятельство. Один из незначительных участников заговора, промотавшийся аристократ Квинт Курий, желая произвести впечатление на свою любовницу, посвятил ее в планы заговорщиков, а от нее слух о намерениях Катилины и его окружения распространился по всему городу. Это и было, как считает Саллюстий, главной причиной, изменившей отношение знати к Цицерону и склонившей чашу весов в его пользу. В результате Катилина оказался забаллотированным, а консулами на 63 г. до н. э. избраны Цицерон и Гай Антоний. Но и теперь Катилина еще не хочет отказаться от легального пути. Он начинает готовиться к консульским выборам на 62 г. до н. э. Правда, наряду с этим он вербует новых участников заговора, заготовляет оружие, снабжает деньгами Манлия, который должен был собрать войско в Этрурии. Однако ни к каким открыто противозаконным действиям он пока еще не прибегает, что заставляет и Цицерона, в свою очередь, занимать явно выжидательную и осторожную позицию.
      И хотя в дальнейшем, когда уже начинается открытая борьба Цицерона с Катилиной и Цицерон в своих речах громоздит одно обвинение на другое, тем не менее из тех же катилинарий видно (во всяком случае, из первых двух), что далеко не все верили в справедливость этих обвинений77 и что обвинителю явно не хватало фактов, которые он и спешил заменить патетикой. О том же свидетельствует согласие Катилины поселиться в доме самого Цицерона, дабы доказать, что ничем противозаконным он не занимается и, в частности, против Цицерона не злоумышляет78.
      Однако чем ближе подходил срок новых выборов, тем напряженнее становилось положение. Предвыборная борьба разгоралась. Речь шла о соревновании четырех претендентов: Катилины, юриста Сульпиция Руфа, видного военачальника Лициния Мурены и Децима Юния Силана. В ходе предвыборной кампании Сулыгаций Руф неожиданно заявил о том, что он снимает свою кандидатуру в связи с решением возбудить дело против Мурены по обвинению его в подкупе избирателей.
      Такой неожиданный оборот дела значительно повышал шансы Катилины. Но чем энергичнее он добивался консульства, тем более настойчиво распространялись по городу порочащие его слухи. Говорилось, что он собирается привести на выборы сулланских ветеранов из Этрурии, что снова проводятся тайные собрания заговорщиков, что подготовляется убийство Цицерона. Возможно, что именно в это время Катилина и предлагал взять его под наблюдение в чьем-либо доме, в частности в доме Цицерона. Дело доходит до открытого разрыва с сенатом. На одном из заседаний Катон заявил о своем намерении привлечь Катилину к суду. В ответ на это Катилина произнес весьма неосторожную и "дерзкую" фразу: если, мол, попытаются разжечь пожар, который будет угрожать его судьбе, его благополучию, то он потушит пламя не водой, а развалинами79. Общая ситуация настолько накалилась, что Цицерон счел возможным перейти к более решительным действиям. На заседании сената 20 октября 63 г. до н. э. он поставил вопрос об опасности, угрожающей государству, и предложил в связи с этим отсрочить проведение избирательных комиций. На следующий день сенат заслушал специальный доклад консула о создавшемся положении, причем в конце доклада Цицерон обратился непосредственно к Каталине, предлагая высказаться по поводу предъявляемых ему претензий и обвинении. К крайнему удивлению и даже возмущению присутствующих сенаторов, последний вовсе и не пытался оправдываться; наоборот, вызывающе заявил, что, по его мнению, в государстве есть два тела: одно - слабое и со слабой головой, другое же - крепкое, но без головы; оно может найти свою голову в нем, Катилине, пока он еще жив80.
      После этого заявления Катилина демонстративно (а по словам Цицерона, с ликованием81) покинул заседание сената. Впечатление, произведенное его словами, было, видимо, настолько велико, что сенаторы тотчас же вынесли решение о введении чрезвычайного положения и вручили консулам неограниченные полномочия по управлению государством. Это была крайняя мера, к которой в Риме прибегали лишь в исключительных случаях. Через несколько дней после этого заседания были все же созваны избирательные комиций. Откладывать их на еще более поздний срок уже не было возможности, зато Цицерон постарался сделать все, чтобы оправдать декрет сената о чрезвычайном положении. Марсово поле, на котором и происходило собрание, было занято вооруженной стражей; сам консул, желая подчеркнуть грозившую лично ему смертельную опасность, явился на выборы вопреки всем правилам и обычаям в панцире и латах. Однако выборы прошли спокойно. Катилина снова был забаллотирован, консулами на 62 г. до н. э. избраны Децим Юний Силан и Луций Лициний Мурена. Таким образом, четвертая по счету попытка Катилины добиться консульства легальным путем, в рамках законности, снова окончилась провалом.
      6. "Отец отечества"
      Только теперь, после этой новой неудачи, Катилина вступает на иной путь борьбы. На срочно созванном совещании заговорщиков он сообщает о намерении лично возглавить войска, собранные в Этрурии одним из его наиболее ярых приверженцев, Гаем Манлием. Два видных участника заговора заявляют о своей готовности завтра же расправиться с Цицероном. Но покушение это не удается: предупрежденный осведомителями, Цицерон окружил свой дом стражей, а заговорщикам, когда они явились к нему с утренним визитом, было отказано в приеме. 8 ноября снова было собрано экстренное заседание сената, в котором вместо обычного доклада консул неожиданно выступил с эффектной речью. Это и была так называемая первая речь против Катилины, первая катилинария. Построенная по всем правилам ораторского искусства, она имела большой успех. Основной тезис этой речи - требование Цицерона, чтобы Катилина покинул Рим, поскольку между ним, желающим опереться на силу оружия, и консулом (то есть Цицероном), опирающимся только на силу слова, должна находиться стена82. Катилина, видя, что подавляющее большинство сената настроено по отношению к нему крайне враждебно, почел за благо внять совету и в тот" же вечер покинул Рим.
      Во всяком случае, выступая на следующий день (то есть 9 ноября) со своей второй речью перед народом, Цицерон начал ее именно с того, что в свойственной ему манере, с использованием всех риторических приемов заявил; "Он ушел, он удалился, он бежал, он вырвался!"83. Во второй речи повторены, в общем, те же довольно расплывчатые обвинения, что и в первой. Это даже не столько обвинения, сколько снова некая характеристика, или портрет Катилины. Зато дан довольно детальный анализ его окружения, или, как говорит Цицерон, его "войск": перечислено шесть разных категорий сторонников Катилины84. Вскоре после всех этих событий в Риме становится известно, что Катилина, прибыв в лагерь Манлия в Этрурии, присвоил себе знаки консульского достоинства. Тогда сенат объявляет его и Манлия врагами отечества и поручает консулам произвести набор армии. Начинается последний месяц пребывания у власти консулов 63 г. до н. э. Но именно в этом месяце развитие событий, именуемых заговором Катилины, принимает трагический оборот. Катилинарцы, оставшиеся в Риме без своего вождя, не пали духом, проявив определенную организованность, решимость, энергию.
      Руководящую группу заговорщиков возглавил теперь Публий Корнелий Лентул. Ему якобы было предсказано, что он тот третий представитель рода Корнелиев - до него уже были два: Цинна и Сулла, - которому уготованы "царская власть и империум" в Римском государстве85. Был разработан следующий план действий: народный трибун Луций Вестия подвергнет в комициях резкой критике деятельность Цицерона, возлагая на него ответственность за фактически уже начавшуюся гражданскую войну, что и послужит сигналом к решительному выступлению. Большой отряд заговорщиков во главе со Статилием и Габинием должен поджечь город одновременно в 12 местах, Цетегу поручается убийство Цицерона, а ряду молодых участников заговора из аристократических семей - истребление их собственных родителей. В это время в городе находились послы галльского племени аллоброгов, которые прибыли в Рим, дабы подать жалобу, на притеснения магистратов и действия публиканов, сумевших довести общину аллоброгов почти до полного разорения. У Лентула явилась идея привлечь это галльское племя к участию в заговоре, и он дает поручение одному из своих доверенных людей вступить в соответствующие переговоры с послами. Сначала представителю Лентула как будто удается соблазнить послов-аллоброгов всякими заманчивыми обещаниями. Но, поразмыслив, они все же предпочли надеждам на радужное будущее более надежные позиции в настоящем. Поэтому обо всех предложениях заговорщиков они сообщили своему патрону, некоему Фабию Санге, а тот, в свою очередь, немедленно доложил обо всем Цицерону. Последний посоветовал аллоброгам во что бы то ни стало получить от главарей заговора письма, адресованные вождям их племени. Лентул, Цетег, Статилий и Габиний оказались настолько неопытными конспираторами, что охотно вручили компрометирующие их документы послам-аллоброгам за всеми полагающимися подписями и печатями. Все дальнейшее было разыграно, как по нотам. Когда в ночь со 2 на 3 декабря аллоброги с сопровождавшим их представителем заговорщиков Титом Вольтурцием пытались выехать из Рима, они по распоряжению Цицерона были задержаны на Мульвийсвом мосту и доставлены обратно в город. Имея теперь на руках документальные доказательства преступной, антигосударственной деятельности заговорщиков, Цицерон распорядился об их аресте.
      На утреннем заседании сената заговорщикам был учинен допрос. Тит Вольтурций, допрашиваемый первым, сначала все отрицал, но когда сенат гарантировал ему личную безопасность, охотно покаялся и выдал всех остальных. Аллоброги подтвердили его показания: с этого момента арестованные главари заговора оказались в безвыходном положении. Сначала речь шла о четырех: Лентуле, Цетеге, Габинии и Статилии, - но затем к ним был присоединен некто Цепарий, который, по планам заговорщиков, должен был поднять восстание в Апулии. Слух об окончательном раскрытии заговора и об аресте его вождей распространился по всему городу. К храму богини Согласия, где и происходило заседание сената, собрались огромные толпы народа. Цицерону была устроена овация, и он обратился к народу с новой речью против Катилины (третья катилинария). В этой речи уже звучат ноты торжества, и именно этой речью открывается кампания безудержного самовосхваления, за что над ним издевался еще Плутарх86. Начиная свою речь, Цицерон сравнивал себя всего-навсего с Ромулом, а заканчивая ее, - с Помпеем87.
      На следующий день в сенате были заслушаны показания некоего Луция Тарквиния, который тоже направлялся к Катилине, но по дороге был задержан и возвращен в Рим. Он подтвердил показания Вольтурция, говоря о готовившихся поджогах, убийствах сенаторов и о походе Катилины на Рим, но зато когда он заявил, что был направлен к последнему самим Крассом, чтобы ускорить намечавшийся поход, это вызвало бурю возмущения среди сенаторов, значительная часть которых, по словам Саллюстия, находилась от Красса в полной зависимости88. Однако дело еще не было доведено до логического конца. Теперь следовало решить судьбу заговорщиков, тем более что, по распространившимся в тот день слухам, вольноотпущенники Лентула и Цетега якобы замышляли освободить арестованных при помощи вооруженной силы. Цицерон снова созывает - 5 декабря - заседание сената, на котором ставит вопрос о том, как следует поступить с теми, кто находится под арестом и уже признан виновным в государственной измене. Знаменитое заседание сената 5 декабря подробно описано всеми авторами, повествующими о заговоре (наиболее подробно, конечно, Саллюстием). Первым при обсуждении вопроса получил слово избранный консулом на 62 г. до н. э. Децим Юний Силан. Он высказался за высшую меру наказания. К нему присоединился другой консул предстоящего года - Луций Лициний Мурена - и ряд сенаторов. Однако когда очередь дошла до избранного претором на 62 г. до н. э. Гая Юлия Цезаря, то прения приняли иной и неожиданный оборот. Отнюдь не обеляя заговорщиков, Цезарь высказался тем не менее против смертной каши как меры противозаконной (без решения народного собрания) и, кроме того, как весьма опасного прецедента. Он предложил пожизненное заключение (распределив арестованных по муниципиям); имущество же осужденных должно быть конфисковано в пользу казны. Предложение Цезаря произвело резкий перелом в настроении сенаторов. Не помогло даже то, что Цицерон, нарушая процессуальные нормы, выступил сам с очередной речью против Катилины (четвертая катилинария). Собственно говоря, он как председатель не должен был оказывать давление на собрание и навязывать свою точку зрения. Поэтому он выступил крайне дипломатично: призвал членов сената голосовать по совести, не заботясь о его безопасности, но руководствуясь лишь интересами государства. Слишком уклончивая речь не достигла цели. Было внесено предложение отложить окончательное решение о судьбе заговорщиков до победы над Катилиной и его войском. Снова выступил Децим Силан и разтяснил, что под высшей мерой наказания он подразумевал именно тюремное заключение. Неясно, каково оказалось бы в этой сложной ситуации окончательное решение сената, если бы не крайне резкая, решительная и убежденная речь Марка Порция Катона, который обрушился на заговорщиков, на всех колеблющихся, а Цезаря весьма прозрачным намеком изобразил чуть ли не соучастником заговора. После его выступления большинство сенаторов проголосовало за смертную казнь.
      Поздним вечером 5 декабря Цицерон лично препроводил Лентула в подземелье Мамертинской тюрьмы; преторы доставили туда же остальных четырех арестованных. Все они были удушены рукой палача. После этого консул обратился к толпе, которая вновь собралась на форуме и не расходилась, несмотря на поздний час. Его речь не была на этот раз чересчур пространной, она состояла всего лишь из одного слова. Консул торжественно произнес: "vixerunt", - что означает: "они прожили" (обычный в Риме способ оповещения о чьей-либо смерти в смягченной форме). А через 150 лет после этих событий Плутарх так описывал этот триумфальный успех Цицерона: "Было уже темно, когда он через форум двинулся домой. Граждане не провожали его в безмолвии и строгом порядке, но на всем пути приветствовали криками, рукоплесканиями, называя спасителем и новым основателем Рима. Улицы и переулки освещались огнями факелов, выставленных чуть ли не в каждой двери. На крышах домов стояли женщины со светильниками, чтобы почтить и увидеть консула, который с торжеством возвращался к себе в блистательном сопровождении самых знаменитых людей города. Едва ли не все это были воины, которые не раз со славою завершали дальние и трудные походы, справляли триумфы и далеко раздвинули рубежи Римской державы и на суше и на море, а теперь они единодушно говорили о том, что многим тогдашним полководцам римский народ был обязан богатством, добычей и могуществом, но спасением своим и спокойствием - одному Цицерону, избавившему его от такой великой и грозной опасности"89.
      Вскоре особым решением народного собрания спасителю-консулу была вынесена благодарность и присвоен почетный титул "отец отечества". Торопливая и беззаконная казнь пяти видных участников заговора была, пожалуй, предпоследним актом разыгравшейся драмы. Очень многие из сторонников Каталины стали покидать его лагерь, как только до них дошла весть о судьбе Лентула, Цетега и других казненных. И хотя сам Катилина еще существовал и войско его еще не было разбито, исход движения был, в общем, предрешен, И действительно, в самом начале 62 г. до н. э. на севере Италии, около г. Пистория, произошло решающее сражение между войском Катилины и направленной против него сенатом армии. Этой армией командовал его бывший единомышленник - консул Гай Антоний. Не желая, видимо, выступать против Катилины лично, он поручил ведение боя своему легату, опытному военачальнику Марку Петрею. Сражение было крайне ожесточенным. Катилина был разбит. Сам он погиб, ринувшись, как простой воин, в гущу боя. Его тело нашли далеко от своих, среди трупов вражеских воинов, и, по словам Саллюстия, "на лице его выражалась все та же непреклонность характера, которой он отличался и при жизни"90.
      7. Вместо эпилога
      Приведенное выше изложение событий основано на показаниях наших главных источников, то есть того же Цицерона и Саллюстия (а частично и Плутарха). И поэтому нетрудно убедиться в наличии определенного разрыва, даже противоречия между фактической стороной дела и оценкой или толкованием самих фактов этими авторами. В чем же причина подобного несоответствия? На первый взгляд кажется, что историк, желающий изучить заговор Катилины, находится в особо благоприятном положении. Действительно, немного найдется событий древней истории, которые были бы столь подробно освещены, да еще самими современниками. Но в данном случае это бесспорное преимущество оказывается одновременно и крупнейшим недостатком. Не говоря уже о Цицероне, который выступает как открытый, яростный враг Катилины и от которого и не приходится ожидать объективности, следует отметить крайне пристрастное освещение событий Саллюстием. Последний не был, насколько известно, личным врагом Катилины, но зато для него руководитель заговора - не что иное, как персонификация, живое воплощение того тезиса, на котором держится вся историко-философская концепция сочинения Саллюстия, - тезиса о моральном разложении римского общества, в частности нобилитета.
      Вот так и возникает определенная историческая аберрация, в результате которой общая картина заговора не только не проясняется, но скорее выглядит искаженной. Не случайно поэтому в новейшей историографии - как в зарубежной, так и в отечественной - существуют самые противоречивые оценки и движения в целом и его вождя. Заговор Катилины нередко интерпретируется как последнее крупное выступление римской демократии, а сам Катилина предстает чуть ли не в образе беззаветного борца за свободу; но не менее часто говорится и о том, что он стремился к захвату единоличной власти, к режиму диктатуры, а движение в целом имело авантюрный и даже реакционный характер. Какова же должна быть подлинная оценка этого движения? Следует ли квалифицировать его как движение демократическое или, наоборот, как стремление вождя (а быть может, вождей) заговора установить личную диктатуру? На наш взгляд, нет достаточных оснований ни для того, ни для другого вывода.
      Прежде всего - вопрос о движущих силах заговора, о составе заговорщиков. Основной лозунг, под которым развертывалось выступление, - кассация долгов - лозунг как бы вполне демократический, на самом деле привлекал и разорившихся аристократов, и сулланских ветеранов, и "золотую молодежь", не говоря уже о деклассированных низах населения Рима. Примерно эти общественные категории и перечисляются Цицероном, когда он анализирует состав заговорщиков во второй катилинарии. Он насчитывает шесть различных групп или категорий участников заговора, "полчищ Катилины". Первая категория - это те, кто, несмотря на огромные долги, владеет крупными поместьями и не в состоянии расстаться с ними. Вторая - те, кто, будучи обременен долгами, стремится все же к достижению верховной власти и почетных должностей. Третья - в основном разорившиеся колонисты, ветераны Суллы. Четвертая - самого пестрого, смешанного состава, то есть люди, безнадежно залезшие по тем или иным причинам в долги и находящиеся под вечной угрозой вызова в суд, описи имущества и т. п. В эту группу входят как те, кто живет в самом Риме, так и живущие в сельской местности. Пятая - всякого рода преступные элементы, которых не вместит никакая тюрьма. И, наконец, последняя, шестая категория - преданнейшие приверженцы и любимцы Катилины, то есть вылощенные щеголи, бездельники и развратники из среды "золотой молодежи"91.
      Таков анализ Цицерона. Этот анализ, очевидно, - наиболее интересное и объективное наблюдение, совпадающее не только с картиной, изображенной Саллюстием92 (подобное обстоятельство само по себе еще не имело бы доказательной силы), но и со всем тем, что известно о социальной дифференциации римского общества того времени. Последнее соображение можно считать решающим. Поэтому наиболее объективной и вместе с тем наиболее осторожной оценкой движения будет, пожалуй, вывод о том, что заговор Катилины - типичное движение эпохи кризиса и разложения полисной демократии, в котором принимали участие различные социальные группировки, вплоть до деклассированных слоев населения, и в котором демократические лозунги и тенденции были приправлены значительной долей политического авантюризма, демагогии.
      Что касается политического облика самого руководителя заговора, то он тоже достаточно характерен. О чем говорят его действия? Что он представляет собою, если отвлечься от тех страшных, но все же весьма малоправдоподобных обвинений морально-этического порядка, которые так искажают для позднейших историков его образ? Известно, что он четырежды пытался легально добиться консульского звания, то есть действовал всецело в рамках неписаной римской конституции, в рамках полисных традиций и норм. Только после четвертой неудачи, видя резко отрицательное к себе отношение со стороны сената, провоцируемый к тому же Цицероном, он решается наконец сойти с "конституционного" пути. Но и в воинском лагере, куда он бежит из Рима, он тем не менее стремится придать какую-то видимость законности и "легальности" своей власти, появляясь всюду с отличительными знаками консульского достоинства. Ничто, ни один известный факт не свидетельствует о том, что он стремился к единоличной диктатуре, хотя, с другой стороны, нет никаких оснований утверждать - в особенности после того прецедента, каковым была диктатура Суллы, - что он наотрез отказался бы от такой возможности, будь она подсказана реальной ситуацией. Но тут историк вступает уже на зыбкую почву догадок. Бесспорно одно: Катилина как истинный представитель своего класса и эпохи принадлежал к тому поколению политических деятелей Рима, которые еще находились во власти полисных, а следовательно, "республиканских" норм, традиций и даже иллюзий.
      Такова общая оценка движения Катилины. Но в данном случае это движение, этот факт римской истории интересует нас не только как таковой, не только сам по себе, но и как определенный этап политической деятельности и карьеры Цицерона. Тем более что окончательное разоблачение заговора, бесспорно, - кульминационный пункт его успехов на государственном поприще. Именно в ходе борьбы против Каталины и его окружения складывается, точнее, окончательно формируется тот политический лозунг, верность которому Цицерон сохраняет затем на протяжении всей своей жизни, лозунг "согласие сословий" или "объединение всех достойных". Впервые намек на возможность блока между двумя высшими сословиями - сенаторским и всадническим - проскальзывает еще в речи за Клуенция, то есть в 66 г. до н. э.93, затем в какой-то мере при защите Рабирия94, однако развернутая картина единения сенаторов и всех "честных и достойных людей" дана "крупным планом" лишь в катилинариях. Причем если в первой речи против Катилины говорится главным образом о необходимости подобного объединения95, то в последней развертывается совершенно апологетическое изображение того согласия сословий, которое якобы уже охватило все слои населения, начиная от "возродившегося" в момент опасности союза между сенаторами и всадниками и кончая отношением к заговору вольноотпущенников и даже рабов96. Вряд ли следует сейчас касаться вопроса о том, насколько сам Цицерон верил в реальность "согласия сословий", или вопроса о пропагандистском значении и политической актуальности этого лозунга. Важнее отметить, что Цицерон берет его "на вооружение" фактически во время и в ходе борьбы с Каталиной. Не менее важен и другой момент. Речь идет о концепции "меча и тоги". Эта концепция, очевидно, была связана с ориентацией на Помпея. Вполне вероятно, что она зародилась в период борьбы Цицерона за достижение консульской должности97, однако более или менее четко выявилась несколько позднее - в связи с движением Катилины. Так, вторая катилинария завершается эффектным обещанием Цицерона пресечь начинающуюся гражданскую войну (а такие войны издавна считаются наиболее жестокими и кровопролитными), не снимая с себя мирной тоги98. Некое принципиальное изложение концепции, а потому и не связывающее ее с какими-либо "персоналиями", содержится в речи за Мурену, которая, по всей вероятности, была произнесена после удаления Катилины из Рима, но еще до ареста и казни заговорщиков99.
      В последних катилинариях мотив "меча и тоги" не только настойчиво повторяется, но и конкретизируется применительно к Помпею, а также и к самому автору речей. В третьей катилинарии не раз подчеркивается, что государство своим спасением, а народ римский своей победой впервые обязаны "императору, носящему тогу"100, а в конце речи прямо говорится об одновременном наличии в Римском государстве двух выдающихся граждан: "один из которых провел границы нашей державы не по земле, но по небу, а другой спас оплот и самое ее средоточие"101. В последней речи против Катилины снова встречается упоминание о тоге в связи с благодарственным молебствием, которое сенат назначил от имени Цицерона, причем подчеркивается, что подобный почет впервые оказан магистрату, носящему тогу102, а затем, когда "под занавес" идет перечисление выдающихся полководцев и упоминается наряду с другими Помпеи, то звучит уже совершенно новая нота: не только сопоставление своих заслуг перед государством с заслугами Помпея и других завоевателей, но и определенный намек на то, что еще неясно, чьи заслуги, по существу, важнее. Ибо здесь говорится: "Среди похвал, расточаемых этим людям, найдется, конечно, место и для моей славы, так как заслуга завоевания новых провинции, куда мы можем выезжать, не может оказаться выше заботы о том, чтобы у отсутствующих после их побед было куда возвратиться"103.
      Это отнюдь не случайный момент, не единичное высказывание, но упоение своей победой, начало головокружения от успехов. Пока исход борьбы с Каталиной был еще не совсем ясен, Цицерон говорит о двух родах деятельности, которые могут возвести человека на высшую ступень достоинства, о двух равновеликих силах - "меч" и "перо", или "меч" и "тога", и даже отдает некоторое предпочтение "мечу", "лагерю"; но, как только победа и конечный успех перестали вызывать какое-либо сомнение, он уже готов провозгласить приоритет "тоги" над "мечом". Собственно говоря, именно так он и поступает в будущем, причем чем дальше отодвигается от него этот день блистательного его триумфа, тем более уверенно говорит он, что именно тогда и произошло величайшее, достославное событие - "оружие отступило перед тогой"104. Все это свидетельствует о том, что Цицерон не в меньшей степени, чем Каталина, находился в плену полисных традиций и иллюзий. Он не мыслил борьбы иным оружием, чем власть консула или авторитет сената; он не представлял себе иного плацдарма этой борьбы, чем римский форум. Но оружие из арсеналов Римской республики выглядело теперь оружием устаревшего образца, а дальнейшие судьбы государства решались уже отнюдь не речами или голосованием на форуме.
      Вот почему и Цицерон в момент, казалось бы, наибольшего успеха в своей политической карьере оказывается, по существу, лишенным серьезной опоры. Он никогда не искал ее в демократических слоях римского населения, да сейчас это, пожалуй, уже и не имело смысла. Подавление заговора Каталины показало всю слабость так называемой римской "демократии": ее социальную разнородность, распыленность ее сил, отсутствие организации. Судьба заговора только подтвердила полную безнадежность попыток захватить власть, опираясь на эти распыленные, неустойчивые, бесформенные группы населения. Но и сенат не был достаточно надежной опорой. Конечно, Цицерон всей своей деятельностью на посту консула стремился заслужить доверие сенатских кругов, добиться, наконец, того, чтобы стать "своим" в их среде, и в значительной мере преуспел в этих стараниях. Но сложность вопроса заключалась теперь в другом. Изменилось положение самого сената, его роль в государстве. Прежний непререкаемый авторитет был им утрачен. Сенат перестал быть единственным средоточием политического руководства. Поддержка сената и опора на сенат не всегда гарантировали теперь устойчивость положения. В этой ситуации концепция Цицерона, концепция содружества "меча" и "тоги" или даже приоритета "тоги", выглядела более чем сомнительно. Развитие событий подсказывало скорее обратное соотношение. И если в ходе только что ликвидированного заговора обращение Каталины к армии можно было рассматривать как вынужденный шаг, почти как акт отчаяния, то вместе с тем все более прояснялось значение армии как самой организованной силы, а потому и единственной реальной опоры в политической борьбе. Однако это был путь не только не предусмотренный, но и решительно отвергаемый всеми республиканскими нормами и традицией, всей системой полисной демократии. Избрание подобного пути неизбежно вело к коренной ломке самой этой системы. Не всякий мог понять неизбежность и необходимость такой ломки, а поняв - отважиться, наконец, отважившись - суметь произвести ее.
      Излишне говорить, насколько чужд был Цицерону подобный образ и мыслей, и действий. Наоборот, он был еще уверен в своем успехе, верил в него и не понимал всей иллюзорности одержанной победы. Для него еще не развеялся угар восторженных кликов, приветствий, бурных рукоплесканий. Он - отец отечества, "император в мирной тоге", второй Ромул, если и не основавший Рим, то спасший его от верной гибели. Безусловно, полагал он, судьбой назначен один и тот же срок (и этот срок продлится вечно) как для процветания Римской республики, так и для памяти о его консульстве105. Но, как показало ближайшее будущее, это действительно были лишь иллюзии. Уже вставал призрак тирании, призрак империи.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Plutarchos. Cic., 1.
      2. Ibid.
      3. Cicero. De leg., 3, 36; Brut., 308.
      4. Cicero. Ad. fam., 16, 26, 2.
      5. Cicero. De leg., 2, 3.
      6. Plutarchos. Cic, 40.
      7. Cicero. De leg., 1, 13.
      8. Cicero. Brut., 89.
      9. Cicero. Cael., 72; Brut.. 308.
      10. Cicero. De orat., 1, 2, 5.
      11. Cicero. Quin., 1, 4.
      12. Cicero. Rosc. Am., 1, 2.
      13. Ibid., 45, 130 - 132; 47, 136.
      14. См., например, M. Gelzer. Cicero. Wiesbaden. 1969, S. 23.
      15. Plutarchos. Cic, 3.
      16. Ibid, 4.
      17. Ibid., 5.
      18. Cicero. Planc, 64 - 66.
      19. Cicero. In Verr., 1, 12.
      20. Ibid., 2, 5, 170.
      21. Cicero. Att., 1, 6, 2.
      22. Ibid., 1, 10, 3 - 4.
      23. Q. Cicero. Comm. pet., 4.
      24. Cicero. Man., 6.
      25. Ibid., 19.
      26. Ibid., 28.
      27. Ibid., 36.
      28. Ibid., 70 - 71.
      29. Ibid., 52.
      30. M. Gelzer. Die Nobilitat der romischen Republik. Leipzig. 1912.
      31. См., например, M. Gelzer. Caesar. Munchen. 1942.
      32. M. Gelzer. Cicero, S. 13, 15, 22, 45, 63.
      33. См. Н. А. Машкин. Римские политические партии в конце II и в начале I в. до н. э. "Вестник истории", 1947, N 3, стр. 126 - 139.
      34. Cicero. Sest., 96.
      35. Ibid., 97.
      36. Ibid., 98.
      37. Ibid., 137 - 138.
      38. Ibid., 103.
      39. Cicero. Rep., 2, 12, 23.
      40. Cicero. De har. resp., 40 - 41.
      41. Ibid., 53 - 54.
      42. Ibid., 53.
      43. Ср.: Cicero. Flacc, 58; Cat., 1, 3, 7.
      44. Cicero. Rep., 1, 48; 50; 65; 2, 23; 41; 3, 47; Leg. 2, 30; 3, 10; 33, 38.
      45. Cicero. Att., I, 20; 9, 11; 14, 21; Q. fr. 1, 1.
      46. Cicero. Rab., 15; Cat., 4, 9.
      47. Cicero. Cat, 4, 9; ср.: Leg. agr., 2, 6 - 7.
      48. Cicero. Rep., 1, 42; 47; 3, 28.
      49. См., например, Cicero. Rep., 1, 31.
      50. Cicero. Leg. agr., I, 23; 2, 6; 7; 9; 15; 102.
      51. Q. Cicero. Comm. pet., 5.
      52. Cicero. Mur., 30.
      53. Ibid.
      54. Cicero. Att., I, 1, 1 - 2.
      55. Ibid., I, 2, 1; ср. Att., I, I, 1.
      56. См. М. Gelzer. Cicero. Wiesbaden. 1969, S. 66 (Anm. 63).
      57. Q. Cicero. Comm. pet., 16.
      58. Ibid., 53.
      59. Ibid., 53; 2; 54.
      60. Cicero. Leg. agr., 2, 4; ср.: Vat., 6; Pis., 3.
      61. Sallustius. Cat., 5.
      62. Ibid.
      63. Ibid., 15.
      64. Cicero. Cat., 1,3.
      65. Ibid., I, 12.
      66. Ср.: ibid., 2, 1: 3, 1 - 2; 4, 2; 4; 14.
      67. Ibid., I, 12; 30; 2, 7.
      68. Ibid., 2, 7 - 9.
      69. Plutarchos. Cic., 10; ср. Sallustius. Cat., 22.
      70. Sallustius. Cat., 18.
      71. Cicero. Cat., I, 15.
      72. Sallustius. Cat., 18.
      73. См. выше, стр. 125.
      74. Sallustius. Cat., 17.
      75. Ibid., 21.
      76. См. стр. 125, а также "Вопросы истории", 1972, N 2, стр. 126.
      77. Cicero. Cat., 2,3; 14; ср.: 3, 7.
      78. Ibid., I, 19.
      79. Cicero. Mur., 51; Sallustius. Cat., 31.
      80. Cicero. Mur., 51.
      81. Ibid.
      82. Cicero. Cat., I, 10; ср.: Plutarchos. Cic, 16.
      83. Cicero. Cat., 2, I.
      84. Ibid., 2, 18 - 23.
      85. Ibid., 3, 9; ср.: 4, 2; Sallustius. Cat., 47.
      86. Plutarchos. Cic, 24; 51.
      87. Cicero. Cat, 3, 2; 26.
      88. Sallustius. Cat., 48.
      89. Plutarchos. Cic, 22.
      90. Sallustius. Cat., 61.
      91. Cicero. Cat., 2, 18 - 23.
      92. Sallustius. Cat., 14; 16.
      93. Cicero. Cluent., 152.
      94. Cicero. Rab., 20.
      95. Cicero. Cat., 1, 21; 32; ср.: 2, 19.
      96. Ibid., 4, 14 - 16; 18 - 19; 22.
      97. См. выше, стр. 124.
      98. Cicero. Cat., 2, 28.
      99. См.: Cicero. Mur., 24; 29; 30.
      100. Cicero. Cat., 3, 15; 23. "Император" здесь - республиканский титул победоносного полководца.
      101. Ibid., 3,26.
      102. Ibid., 4, 5.
      103. Ibid., 4, 21.
      104. См., например, Cicero. Off., I, 77.
      105. Cicero. Cat., 3, 2; 26.
    • Старая карта и Гэвин Мензис
      Автор: Чжан Гэда
      Вот такая карта выдается за карту, скопированную с карты Чжэн Хэ, составленную в 16 году Юнлэ (1418):

      Известно, что именно ее некий Гэвин Мензис выдает за доказательство своей правоты.
      Что любопытного в этой карте - она поздняя. Слов нет. Не ранее конца XVII в. А, скорее - все же XVIII. Но настоящая ли на ней дата?
      В левом углу надпись:
      Правда, самой картины "Поднесение дани всеми вассалами Поднебесной" 天下諸番識貢圖 я так и не нашел.
      Рядом печать и подпись нарисовавшего ее чиновника:
      臣莫易仝繪
      В его существовании сомневается даже китайский вариант Википедии - всеведущая Байкэ.Байду, где написано, что "по неподтвержденным историческим данным этот человек жил примерно в 1710 - 1780 гг." В "Дай Цин личао шилу" этот человек не упоминается, хотя труд такого уровня не мог остаться незамеченным, да и простому смертному не был бы поручен.
      Ну и сам Мензис сел в лужу - он про 1421 г. писал, а тут - 1418 ...
      Что за карта и как ее понимать? Подделка?
       
    • Киклады: между минойским Критом и Ахейской Грецией
      Автор: Неметон
      Археологическое обследование островов Эгейского моря и всего Восточного Средиземноморья, в целом, показало, что лишь незначительная их часть (менее 20%) была заселена еще до нач. IIIтыс. до н.э, к концу которого было заселено уже более 70% островов. Освоение Эгеиды обитателями материка, перебравшимся на острова частью с территории Малой Азии, частью с прибрежных районов материковой Греции, стало возможным лишь после того, как население Эгейского мира в достаточной степени овладело навыками мореплавания и научилось строить вместительные и надежные суда. Занятия торговлей и пиратством едва ли могли сыграть заметную роль в появлении на островах первых постоянных поселений.

      Вся островная зона Эгеиды распадалась в то время на несколько более или менее четко разграниченных между собой культурных ареалов. Некоторые из них явно тяготели в своем развитии к близлежащим районам материковой Греции или Малой Азии, составляя с ними, в сущности, единое целое.
      Периодом расцвета кикладской культуры принято считать период ок. 2700-2400/2300гг до н.э., именуемый также как период «культуры Керос-Сирос». Данные археологии позволяют говорить о весьма заметном увеличении населения на всей территории Кикладского архипелага. Об этом свидетельствует разрастание старых и появление целого ряда новых некрополей. Самый крупный из них на о. Сирос, насчитывает свыше 500 могил. Помимо разнообразных керамических изделий в погребениях обнаружен из металла: бронзовые кинжалы, наконечники копий. Реже встречаются металлические орудия труда, как, например, набор плотницких инструментов на о. Делос. К. Ренфрью полагал, что начиная с периода «Керос-Сирос» война и пиратские набеги становятся регулярным промыслом среди мужской части населения архипелага наряду с рыболовством и отчасти, видимо, торговлей. На это указывает сообщение Фукидида:«Ведь уже с древнего времени, когда морская торговля стала более оживленной, и эллины, и варвары на побережье и на островах обратились к морскому разбою. Возглавляли такие предприятия не лишенные средств люди, искавшие и собственной выгоды, и пропитания неимущим».

      "Кикладская сковородка"
      Эту сторону деятельности населения архипелага подтверждают находки оружия в кикладских могильниках и изображения кораблей на т.н. «кикладских сковородах», а также появившиеся на островах укрепленные поселения нового типа, имевших особенности:
      - поселение занимает естественный акрополь или укрепленную самой природой возвышенность (чаще на берегу моря)
      - поселение обнесено оборонительной стеной, усиленной «бастионами».
      Фукидид отдельно указывал на опасность нападений с моря, указывая, что пираты «… нападали на незащищенные стенами селения и грабили их…Древние же города, как на островах, так и на материке…строились в некотором отдалении от моря для защиты от постоянных грабежей, поэтому они еще до сих пор находятся в глубине страны».
      Характерным памятником кикладских поселений является Кастри на о. Сирос. Поселение общей площадью ок. 3600 кв.м занимало склон высокого холма. С трех сторон его окружала довольно мощная стена, с четвертой (юго-восточной) стороны поселение было защищено крутым и обрывистым склоном холма. Снаружи к стене пристроены 6 полукруглых бастионов. Внутреннее пространство поселения между стеной и обрывом было довольно плотно и бессистемно застроено небольшими, неправильной формы домами с тонкими стенами, сложенными из мелких плит песчаника.

      Сосуд с о. Мелос
      Еще одним источником информации о кикладских поселениях может считаться уникальный каменный сосуд из хлорита, обнаруженный на о. Мелос.
      Конструкция сосуда состоит из 7 цилиндрических ячеек, напоминающих башни, сгруппированных вокруг пустого пространства и объединекнных общей оградой, имеющей общий вход в виде ворот с портиком под двускатной крышей. Все это сооружение располагается на скругленной платформе, поддерживаемой 4 рифлеными ножками. Мнения ученых о том, что представляет из себя этот сосуд разделились. Выдвигаются версии, что мелосский сосуд - это:
      - Модель зернохранилища.

      Цилиндрические ячейки сосуда действительно имеют некоторое сходство с башнеобразными житницами древнего Египта, известными по целому ряду изображений. Поддерживающие сосуд ножки находят свое функциональное оправдание, если предположить, что его реальным прототипом была приподнятая над землей свайная конструкция, предохраняющая зерно от почвенной влаги и грызунов.
      - Воспроизведение какой-то жилой постройки или целой группы связанных между собой жилищ
      - Макет некоего культового сооружения
      Вполне допустимо, что создатель сосуда пытался передать общее впечатление от городков-акрополей, видимых им в разных местах, состоящих из башен не в фортификационном смысле, а особого рода башенных жилищ, широко распространенных в древности по всему Средиземноморью и многих странах Передней Азии. Одной из разновидностей могут считаться «башенные дома» минойского Крита, известные по т.н «городской мозаике» из дворца в Кноссе. Но на островах Кикладского архипелага сооружения такого рода не обнаружены.

      Башенные дома Крита (Кносс)
      Т.о, основная черта кикладских поселений состоит в том, что все они, хотя и по-разному, были укреплены и занимали стратегически выгодные высоты, отчасти защищенные самой природой. Эта защита кикладских городков и деревень от нападения извне свидетельствует о нарастании в этот период военной напряженности и широком распространении пиратства. Постоянная угроза со стороны моря вынуждала обитателей островов не только выбирать для поселения места, надежно защищенные самой природой и возводить вокруг них оборонительные стены, но и стягиваться из одиночных поселений в более крупные и укрепленные деревни. Депопуляция на целом ряде островов в кон. III-нач. II. до н.э. связывают с деятельностью пиратских дружин. Однако, данное предположение довольно спорно, т.к. ставя на грань исчезновения одни поселения, пиратство способствовало процветанию других, лучше организованных и более сильных в военном отношении. Нельзя сбрасывать со счетов войны, происходившие на суше и имевшие не менее гибельные последствия, чем пиратские рейды. В течение периода средней бронзы укрепляются поселения не только в прибрежной полосе материковой Греции, но и в районах, достаточно удаленных от моря (Мальти в Мессении).
      Резкий разрыв культурных традиций на Кикладских островах, как и повсюду в Эгеиде, видимо связан с происходившими в 2300г до н.э широкомасштабной миграцией населения, о чем свидетельствуют разрушения на территории материковой Греции, Анатолии и Крита. Это заставляет усомниться в мнении о мирном процветании островных поселений под эгидой Крита.
      «Как нам известно из предания, Минос первым из властителей построил флот и приобрел господство над большей частью нынешнего Эллинского моря. Он стал владыкой Кикладских островов и первым основателем колоний на большинстве из них и, изгнав карийцев, поставил там правителями своих сыновей. Он же начал истреблять морских разбойников, чтобы увеличить свои доходы, насколько это было в его силах… Но разбойниками были островитяне – карийцы и финикияне, поселения которых находились на большинстве островов…После установления морского господства Миноса мореходство стало более оживленным, ибо Минос, изгнав разбойников, заселил большую часть находившихся под их властью островов». Фукидид писал:
      Относительная равномерность развития отдельных частей эгейского мира эпохи ранней бронзы была резко нарушена в пользу минойского Крита, где в период средней бронзы начала формироваться цивилизация дворцового типа. Минойцы, находясь в относительной безопасности от ответных ударов островитян, тревожили их набегами, не давая встать на ноги обессиленным кикладским общинам.

      Раскопки в Акротири (Фера)
      Из 30 с небольшим поселений, существовавших на Кикладах во IIтыс. до н.э. детально изучены поселения на о. Мелос (Филакопи), Кеос (Айя Ирини) и Фера (Акротири). В процессе изучения возник ряд важнейших вопросов:

      Жилище в Филакопи (реконструкция)
      -  проблема соотношения и взаимодействия в этнокультурной среде Кикладских островов во IIтыс. до н.э местных автохтонных элементов с элементами, привнесенными извне, прежде всего с Крита и из ахейской Греции. Вопрос непосредственно связан с т.н. «минойской талассократией» и военной экспансией в Эгеиде микенских государств Пелопоннеса и Средней Греции.
      - проблема происхождения и характера самих кикладских поселений: либо это особый тип поселений, присущий островитянам, либо результат минойско-микенской колонизации

      Айя-Ирини (план поселения)
      О том, что Мелос поддерживал тесные связи с Критом, свидетельствуют многочисленные находки, относящиеся к позднемикенскому периоду (ПМIa), импортной минойской керамики, так и местной мелосской с заметным критским влиянием, критские каменные вазы, фрагменты настенной живописи, следующие минойским образцам, помещение с подпорным столбом в центре, близко напоминающую минойскую крипту и найденная табличка со знаками линейного письма А. Некоторый перерыв в культурной преемственности был отмечен вследствие санторинской катастрофы (по одной из версий). Затем минойское влияние уступает место микенскому (с позднеэлладского периода, ПЭIIIA), о чем свидетельствует обнаружение «мегарона» с портиком и очагом в центре, характерном для материковой Греции.

      Мегарон
      В тоже время здесь отсутствуют типичные для критской дворцовой архитектуры внутренний двор и световые колодцы. Сам «дворец» можно рассматривать как резиденцию микенского «губернатора». Под фундаментом дворца были найдены остатки другой, более ранней, постройки, что позволило провести аналогию с «Домом черепиц» в Лерне и предположить, что это мог быти административный центр поселения или, даже, резиденция минойского наместника. В южной части дворца, в непосредстввенной близости от оборонительной стены, было найдено небольшое строение из двух обособленных комнат, идентифицированное как микенское святилище. В помещении были обнаружены уникальные находки: разрисованные фигурки богини из терракоты, две бронзовые статуэтки бога-кузнеца, вероятно, восточного происхождения, миниатюрная золотая маска (видимо, предназначенная для деревянной или глиняной статуи), скорлупа страусового яйца (возможно, остатки культового сосуда) и несколько терракотовых вотивных фигурок необычной формы. Святилище было построено в XIVв до н.э и просуществовало до 1090г до н.э, когда было окончательно заброшено.

      Фреска из Акротири
      В одном из домов Акротири на Фере был обнаружен миниатюрный живописный фриз с изображением морской экспедиции из 7 кораблей, возвращающейся из похода.

      Шлем из кабаньих клыков
      Художник подчеркнул две группы персонажей: одетых в минойские передники гребцов и облаченных в длинные одеяния «пассажиров», над головами которых подвешены шлемы из кабаньих клыков.

      Воины Акротири (реконструкция)
      В другой части изображения эти «пассажиры» уже в полном боевом облачении с длинными копьями в руках, большими прямоугольными щитами из бычьих шкур и в упомянутых шлемах. Очевидно, художник передал возвращение из военной экспедиции, которое можно трактовать, как прибытие минойского наместника на Феру из похода. Сомнительно, что это изображение возвращение из пиратского рейда, т.к. это противоречит свидетельству Фукидида о борьбе минойцев с морскими разбойниками.

      Целый ряд фактов говорит о том, что культура Кикладского архипелага испытала очень сильное влияние культуры минойского Крита, которое стало особенно ощутимым с конца среднеэлладского периода и проявляет себя в стенных и вазовых росписях, распространении минойских мер веса в виде свинцовых дисков и письменности (линейное письмо А). Является ли это свидетельством того, что Киклады действительно являлись опорными пунктами минойской морской державы или колониями Крита?
      По мнению К. Брэнигена, минойское присутствие на Кикладах ограничивалось лишь небольшими группами или общинами переселенцев, в разных пропорциях, внедренных в местную этническую среду. Ни гарнизонов, ни администрации, по его мнению, на островах не было. Это позволяет допустить спонтанное, независимое от внешнего влияния развитие кикладских поселений.


    • Аххиява: проблема локализации
      Автор: Неметон
      В нач III тыс. до н.э новые влияния распространяются из северо-западной Анатолии в Македонию и оттуда на юг — в Центральную Грецию. Период процветания сильных морских связей и торговли был прерван ок. 2300г до н.э, о чем свидетельствуют следы пожаров и разрушений, обнаруженные в Лерне, Тиринфе, Асине, Зигурисе. Некоторые ученые связывают эти события с появлением первых греков-индоевропейцев, говоривших на греческом или протогреческом языке. К. Блеген отождествлял первых протогреков в Греции с минийцами. Согласно другим теориям, приход греков относят к началу, либо концу микенского периода. Теория об автохтонности греков в регионе противоречит лингвистическим данным, согласно которым носителям греческого языка предшествовал, по крайней мере, один негреческий неиндоевропейский слой населения и, возможно, один или два негреческих индоевропейских слоя. Т.о, разрыв между раннеэлладским (РЭ) и среднеэлладским (СЭ) периодами, по мнению большинства специалистов, наиболее подходящий момент для появления индоевропейцев-протогреков в Греции.
      Где могли в это время жить индоевропейцы?
      1.                 Северные или северо-западные причерноморские степи (М. Гимбутас). Пришельцы уничтожили РЭ культуру, построили курган из развалин «Дома черепиц» в Лерне и принесли с собой курганный обряд погребений.

      2.                  Северо-западная Анатолия, куда минийцы пришли в нач.  III тыс. до н.э, разрушив Трою I. Анатолийское происхождение минийской керамики является предметом дискуссий, т.к она встречается лишь в Троаде (Троя VIa) и есть сложности с датировкой. Обращает на себя внимание, что распространение минийской керамики во многом происходило морским путем (Халкидика). Но данных о ее северном происхождении нет.
      3.                 Теория о корнях в баденской культуре наталкивается на значительные хронологические и типологические трудности.
      4.                 Миграция микенцев на рубеже СЭ и ПЭ периодов.

      Согласно этой теории, внезапное изменение в материальной культуре наблюдаемые в кон. СЭ периода — ок. 1700-1650 гг. до н.э., являются результатом прихода нового населения, «микенцев», основателей первых микенских династий. Сюда включают появление богатых вытянутых захоронений, новых типов вооружения (мечи, щиты, колесницы со спицами). Многие видные археологи (Вейс, Милонас, Шахермайер, Вермель и др.) именно с появлением шахтных гробниц связывали приход греков в материковую Грецию. Однако сильные керамические связи СЭ и микенского периодов позволяют предположить более сильную преемственность после вторжения микенцев, которое было осуществлено небольшой группой завоевателей, основавших новые династии и создавших мелкие государства.

      Особого внимания заслуживает последующая микенская колонизация, столкнувшаяся при своем осуществлении с интересами минойского Крита. Согласно Фукидиду, Минос, уничтожив пиратство, укрепил свое влияние в Эгеиде и основал поселения на большей части Кикладских островов, управление которыми доверил своим сыновьям. Археологические материалы, полученные при раскопках на Паросе, Мелосе и Кеосе говорят, что местное население сохраняло пути своего развития, несмотря на сильное минойское влияние, которое нашло свое выражение в значительном количестве минойской керамики, появлении табличек и фрагментов сосудов со знаками линейного письма А. Это интерпретируется, как факт наличия минойских колоний без признаков минойского управления. Ряд кикладских городов был разрушен землетрясением в то время, когда в употреблении в этих городах были позднеминойская керамика ПМI и ПЭII посуда. Следов пожаров, сопровождавших разрушения, мало. Гибель этих городов датируется ок. 1450 г. до н.э, когда на материковой Греции был период расцвета. Наивысшего расцвета микенская колонизация достигает после гибели минойской морской державы. Что явилось причиной крушения власти могущественного Крита?

      Согласно теории Д. Кэски, минойский Крит был значительно ослаблен в результате извержения вулкана Санторин и последующего цунами, уничтожившего минойский флот. На полах погибших зданий Феры обнаружена керамика СМIa и СМIb периодов. Следовательно, землетрясение, разрушившее Феру, случилось раньше разрушения дворцов Крита. Обращает на себя внимание следы многочисленных пожаров и малое количество погибших во время землетрясения. Более вероятным считают вторжение на ослабленный Крит микенцев, которые разрушили основные центры острова и обосновались в Кноссе, чему свидетельствуют погребения воинов с оружием, не характерные для минойцев.

      Землетрясение, разрушившее Трою VIIa, позволило микенцам установить контроль над проливами после Троянской войны и создало условия для дальнейшей микенской экспансии, достигшей своего апогея после 1450г до н.э. Микенская керамика встречается в египетской Амарне времен Эхнатона, в южной Палестине и северной Сирии — Угарите, Алалахе, Катне и Кадеше. Особенно многочисленны микенские находки на Кипре. Микенская керамика также засвидетельствована на Мальте и у Тарента, где существовало микенское поселение.

      Обнаружение микенской керамики в Сирии
      Контакты с восточным побережьем Эгеиды засвидетельствованы слабее в силу слабой изученности побережья Малой Азии. В Милете СМIII — ПМII обнаружены столь сильные связи с Критом, что возникло предположение о торговой колонии. Этот город погиб в пожаре и в новом, основанном на том же месте уже имеется микенская керамика. После второго разрушения Милет был укреплен мощной стеной и предполагают, что там правила микенская династия, хотя население оставалось карийским. Появление толосовых могил у Колофона, возможно, свидетельствует о наличии и других микенских династий в городах Малой Азии. Микенская керамика импортировалась и в Трою VIIa незадолго до ее гибели. Возможно, именно города - государства Западной Анатолии и являлись легендарной Аххиявой хеттских источников XIV-XIIIвв до н.э?

      Э. Форрер установил в хеттских текстах из Богазкёя целый ряд параллелей между хеттскими именами собственными и аналогичными именами собственными греческими. Первое место в этом ряду занимает название Аххиява (или Ахихия), сопоставимое с греческим Ахайвия и позднее Ахайя — «Земля ахейцев». Известно, что:
      - согласно текстам, первым хеттским царем, вступившим в контакт с Аххиявой, был Супиллулиума I (около 1370-1330 гг. до н. э.). Этот властитель отправлял в Аххияву какое-то лицо (возможно, даже собственную супругу), что истолковывается как свидетельство связей, уже существовавших к тому времени между двумя государствами.
      - Мурсили II (около 1329—1300 гг. до н. э.) обращался к помощи «бога Аххиявы и бога страны Лазпаш».
      - При хеттском дворе вместе с его наследником Муваталли (около 1300—1280 гг. до н. э.) воспитывались двое знатных аххиявских юношей, один из которых даже происходил из царского рода Аххиявы, а вторым был некий Тавагалава. Именно о втором из этих лиц говорится в адресованном царю Аххиявы пространном послании Муваталли, которое, хотя и сохранилось лишь частично, ясно указывает на ухудшение хеттско-аххиявских отношений. Войско Тавагалавы и воины хеттского царя будто бы одновременно вступили в область Лукка в связи с тем, что тамошнее население обратилось с просьбой о помощи сначала к Тавагалаве, а затем и к хеттскому царю. Дело дошло до дипломатических трений, вылившихся в военный конфликт, который окончился победой хеттов. Тогда на сцене появляется хеттский подданный некий Пиямаратус, который отнял у хеттского царя 7 тыс. пленных и ушел с ними в город Милаванду (Милет), очевидно находившийся под властью царя Аххиявы. Хеттский царь потребовал у царя Аххиявы выдачи Пиямаратуса, но, не получив ответа, вступил со своим войском в Милаванду. Однако там он не нашел ни Пиямаратуса, отплывшего к тому времени из Милаванды, ни Тавагалавы. Поэтому в конце своего послания Муваталли настаивает, чтобы царь Аххиявы не позволял Пиямаратусу использовать территорию Аххиявы в качестве базы для борьбы с хеттами, и упоминает в этой связи о каком-то уже имевшем ранее место конфликте, связанном с областью Вилуса, который будто бы был улажен двусторонним соглашением. Послание составлено в миролюбивом тоне, очевидно вызванном тем обстоятельством, что резиденция царя Аххиявы находилась вне пределов досягаемости хеттских войск, т.е. была отделена морем от Милаванды — владения Аххиявы на территории Малой Азии. Вряд ли в то время в Малой Азии существовала область, которая могла бы безнаказанно не считаться с могуществом хеттов, как это сделал царь Аххиявы, укрывая как Пиямаратуса, так и Тавагалаву. Что касается местонахождения Милаванды, то в настоящее время исследователи полностью согласны с Э. Форрером, отождествляющим Милаванду (или же Милавату) с Милетом — крупным греческим центром на западном побережье Малой Азии (более древней греческой формой названия «Милет» было Милват, причем существование микенского поселения на территории Милета археологически датируется XV в. до н. э.). О возможности проникновения Аххиявы в глубь Малой Азии свидетельствует недвусмысленное указание хеттского царя на то, что во время боев с Тавагалавой он воздержался от разрушения крепости Атрии. Однако, с другой стороны, возможно, что размеры, владений Аххиявы в Малой Азии были в то или иное время различными. К такому выводу можно прийти на основании послания хеттского царя Хаттусили III (около 1275—1250 гг. до н. э.), адресованного в Милавату, из которого следует, что правитель этого города находился в зависимости от центральной хеттской власти. Была ли в то время Милаванда тождественна Милавате или нет, этот город, так или иначе, уже не принадлежал царю Аххиявы.
      Заслуживает упоминания и хеттский документ времени Хаттусили III, в котором говорится о подарках царя Аххиявы царю хеттов. Недостаточно ясен вопрос о развитии хеттско-аххиявских отношений особенно во время правления следующего хеттского царя, Тудхалии IV (около 1250—1220 гг. до н. э.). К этому времени относится фрагментарный текст, в котором говорится, что население земли у реки Сеха выступило с оружием в руках против хеттов и что в связи с этим царь Аххиявы лично побывал на малоазийской территории, хотя трудно сказать, при каких обстоятельствах, а также на чьей стороне он выступал. Документ оканчивается сообщением о поражении противников хеттов. Представляется, что указанные действия хеттов были тесно связаны с враждебными действиями широкой антихеттской коалиции, возглавляемой областью Ашшува, о чем мы читаем в другом тексте, который относится, очевидно, к тому же времени. В нем дан перечень названий двадцати двух областей, выступивших против хеттов. Первой из них названа Лукка (обычно отождествляемая с позднейшей Ликией на юго-западе Малой Азии), на восьмом месте следует Каркиша (в которой усматривают расположенную далее к северо-западу Карию), а предпоследнее и последнее места занимают Вилусия и Таруиса. Если эти двадцать два района перечислены, как считают многие ученые, в направлении с юга на север, то Таруиса и Вилусия должны были находиться на крайнем северо-западе Малой Азии, т.е. как раз там, где была расположена Троя или [В]илион, греческие топонимические названия которых связывают с хеттскими формами Таруиса и Вилус[ий]я. Далее в тексте говорится о поражении упомянутой коалиции и разрушении центра восстания Ашшувы — области, давшей, согласно Э. Форреру, название всему континенту, известному в раннем греческом языке в форме Асвия, а позднее Асия (Азия). Однако сколько-нибудь надежными сведениями относительно позиции, которой придерживалась во время этого конфликта Аххиява, мы не располагаем.
      Другой интересный документ времени Тудхалии IV, содержащий часть текста договора между Тудхалией и царем области Амурру (Северная Сирия), сообщает о запрете на торговлю между Амурру и находившейся тогда во враждебных отношениях с хеттами Ассирией, а также о запрете кораблям из Аххиявы вести торговлю с Ассирией. Таким образом, и этот документ подтверждает, что Аххиява была расположена у моря и что важную роль в ее экономике играла морская торговля. О том, что в то время (или же вскоре после) отношения между хеттами и Аххиявой подвергались каким-то серьезным испытаниям, свидетельствует в договоре одно любопытное обстоятельство. В нем говорится о царях, за которыми признавалось достоинство, равное достоинству хеттского царя. И если первоначально в этой части договора перечислялись поочередно цари Египта, Вавилонии, Ассирии и Аххиявы, то затем упоминание о царе Аххиявы было стерто.
      Последним хеттским документом, имеющим отношение к Аххияве, является послание Арнуванды IV (около 1220—1200 гг. до н. э. некоему Маддуватте. Маддуватта некогда был изгнан из своей земли Аттариссией — «мужем из страны Аххиява», бежал к хеттскому царю Тудхалии IV и получил от него власть над областью Ципасла по соседству с Арцавой (где-то в южной части Малой Азии). Аттариссия преследовал его и там, но хеттский царь снова пришел на помощь Маддуватте и возвратил ему его земли. Однако позднее, уже во времена царствования Арнуванды, Маддуватта выступил вместе со своим давнишним врагом Аттариссией против хеттов и предпринял совместно с ним нападение на страну Алашию (последняя обычно отождествляется с Кипром). Арнуванда расценил это как действие, враждебное хеттам, но Маддуватта будто бы возразил, что он не знал, что Алашия входит в сферу интересов Хеттской державы. Таким образом, хеттско-аххиявские отношения, особенно на начальном этапе, несомненно, отличались чертами дипломатического добрососедства, подтверждаемого в ряде случаев и близкими связями между представителями правящих династий, хотя время от времени оно и нарушалось различными трениями. Источником напряженности прежде всего были предпринимаемые по частной инициативе (и вероятно, только негласно поддерживаемые аххиявскими властителями) попытки различных аххиявских искателей приключений проникнуть в глубь Малой Азии и далее на восток и юго-восток. Общую тенденцию хеттов к сохранению дружественных отношений в официальной политике можно объяснить различием в территориальном расположении двух государств: власть хеттов распространялась главным образом на внутренние области Малой Азии, в то время как основная территория Аххиявской державы находилась за ее пределами.
      Имя вассала хеттского царя Тудхалии II (или IV) Madduwattaš, бывшего какое-то время, видимо, правителем Арцавы, хотя его основное владение не названо, имеет чисто малоазийское происхождение. Интересно, что в свою очередь имя ахейского (аххиявского) правителя Attar(iš)-šijaš также, по всей вероятности, сохранилось в лидийской письменной традиции. Районом конфликта можно признать  Лукку/Ликию между Аххиявой/ахейцами Аттариссия и лувийцами Маддуватты, пользовавшимися военной поддержкой хеттов.

      Возможные локализации Аххиявы (Пелопоннес, Родос, юг Анатолии)
      Более конкретное определение местонахождения Аххиявы остается пока невозможным. Представляется, что из числа возможных мест следует исключить Кипр, поскольку в хеттских текстах он выступает под именем Алашии. Из островов Эгейского моря заслуживает внимания только Родос. Именно там помещает Аххияву значительная часть ученых. Однако некоторые исследователи до сих пор ставят вслед за Э. Форрером знак равенства между Аххиявой и Микенской Грецией в целом, подчеркивая при этом, что ни на Кипре, ни на Родосе в слоях XIV—XIII вв. до н. э. археологически не засвидетельствованы следы какого-либо более или менее значительного политического центра дворцового типа. Вероятно, ближе всего к истине находятся те, кто считает Аххияву одним из прибрежных ахейских государств, возникших в XV в. до н. э. в восточной части Эгеиды и прилегающих к ней районах в связи с потребностями хозяйственной деятельности ахейцев, основу экономики которых составляла морская торговля, зачастую сочетавшаяся с грабежом и пиратством. Таким условиям, естественно, наиболее соответствовал Родос, выгодность географического положения которого определялась близостью побережья Малой Азии и вместе с тем безопасной отдаленностью от основных центров Хеттской державы.
      Сходные идеи относительно локализации Аххиявы высказывали Ф. Шахермейр (Пелопоннес — Микены; Родос, Кипр), Дж. Пейдж (прежде всего Родос, затем Крит и Микены), В. В. Иванов (Микены). Противоположного мнения придерживаются Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов, предполагающие «исконный» ареал Аххиявы (ахейские греки) в Анатолии.

       Ф. Шахермейр в своей новой книге произвел синтез высказанных главным образом в последние два десятилетия взглядов на локализацию Аххиявы и вообще спорную географию Западной Анатолии, с более пристальным вниманием к юго-западной части. Он выделил в отдельную группу мнения, помещающие Аххияву в районе Трои, Северо-Западной Анатолии (Хоуинк Тен Кате), в Трое и Фракии (Дж. Маккуин), во Фракии (Дж. Мелларт), при этом два последних сильно сдвигают к северу Каркису, Лукку и Милаванду, которую Маккуин помещает на южном берегу Мраморного моря, что делает все его построение, по справедливому замечанию Шахермейра, совершенно фантастическим.
      Заслуживает внимания новый взгляд А. Гетце, призывавшего до 50-х годов относиться с большой осторожностью к отождествлению Аххиявы с ахейцами, хотя он в свое время и предложил под вопросом соположение хетт. Aḫḫijawa — греч. ἈχαιϜοί одновременно и независимо от Э. Форрера. Гетце поместил, правда, с двумя вопросами, Аххияву в Трое, восточнее по соседству Вилусу и непосредственно за ней Лукку. Сам Шахермейр целиком присоединяется к цитированным выше выводам Гютербока, Меллинк и Вермёль относительно локализации Аххиявы на материковой Греции, а также к важному для всей проблемы Аххиявы утверждению Гютербока относительно того, что Тавакалавас был братом царя Аххиявы.
      При большей скученности и открытости к югу в центрально-западной части бросается в глаза четкая граница ареала на севере по р. Герм, протекающей на границе Мисии и Лидии и впадающей в Смирнский залив. На ней расположены четыре города, из них такие крупные, как Лариса и Сарды, несколько южнее среднего течения — Сипил, недалеко от устья — Смирна, далее к югу по берегу — Клазомены.

      Сторонники историчности Троянской войны пытаются опереться на хеттские источники. По их мнению, упоминаемые в хеттских текстах города «Труиша» и «Вилуша» идентичны «Трое» и «Илиону», что, однако, маловероятно, поскольку отсутствуют данные о каких-либо действиях хеттов на западном побережье Малой Азии. Правда, хеттские источники знают о государстве Аххиява, под которым логично видеть ахейцев, но какие-либо подробные сведения о войнах, которые вели цари Аххиявы, в хеттских источниках отсутствуют.
      В статье о лувийцах в Трое как одном из компонентов в составе населения исторической Трои, засвидетельствованном гомеровскими поэмами, Гиндиным уже был обоснован вывод, что в ликийской теме, занимавшей с исторической точки зрения столь неоправданно большое место в развитии сюжета Илиады, нашло отражение реальное противостояние на протяжении периода Трои VI (1800—1300 гг. до н. э. — по К. Блегену) вплоть до Приамовой Трои VIIа (1300—1240) двух противоборствующих и одновременно взаимодействующих этнокультурных комплексов по всей линии прибрежных территорий Малой Азии от Троады до Киликии: ахейских греков, называемые хеттскими клинописными источниками Аххиявой (Aḫ-ḫi- i̯a-u̯a-a в письме о Тавагалавасе, Анналах Тудхалии IV — последняя треть II тыс.) и Аххией (A-aḫ-ḫi- i̯a-a (человек страны Аххия, т. е. ахеец) — дважды в тексте Маддуваттаса, XV в. до н.э.) и лувийцев, занимавших западную часть Анатолии по крайней мере с последней четверти III тыс. Как установлено, вся их страна первоначально носила название не Luwia/Luia, а Lukkā, зафиксированное в хеттских памятниках применительно к области, совпадающей приблизительно с исторической Ликией (Lu-uk-ka-aš — в договоре Муватталиса с Алаксандусом из Вилусы и в других источниках).
      По мнению Г. Гютербока, «великий царь Аххиявы... правил материковой Грецией, так же как островами и колониями в Анатолии». В результате в последнее время наметилась разумная тенденция рассматривать в качестве греков, называемых хеттами Аххиявой, не только греческих или грецизированных аборигенов островов Родоса и Лесбоса, но и многочисленные греческие (ахейские) отряды, базирующиеся в метрополии и в многочисленных греческих поселениях в Западной Анатолии (например, Милаванде—Милете), включая греческие колонии со смешанным ахейско-анатолийским населением. В свою очередь очень велики были масштабы колонизации ахейскими греками Западной Малой Азии и степень активности их контактов, дружественных или военных, с лувийцами и даже с хеттами в центре Анатолии.
       И действительно, ахейцы плотно населяли Милет, где прослеживаются микенские древности начиная с XV в. до н. э. (дома, храм Афины, керамика, погребения микенского типа). Сходная археологическая картина наблюдается в Насосе, а также в Мюзгеби к западу от Галикарнаса, Ионии, Эфесе, Смирне, Клазоменах. На основании этих данных эгейские археологи заключает, что в эру Тудхалияса II и Арнувандаса I — период захвата Кносса ахейцами и распространения линейного письма Б (около 1450 г. до н. э.) те же ахейцы овладели минойскими городами в Эгеиде и Западной Анатолии (главным образом в Карии). Кроме того, в последнее время микенская керамика, грубо датируемая 1300 г. до н. э., обнаружена в самом центре Анатолийского плато, в 300 км к югу от Анкары и несколько дальше от Хаттусаса — в Машат-Гююке.
      Впрочем, здесь необходимо учитывать важное уточнение М. Вуда: микенская керамика встречается в 25 городах, но это не означает везде присутствия греков, так как погребения имеются только в Колофоне, Питане, Милете, Иасосе и Мюзгеби — Галикарнасе. М. Меллинк в своем археологическом комментарии к новой ревизии хеттских клинописных текстов об Аххияве, предпринятой в цитированном докладе Г. Гютербока, утверждала: «Результаты раскопок в Милете и Иасосе полностью находятся в согласии (are in harmony) с разрабатываемой гипотезой, что Аххиява = ахейцы». Далее она указывает на важность передатировки Маддуватта-текста (1450 г. до н. э, дающей «ключ к событиям в Анатолии в период после опустошения Крита ахейцами» и предоставляющей нам возможность «взглянуть на Аттариссия как на типичного ахейского воина из рода, восстановившего Кносс после 1450 г. до н. э.» и «поддержать стремление локализовать царя Аххиявы в Микенах, главном династическом центре ахейцев».