Sign in to follow this  
Followers 0

Куликова Ю. В. Создание Галльской империи

   (0 reviews)

Saygo

Куликова Ю. В. Создание Галльской империи // Вопросы истории. - 2004. - № 1. - С. 134-143.

Письменные источники, дошедшие до нас, разрозненные и отрывочные содержат скупую информацию о событиях в Галлии 2-й половины III века.

К середине III в. политическое и социально-экономическое развитие Рима привело к кризисным явлениям, пошатнувшим основы огромной империи, управление которой изменялось с большими трудностями, а нередко и с опозданиями. Рушилась хозяйственная система, сложившаяся в "золотой век" Антонинов. Мелким земельным собственникам, крестьянам и арендаторам становилось невыгодно вести хозяйство. Это приводило к запустению посевных площадей и разорению широких слоев населения, но одновременно развивались крупные товарные виллы. Кризис нанес удар и по городам, как экономическим и культурным центрам. "Центр" требовал поставок и выплат больше, чем мог дать провинциальный город. Происходил упадок торговли и росла инфляция во всех провинциях Римской империи: повышались цены, расстраивалось денежное обращение, портилась и обесценивалась монета. Не последнюю роль в углублении кризиса играла устаревшая фискальная политика, когда Рим рассматривался по-старому как полис, а доходы, поступавшие с провинций, концентрировались именно в нем. Аристократию это устраивало, но такая политика не устраивала ни провинции, ни Сенат, в котором было много, если не большинство, представителей провинциальной знати. Кризис и политика римских императоров, не считавшихся с интересами провинций, вызвали проявления сепаратизма. Создание в 258 - 259 годах Галльской империи явилось характерной приметой того времени.

В 253 г. рейнские легионы провозгласили римским императором Валериана, принадлежавшего к аристократической элите. Правление Валериана и его сына Галлиена считается периодом максимального углубления кризиса в империи. Отправляясь на Восток для борьбы с персами, Валериан передал под контроль Галлиена западные провинции империи. Однако армия Валериана была уничтожена возле г. Эдесса в Западной Месопотамии, а сам император попал в позорное рабство к персидскому царю Шапуру I. Галлиен остался единоличным правителем, но его отношения с наместниками провинций - ставленниками Валериана - не складывались. Весть о пленении императора стала лишь поводом к обособлению многих провинций.

Идея единого кельтского государства была сформулирована еще во время гражданской войны 68 - 69 гг., когда в Северной Галлии произошло восстание. Руководители его созвали общегалльское собрание, которому впервые со времен Юлия Цезаря предстояло решить вопрос об отношении к Риму. Здесь и прозвучала идея создания независимого от Рима Галльского государства1. Отсутствие согласия между более романизированной южногалльской знатью и северо-галльской аристократией, а также надежда, что Рим все же обеспечит порядок и стабильность в регионе, стали решающими. Восстание было подавлено.

Идея Галльского государства была претворена в жизнь в середине III в. Марком Кассианом Латинием Постумом. Галлия отличалась стремлением к образованию своей державы и наличием своего лидера, чье правление было более длительным, чем у любого узурпатора и даже многих римских императоров, а главное - могла стать объединяющей и укрепляющей силой для кельтов.

Происхождение Постума до сих пор вызывает дискуссии, не говоря уже о том, насколько противоречивы в этом вопросе письменные источники. Согласно современным исследованиям, он родился в Галлии около 220 г.2, (то есть был почти ровесником Галлиена, родившегося в 218 г.). Из сообщений античных авторов видно, что Постум не принадлежал к верхушке местной знати, хотя и состоял в родстве с некоторыми ее представителями. Последним, по-видимому, можно объяснить поддержку, оказанную ему галльской аристократией в течение всего периода его правления.

К тому времени, когда он был провозглашен императором, Постум уже был семейным человеком и имел нескольких детей. По каким-то причинам он пошел на службу в римскую армию, где сделал успешную карьеру: от простого легионера поднялся до командующего благодаря талантам, умению руководить, своим человеческим качествам и авторитету среди соратников. Он участвовал в военных операциях, которые проводил император Валериан, приобретая опыт борьбы с германцами. Требеллий Поллион характеризует его следующим образом: "Это был муж в высшей степени храбрый на войне, в высшей степени твердый в мирное время, во всех случаях жизни - серьезный"3. Командующий Аврелиан и император Валериан заметили и высоко оценили Постума, который, вероятно, был немало удивлен приказом римского императора, отъезжавшего на Восток. Флавий Сиракузянин утверждает, что именно Валериан настоял на том, чтобы основная часть западного контингента войск была в руках Постума, верного и разумного человека, который одновременно будет помощником и советником Галлиена. Аврелиан же, имевший столь же большой авторитет, был сверх меры строг и мог излишне круто обойтись с Галлиеном, "если тот, по своей природной склонности к забавам, проявит легкомыслие". Можно предположить, что Постума знали при дворе и лично Галлиен. В общем, ему было доверено управление Галлией, обеими Германиями, а также даны четкие приказы по защите рейнского лимеса и контроле зарейнских земель. Под командованием Постума, помимо легионов Галлии и обеих Германий, оказались галльские вспомогательные отряды4.

На рейнской границе Постум отражал набеги германских племен, все более завоевывая доверие и преданность подчиненных. Требеллий Поллион сообщает, что именно Постуму Галлиен поручил заботу о своем сыне Салонине, которого он был обязан не только охранять, но и наставлять, как должен вести себя и действовать император. Задачей Постума также было знакомить Салонина с войсками и показывать, как решать их проблемы в условиях войны и в мирное время5.

Восстание наместника Паннонии и обеих Мезий Ингенуя, вспыхнувшее сразу, как только пришла весть о пленении Валериана, побудило Галлиена опасаться влиятельного Постума, как "человека очень храброго, нужного для государства и, что всегда причиняет тревогу властителям, любезного воинам"6. Император пристально следил за растущим авторитетом наместника Галлии и обеих Германий, осознавая, очевидно, возможность вспышки восстания в этих провинциях. Галлиен решил уменьшить не только зону влияния Постума, но и круг его обязанностей, возложенных Валерианом. Для этого император направляет наместника на рейнскую границу с тем, чтобы тот продолжал борьбу с германскими племенами и укреплял обороноспособность лимеса. Подчинившись капризу Галлиена, Постум сосредоточился на заботах об укреплении порученного ему региона.

Но Галлиен этим не ограничился. Он направляет в эти провинции некоего Сильвана, передав ему опеку над цезарем Салонином. Возможно, что в распоряжение Сильвана были отданы Верхняя Германия и Белгика7, но, вероятнее всего, Сильван являлся префектом претория, о чем свидетельствует и Зонара (12.24). При этом, в назначении префекта претория нет ничего необычного, поскольку в течение 2-й половины III в. именно они, как представители центральной власти, выступали против мятежников8.

Сильван вместе с цезарем Салонином перебрался в Колонию-Агриппину (совр. Кельн), сделав ее своей резиденцией, хотя первоначально он размещался в Августе Треверов (совр. Трир). Причины выбора резиденции не совсем ясны. Возможно, что в Августе Треверов Постум имел большую поддержку, а район Колонии-Агриппины считался неспокойным. Сильван сразу же принимает усиленные меры по укреплению стен и обороноспособности Колонии- Агриппины, проводит работы по восстановлению оборонительных укреплений, а также возведению новых9.

Сильван сразу же поставил себя так, что конфликт между ним и Постумом стал неизбежным. Враждебность между ними ощущается и по скупым строкам источников. Поскольку с момента назначения Сильвана Постум находился под пристальным и постоянным контролем этого человека, безусловно информировавшего Галлиена о всех его действиях, то его решительные действия против германцев могли вызывать критику со стороны Сильвана. Можно предположить, что обстоятельства, приведшие в конечном итоге к восстанию, накапливались постепенно. Но говорить о заранее продуманном и планируемом плане мятежа вряд ли возможно10.

Конфронтация между Постумом и Сильваном достигла критической точки, когда первый, в противовес рекомендациям нового наставника Салонина, преследовал германские племена за Рейном, направив при этом часть войск на север и восток Галлии, а часть оставив на рейнской границе, обезопасив тем самым провинции. Военная операция была завершена с ошеломляющим успехом и захватом огромной добычи11.

Узнав об этом, Сильван от имени цезаря Салонина потребовал военной добычи, которую Постум по праву военачальника уже раздал своим подчиненным. Это оказалось последней каплей в чаше терпения легионов. До этого их недовольство вызывали действия самого Галлиена, равнодушно отнесшегося к пленению своего отца и погрязшего "в роскоши и пороках". Они направились к Колонии-Агриппине и в короткие сроки взяли ее приступом, при этом Сильван и Цезарь Салонин были убиты12. Но участвовал ли в этой акции Постум лично?

Ни Евтропий, ни Аврелий Виктор ничего не сообщают об этом эпизоде. Требеллий Поллион пишет, что многие обвиняли именно Постума в убийстве Салонина, но это совсем "не соответствует его нравам". Зосим упоминает, что Постум, взяв с собой легионы, отправился к Колонии-Агриппине. Здесь он потребовал выдачи сына Галлиена и Сильвана. Когда его требование было выполнено, он приказал убить обоих. Зонара излагает этот эпизод несколько по-иному и, возможно, ошибаясь: Постум, назначенный Галлиеном охранять рейнскую границу, тайно де перешел реку, взял у варваров большую добычу и раздал ее легионерам, приставленный же к наследнику престола некий Альбан потребовал добычу для Салонина. Тогда Постум стал побуждать легионы к измене. Придя к Колонии-Агриппине, легионеры убили Альбана и Салонина. По словам Полемия Сильвия, восстание началось во Вьенне13. Современные исследователи предполагают, что в момент восстания Постум находился либо в военном походе, либо в Могонтиаке, недолгое время являвшемся штаб-квартирой наместника Верхней Германии, либо в своем штабе - в Бонне14.

Согласно надписи на победном алтаре из Аугсбурга, Постум был призван на помощь наместником провинции Реции, через которую с опустошающим рейдом в Северную Италию прошли германцы из племени семнонов или ютунгов. Свидетельство об этом грабительском набеге можно найти только у Орозия (Oros. 7.22). Галлиен, очевидно, не отреагировал на просьбы о помощи. С другой стороны, Постум считался правой рукой римского императора, и к кому же, как не к нему, следовало обращаться за помощью в сложной внешнеполитической ситуации, возникшей тогда, когда часть войск из Реции скорее всего была уведена Авреолом для подавления восстания Ингенуя. Захватив с собой, как гласит надпись, легионы, расквартированные в обеих Германиях, Постум поспешил в Рецию. Если это случилось сразу, как только Постум вернулся из своего "тайного" зарейнского рейда, то тогда сообщение Зонары, что военачальник успел собрать по требованию Сильвана лишь часть уже розданной легионерам добычи, становится более понятным. Постум спешил на помощь наместнику Реции. Постум использовал привычку германцев возвращаться из набегов тою же дорогой, что и пришли. Семноны, отягощенные награбленным добром и захваченными в Италии пленниками, не ожидали попасть в засаду на обратном пути через Рецию. Они были полностью разбиты, и лишь небольшая часть смогла уйти от погони.

Вполне возможно, что именно в это время в ставке Постума взбунтовались легионы, которые направились к Колонии-Агриппине и, взяв ее приступом, убили цезаря Салонина и Сильвана. Инициатором бунта стал 1-й легион Минервы (Minervia), о чем свидетельствуют монеты Постума, выпущенные позднее. Интересно, что дислоцировался легион в Бонне, то есть в городе, который до некоторого времени являлся, условно говоря, штаб-квартирой наместника Галлии и обеих Германий. Постум мог появиться под стенами разрушенного города слишком поздно. Легионы провозгласили Постума императором. Поняв, что от его решения зависит не только судьба подвластных ему легионов, но и всей Галлии, он принял на себя это бремя. Источники не сообщают подробно об этом событии, а лишь констатируют факт провозглашения императором Постума15.

Теперь Постум должен был решить первоочередные задачи. Необходимо было прежде всего освободить разоренную Галлию от уже вторгшихся германских племен, а также предпринять все, чтобы не допустить новых набегов. Он организует наступления против германцев сразу на нескольких участках. Основное разворачивалось с севера и с запада Галлии. На линии Пуатье-Ла Шатр-Моулин Постум делит армию на две части. Одну направляет на Пиренеи, чтобы помочь организованному там сопротивлению. Вторая часть, видимо, под его собственным командованием направилась к Роне и Альпам, освобождая попутные населенные пункты. Окружив противника с тыла, армии Постума удалось выбить варваров с позиций в гг. Ним, Арль, Марсель, Фрежюс, Канн, Ницца и отбросить их по ту сторону Альп. Решительное контрнаступление достигло успеха в результате жесточайших сражений, в особенности, близ г. Арль (античн. Arelate), захваченного вождем аламаннов. Этой победой, освободившей Галлию, Постум завоевал еще большее доверие и любовь кельтов.

Военные силы первого галльского императора формировались постепенно, по мере вхождения регионов в состав Галльской империи. Из основных военных подразделений Постуму присягнули 16 легионов или их части, а также флоты Germanica и Britannica. Войско его пополнилось за счет вспомогательных отрядов и военных подразделений из Британии, Испании, регионов Галлии, в том числе и Белгики, а также обеих Германий. Подчас такие отряды направлялись от отдельных общин, городов и поселений. Также в военные силы Постума вошла конница галлов, которой он придавал особое значение. Для укрепления обороноспособности рейнской границы Постум берет на службу наемников из германских племен, создавая из них ударные отряды. Легионы в этот период не теряли связей с провинциями, из которых они происходили, что в значительной степени может относиться и к кельтам, многие из которых служили в легионах, присягнувших Постуму16.

В состав нового государства вошли Реция, Испания, Британия, три Галлии, Белгика, а также Верхняя и Нижняя Германии (то есть современные Германия, Испания, Португалия, Британия, Франция, Швейцария, Люксембург, Бельгия, Западная Фландрия)17. Столицей была избрана Августа Треверов, богатый город, заселенный галльской знатью, здесь же располагался монетный двор. Галльская аристократия, поддержавшая первого галльского императора, взяла на себя его материальное обеспечение. В первые годы своего правления Постум явно не намеревался ссориться с Галлиеном. На своих первых монетах галльский император носит титул цезаря, а сами монеты выходили с упоминанием Рима и римского Сената. Впрочем впоследствии ситуация изменилась.

Государственное устройство Галльской империи почти точно воспроизводило римское. Сенат, состоявший, вероятно, из представителей кельтской знати, выполнял совещательные функции. Постум располагал также должностными лицами, в частности, консулами, избираемыми на два года, и собственной преторианской гвардией. Постум, возможно, просто увеличил гвардию, составлявшую его личную охрану до провозглашения императором, набрав в нее знатных галльских юношей.

В 263 г. Постум отмечал пятилетие своего правления, в честь чего были выпущены монеты. К этому времени он окончательно освободил подвластные ему территории от германских племен. Тогда же ему принесли повторные клятвы верности провинции. Галлиен не оставляет все это без внимания. Римский император до этого был озабочен восстаниями в других провинциях, особенно, на Востоке. Так, он вынужден был признать своим соправителем Одената, предоставив ему не только титул августа, но и передав командование всеми легионами в этой части империи. С Постумом Галлиен мириться не пожелал. Подготовку карательной акции он возложил на лучшего своего военачальника Авреола.

Трудно определить, как складывались взаимоотношения Постума и Авреола до восстания в Галлии, и были ли они вообще знакомы. Авреол, родом из Дакии, быстро продвинулся по службе благодаря Галлиену и стал, в результате проведенной реформы, первым командующим римских объединенных кавалерийских частей. Он четко исполнял получаемые им приказы, в частности, участвовал в подавлении восстания Ингенуя и жестокой резне, устроенной по приказу Галлиена среди жителей Панноний и Мезий. Впрочем, как свидетельствует Зосим, неприязнь к Галлиену уже давно зрела в душе Авреола, но до поры до времени он не проявлял ее.

Если совместить сообщение Зосима со свидетельством Поллиона, то становится ясной фраза о заключении Галлиеном союза с Авреолом. Возможно, конфликт Авреола с римским императором был намного серьезнее и не столь скрытым, чем это может показаться на первый взгляд. Вполне вероятно, что их разногласия не были тайной для окружающих, а Авреол не единожды пытался освободиться от власти Галлиена. Так, победив в 260 г. узурпатора Макриана, Авреол уговорил, а частично и подкупил его войско, обретя, таким образом, значительные военные силы18.

В 264 г. начался военный поход под командованием Авреола против Постума. Это была карательная акция, которую готовил римский император. Детали ее восстановить достаточно трудно, но, во всяком случае, известно, что поход растянулся на несколько этапов. Вначале все складывалось в пользу Галлиена. Авреол устроил жестокую резню среди галлов. В результате вспыхнул мятеж в его собственных войсках. На сторону Постума переходит Викторин с частью войск. Он происходил из знатного галльского рода, семья его жила в Августе Треверов, а мать состояла в родстве с Постумом. Викторин возглавил преторианскую гвардию галльского императора и участвовал в сражениях против войск Галлиена19. Именно Викторин и станет наследником Постума.

После одного из столкновений Постум отступил. Галлиен направил Авреола преследовать его. Однако, имея возможность захватить "мятежника", Авреол не стал этого делать. Вернувшись к римскому императору, он заявил, что не мог схватить Постума. Галлиен явно руководствовался совсем иными мотивами, нежели престижем империи, что и побудило Авреола по-иному рассматривать сложившуюся ситуацию. Второй этап карательной операции начался тогда, когда в Галлию прибыл сам Галлиен. Осадив Постума во Вьенне, римский император понадеялся на свои войска, но был ранен стрелой. По какой причине была снята осада этого города, остается неизвестным. Современные исследователи, анализируя действия Галлиена, считают, что римский император всячески старался подтолкнуть Постума к крупному, решающему сражению, а возможно и к личному поединку, что отразилось и в некоторых свидетельствах античных авторов20. Иначе почему же столь энергичный и талантливый полководец, как Постум, располагая значительными военными силами, дважды оказывался на грани поражения? В первом случае он непосредственно не участвовал в битве, да и присутствие его во Вьенне довольно сомнительно. Характер последующих столкновений определенно свидетельствует, что Постум избегал генерального сражения. Возможно, он поступал вполне обдуманно, не желая идти против Галлиена. А можно предположить и то, что происходили и другие сражения между Постумом и Галлиеном, поскольку их противостояние продолжалось примерно до 266 года.

Авреол повернул против Галлиена. Первоначально, он вероятно заключил союз с Галлиеном, поскольку по-видимому желал выиграть время для переговоров с Постумом. В 266 - 267 гг. Авреол присягнул первому галльскому императору. Центром восстания Авреола стал Милан, а Северная Италия - подконтрольной территорией. Однако Аврелий Виктор утверждает, что Авреол стал императором благодаря легионам Реции. В таком случае наше предположение, что причиной восстания Авреола могло стать присоединение Реции к Галльской империи, оправданно. Легионы же Реции могли вновь перейти под контроль Авреола, если бы был заключен союз с Постумом. Существенное значение для решения Авреола имела и политика Галлиена. Те самые части, которые тот создал по образу и подобию преторианцев, и на которые он возлагал столько надежд, восстали, выдвинув Авреола императором21.

Переговоры между первым галльским императором и Авреолом начались сразу же. Инициативу, по всей видимости, проявили обе стороны, но, во всяком случае, поддержка галльского императора - авторитетного и сильного правителя западных провинций, была необходима тому, кто решил выступить против Рима. Авреол это понял яснее и лучше всех остальных, оказавшись дальновиднее Галлиена. Северная Италия стала буферной зоной между двумя государствами. Армия Авреола располагалась на границе между Римской и Галльской империями. Исследователи относят восстание Авреола к зиме 267 - 268 годов. Монеты Авреола с именем Постума чеканились в сентябре 268 года22.

Можно утверждать, что Авреол присягнул Постуму. Это подтверждается тем, что монеты последнего чеканились в Милане, а Авреол перестал чеканить собственную монету. К тому же Авреол отказывался вести переговоры с Галлиеном, стремившимся заключить союз с мятежным военачальником против своего основного противника - Постума. При этом Авреол вел ожесточенные сражения с римским императором и стал, согласно источникам, причиной гибели Галлиена23.

События начала 60-х годов III в., свидетельствуют о решительном нежелании Постума доводить ссору с Галлиеном до крайней стадии. Однако позиция Постума изменилась, хотя и остается во многом неясной. Если в начале своего правления он рассматривал подконтрольные ему территории как автономную часть Римской империи, то к середине 60-х годов все больше склоняется к самостоятельности своего государства. Буферная зона, которой стала Северная Италия - еще одно доказательство этого. Уйдя из Галлии, римский император больше туда не возвращался. Возможно, его внимание отвлекло как восстание Авреола, так и новое вторжение готов на Дунае. Остается вопрос, почему за пять лет Галлиен не пытался ничего предпринимать в отношении Постума, или же пытался, но сведения об этом до нас не дошли. Не ясно, смирился ли Галлиен с существованием Галльской империи. Анонимный автор утверждает, что личная встреча римского императора и Постума все-таки состоялась. Постум заявил Галлиену: "Эти погубленные тобой провинции я, поставленный во главе их, чтобы оберегать, спас. Галлы избрали меня императором, и я довольствуюсь тем, чтобы управлять добровольно избравшими меня. И насколько хватит разума и сил, я помогу им своим советом и своим войском"24.

Внутренняя политика Постума становится более активной в 265-266 годах. К этому времени он укрепил свое положение, одержав значительные победы над германцами и упрочив рейнскую границу. При Постуме значительно интенсивнее стала работа на рудниках, развиваются оружейное, кожевенное, стекольное, керамическое и текстильное производства, а также наиболее древние отрасли - металлургия и гончарная. Образование зимой в 258/259 гг. Галльской империи, в результате которого Галлия, обе Германии, Испания и Британия несколько изолировались от Рима, способствовало тому, чтобы в перечисленных ремеслах возродились старые кельтские черты, возвращались приемы старой техники. Многие века славилась работа кельтов по металлу и камню. Даже испытав на себе греко-римское влияние, их техника была превосходной. В ювелирных украшениях, оружии, орнаментах, гончарных изделиях и изваяниях из камня кельты подчас многое заимствовали у скифов и греков, умело применяли собственную технологию и обнаруживали своеобразный художественный вкус. В процессе романизации Галлии кельтская культура испытывала влияние, а порой и давление римской, постепенно растворяясь и отходя на задний план. Однако во 2-й половине III в. произведения гончаров несли отчетливые черты кельтского искусства, особенно в изделиях с рельефными украшениями25. Заметно усовершенствовалась техника изготовления черных или темно-серых глиняных изделий. Особенно часто встречаются характерный кельтский орнамент, отдельные декоративные элементы, характерные для кельтского искусства доримской эпохи. Вновь распространяются геометрические или символические фигуры (звезды или кресты), подчас проявлялись особенности, присущие определенным районам Галлии или кельтским племенам. Традиционные кельтские мотивы прослеживались во всем26.

В политике Постума особое место занимала оборонительная система. В первую очередь он обратил внимание на рейнский лимес, нуждавшийся в хорошей связи между отдельными участками. Жизненно важной считалась дорога Майнц-Страсбург, полностью реконструированная в 260-262 годах вместе со всеми ее ответвлениями. Был доведен до конца проект Галлиена по укреплению дорог, ведущих к Рейну. По-видимому, данный проект Постум начал воплощать в жизнь, будучи еще наместником. Его администрация занималась также реставрацией и строительством сети аквитано-испанских дорог.

Большое внимание уделялось строительству городов, имеющих стратегическое значение, укреплялась их оборона. Вновь восстанавливались крупные городские центры и мелкие поселения. Об этом свидетельствуют сообщения античных авторов, подтвержденные археологическими данными27. Основная работа была проведена в первые годы правления Постума. Так, в 260 - 261 гг. были восстановлены крепости вдоль Рейна: Майнц, Иргенозен, Забери (античн. Tabernae), Андернах (античн. Antunnacum) и др. Дополнительные оборонительные сооружения и стены, как и в Британии, были возведены на севере, западе и юге Галлии, в Белгике - вдоль морского побережья и в центре (Верманд, Тур, Орлеан, Ле Ман, Вьенна, Ним, Трир и др.). Особое внимание уделялось лагерям и местам дислокации военных сил, перевалам через Альпы, базам флота и портам (Бордо, Лион, Булонь-Сюр-Мер, Уденбург), а также связи. По тревоге воинское подразделение должно было быстро реагировать на вторжение врагов, немедленно передислоцироваться либо к лимесу, либо в центр региона. О вторжении противника сразу же извещались отряды, контролирующие данную территорию. Поясы крепостей размещались на таких стратегически важных участках, как, например, столица Августа Треверов. Взаимосвязанная система обороны охватывала всю империю.

Нападения германских племен на рейнскую границу практически прекратились. Крупные победы над германцами были одержаны в 260/261 и 262/263 годы. О других сражениях точные сведения отсутствуют. Однако Постум не успел закончить строительство системы защитных сооружений. Оставались широкие пробелы в Эльзасе и Швейцарии, которыми варвары воспользовались после смерти Постума для новых вторжений на территорию Галлии.

Определенная экономическая стабильность была достигнута благодаря финансовой политике Постума, чеканившего свою монету в монетных дворах Галлии - в Лугдуне (совр. Лион), Колонии-Агриппине, Августе Треверов, Медиолане, а также в Британии и Испании. Монеты Постума по сравнению с монетами его преемников и Галлиена были полновеснее и лучше по качеству металла. Порча монеты не допускалась. Эмиссии стали регулярными, а вес монет стабильным. Регулярно выпускались крупные бронзовые монеты. Монеты галльских императоров обнаруживаются вдоль всей рейнской границы, они были распространены и в Римской империи, подобно тому, как римские монеты были в ходу в Галльском государстве28.

В последние годы почти десятилетнего правления Постума обстановка в его державе и на границах обострилась. В 268 г. пираты совершали крупные грабительские рейды против прибрежных городов, расположенных вдоль рек. Подробности этого восстановить трудно из-за крайне дробного археологического материала и отсутствия свидетельств в источниках. Известно, однако, что обострилась обстановка на Рейне. Постум перевел сюда часть флота, оставив Булонь-Сюр-Мер (Дуврский пролив) без защиты. Варвары смогли свободно проникать в долины рек Соммы, Сены, Бреля и безнаказанно уходить, разграбив и разгромив прилегающие поселения. Известие о смерти Галлиена застало Постума тогда, когда он, одолев пиратов, пытался сдержать варваров на рейнской границе. В Милан направлялся Клавдий. Постум ничем не мог помочь Авреолу, переброска войск могла ослабить рейнский лимес, чем бы незамедлительно воспользовались варвары. Возможно, некоторая военная помощь все же была оказана. Во всяком случае, летом 268 г. Постум был на вершине своей славы и могущества.

В 269 г. подвластные регионы готовились пышно отметить десятилетие его правления. В это время командующий укрепленным городом Могонтиак (совр. Майнц) Леллиан поднял мятеж. Войска Постума немедленно осадили город, гарнизон добровольно капитулировал, а Леллиан с незначительной частью войск бежал. В погоню был отправлен Викторин, который настиг и убил Леллиана, так и не нашедшего нигде поддержки. После бегства Леллиана решалась и судьба Могонтиака. Воины требовали, чтобы Постум отдал мятежный город на разграбление. Галльский император решительно отказал, за что поплатился жизнью29. Так в 269 г. окончилось правление и жизнь первого императора Галльской империи, который, по словам одного из историков, "недооценил силу дурных привычек, принятых в век соперничества, предательств, узурпаций и убийств"30.

Внутренняя и внешняя политика первого галльского императора была достаточно успешной. Главную ставку Постум сделал на экспорт производимой в Галлии продукции, которая вывозилась в Испанию, Рим да и в Центральную Европу. Постум, видимо, пытался наладить отношения, в том числе и торговые, с восточными узурпаторами, в частности, с узурпатором сирийцем Квиетом, монета которого была найдена на территории Галлии. Постум способствовал развитию ряда регионов, изолировав их от Рима.. Укрепив обороноспособность лимеса и региона в целом, он обеспечил на ряд лет безопасность Галльской империи и Риму. На землю Галлии, Испании и Британии пришли относительная стабильность и мир31.

Относительно Галльской империи в современной исторической науке применяется также термин "кельтское возрождение", предложенный немецким исследователем А. Альфельди, которого поддержал английский ученый Р. Макмален. Была выдвинута теория, что в период Галльской империи кельтская культура, стряхнув с себя оковы римского владычества, воспряла духом и стала жить собственной жизнью, развиваться так, как и должна была бы без вмешательства римской культуры. А. Гренье так же убедительно доказывает на археологическом материале, что кельтская культура сохранялась у сельского, менее чем знать романизированного населения32. Особенно ярко кельтские традиции проявлялись в обычаях, религии, языке и искусстве.

Южная Галлия в своем восприятии римской культуры резко отличалась от западной и северо-западной Галлии, менее романизированных и поэтому сохранявших старые традиции. Для того, "чтобы понять кельтский ренессанс, необходимо осознать, что кельтские регионы Британии, Франции, Испании и дунайских земель долгое время составляли единое целое с регионами другой культуры в результате объединения их под властью Рима"33. Однако романизация оказала достаточно сильное влияние. Кроме того, именно Рим способствовал возрождению торговых путей, а соответственно, и культурному взаимообмену между Западом и Востоком. В этом котле культур и традиций и продолжала существовать кельтская культура. Культура Галлии имеет много общих черт с рейнским и дунайским регионами, не говоря уже о римском влиянии.

Галльские императоры не делали особый акцент на кельтской культуре и старых традициях. Характерно, что на милевых камнях Постума встречается римское milia passuum, а не кельтское leuga, однако изображения Постума на монетах имели характерные кельтские черты. Прославления кельтских богов в Галльской империи можно обнаружить как в посвятительных надписях этого периода, так и на монетах галльского императора. Самое же главное заключается в том, что Постум был единственным истинным императором из всех "императоров" этого бурного периода. Все последующие императоры Галльской империи считались его наследниками, хотя и не имели такой безоговорочной поддержки со стороны кельтов, как Постум.

"Кельтское возрождение" выявило важный факт: кельтская культура уже не могла избавиться от римских наслоений, поскольку "возрождение" это началось слишком поздно. Греко-римская цивилизация уже утвердилась.

Примечания

1. BARTON I. M. Postumus and Carausius: the Idea of Nationalism? - Proceedings of the Classical Association. 1955. Vol. 52, p. 17 - 18; HEPOHOBA В. Д. Социально-политическое и экономическое развитие ранней Римской империи. - История Древнего Мира: Упадок древних обществ. М. 1983, с. 55.

2. BOUVIER-AJAM M. Les Empereurs Gaulois. P. 1984, p. 161.

3. Scriptores Historiae Augustae (SHA). Tyr. trig. 3.1; 4.

4. Aur. Vict. De Caes. 33; SHA. Tyr. trig. 3.9; 3.7; Aurb. 8,2; 8,4; Eutr. IX.9.1; Zonaras. 12,24; Zosim, I. 38,2.

5. SHA. Tyr. trig. 3.1; Zonaras, 12. 24.

6. SHA. Tyr. trig. 9.2.

7. KONIG 1. Die gallischen usurpatorcn von Postumus bis Tetricus. Munchen. 1981, s. 53.

8. Так, на Востоке контролировали префекты претория - Successianus и Ballista, на Западе - Silvanus Volusianus. HOWE L.L. The Pretorian Prefect from Commodus to Diocletian (A.D. 180 - 305). Chicago. 1942, p. 58.

9. В строительном растворе стен и ворот Колонии-Агриппины были обнаружены монеты цезаря Салонина, датируемые 257 - 258 гг. См.: GANSBEKE Van P. La mise en etat de la defense de la Gaulc au milieu du III-e siecle apres J.C. - Latomus, 1955, N 14, p. 405.

10. DRINKWATER J.F. The Gallic Empire: Separatism and Continuity in the North- West Provinces of the Roman Empire A.D. 260 - 274. Stuttgart. 1987, p. 25.

11. Aur. Vict. De Caes.33; Zonaras. 12, 24; Zosim. I, 38.

12. SHA. Gall. Duo. 4.3, 16; 17.1; Tyr. trig. 3.3; Aur. Vict. Epitome. 34; Zonaras, 12.24; Zosim, I. 38.

13. SHA. Tyr. trig. 3,2; Zosim, I. 38; Zonaras, 12.24; Pob. Silv., 45.

14. DRINKWATER J.F. Op. cit., p. 143; BOUVIER-AJAM M. Op cit., p. 162; KONIG I. Op. cit., S. 56.

15. BAKKER L. Raetien unter Postumus: das siegesdenkmal einer Jathungeuschlacht im Jahre 260 n. Chr. aus Augsburgs. - Germania, 1993, N 71 (2), S. 370; KONIG I. Die Postumus - Inschrift aus Augsburg. - Historia, 1997, N 3, S. 342; Eutr. 9.9; Aur. Vict. De Caes. 33.7; SHA. Gall. Duo. 4.3, Tyr. trig. 3.2; Oros. 7.22.

16. SHA. Gall. Duo. 4.3 - 5; Tyr. trig. 3.4; 4.2; Aur. Vict. De Caes. 33.7; Zosim. I. 38; Zonaras. 12.24. Постуму среди прочих присягнули легионы (или их части), дислоцирующиеся в Дакии, Мезии, Финикии, а также перемещенные из Египта и Палестины в Северную Италию.

17. На этих территориях находят монеты Постума и его преемников, а также монетные мастерские, чеканившие монеты для нужд Галльской империи. SCHULZKI H. -J. Die Antoninianpragung der Gallischen Kaiser von Postumus bis Tetricus. - Typenkatalogder regularen und nach gepgragten Munzen. Bonn. 1996, S. 9 - 11, 26 - 29; Tresors monetaires. 1992. Vol. 13: recherches sur le monnayage de Postum. P. 1992, p. 45 - 53; REECE R. Coins as Minted and Coins Found. - Acta Numismatica. Societat Catalona d'Estudis Numismatics, 1992, N 21 - 22 - 23, p. 57 - 62.

18. SHA. Gall. Duo. 4. 6; 7.1; Tyr. trig. 9.2; 9.3.

19. SHA. Gall. Duo. 7; Tyr. trig. 6. 1.

20. Petr. Patr. 163; Anonym, 6. - Fragmentae Historicum Graecoricorum (FHG), IV, p. 192 - 193.

21. SHA. Gall. Duo. 4.6, 7.1; Tyr. trig. 9.3 - 4; Aur. Vict. De Caes. 33, 17, 22; Epitome. 34, 2; Zosim. 1, 44; Zonaras. 12. 26; Joh. Ant. Fr. 153. - FHG. IV, p. 599.

22. WEDER M. Der "Bachofensche Munzschaft" (August, 1884): mit einem Exkurs uber die unter Aureolus in Mailand gepragten Postumus munzen. - Jahresberichte aus August und Kaiseraugust. Archaol. Basel-Landschaft, 1990, N 11, S. 53 - 72; ALFOLDI A. Die Besicgung eines Gegenkaisers im Jahre 263. - Zeitschrift fur Numisnatik, 1930, N 40, S. 1 - 15; ejusd. The Numbering of the Victories of the Emperor Gallienus and the Loyalty of His Legions. - The Numismatic Chronicle (NC). Ser. 5, 1929, 9, p. 260 - 262; KONIG I. Die gallischen, S. 127, 131; CHRISTOL M. Le tresor de Turin, la derniere emission de Gallien a Milan et la revolte d'Aureolus. - Bulletin de la Societe francaise de numismatique, 1972, N 27, p. 205 - 207.

23. SHA. Gall. Duo. 14.6 - 8.

24. Anonym, 6. - FHG, IV, p. 191.

25. HATT J.J. Apercus sur l'evolution de la ceramique commune gallo-romaine. - Revue d'etudes archeologique, 1949, N 51, p. 110 - 114 ; MACMULLEN R. The Celtic Renaissance. - Historia, 1965, N 1, p. 94; БЕЛОВА Н. Н. К истории гончарного ремесла в римской Галлии I -III веков (Обзор керамических центров). - Античная древность и средние века. Вып. 5. Свердловск. 1966, с. 11; KING A. The Decline of Samian Ware Manufacture in the North-West Provinces: Problems of Chronology and Interpretation In: The Roman West in the Third Century: Two Parts. 1981, British Araelogical Reports. 1981, N 4 (pt. 4), p. 56).

26. Le ROUX F. Contribution a une definition de Part celtique. - Ogam, 1955, N 7, p. 200 - 202; HATT J.J. Op. cit., p. 113 - 114; MACMULLEN R. Op. cit., p. 95; KING A. Op. cit., p. 56.

27. SHA. Tyr. trig. V. 4.

28. AUBIN G. La circulation monetaire en Gaule a la fin du regne de Postume. - Statistique et Numismatique. 1981, N 5, p. 339 - 358; REECE R. Roman Coinage in Britain and the Western Empire. - Britannia, 1973, N 4, p. 227 - 251; ejusd. Roman Coinage in Northern Italy. - NC,

1971, Vol. XI, p. 167 - 179; ejusd. Roman Coins in Northern France and the Rhine Valley. - NC,

1972, Vol. XII, p. 162 - 165. LAFAURIE J. L'Empire Gaulois apport de la numismatique. - Aufstieg Niedergang der Romischen Welt, N 2/2, p. 855 - 860.

29. Eutr. 9. 9. 1; SHA. Tyr. trig. 3. 7; 5. 4; Aur. Vict. 33. 7 - 8.

30. BOUVIER-AJAM M. Op. cit., p. 168 - 169.

31. Испания после смерти Постума перешла под власть римского императора Клавдия (см. ЦИРКИН Ю. Б. Древняя Испания, М. 2000, с. 267). Реция, по всей видимости, еще какое-то время оставалась в составе Галльской империи, но в дальнейшем вышла из ее состава. Галлия и Британия после ликвидации Галльской империи выдвинули своих императоров. KACZANOWICZ W. Usurpacja Karauzjusza j Allektusa w Britanii i Gallii u schylku III w.n.e. Katowice. 1985.

32. GRENIER A. Les Gaulois. P. 1945, p. 414 - 416.

33. ALFOLDY A. Rhein und Donau in der Romerzeit. - Jahresbcricht pro Vindonissa. 1948, N 49, S. 15 - 16; MACMULLEN R. Op. cit., p. 102 - 103.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Вержбицкий К. В. Агриппина Старшая: женщина в политической жизни императорского Рима
      By Saygo
      Вержбицкий К. В. Агриппина Старшая: женщина в политической жизни императорского Рима // Вестник СПбУ. - 2007. - Сер. 2, Вып. 1. - С. 174 - 179.
      Важным новшеством эпохи раннего Принципата стало появление на римской политической авансцене знатных дам, пользующихся исключительно большим влиянием на государственные дела. Хрестоматийными примерами здесь могут служить жены императоров: Ливия Друзилла, супруга Октавиана Августа, или жены Клавдия, сначала Мессалина, а затем - Агриппина Младшая. Отмеченное возрастание роли женщин в большой политике в век Юлиев-Клавдиев не было явлением случайным: Октавиан под именем Августа сделался первым гражданином Вечного Города и дом Цезарей оказался таким образом во главе римской аристократии. Отношения внутри императорской фамилии, в которых далеко не последнюю роль играли женщины, естественно, самым непосредственным образом влияли на политические процессы.
      Это влияние, разумеется, не могло быть влиянием прямым, поскольку, как известно, женщины в древнем Риме были лишены политических прав, в том числе и в период Империи. Римское право формулировало эту особенность положения женщины следующим образом: «Feminae ab omnibus officiis civilibus vel publicis remotae sunt», т.е. женщины в ту далекую эпоху были отстранены от всех официальных действий как публичного, так и частного характера (D., L, 17, 2, рг.).
      В силу указанных обстоятельств, политическое влияние той или другой женщины в императорском Риме было напрямую обусловлено ее отношением к обличенным властью мужчинам, в особенности тем положением, которое занимали в обществе и государстве ее муж или сын. Так, уже упоминавшиеся императрицы Ливия Друзилла и Агриппина Младшая играли выдающуюся роль в те периоды, когда у власти находились их мужья и сыновья: Ливия - в правление Августа и Тиберия, Агриппина - в царствование Клавдия и Нерона.
      Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что именно обеспечение возможно более высокого статуса своему мужу, сыну или внуку нередко становилось главной целью римской женщины-политика. Жена Августа Ливия активно расчищала путь к власти для своих детей от первого брака, Тиберия и Друза Неронов, Агриппина Младшая - для Луция, рожденного ею в браке с Домицием Агенобарбом и вошедшего в историю под именем Нерона, вдова Друза Антония - для своего внука Гая Калигулы и т.д.
      Таким образом, оказывается возможным определить приоритетную сферу интересов римлянок, вовлеченных в большую политику. Их устремления концентрировались главным образом в сфере поддержки доступными им средствами родственников-мужчин, а так как, говоря о женщинах в римской политике эпохи Принципата, мы имеем в виду в первую очередь женщин, принадлежащих к правящей семье, названную сферу интересов можно с полным правом охарактеризовать как династическую.
      Уже правление второго римского императора, Тиберия, продемонстрировало всю важность и болезненность династического вопроса для основанного Августом режима Принципата, предоставив вместе с тем возможность заявить о себе сразу нескольким женщинам-политикам. По меткому выражению немецкого историка Карла Криста1, при Тиберии «небольшой круг женщин достиг большего влияния на римскую политику, чем когда-либо ранее». Наибольший интерес из них, безусловно, представляет личность невестки принцепса, неукротимой2 Агриппины, некоторое время игравшей роль своеобразного центра для консолидации оппозиции Тиберию.
      Агриппина Старшая была дочерью Марка Випсания Агриппы и Юлии, дочери Августа, которую основатель Принципата последовательно выдавал замуж за своих предполагаемых наследников: сначала за Марцелла, потом - за Агриппу и, наконец - за Тиберия. Когда во 2 г. до н.э. ее мать, женщина необузданного сексуального темперамента, была сослана своим отцом на остров Пандатерию по обвинению в прелюбодеянии, юной Агриппине было около двенадцати лет (род. в 14 г. до н.э.). В 5 г. н.э. наша героиня стала супругой Цезаря Германика, сына Друза, младшего из сыновей Ливии, про которого говорили, что мать, тогда еще жена Нерона, зачала его от Августа (Suet. Claud., 1). Их брак был счастливым, и Агриппина родила своему мужу девятерых детей, трое из которых умерли в младенческом возрасте. Таким образом, супруги и их дети могли служить живым воплощением того идеала крепкой и многодетной семьи, который усиленно пропагандировался литературой эпохи Августа, близкой к официальным кругам. В отличие от своей матери, предпочитавшей общество привлекательных молодых мужчин семейным радостям, Агриппина вела жизнь добропорядочной римской матроны, матери семейства, окруженной многочисленным потомством. Однако неистовый характер Юлии жил в ее дочери и со временем должен был найти себе какое-то проявление.
      Будущее показало, что сферой самореализации для Агриппины станет не личная жизнь, как у ее матери, но политика. Увидеть своего мужа и себя рядом с ним во главе Империи, было ее заветной мечтой (Suet. Tib., 53), мечтой, увы несбывшейся, вследствие безвременной кончины Германика. Оставляя в стороне вопрос о причинах этой загадочной смерти, заметим только, что друзья и близкие Германика, включая Агриппину, были твердо убеждены в причастности к этому делу не только Пизона и Планцины, но и самого принцепса (Joseph. A. J., XVIII, 2,5; Тас. Ann., II, 59-61; 69; 72; Suet. Calig., 1- 2; Dio., LVII, 18). Оставшаяся в 30 с небольшим лет вдовой, Агриппина сделала все от нее зависящее, чтобы достойно почтить память покойного мужа, лично доставив тело супруга в Италию, хотя плавание зимой по бурному морю таило в себе немало опасностей. Высадка Агриппины в Брундизии и следование траурной процессии в Рим по знаменитой Аппиевой дороге вылились в грандиозную манифестацию, когда толпы людей всех сословий и званий состязались друг с другом в изъявлениях скорби. По-видимому, обеспокоенный этими проявлениями народной печали Тиберий постарался обставить погребение Германика как можно скромнее, подав тем самым новый повод для обвинений в свой адрес (Тас. Ann., III, 6).
      Конечно, воздавая должное памяти супруга, Агриппина в первую очередь выполняла долг верной жены, однако, надо полагать, ею двигали отнюдь не только боль утраты и скорбь об усопшем. Смерть Германика означала для нее крушение надежд когда-либо занять в императорской семье то место, на которое - в этом Агриппина была уверена - ей дает право ее происхождение. В том, что она уже давно занимала это место в сердцах римлян, вдова могла еще раз убедиться во время похорон мужа: граждане Вечного Города не только горевали об оставившем их молодом Цезаре, но и превозносили его супругу, Агриппину как единственную, в чьих жилах струилась кровь божественного Августа (ibid., 4).
      Тацит особо подчеркивает то раздражение, которое вызвали у Тиберия известия о происходившем во время похорон и произносившихся там речах (ibid.). Следует иметь в виду, что апелляция к памяти Августа служила при Тиберии одним из краеугольных камней идеологии режима. В силу пиетета, которым было окружено имя Августа в правление его наследника, разговоры на похоронах Германика были восприняты как своего рода политические заявления. Они показали Тиберию наличие оппозиции ему и его режиму, причем то была оппозиция особого рода. Говоря о ее характере, представляется возможным определить его как династический, поскольку в основе лежал конфликт двух ветвей императорского дома, представленных, соответственно, Тиберием и семьей Германика.
      В 23 г. внезапная смерь настигла уже родного сына Тиберия, Друза, по практически единодушному мнению наших источников, отравленного префектом претория Сеяном (Тас. Ann., IV, 3, 7-11; Suet. Tib., 62; Dio., LVIII, 11). Эта новая смерть в императорской семье, независимо от ее истинных причин, на счет которых в науке не существует единого мнения, повлекла за собой важные последствия как для Тиберия, вынужденного принять меры, чтобы обеспечить будущее своего внука от Друза, Тиберия Гемелла, так и для Агриппины, пробудив в ней затихшие было после смерти Германика честолюбивые планы. Не сумев взойти на политический Олимп как императрица, она надеется достичь своей цели в качестве матери принцепса. Ее сыновья, Нерон, Друз и Гай, и по возрасту, и своему происхождению от Августа лучше подходили к роли наследников, чем ребенок Гемелл, родной внук императора. На их стороне была та всеобщая любовь, которой при жизни пользовался их отец, Цезарь Германик, и которая теперь, словно бы по наследству, перешла к его семье; вокруг них вновь сплотились многие прежние сторонники их отца, увидевшие в печальных событиях 23 г. шанс пробиться в высшую политическую элиту Рима. Наконец, буквально перед глазами Агриппина имела соответствующий пример Ливии, всемогущей матери Тиберия.
      В правление своего сына вдова Августа продолжала пользоваться большим влиянием и была окружена всеобщим уважением и почетом. Косвенным свидетельством прочности позиций Августы в императорской семье могут служить посвятительные надписи с ее именем. В них вдовствующая императрица именуется дочерью божественного Августа3, матерью мира (genetrix orbis) (CIL, II, 2038) и новой Церерой (Cerera nova)4 (ILS, 121). Это заключение подтверждается и данными нумизматики: имя и изображение Ливии несколько раз встречается на относящихся ко времени Тиберия монетах, выпущенных провинциальными городами Римской империи (Rushforth, р. 67, п. 50 f.)5.
      О значительном политическом весе и большом влиянии Ливии может свидетельствовать хотя бы ее активность в момент перехода власти к Тиберию. В частности, именно она вызвала Тиберия из Иллирии в Нолу и держала в тайне смерть Августа до тех пор, пока на Планазии не был умерщвлен Агриппа Постум (Тас. Ann., I, 5; Suet. Tib., 22). По-видимому, не случайно в источниках сохранились имена некоторых подруг Ливии, таких как Планцина или Ургулания, упоминаемые Тацитом наряду с именами римских сенаторов и консулов. Составляя окружение Августы - нечто вроде двора королевы-матери в европейских монархиях Нового времени - эти дамы играли, надо полагать, далеко не последнюю роль в современных им закулисных интригах6.
      В наших источниках сторонники семьи Германика именуются «партией Агриппины» - pars Agrippinae. Тацит приписывает честь введения этого выражения в оборот префекту претории Сеяну, доносившему Тиберию о том, что «esse qui se partium Agrippinae vocent» - «есть такие, которые открыто заявляют о своей принадлежности к партии Агриппины»7 (Тас. Ann., IV, 17). Это утверждение нашего автора выглядит вполне вероятным, поскольку термин pars в указанном контексте, очевидно, имеет негативный оттенок: раскол государства на partes и factiones считался в Риме одним из проявлений его кризиса и верным признаком приближающийся гражданской войны. В начале диалога «О государстве» (1,17,19 sq.) Цицерон рисует образ двух солнц, символизирующий, как видно из дальнейшего изложения, раскол Республики на враждебные станы; в полном соответствии с этой моделью Август в своих «Деяниях» характеризует эпоху Гражданских войн как время, когда государство находилось под гнетом узурпировавшей власть партии(RgdA, 1). Поэтому употребление указанного термина для обозначения приверженцев дома Германика Элием Сеяном, пытавшимся, как явствует из сообщения наших источников, сыграть на подозрительности Тиберия и использовать сложные отношения в императорской семье в своих целях (Тас. Ann., IV, 17), выглядит вполне логичным.
      Термин «партия» (pars) в Риме традиционно сопрягался с прилагательными, образованными от личных имен: pars Pompeiana, pars Clodiana и проч.8; эти, как их иногда называют «личные партии», заняли прочное место на страницах исторических исследований со времен М. Гельцера, Ф. Мюнцера и Р. Сайма9. В «Анналах» данный термин впервые соединяется с именем женщины: невестка Тиберия как бы включается в длинный ряд политиков, в разное время выступавших в Риме лидерами партий, от которых группировка Агриппины принципиально не отличалась. Основанная на тех же отношениях покровительства, дружбы и взаимной верности, pars Agrippinae действовала, однако, в принципиально иных исторических условиях, главными из которых были: наличие существующего уже длительное время авторитарного режима, падение политической активности граждан и относительная стабильность социально-политической ситуации.
      В конечном итоге именно эти исторические условия определили относительную слабость партии Агриппины и ее сравнительно быстрый разгром Тиберием и Сеяном в ходе серии показательных процессов. Другой причиной было отсутствие у нее после смерти Германика полноценного лидера: его сыновья были еще слишком молоды10 и не успели сделать никакой карьеры, а Агриппина, несмотря на широкую популярность, не могла сама претендовать на верховную власть, ибо последняя, как, впрочем, и политика вообще, считалась в Риме уделом мужчин. Выходом из создавшейся ситуации могло бы стать новое замужество Агриппины: ее супруг обрел бы таким образом право на власть, а сторонники - политического лидера, способного в полной мере защитить их интересы. Под 26 г. Тацит помещает сообщение, заимствованное им из мемуаров Агриппины Младшей, о том, что вдова Германика попросила принцепса выдать ее замуж, но Тиберий, прекрасно понимая заключенный в просьбе невестки подвох, счел за лучшее уклонится от прямого ответа (Тас. Ann., IV, 53).
      В 24-29 гг. против некоторых наиболее преданных друзей Агриппины - Гая Силия, Созии Галлы, Клавдии Пульхры, Тития Сабина, Азиния Галла - организуется ряд судебных дел, цель которых - создать вокруг семьи Германика атмосферу опасности и страха и вынудить ее сторонников перейти в другой лагерь (ibid., IV, 17). Провокационные обвинения в адрес тех немногих, кто в этой ситуации отваживался демонстрировать свою близость к опальной внучке Августа, готовили общество к тому, что в отношении Агриппины и ее детей в скором времени будут приняты строгие меры.
      В 29 г. умерла императрица Ливия, мать Тиберия (Тас. Ann., V, 1). “Можно согласиться с мнением А. Б. Егорова о том, что Ливия, питавшая к Агриппине давнюю неприязнь, обычную между невесткой и свекровью, тем не менее каким-то образом сдерживала развитие конфликта, страшась распада правящего дома11. Ее смерть развязала Тиберию руки.
      Принцепс послал в сенат письмо, полное обвинений против Агриппины и ее старшего сына, Нерона, надеясь получить от сената санкцию на расправу с ними. Однако сенаторы, по совету одного из них, Юния Рустика, самоустранились от участия в этом деле (Тас. Ann., V, 3 sqq.), что, впрочем, нисколько не помешало Тиберию сослать вдову Германика на остров Пандатерию, а ее старшего сына Нерона - на Понтию, где в 30 г. он вынужден был совершить самоубийство. По свидетельству Светония (Tib., 53 sq.), Агриппина и ее старший сын были объявлены врагами Отечества, так что сенаторам, кажется, все же пришлось «одобрить» расправу с семьей Германика, вероятно, уже post factum. По-видимому, в том же 30 г. был инспирирован процесс против Друза, закончившийся его осуждением. Из большой семьи Германика уцелел лишь его младший сын, Гай Калигула, с лета 31 г. живший в резиденции Тиберия на острове Капри. Сеян через своего клиента Секстия Пакониана начал готовить против него процесс, но не успел довести дело до конца (Тас. Ann., VI, 3; 25; Dio., LVII, 22).
      Падение и казнь Сеяна12, смертельного врага дома Германика, не внесли перемен к лучшему в судьбу Агриппины и Друза. Сведения о последних годах их жизни в источниках крайне скудны; ясно лишь, что обращение с ними было очень суровым: их держали под строгим надзором, перевозили с места на место только в кандалах, жестоко избивали. Приставленные к ним стражники должны были следить, чтобы они не смогли положить конец своим мучениям: отказавшуюся от пищи Агриппину ее тюремщики некоторое время кормили насильно, заталкивая еду ей в рот (Suet. Tib., 53 sq.). Когда же настойчивость гордой женщины пересилила упорство надзирателей (33 г.), Тиберий, по свидетельству Светония, не постеснялся принять от сената награду за то, что не казнил невестку и не бросил ее тело в Гемонии, как было принято поступать с государственными преступниками; эту награду император посвятил в храм Юпитера Капитолийского (ibid., 53).
      Друз, которого Тиберий держал в заточении в подземелье Палатинского дворца, по-видимому, на случай возможных осложнений с Сеяном13, прожил до 33 г. Однако после того как надобность в нем отпала, Тиберий уморил юношу голодной смертью (ibid., 54).
      В 37 г. Гай Калигула, только что вступивший на престол, лично перевез прах матери и брата Нерона в Рим и поместил их останки в мавзолее Августа (Suet. Calig., 15). В память Агриппины по решению сената была отчеканена серия бронзовых монет с ее профилем на аверсе; на реверсе помещались надпись «S. P. Q. R. MEMORIAE AGRIPPINAE» и изображение двуколки, запряженной парой мулов (ВМС. Emp., I, Cal. 81 = Rushforth, p. 71, no. 57). По свидетельству Светония (Calig., 15; 23) и Диона Кассия (LIX, 20), Калигула стремился выдвинуть на первый план ту ветвь императорского дома, к которой принадлежал он сам, - потомков Друза, младшего брата императора Тиберия. Следовательно, монеты данной серии являются не просто памятником сыновней любви Гая Цезаря, но ценным источником информации о династической политике этого принцепса. Имя неукротимой Агриппины последней раз упоминается в связи с династической политикой и династической борьбой, активной участницей которой она была при жизни, и жертвой которой она в конечном итоге пала.
      Итак, Агриппина погибла, но была ли она побеждена в своей борьбе за будущее дома Германика? Очевидно, нет, поскольку все последующие императоры до Нерона включительно происходили из рода Друза, а двое из них, Калигула и Нерон, принадлежали к числу прямых потомков Германика и Агриппины. Напротив, династическая политика Тиберия увенчалась полным фиаско: ветви дома Юлиев-Клавдиев было суждено закончится на его внуке Тиберии Гемелле, убитом по приказу сына Агриппины, Гая Калигулы.
      Примечания
      1. Крист К. История времен римских императоров / Пер. с нем.; под ред. Н. Диденко. T. I. Ростов н/Д., 1997. С. 276.
      2. Характеристику Агриппины Старшей см. у Тацита (Ann., I, 33).
      3. В своем завещании Август удочерил супругу, вероятно, желая придать ей более независимый статус в императорской familia (Тас. Ann., I, 8).
      4. На греческом Востоке - Деметра (Ehrenberg. Р. 87. N 129).
      5. Rushforth G. McN. Latin historical inscriptions illustrating the history of Early Empire. London, 1930 (2nd ed.). P. 68.
      6. Чаплыгина H.A. Римская женщина в правление Августа // Женщина в античном мире. Сборник статей. М., 1995. С. 114 сл.
      7. Корнелий Тацит. Анналы / Пер. A.C. Бобовича; под. ред. Я.М. Боровского // Корнелий Тацит. Соч.: В 2 т. T. I. Анналы. Малые произведения. М., 1993. С. 123.
      8. Машкин H.A. Принципат Августа. М.; Л., 1949. С. 11.
      9. Geizer М. Die Nobilität der römischen Republik. Berlin, 1912; Münzer F. Römische Adelsparteien und Adelsfamilien. Stuttgardt, 1920; Syme R. The Roman Revolution. Oxford, 1939.
      10. Старший сын Германика, Нерон, в 20 г. едва достиг совершеннолетия (Тас. Ann., III, 29), наступавшего у юношей, по римским воззрениям, в четырнадцать лет.
      11. Егоров А.Б. Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 146.
      12. Заговор Сеяна и связанные с ним проблемы были рассмотрены нами в специальной статье (См.: Вержбицкий К.В. «Isdem artibus victus est». К проблеме заговора Сеяна (31 г. н.э.) // Древние и средневековые цивилизации и варварский мир. Сб. научных статей. Ставрополь, 1999. С. 127 слл.; ср.: Парфенов В.Н. Сеян: взлет и падение // АМА. 1999. С. 63 слл.
      13. Готовя в 31 г. смещение префекта, Тиберий поручил своему новому фавориту, Макрону, если события примут неблагоприятный для них обоих оборот, освободить Друза из-под стражи и провозгласить императором (Тас. Ann., VI, 23; Suet. Tib., 65; Dio., LVII, 9).
    • Вержбицкий К. В. Падение Сеяна (а был ли заговор?)
      By Saygo
      Вержбицкий К. В. Падение Сеяна (а был ли заговор?) // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира: Сб. статей под ред. проф. Э. Д. Фролова. Вып. 14. Санкт-Петербург, 2014. - C. 203-210.
      Как известно, историку античности сплошь и рядом приходится иметь дело не только с различными мнениями и противоречивыми суждениями по поводу событий и фактов древней истории, но и с еще более важным и сложным вопросом о достоверности самих событий и фактов. Века и даже тысячелетия, отделяющие нас от древности, безвозвратно поглотили большую часть литературного наследия греко-римского мира. Дошедшую до нас традицию можно уподобить фрагменту статуи, по которому искусствоведы пытаются определить, какова была эта скульптура в своем первоначальном виде. Также и мы, антиковеды, по отдельным дошедшим до нас произведениям древних авторов и их фрагментам пытаемся воссоздать целостную картину истории. При этом, ввиду того, что сведения наших источников по многим вопросам носят неполный или вовсе отрывочный характер, а сами эти источники зачастую отделены от описываемых в них событий длительными временными промежутками, в науке не единожды возникали и продолжают возникать сомнения относительно реалистичности многих деталей. В римской истории такие сомнения связаны, по большей части, с ее ранним периодом, однако подобные «спорные территории» встречаются даже в традиции об императорской эпохе. В частности, уже долгое время предметом спора является сюжет о заговоре Луция Элия Сеяна, префекта претория и ближайшего помощника императора Тиберия.
      Уже в древности падение всесильного временщика представлялось многим неразрешимой загадкой. «За какое преступление он был наказан? Кто донёс на него, и кто выступил свидетелем?» - вопрошает Ювенал (Sat., X, 69 sq.). Официальная версия, которую передает Светоний, ссылающийся на мемуары Тиберия, гласит, что император покарал префекта за то, что тот кознями погубил детей Германика (Tib., 61). Светоний также сообщает, что Сеян готовил переворот, но не приводит никаких деталей предполагаемого заговора, а говорит лишь о почитании золотых изображений префекта претория и о всенародном праздновании его дня рождения (65). Сведения, предоставляемые по этому поводу Иосифом Флавием, несколько более определенны: Сеян подкупил войска (очевидно, преторианские когорты) и вовлек в заговор многих видных сенаторов и вольноотпущенников Цезаря. Автор «Иудейских древностей» называет нам и того, кто предупредил Тиберия о грозящей ему опасности: вдова Друза Старшего Антония в подробном письме рассказала обо всем императору (AJ, XVIII. 6, 6). О стараниях Сеяна подладиться к войнам столичного гарнизона, втереться к ним в доверие, говорит и Тацит в IV книге «Анналов» (2). Кроме того, по словам Тацита, префект завел себе немало друзей среди представителей сенаторского сословия, для которых он добывал должности и доходные места в провинциях (ibid.). Но наиболее подробный и детальный рассказ о роковых для фаворита Тиберия событиях 31 г. содержится в «Римской истории» Диона Кассия (LVIII, 6 sqq.). Греческий историк считает что император, сам возвысивший префекта до статуса второго лица в государстве и даже сделавший его членом своей семьи1, сам же затем и избавился от него (ibid., LVIII, 3, 9).
      Эта позиция разделяется и многими современными исследователями2. Так, А. Боддингтон считает, что Тиберий намеревался объявить своим наследником Гая Цезаря, а Сеяна - регентом при нём, так как Калигула был слишком молод и нуждался в опытном и надёжном советнике3. Но среди правящей элиты нашлись влиятельные силы, решительно воспротивившиеся этим планам. Против Сеяна выступили его бывшие союзники легат Нижней Германии Луций Апроний и его зять легат Верхней Германии Гней Корнелий Лентул Гетулик. Хотя ранее они поддерживали префекта претория, видя в нём ценного партнёра, перспектива превращения в его подчинённых их не устраивала4. Не считаться с мнением этого клана Тиберий не мог, так как за Гетуликом и его тестем стояли рейнские легионы. Враги префекта возвели на него тяжкие обвинения, главным из которых было разжигание вражды в императорской семье, но, безусловно, не это было причиной его падения, чтобы ни писал в своих мемуарах Тиберий5.
      Равным образом и Д. Хенниг, автор монографического исследования о Сеяне, считает версию событий, предшествовавших падению префекта претория, в античной традиции, в целом, недостоверной, а обвинения в заговоре против принцепса - недостаточно мотивированными. Сеян хотел играть при Тиберии ту же роль, что и Марк Агриппа при Августе, а после его смерти рассчитывал стать регентом при малолетнем Тиберии Гемелле. Отстранение императора от власти было ему невыгодно, так как его политическое положение основывалось не на собственном влиянии и весе, а на доверии, которое питал к нему Тиберий. К несчастью для Сеяна в лице Квинта Невия Корда Сутория Макрона у него появился опасный конкурент, с помощью наветов и интриг убедивший принцепса в необходимости сместить префекта в тот самый момент, когда до осуществления его планов оставался всего один шаг6.
      По мнению В. Н. Парфенова, нет никаких оснований считать Сеяна заговорщиком. Не будучи самостоятельной политической фигурой и не располагая сколько-нибудь заметной поддержкой среди римской правящей элиты, префект был полностью зависим от своего могущественного патрона, и когда последний решил избавиться от него, не смог (да и не мог!) ничего предпринять7. Враги Сеяна, соединившись с некоторыми из его прежних союзников (Суторий Макрон, Сатрий Секунд и т.д.), пустили против него в ход его же оружие - интриги, наветы и козни, и сумели должным образом настроить Тиберия, после чего трагическая развязка была уже неизбежна8.
      Нам кажется, что сомнения в реальности заговора Сеяна и поиски в связи с этим иных причин отстранения от власти и гибели императорского фаворита возникают в основном из-за отсутствия в нашей традиции какой-либо информации о его деталях. Сам по себе этот факт легко объясняется утратой большей части V книги «Анналов». Тем не менее, будет не лишним разобрать этот вопрос немного подробнее.
      Возьмём для сравнения такое достаточно хорошо освещённое в источниках событие как заговор Катилины. Благодаря главным образом Саллюстию и Цицерону нам известно немало подробностей, но предположим, что ближайшие по времени источники не сохранились, и мы были бы вынуждены судить о нём лишь на основании сообщений Плутарха, Аппиана и ещё более поздних авторов. Вряд ли получившуюся в таком случае картину можно будет назвать полной. Но и так в истории движения катилинариев существует немало неясностей и тёмных мест. Вообще, заговоры, тайные общества и движения как предмет изучения представляют серьёзную проблему вследствие конспирации, к которой, естественно, вынуждены прибегать их участники. Поэтому, было бы наивным думать, что в случаях, подобных заговору Сеяна, можно добиться полной ясности, как бы нам этого ни хотелось.
      Очевидно, что наиболее сильным возражением является позиция Диона Кассия, противоречащая точке зрения других источников в лице Иосифа Флавия, Тацита и Светония. Однако в историографии давно было предложено вполне убедительное объяснение этому несоответствию: греческий историк был свидетелем устранения префекта претория Плавциана, продолжительное время пользовавшегося столь большим влиянием на Септимия Севера, что тот даже согласился женить своего сына Каракаллу на дочери последнего, Плавцине (Dio, LXXVI, 1, 2; Herod., III, 10, 5; SHA, X, 14, 8). Эта женитьба, однако, ни сколько не умерила той ненависти, которую испытывал к префекту сын императора, а скорее даже увеличила ее, так как Каракалла питал к своей супруге полнейшее отвращение и много раз клялся убить как ее саму, так и ее отца (Dio, LXXVI, 3, 1; Herod., III, 10, 8). С этой целью он подкупил нескольких центурионов, чтобы они показали, что получили от Плавциана тайный приказ умертвить императора и двух его сыновей. Этой клевете поверили, и дело кончилось для Плавциана плохо: он потерял не только всю свою власть и огромное богатство, но и саму жизнь (Dio, LXXVI, 3 sq.)9. Принято считать, что и в Сеяне Кассий Дион увидел уже знакомый ему на примере Плавциана образец человека, высоко вознесшегося над прочими благодаря расположению императора, но затем, по мановению августейшей руки, низвергнутого в пучину смерти10.
      В самом деле, в описании Дионом событий, связанных, соответственно, с падением Сеяна и убийством Плавциана, немало общего. Сеян, в период своего наивысшего могущества, казался подлинным императором Рима, тогда как Тиберий - всего лишь правителем острова Капри, но и Плавциан на пике своей славы, казалось, поменялся местами с Септимием Севером: последний играл роль префекта, а Плавциан - роль императора. Сеян получал донесения от преданных ему людей в окружении Тиберия, из которых он знал все о намерениях своего повелителя, но ни кто не сообщал принцепсу о намерениях префекта. Точно так же и Плавциан знал все, что Септимий Север говорил или делал, но никто не был посвящен в тайны Плавциана. В правление Тиберия граждане клялись Фортуной Сеяна, но ровно то же самое происходило и при Севере, только в подтверждение клятв призывалась уже Удача Пдавциана. В честь обоих префектов возводились многочисленные статуи, затмевавшие числом и великолепием императорские изображения. Наконец, в LVIII книге Диона Кассия есть даже прямое сопоставление Сеяна и Плавциана (Dio, LVIII, 2. 7. 4, 1. 5;1. 14, 1; LXXVI, 14, 6 sq. 15, 1). Таким образом, представление, что история возвышения и гибели Плавциана была спроецирована Дионом на похожие события времен Тиберия можно считать близким к истине.
      Впрочем, и Дион Кассий, по крайней мере однажды, указывает на намерение Сеяна осуществить переворот, использовав для захвата власти преданных ему воинов преторианских когорт. Это намерение, так и оставшееся неосуществленным, возникло у него, когда Тиберий объявил своим наследником только что надевшего мужскую тогу и удостоенного жреческого сана Гая Цезаря (ibid., LVIII, 8. 2 sq.). Если сообщение Диона верно11, у Сеяна просто не оставалось бы другого выхода, кроме как попытаться подбить своих гвардейцев на мятеж. Напомним, что именно префект претория был главным организатором расправы над матерью и братьями Калигулы, так что приход к власти представителя уничтоженной им же семьи ничего хорошего ему, очевидно, не сулил. В таком случае, событие, известное нам как заговор Сеяна, по-видимому, представляло собой не что иное, как реакцию префекта претория на начавшееся возвышение Гая. Однако В. Н. Парфенов решительно и вполне обоснованно возражает против такого взгляда: в самом деле, зачем императору, у которого был наследник, связанный с ним кровным родством по прямой нисходящей линии, оставлять свою власть и положение приемышу, отпрыску ненавистной ему Агриппины12 и не слишком-то любимого им племянника13? Эти доводы покажутся еще более вескими, если вспомнить, сколько усилий положил Тиберий на то, чтобы руками Сеяна и его присных расчистить путь к власти для своего родного внука, Тиберия Гемелла (Suet. Tib., 55). И, тем не менее, факт остается фактом: Калигула не был уничтожен ни до, ни после казни Сеяна, хотя «проницательный старик14», как называет императора Светоний (Calig., 11), должен был прекрасно осознавать, каким опасным конкурентом младший сын Германика окажется для его наследника. Гай Цезарь был на семь лет старше Гемелла, за ним стояла громкая слава его отца, которого, в свое время, большинство римлян желало бы видеть императором вместо Тиберия. И если он (Тиберий) так и не отдал приказ убить Гая, то, очевидно, он оценил и принял все последствия этого решения, какие бы мотивы им при этом не руководили.
      Кстати, о мотивах. Возможно, Тиберий намеревался использовать популярность Гая Цезаря, или скорее его отца, Германика, у столичного населения, как козырную карту в назревавшем конфликте с Сеяном. Ничего невероятного в этом нет, напротив, показательно, что точно также император планировал использовать и старшего брата Калигулы, Друза, который в то время был еще жив и содержался в подземелье Палатинского дворца (Tac. Ann., VI, 23; Suet. Tib., 65, 2; Dio, LVIII, 13, 1)15. Во всяком случае, сведения, предоставляемые по этому поводу Дионом Кассием, наводят именно на такую мысль: всеобщее ликование в связи с провозглашением Гая наследником удержало префекта от попытки под­нять меч восстания, хотя воины столичного гарнизона были всецело на его стороне. При этом, по словам Диона, Сеян горько сожалел о том, что промедлил с выступлением и не поднял мятеж в то время, когда он вместе с Тиберием исполнял консульскую должность (Dio, LVIII, 8)16. Конечно, с исчезновением Сеяна указанный выше мотив переставал действовать, зато могли явиться новые обстоятельства, также благоприятствовавшие Гаю. Таким обстоятельством, несомненно, стало предсмертное письмо Апикаты, бывшей супруги префекта претория (во всяком случае, этот документ считался ее предсмертным письмом). Из него Тиберий узнал истинную причину смерти своего сына Друза (ibid., LVIII, 11. 6 sq.17), а на его родного внука Гемелла пала тень незаконного происхождения.
      Впрочем, нам лучше покинуть зыбучие пески предположений и гипотез и вернуться на твердую почву достоверно известных фактов. Преемник Августа не объявлял Калигулу своим наследником, коль скоро против этого предположения имеются весьма веские доводы. Одно несомненно: в августе18 31 г. он вызвал в императорскую резиденцию на Капри младшего из сыновей Германика, против которого обвинитель Секстий Пакониан уже готовил процесс (Tac. Ann., VI, 3; Suet. Calig., 10). Этого сигнала самого по себе было достаточно, чтобы спровоцировать Сеяна на выступление: префект претория сделал блестящую карьеру в правление «проницательного старика» в том числе потому, что и сам был отнюдь не глупым человеком. В таком случае, он должен был прекрасно понимать, что Гай Цезарь (пока был жив) оставался потенциальным претендентом на «престол», а в таком качестве он был ему, несомненно, очень опасен.
      Какое-то, по-видимому, непродолжительное время, Сеян мог надеяться, что расправа над Гаем лишь отложена. Его агенты даже на Капри не оставляли Калигулу в покое, надеясь вырвать у него выражения недовольства участью, постигшей его мать и братьев, но он ни разу не поддался на провокации (Suet. Calig., 10, 2). К тому же одним тревожным сигналом дело не ограничилось: за первым последовали новые, показывающие, что префект уже далеко не в том фаворе у Тиберия, в каком был прежде.
      Этим новым сигналом стала неудачная попытка обвинения в оскорблении величия Луция Аррунция, наместника Ближней Испании, находившегося, впрочем, в Риме и управлявшего вверенной ему провинцией через своих легатов. Тиберий и на этот раз не только решительно пресек все поползновения префекта претория, но даже выпустил специальный эдикт, запрещавший обвинять наместников, пока они находятся при исполнении своего служебного долга (Dio., LVIII, 8. 3). Такого с Сеяном не случалось никогда: до сих пор все, кого он намеревался погубить, послушно шли в расставленные им сети; теперь же от него ушли сразу двое: можно не сомневаться в том, что фаворит Тиберия, как опытный царедворец, сразу почуял неладное: он понял, что безвозвратно утратил свое влияние на принцепса и, в чем нет никакого сомнения, начал готовиться к худшему.
      Но даже если бы и этого оказалось мало, чтобы дать понять Сеяну, что удача, прежде во всем ему способствовавшая, отвернулась от него, а его августейший друг больше не питает к нему прежнего доверия, следующий сигнал должен был неминуемо рассеять все иллюзии на сей счет, если, конечно, они вообще имели место. Речь идет о том, что Тиберий под разными благовидными предлогами запретил префекту не только посещать Капрею, но даже приближаться к ней (Dio, LVIII, 4, 9. 7, 5). И хотя свой демарш принцепс сопроводил обещаниями, в скором времени прибыть в Рим самолично, подсластил посулами, выразив твердое намерение предоставить в ближайшем будущем трибунскую власть (ibid., LVIII. 9. 2)19, многоопытный Сеян вряд ли мог обманываться этими надеждами. Напротив, он должен был прекрасно понимать, что фактическое изгнание его с острова, хоть и преподнесенное в праздничной обертке, равносильно его отставке, так как все его положение базировалось ни на чем другом, как на личном влиянии на императора и на доверии принцепса к нему. Теперь, когда ни того, ни другого уже не было, что могло ждать Сеяна? Какие перспективы открывались перед некогда всесильным временщиком? В лучшем, хотя и крайне маловероятном случае, он был бы отставлен со всех постов и должностей и обречен прозябать в деревенской глуши, и это после того, как он был без пяти минут соправителем Тиберия (ibid., LVIII, 6, 2)! В случае худшем, притом гораздо более вероятном, его ждала смерть от петли палача. Но даже если бы Тиберий и оставил его в живых (свежо предание, да вериться с трудом!), ему вряд ли удалось бы надолго пережить своего покровителя: весьма вероятный переход власти к Гаю (о чем мы уже говорили выше) также означал для него смерть. Итак, выбора у него не было.
      Смелому, решительному человеку, каким был Сеян20, нелегко было смериться с неизбежным и покорно ждать неминуемого конца: он должен был попытаться предпринять хоть что-то, чтобы отразить роковой удар, пусть даже затеваемое им предприятие было заранее обречено на провал. Впрочем, людям свойственно скорее самообольщаться на собственный счет, чем трезво взвешивать на весах сомнений все pro et contra: возможно, что и наш префект был склонен думать, что раз уж он, простой римский всадник, смог подняться до уровня второго лица в государстве, то и из нынешних своих затруднений он как-нибудь выкрутится.
      Вероятно, у него были основания рассчитывать на преданность воинов преторианских когорт, которыми он командовал уже более пятнадцати лет; возможно, переоценивая свои шансы на успех и собственную значимость, он полагал, что его могут поддержать и некоторые провинциальные наместники21.
      То, что расчет его в итоге не оправдался, не должно служить основанием для сомнений в реальности этого заговора. Уже самый масштаб и характер тех мер, которые были приняты Тиберием, показывают, что мы имеем дело далеко не с фикцией. Строжайшая конспиративная завеса, призванная усыпить бдительность префекта претория, тщательная изоляция его от преторианских когорт, оптический телеграф, передававший в императорский дворец на Капри последние новости о положении дел в столице, готовые к отплытию корабли, на которых император мог бы бежать из своей островной резиденции: все это покажется бессмысленным, если принять мнение тех, кто отрицает реальность заговора Сеяна22. Тиберий и его новые приближенные (Макрон, Лакон и проч.) могли, конечно, приписать префекту намерение совершить переворот, чтобы оправдать учиненную над ним расправу, но подходить столь фундаментально к подавлению выдуманного ими же самими мятежа, это уж увольте! Все вышесказанное вкупе с поразительным единодушием трех наиболее авторитетных источников (Иосифа Флавия, Тацита и Светония), помноженное на встречающиеся и у Диона Кассия, чье мнение всегда с особой охотой поднимается на щит противниками теории заговора, упоминания о намерении Сеяна совершить переворот, позволяют нам ответить на вынесенный в заглавие риторический вопрос: «А был ли заговор?» Конечно, был!
      Примечания
      1. Через брак с Юлией, дочерью Друза Младшего и Ливиллы.
      2. Обзор литературы вопроса см.: Парфенов В.Н. Сеян: взлет и падение // АМА. Вып. 10. Саратов, 1999. С. 63 слл.
      3. Boddington A. Sejanus. Whose conspiracy? // AJPh. Vol. LXXXIV, 1963. P. 4 f., n. 10.
      4. Boddington A. Sejanus. Р. 14 ff.
      5. Boddington A. Sejanus. 12 f., 16.
      6. Hennig D.L. Aelius Sejanus. Untersuhungen zur Regierung des Tiberius. München, 1975. S. 70 ff., 75, 150 ff., 158 f.
      7. Парфенов В.Н. Сеян... С. 75 слл.
      8. Парфенов В.Н. Сеян. С. 80 слл., 86 слл.
      9. Геродиан передает эту же историю иначе: Плавциан действительно замыслил убийство, но был предан тем, кого сам же избрал его исполнителем (Herod., III, 11 sq.).
      10. Koestermann E. Der Sturz Sejanus // Hermes. Bd. LXXXIII, 1955. S. 350 ff., 369 ff.; Парфенов В.Н. Сеян... С. 71.; Князький И.О. Тиберий: третий Цезарь, второй Август. СПб., 2012. С. 292.
      11. В точности сведений Диона по этому поводу не сомневается, к примеру, Э. Баррет: Баррет Э. Калигула / Пер. с англ. С. Володиной. М., 1999. С. 87 слл.
      12. О том, что враждебность Тиберия к Агриппине, по-видимому, не распространялась на ее младшего сына, см.: Баррет Э. Калигула. С. 72 слл.
      13. Парфенов В.Н. Сеян. С. 87.
      14. Перевод М.Л. Гаспарова. По-латыни «sagacissimus senex».
      15. Сомнения в достоверности этой информации высказывает Д. Шоттер. См.: Shotter D. The fall of Sejanus. Two problems // ClPh. Vol. LXIX, 1974. P. 44 ff.
      16. В первые месяцы 31 г.
      17. Во всех подробностях сложная интрига, жертвой которой пал Друз, описана у Тацита (Ann., IV, 3. 7 sq.). Несмотря на всю сомнительность источника, из которого происходят первоначальные сведения об этой истории, кажется, что она и в самом деле могла иметь место. См.: Князький И.О. Тиберий... С. 293 слл.
      18. Гай Цезарь появился на свет в канун сентябрьских календ. На Капри ему исполнилось девятнадцать, он впервые сбрил бороду и, наконец, надел мужскую тогу, впрочем, без всяких торжеств, которыми обыкновенно сопровождались подобные события в жизни членов императорского дома (Suet., Calig., 8, 1. 10, 1).
      19. Ранее Сеян был наделен проконсульским империем (Dio, LVIII, 7, 4).
      20. О его храбрости и гражданском мужестве говорит хотя бы такой факт, как посещение им опального Тиберия на острове Родосе, с чего, собственно, и началась их дружба. Характеристику Сеяна см.: Бейкер Дж. Тиберий. Преемник Августа / Пер. с англ. Н.А. Поздняковой. М., 2004. С. 216 слл.
      21. Шансы Сеяна на успех переоценивают даже некоторые современные историки. См.: Marsh F.B. The reign of Tiberius. London, 1931. P 190 f.
      22. Общий ход событий изложен у Диона Кассия (LVIII, 6 if.). Об оптическом теле­графе говорит Светоний в биографии Тиберия (65, 2).
      Список использованной литературы
      Баррет Э. Калигула / Пер. с англ. С. Володиной. М., 1999.
      Бейкер Дж. Тиберий. Преемник Августа / Пер. с англ. Н.А. Поздняковой. М., 2004.
      Князький И.О. Тиберий: третий Цезарь, второй Август. СПб., 2012.
      Парфенов В.Н. Сеян: взлет и падение // АМА. Вып. 10. Саратов, 1999. С. 63-88.
      Boddington A. Sejanus. Whose conspiracy? // AJPh. Vol. LXXXIV, 1963. P. 1-16.
      Hennig D.L. Aelius Sejanus. Untersuhungen zur Regierung des Tiberius. München, 1975.
      Koestermann E. Der Sturz Sejanus // Hermes. Bd. LXXXIII, 1955. S. 350-373.
      Marsh F.B. The reign of Tiberius. London, 1931.
      Shotter D. The fall of Sejanus. Two problems // ClPh. Vol. LXIX, 1974. P 42-46.
    • Портнягина И. П. Интеграция неформальных общественных связей в систему принципата: совет друзей принцепса
      By Saygo
      Портнягина И. П. Интеграция неформальных общественных связей в систему принципата: совет друзей принцепса // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. Под редакцией професора Э. Д. Фролова. Выпуск 2. Санкт-Петербург, 2003. - C. 227-240.
      Институт дружбы один из древнейших институтов в системе общественных отношений архаических обществ. В древнем Риме дружеские связи играли огромную роль в жизни каждого члена общины. Именно amicitia наряду с клиентелой была тем фундаментом, на котором римские политики строили свои личные партии. Свита из propinqui, amici, hospites, clientes и servi была своего рода “армией поддержки”, наличие или отсутствие которой определяло политический вес римского гражданина. Верность другу, готовность оказать ему поддержку в любых обстоятельствах — одна из добродетелей, которой должен был обладать истинный римский гражданин (vir bonus), поэтому то, что мы называем сейчас “протекционизмом” и воспринимаем как явление негативного характера, для древнего римлянина было естественной нормой поведения1.
      Победа Октавиана Августа в гражданской войне, приведшая к утверждению в Риме de facto режима личной власти, положила конец политическому соперничеству знати. Соответственно дружеские союзы римской аристократии с этого времени теряют характер политических альянсов, ограничиваясь сферой частной жизни и философского досуга. Тем не менее, дружеские связи продолжают играть существенную роль в общественно-политической жизни общества. Постепенно адаптируясь к новым условиям политической реальности, они превращаются в фундамент теперь уже придворных группировок и карьерных продвижений.
      Так называемые “партии”, возникавшие вокруг предполагаемых наследников императора Тиберия, строились именно как амикальные группы. Наиболее ярким примером тому является партия Германика. Эти союзы характеризует та же непрочность и слабая институализация, что и во времена республики, но обусловливалась она уже не изменениями политической ориентации их членов, а карьерными соображениями. Быть если не другом самого принцесса, то хотя бы другом его предполагаемого наследника или одного из его друзей, значило обеспечить себе влиятельное положение в обществе.
      Республиканские институты власти, сохраненные Августом и используемые им как административный аппарат управления империей, не были, как известно, реальными источниками его власти. Власть Августа базировалась на potentia, т.е. господстве, которым он обладал как лидер огромной армии сторонников и друзей, связанных с ним узами личной лояльности. Историк Корнелий Тацит определяет эту группу как subsidia dominationi (Ann., I, 3,1). И в системе республиканских магистратур, и во внесенатском аппарате ключевые посты, такие как консулат, префект Города, префект преторианской гвардии, префект Египта, наместничество в императорских провинциях, замещались друзьями и сподвижниками Августа2. Это позволяло использовать старые республиканские институты, в принципе оппозиционные единоличной власти, для нужд нового политического режима и держать всю систему управления империей под контролем принцепса.
      Отличившиеся в ходе гражданской войны и связанные с Августом отношениями дружбы Марк Випсаний Агриппа, Марк Лоллий Павлин, Сальвидиен Руф, Корнелий Галл и другие офицеры его армии стали функционерами принцепса и после установления гражданского мира в Риме. Агриппа трижды б ыл коллегой Августа по консулату, Лоллий Павлин — консул 21-го г. до н.э., Луций Пизон — консул 15-го г. до н.э. Он же был назначен Августом наместником Фракии и за заслуги на этом посту отмечен триумфальными отличиями, и затем на протяжении 20 лет исполнял должность префекта Города. Корнелий Галл стал первым префектом Египта. Дружба принцепса обеспечила Поппею Сабину консулат, триумфальные отличия и наместничество в важнейших провинциях на протяжении 24-х лет (Tac., Ann., III,12,16; VI,39).
      Справедливости ради следует отметить, что среди личных приверженцев Августа были одаренные люди, заслужившие своей деятельностью добрую славу в обществе: такие как Агриппа, Меценат, известный оратор и историк Валерий Мессала Корвин. Сын, внук и правнук последнего сохранили расположение наследников Августа, все были консулами и влиятельнейшими сенаторами своего времени (Ibid., I,8; III,2,18, 34; XIII, 34). Луций Пизон, по свидетельству философа Сенеки, несморя на чрезмерную приверженность к вину, был добросовестным администратором и на посту префекта Города прославился удивительным чувством меры (Sen. Ad Luc. Ep.,LXXX,13).
      Принадлежность к кругу друзей прицепса уже сама по себе, вне зависимости от занимаемой должности, обеспечивала влиятельное положение в обществе3. Именно amicitia pricipis была основанием богатства и могущества Гая Цильния Мецената и Гая Саллюстия Криспа. Оба предпочли остаться во всадническом сословии, хотя им был открыт легкий доступ к высшим магистратурам. Тонкий дипломат и талантливый организатор Меценат выполнял наиболее щекотливые поручения Августа и, собрав вокруг себя в ыдающиеся литературные дарования, многое сделал для формирования идеологии принципата. Саллюстий Крисп, войдя в ближайшее окружение Августа после смерти Мецената, в правление императора Тиберия превзошл могуществом многих, будучи particeps secretorum принцепса (Tac. Ann., I,6,3).
      Внешняя сторона политики протекционизма, проводимой принцепсом, не вызывала, очевидно, ни осуждения, ни сколь ни будь очевидного недовольства. Объясняется это тем обстоятельством, что, как уже было отмечено выше, содействие друзьям в служебной карьере вполне укладывалось в рамки традиционных представлений об обязательствах дружбы. Однако, верность дружескому союзу для римского гражданина была второстепенной по отношению к верности civitas. Октавиан Август, претендовавший быть живым воплощением идеального образа vir bonus, не забывал об этом обстоятельстве. Светоний, характеризуя отношение Августа к своим друзьям, отмечал: “Друзей своих он хотел видеть сильными и влиятельными, но при тех же правах и в ответе перед теми же законами, что и прочих граждан” (Divi Aug., 56, 3-4, здесь и далее пер. Н. Л. Гаспарова). И далее им приводится во всех отношениях показательный пример судебного процесса над другом Августа Ноннием Аспренатом, обвиненном в преднамеренном отравлении. Все поведение Августа, связанное с этим процессом, продумано с расчетом на общественное мнение и построено так, чтобы соотнесение первого гражданина Рима с традиционной нормой представило его в самом выгодном свете. Прежде всего, Август обращается к сенату с вопросом, как ему поступить в данной ситуации: его вмешательство может быть воспринято как укрывательство близкого друга от законной кары (“отнимет из-под власти закона подсудимого”), если же он не вмешается, то оставит друга в беде, не попытавшись оказать ему помощь.
      Обращение к сенату по вопросу в общем-то частной жизни Августа и демонстративное молчаливое присутствие в качестве свидетеля на судебном процессе подчеркивали два существенных в области идеологии раннего принципата момента. Один связывал его с традицией, второй утверждал выдающееся, уже не укладывающееся в рамки традиций civitas положение Октавиана Августа. Как гарант существования res publica он перестал быть частным лицом, и все, что связано с ним — дело государственной важности. Соответственно, и amicitia принцепса приобретает новое качество.
      Император Тиберий был уже более откровенен в своем покровительстве друзьям. Назначения и почести, которые определял им сенат и сам принцепс, довольно часто аргументировались именно фактором дружбы и личной преданности Тиберию. Так, например, отдавая приказы о назначении на должность Луция Пизона и Помпония Флакка, Тиберий подчеркивал, что они являются его “любезнейшими и повсечастными друзьями” (Suet. Tib., 42). Луций Лонг, как ближайший друг Тиберия, единственный из сенаторов, кто последовал за ним на остров Родос, по постановлению сената был удостоен цензорских похорон за государственный счет, и на форуме Августа была установлена его статуя (Tac. Ann.,IV, 15). Той же почести, похорон за государственный счет, Тиберий потребовал от сената для Сульпиция Квириния, превознося его похвалами за преданность лично ему (laudatis in se officiis — ibid., III,48,2).
      Звание друга принцепса теперь уже позволяло избежать судебного процесса и, более того, инициаторы обвинения в подобных случаях сами подвергались наказанию (Ibid., IV,29,57). С другой стороны, враждебное отношение принцепса часто означало для человека не только конец карьеры, но и конец жизни. Причем, в подобных случаях использовался древний обычай renuntiatio amicitiae. Октавиан Август использовал этот обычай против своего сподвижника префекта Египта Корнелия Галла — “за его неблагодарность и злокозненность он запретил ему появляться в своем доме и в своих провинциях” (domo et provincii suis interdixit — Suet. Divi Aug., 66,2). Корнелию Галлу, на которого сразу обрушились и обвинители и сенат, ничего не оставалось, как покончить жизнь самоубийством. Реакция Августа на гибель друга была разыграна по тому же сценарию, что и в случае с Ноннием Аспренатом: он благодарит всех своих заступников и в то же время “не может удержаться от слез и сетований на то, что ему одному в его доме нельзя даже сердиться на друзей сколько хочется” (Ibid.). Другой сенатор из дружеского окружения Августа, Децим Силан, после объявления о лишении его расположения принцепса в связи с обвинением в адюльтере, поспешил удалиться из Рима, поняв отказ в дружбе как приказ удалиться в ссылку. Вернуться в Рим ему было разрешено только в правление императора Тиберия при условии, что он будет оставаться в стороне от общественных дел (Tac. Ann., VI,9,29).
      Случаи renuntiatio amicitiae в правление Тиберия обычно заканчивались самоубийством опального (Tac. Ann., VI,9,29). В новых условиях использование древнего обычая отказа от дружбы приобрело форму объявление вне закона, которую принцепс мог использовать, не прибегая к сложным судебным процедурам4.
      Круг друзей принцепса был довольно широк, и в нем, естественно, существовали свои градации. Те, кто пользовался особым доверием, превращались фактически во всесильных временщиков. Таковыми были при Октавиане Августе Марк Випсаний Агриппа, а при Тиберии Луций Элий Сеян. Будучи ближайшими друзьями и сподвижниками принцепсов, они занимали в обществе столь высокое положение, что были близки к тому, чтобы стать не только соправителями, но и наследниками власти. Последнее обстоятельство побуждает пристальнее всмотреться в развитие отношений Августа и Агриппы, Тиберия и Сеяна.
      Агриппа, будучи способным полководцем, оказал неоценимые услуги Октавиану Августу в ходе гражданской войны. Именно ему и Меценату Август доверял управление Римом и Италией всякий раз, когда сам отправлялся в провинции (Tac. Ann., VI,11; Suet. Divi Aug., 66,72). В 33 г. до н.э., когда победа Октавиана в гражданской войне стала уже очевидной, Агриппа, находившийся к этому времени на вершине славы, после того как он исполнял в 39-38 гг. должность наместника Галлии, был консулом 37 г., вдруг избирается на должность эдила, с которой обычно начиналась карьера римского аристократа.
      Избрание победоносного полководца и бывшего консула в эдилы несомненно имело знаковый характер. Обществу давали понять, что приближающийся мир будет ознаменован возвращением к законности и функционированию всех республиканских институтов. Одновременно эта акция расставляла акценты в отношениях будущего устроителя мира и его друзей: господствующее положение будет принадлежать одному Октавиану, а не его factio. Судьба Корнелия Галла — убедительнейшее доказательство тому. На посту префекта Египта он позволил себе большую самостоятельность, чем предполагалось по рангу, и слишком энергично возвеличивал свою персону (Dio Cass. LIII,23). Тщеславие стоило ему жизни.
      Агриппа сумел сохранить дружеское расположение Августа, несмотря на присущее ему очевидное высокое честолюбие. Будучи функционером принцепса, он прилагал значительные усилия, чтобы приобрести славу истинного гражданина и весьма преуспел в этом направлении. Сенека свидетельствует, что Агриппа “из всех, получивших от гражданской войны славу и могущество, один был удачлив не в ущерб народу” (Ad Luc. Ep., XCIV,46). Дион Кассий сообщает, что Агриппа имел репутацию наилучшего среди современников (LIV,29). Амбиции этого выдающегося друга принцепса шли гораздо дальше, чем быть вторым человеком в государстве. Его реакция на энергичное выдвижение Августом своего племянника, Марцелла, и брак последнего с дочерью принцепса Юлией, обнаруживают тайные помыслы Агриппы о верховной власти.
      Одной из сложнейших проблем, стоящих перед утверждающейся в Риме единоличной властью, была проблема престолонаследия. В то же время решение ее было вопросом огромной важности, так как создание механизма преемственности власти принцепса обеспечивало структурную трансформацию принципата из режима личной власти в легитимную монархию. Для основателя принципата Октавиана Августа решение этой проблемы осложнялось двумя обстоятельствами: во-первых, официальное провозглашение нового политического порядка как восстановленной республики в принципе не допускало даже постановки вопроса о передаче полномочий принцепса по наследству; во-вторых, Август не имел сыновей, поэтому реализация династической модели передачи власти, которая ему более всего импонировала, осложнялась индивидуальными интенциями принцепса и членов его фамилии. Первое обстоятельство создавало некоторое напряжение в его взаимодействии с обществом, главным образом сенаторскими кругами, поскольку рамки традиции предъявляли свои требования. Следует, однако, заметить, что большая часть общества связывала свое благополучие не с политическим строем, а с личностью Августа. Веллей Патеркул выразил это самым убедительным образом. Его описание состояния римского общества после смерти Августа невольно заставляет вспомнить о реакции нашего народа на известие о смерти Сталина и позволяет не просто понять, но и прочувствовать эмоциональный настрой древних римлян в тот момент: “...невозможно выразить, каким был тогда ужас у людей, каким — волнение сената, каким — замешательство народа, каким страхом был охвачен Рим, на каком узком рубеже между спасением и гибелью мы тогда находились! Достаточно того, что я передам общее мнение: мы боялись крушения мира.” (CXXIV,1 — пер. А. И. Немировского).
      Второе обстоятельство, т.е. отсутствие родных сыновей, приводило к тому, что перипетии внутрисемейных отношений принуждали Августа делать выбор меду различными сценариями обеспечения преемственности власти. Ему потребовалась вся его изобретательность, чтобы внедрить в общественное сознание идею правящей династии и разработать систему знаков, указывающую на избранного им наследника. Исходные принципы формирования этой системы определялись опять же официальной версией нового политического режима. Кандидатура, выдвинутая в качестве наследника, должна была соответствовать стандарту vir bonus. Поэтому им мог быть только достаточно взрослый уже человек, достигший высших ступеней сенаторской карьеры и приобретший полномочия, максимально адекватные полномочиям принцепса: консулат, проконсульский империй и трибунские полномочия (Tac. Ann., III,56).
      В 23г., когда Август тяжело заболел и едва не умер, единственным человеком, способным обеспечить преемственность власти, оказался Марк Агриппа. В этот критический момент Августом создается прецедент не династической модели передачи власти. Он вручает Агриппе свой перстень с печатью, очевидно как знак передачи ему полномочий главы государства (Dio Cass., LIII,30). После выздоровления Август продолжает выдвигать Агриппу как своего наследника. После брака с Юлией в 21 г. он становится по общепризнанному мнению фактическим соправителем Августа: Агриппа получает право чеканить монету со своим изображением, в армии ему предоставляются такие же почести, как и принцепсу, он воздвигает свою статую рядом со статуей Августа перед Пантеоном. В 19 г. Август наделяет его imperium majus и tribunicia potestas, которые были подтверждены в 13 г. (Vell. Paterc. II,90; Tac. Ann., III, 56; Dio Cass., LIV, 12). Но в 12 г. до н.э. Агриппа умирает, и модель не династического обеспечения передачи власти принцепса остается не реализованной.
      Та же схема прослеживается и в развитии отношений римского всадника из Вольсиний Луция Элия Сеяна и императора Тиберия. Фамилия Сеяна еще при Августе находился в кругу приближенных к дому принцепса. В юности Сеян был включен в число спутников внука Августа Гая Цезаря. Его отец Сей Страбон занимал пост префекта преторианцев, ту же должность исполнял на протяжении почти всего правления Тиберия и Луций Сеян. Он пользовался безграничным доверием императора, называвшего префекта преторианцев сотоварищем, сподвижником и помощником в общественных делах (socius laborum, auditor imperii — Tac. An., IV,2,7). Перед дверями дома всесильного временщика постоянно толпились посетители, ловившие каждый его взгляд и жест, так как покровительство фаворита принцепса обеспечивало доступ в сенат и к высшим магистратурам.
      Как другу принцепса Сеяну посвящались многочисленные статуи, возносились молитвы и приносились жертвы. В 27 г. по постановлению сената были воздвигнуты жертвенники Милосердию и Дружбе со статуями Тиберия и Сеяна по сторонам. Показательно, что со стороны Сеяна не наблюдается стремления приобрести в общественном мнении славу образцового гражданина, как то делал в свое время Агриппа. Все его помыслы и действия были направлены к одному — стать образцовым другом принцепса. Очевидно, что римское общество к этому времени прочно усвоило, что расположение принцепса, а не служение res publica является гарантом и личного благополучия и высокого положения в обществе.
      Подтекстом преданности Сеяна императору Тиберию было стремление к верховной власти. Прецедент развития дружбы Августа и Агриппы давал надежду на реализацию этого замысла. Внезапная смерть предполагаемого наследника императора Тиберия, его приемного сына Германика, и последовавшая вскоре смерть родного сына Тиберия Друза сделали династическую ситуацию крайне смутной.
      Не затрагивая в данной статье вопроса о заговоре Сеяна и времени его возникновения, отметим, что именно он, по собственной ли инициативе или исполняя волю принцепса, был инициатором судебных процессов над друзьями Германика и способствовал гибели Агриппины и ее сыновей. С определенного момента, а именно после смерти Друза в 23 г., одним из импульсов его активности и в преследовании Агриппины, и в обеспечении себе силовой поддержки и верных сторонников стала надежда на достижение верховной власти в Риме, причем легитимным путем5.
      Следуя примеру Агриппы, Сеян ищет способов породниться с семьей принцепса: он выдает свою дочь Юлию замуж за внучатого племянника Тиберия, а после смерти Друза проси себе в жены его вдову Ливию (Tac. Ann., III,29,4; IV, 39-40; Suet. Tib. 65; Dio Cass., LVIII,3,9). Наконец, в 31 г. Надежды Сеяна сбываются. Тиберий самым недвусмысленным образом указывает на него как на своего наследника. В этом году принцепс принимает консулат и избирает своим коллегой Луция Элия Сеяна. До этого года Тиберий лишь дважды принимал консулат, и оба раза его коллегами были предполагаемые наследники: в 18 г. — Германик, в 21 г. — Друз. Кроме того, Сеяну предоставляется imperium proconsulare, и до полного оформления его как преемника власти недоставало лишь tribunicia potestas, которая была обещана в скором времени (Tac. Ann., VI,8,6; Dio Cass., LVIII,4).
      Это событие произвело на современников огромное впечатление. О Сеяне уже говорили как о захватившем власть, а о Тиберии всего лишь как о правителе о. Капри (Dio Cass., LVIII, 5, 1-2). Однако прецедент не династического наследования власти императора и на этот раз не был создан. Интересно, что, если в случае с Марком Агриппой мы не слышим голоса общественности, то ситуация с Элием Сеяном совершенно иная. Ближайший друг и сподвижник Тиберия воспринимается общественными кругами как фигура одиозная. Именно в нем видели многие современники и последующая историческая традиция главного виновника перерождения принципата Тиберия в тиранию (Tac. Ann., IV, 11). Сеяна открыто обвиняли в кознях против жены Геманика Агриппины и его сына Нерона: в 29 г. во время обсуждения в сенате письма Тиберия, содержащего нападки на Агриппину и Нерона, народ окружил курию и кричал о подложности письма, а в следующие дни по Риму распространялись от имени бывших консулов памфлеты против Сеяна (Ibid., V,4,2-3).
      Наконец, когда казалось, что Сеян достиг своей цели, Антония, мать Германика, сообщила Тиберию о том, что Сеян отравил его сына Друза (Ibid., IV,3). Истинность этого обвинения вызывает сомнения, скорее всего расчет делался на вспыльчивый характер принцепса. Представители знатных и близких к правящей фамилии семей в своем большинстве были враждебно настроены к префекту преторианской гвардии. Скорее всего именно под давлением этих кругов Тиберий уничтожил Сеяна и назначил своими преемниками внука Тиберия Гемелла и сына Германика Гая Калигулу.
      Таким образом, карьера друга Тиберия Луция Элия Сеяна завершается трагедией. Возможно, что смерть не столько помешала другу Октавиана Августа Марку Агриппе превратить дружбу в инструмент наследования верховной власти, сколько спасла его от трагического крушения. Превращению института дружбы в механизм передачи власти мешали по крайне мере два обстоятельства: во-первых, основатель приципата стремился придать своей власти династический характер, поэтому амбиции друзей создавали напряжение в отношениях, разрешавшееся в лучшем случае охлаждением, в худшем — катастрофой; во-вторых, amicitia, несмотря на огромную роль, которую она играла в социальной жизни общества, относилась к частной жизни гражданина. Дружеские союзы нобилитета, имевшие ярко выраженную политическую окраску, оценивались общественным мнением крайне негативно, как клики, factiones, т.е. образцы “плохой дружбы” (Sail. Jug., 31,14-15; Cic. De re publ., III,2,3). А после прецедента, созданного союзом Помпея, Красса и Цезаря, в них уже видели прямую угрозу установления корпоративной тирании.
      Нормативный характер римского общественного сознания не позволял интегрировать в сферу государственной власти привычный для римлян и в высшей степени удобный для единоличной власти совет друзей. Обычай советоваться с друзьями перед принятием сколь ни будь важного решения был глубоко укоренен в сознании и практике древних римлян, но, если бы Август придал совету своих друзей официальный статус, это было бы расценено как установление тирании. Поэтому, создавая совет принцепса, Август формирует его состав таким образом, чтобы он не порождал никаких ассоциаций с традиционным советом друзей. Члены совета избирались по жребию из состава сената сроком на полгода в количестве 15 человек, и кроме того в совет входили оба консула и по одному представителю от каждой магистратуры (Suet. Divi Aug., 35,3; Dio Cass., LIII,21,4).
      Император Тиберий изменил принцип формирования своего совета. Членство в нем перестало быть срочным, и в него входили друзья и приближенные принцепса, избираемые им самим. В результате совет принцепса приобретает квазидружеский характер и остается таковым на протяжении всего правления династии Юлиев-Клавдиев6.
      Друзья, как личные приверженцы принцепса, были существенной опорой единоличной власти в процессе ее легитимизации, но в целом amicitia как институт не внесла сколь ни будь заметного вклада в формирование политико-административной системы Римской империи.
      Примечания
      1. Г.С. Кнабе считает, что частные и общественные функции в таких микросообществах как амикальные группы б ыли обычно неразделимы — Кнабе Г.С. Материалы к лекциям по общей теории культуры и культуре античного Рима. М.,1993. С. 203; См.: Scullard H.H. Roman politics 200-150 b.c. Oxford.1951. P.3-5; Syme R. The Roman revolution. Oxford. 1939. P. 12.
      2. Syme R. Op. Cit. P. 414 — считает, что члены семьи Августа и его личные приверженцы были фактическим правительством Рима.
      3. Рональд Сайм считает, что при Августе термины “amici” и “comites” развиваются в титулы — Syme R. Ор. Сit., р. 385).
      4. Bauman R.A. Impietas in principem. Munchen, 1974. P. 98 — Считает, что клятва, которую давал римский народ императору, обязывала всех граждан присоединиться к объявлению своим врагом врага императора. Т.о. renuntiatio amicitiae превращала опального во всеобщего врага, “врага народа”, и делала невозможной его защиту в суде.
      5. О заговоре Сеяна, его причастности к уничтожению семьи Германика и убийству сына Тиберия Друза существует обширная литература, в которой высказываются сомнения в предложенной Корнелием Тацитом версии этих событий. См.: Сергеев В.С. Принципат Тиберия.// ВДИ, № 2, 1940. С. 78-95; Meise E. Untersuchungen zur Geschichte der Julisch-Claudischen Dynastie. Munchen, 1969. S. 78-90.
      6 Кнабе Г.С. Указ. Соч. С. 204.
    • Принципат Тиберия
      By Saygo
      Вержбицкий К. В. Правление императора Тиберия. Власть и общество в Риме в эпоху ранней Империи // МНЕМОН. Исследования и публикации по истории античного мира. Под редакцией профессора Э. Д. Фролова. 2005, Вып. 4, С. 279-294.
    • Вержбицкий К. В. Правление императора Тиберия. Власть и общество в Риме в эпоху ранней Империи
      By Saygo
      Вержбицкий К. В. Правление императора Тиберия. Власть и общество в Риме в эпоху ранней Империи* // МНЕМОН. Исследования и публикации по истории античного мира. Под редакцией профессора Э. Д. Фролова. 2005, Вып. 4, С. 279-294.
      Прежде всего, хотелось бы несколько конкретизировать тему настоящей статьи. Рассматривая правление преемника Августа, мы сделаем акцент на тех изменениях, которые происходят в этот период в отношениях принципата с римским обществом. Переход императорской власти к политике с позиции силы выразился в развитии практики обвинений по закону об оскорблении величия римского народа (lex laesae majestatis populi Romani). Их история при Тиберии и станет главным содержанием данной статьи.
      Подобный выбор сюжета объясняется тем ключевым значением, которое имеет данный вопрос для общей оценки принципата Тиберия. Уже для римского историка Корнелия Тацита он являлся, по существу, центральным. Главная причина резко отрицательного отношения Тацита к Тиберию - злоупотребления законом об оскорблении величия, за которые император несёт всю полноту ответственности (Tac. Ann., I, 72-73). Равным образом и в современной историографии именно проблема закона об оскорблении величия и практики его применения при Тиберии является предметом острых научных споров1. К тому же есть все основания полагать, что тенденции, наметившиеся в период его правления, были характерны и для эпохи Юлиев-Клавдиев в целом2. Следовательно, изучение обозначенной выше проблемы проливает свет на характер политического режима ранней Империи (30 г. до н. э. - 69 г. н. э.)3.
      Проблема принципата Тиберия - это во многом проблема выбора источников. Традиция сохранила для нас две взаимоисключающие оценки преемника Августа: апологетическую, представленную сочинением Веллея Патеркула, и противоположную ей, выраженную в трудах Корнелия Тацита, Светония Транквила и Кассия Диона4.
      Тиберий Веллея - выдающийся государственный деятель, один из тех героев, чьими усилиями создавалось и поддерживалось величие Рима, достойный наследник Августа, личность, наделённая всеми добродетелями гражданина и правителя (Vell. II, 126. 129-131). Совершенно иной образ императора создали Тацит, Светоний и Дион: при некоторых различиях их характеристик всё же можно утверждать, что для всех троих Тиберий - тиран, при котором ужесточается императорский режим, или, говоря словами Тацита, принципат меняется к худшему. Его правление омрачено гибелью множества ни в чём не повинных людей, за что он несёт всю полноту ответственности (Tac. Ann., I, 3. 4. 7-10. 72. 82; II, 31. 42; III, 3. 15. 48; IV, 6-7. 20. 29. 44; VI, 19. 51; Suet. Tib., 50-62; Dio., LVII, 13. 19). Выбор между этими двумя традициями является делом отнюдь не простым, а между тем именно от этого самого выбора напрямую зависит позиция исследователя, работающего над данной темой.
      Блестящие литературные достоинства труда Тацита, обилие в нём фактической информации, а также очевидная близость Веллея к Тиберию и, возможно, Сеяну5, делающая его «Историю» заведомо тенденциозным источником, предопределили тот факт, что именно тацитовский образ Тиберия на века закрепился в исторической литературе. Первые сомнения в справедливости его оценок появились в середине XIX века. Около этого времени в России и не западе были написаны первые книги, в которых делались попытки по-иному взглянуть на преемника Августа6. Однако подлинный переворот в изучении этого вопроса произошёл в 30-40-е годы XX века, когда в западной Европе и США сформировалась так называемая «традиция реабилитации Тиберия». Воззрения этой школы, представленной, такими историками, как М. П. Чарльзуорт, Ф. Б. Марш, Ч. Э. Смит, Р. С. Роджерс, Э. Корнеманн, Б. Левик и др., до настоящего времени остаются господствующими в западной исторической литературе. Конечно, далеко не все исследователи разделяют их взгляды полностью, но большинство в той или иной степени принимает вносимые ими коррективы.
      Хотя каждый из исследователей, работающих в рамках данного направления, подходит к проблеме реабилитации Тиберия по-своему, тем не менее, у них есть много общего, что и позволяет нам в настоящей статье, не разбирая взгляды каждого из них в отдельности, охарактеризовать эту историческую школу в целом.
      Во-первых, сторонники традиции «реабилитации» подвергают критике точку зрения Тацита, считая, что он исказил реальную картину из-за свойственного ему риторизма, привычки воспринимать историю сквозь призму моральных оценок, опоры на недостоверную традицию. Тацит привнёс в свой труд слишком многое из личного жизненного опыта: он был современником Домициана, одного из самых жестоких принцепсов, правление которого отмечено последним и, возможно, самым мощным рецидивом императорского террора в I веке. Встречая в источниках сообщения о политических процессах, Тацит видел в них аналог событиям своего времени. К тому же собственные политические взгляды Тацита были аристократическими и республиканскими, поэтому римский историк дал крайне одностороннее освещение деятельности преемников Августа, в том числе и Тиберия, сосредоточив всё внимание на репрессиях против знати7. При этом, успехи Тиберия в области администрации и финансов, в деле управления провинциями, его последовательная внешняя политика всячески подчёркиваются8.
      Во-вторых, Тиберий, по их мнению, стремился, насколько это было в его силах, сохранить систему Августа, продолжить его политический курс и наладить с римским сенатом партнёрские отношения9. Нарастание авторитарных тенденций происходило без его активного участия и даже помимо его воли: решающую роль здесь играли сложившиеся неудачно для Тиберия отношения с римской аристократией и влияние близких к нему лиц, в первую очередь Сеяна10.
      В-третьих, политические процессы при Тиберии, в ходе которых будто бы пострадали невиновные, были направлены против опасных заговоров, от которых всякая власть вправе защищаться. К чести Тиберия надо сказать, что защищался он строго в рамках римских законов. К тому же Тацит преувеличил данные о терроре, реальное число процессов не было столь велико11.
      В рамках одной статьи, безусловно, невозможно представить в полном объёме все за и против доверия Тациту, но некоторые соображения на этот счёт мы всё же рискнём привести, разобрав с этой целью основу основ аргументации современных апологетов Тиберия - их критику Тацита.
      Если внимательно рассмотреть упрёки, предъявляемые Тациту сторонниками критического направления, станет ясно, что одна их часть - риторизм, склонность к морализирующим суждениям, опора преимущественно на литературную традицию, а не на документы, единственно объективные свидетельства о прошлом - является общим недостатком всей античной историографии. Тацит если и выделяется в этом плане, то в лучшую сторону12. Что же до привнесения историком личного, так сказать, пережитого опыта на страницы своих книг, то это - дело во все времена обычное и совершенно естественное. Абсолютно объективен лишь сам исторический процесс, тогда как история на страницах книг не может не быть, в той или иной степени, субъективной и тенденциозной, поскольку пишется людьми. Даже средневековые хроники не лишены исторической тенденции совершенно, даже в них за сухим перечислением событий пытливый взгляд исследователя может разглядеть личную позицию автора. Что уж и говорить о таком писателе как Тацит! Но если он в принципате Тиберия увидел прообраз тирании Нерона и Домициана, не произошло ли это потому, что развитие авторитарных тенденций, ведущее в перспективе к вырождению принципата в тиранию, началось именно в правление этого императора? Тиберий был предшественником Домициана, и Тацит не без основания сопоставлял современные ему события с процессами времени Тиберия. Наконец, политические взгляды Тацита, насколько они нам известны, не позволяют видеть в нём идейного противника империи13. Своё принятие принципата Тацит доказал делом, прослужив императорам и государству большую часть жизни14. Но, признав принципат и власть Цезарей, Тацит не сделался равнодушен к произволу и жестокостям, к доносам и сфабрикованным обвинениям, к клеветникам, порочившим честных людей, и прочим отвратительным явлениям, запятнавшим принципат Юлиев-Клавдиев. Виновников всех этих зол, императоров от Тиберия до Нерона, он выставляет на суд истории в своём последнем произведении, «Анналах», но есть ли у нас основания полагать, что, поступив так, он перевернул картину с ног на голову, превратив достойных правителей в кровавых деспотов? Оснований для такого образа мыслей у нас нет, в том числе и в отношении Тиберия.
      Таким образом, мы вкратце обосновали доверие к Тациту - позицию, на которой основана наша статья. Следует отметить, что подход этот в целом традиционен для отечественной историографии. Э. Д. Гримм, из историков дооктябрьского периода, пожалуй, наиболее подробно исследовавший проблему эволюции принципата в своих «Исследованиях по истории развития римской императорской власти», в общем, принимает точку зрения Тацита, хотя и с некоторыми оговорками. Так, ответственность за террор падает не на одного Тиберия: её должно разделить с ним римское общество15. А. Б. Егоров подчёркивает постепенность ужесточения режима Тиберия и развёртывания политического террора: от «либерализма» первых лет и одиночных процессов к репрессиям против сторонников Германика вскоре после смерти сына императора, Друза, и отъезда Тиберия на остров Капри и, наконец, к массовому террору после казни Сеяна16.
      Вынужденная краткость нашего историографического обзора привела к тому, что западная историография принципата Тиберия представлена, пожалуй, несколько односторонне. Разумеется, не все английские, американские и немецкие работы проникнуты духом критицизма и традиции «реабилитации»17.
      Равным образом, стремление кое в чём исправить Тацита не чуждо и отечественным исследователям18. Тем не менее, нам представляется, что подобный обзор, при всех его недостатках, является отнюдь не лишним введением к изложению событий принципата Тиберия.
      Итак, 17 сентября 14 года христианской эры или в 767 году от основания Рима приёмный сын императора Августа Тиберий Клавдий Нерон, получивший от своего отца имена Цезаря и Августа (Tiberius Caesar Augustus), торжественно принял принципат. Важнейшие прерогативы императорской власти, проконсульский империй и трибунскую власть (imperium majus et tribunicia potestas) он получил ещё при жизни Августа и после его смерти сразу взял бразды правления в свои руки, но, так как по традиции источником полномочий принцепса должен был быть сенат, понадобилось собрать сенаторов. Как и 40 лет назад patres сами вручили власть первому гражданину: Тиберий принял все полномочия своего предшественника, и не на 5 или 10 лет, как всегда поступал Август, а на неопределённый срок (Suet. Tib., 24).
      Вынося вопрос о власти на обсуждение отцов-сенаторов, Тиберий действовал по примеру Августа, ведь и у его предшественника сенат являлся главным источником властных полномочий. Наделив властью нового принцепса, сенаторы позаботились и о почестях умершему императору, причислив его к богам. Это было важно и с точки зрения закрепления положения Тиберия, так как теперь он, подобно Августу, становился divi filius - «сыном божественного». Почести в адрес Ливии, матери Тиберия, которую Август удочерил в своём завещании, были, по большей части, отвергнуты Тиберием как чрезмерные (Tac. Ann., I, 14; Dio., LVII, 12).
      Пока в римском сенате решался принципиальный с точки зрения дальнейшего формирования режима Тиберия вопрос о власти, против него неожиданно выступила армия, выдвинувшая ряд корпоративных требований. В том же 14 году солдаты германских и паннонских легионов подняли мятеж, добиваясь увеличения жалования и сокращения сроков службы. Особенно опасное направление приобрело движение в Германии: размещённые там легионеры не ограничились чисто профессиональными требованиями, но попытались выдвинуть альтернативного кандидата на престол, провозгласив императором своего командующего Германика. Однако приёмный сын Тиберия19 не только с гневом отверг эти предложения, но и лично принял меры для усмирения мятежа (Tac. Ann., I, 16-36; Suet. Tib., 25; Dio., LVII, 4-5). Тиберию всё же пришлось пойти на уступки и удовлетворить требования, касающиеся увеличения жалования и сокращения сроков солдатской службы. Денежные суммы (donativum), отказанные армии по завещанию Августа, были удвоены. Впрочем, продержались эти послабления недолго: Тиберий быстро отменил их одно за другим. Удвоенный донатив был выплачен сполна, зато в дальнейшем император уже не делал легионерам никаких подарков (Tac. Ann., I, 78; Suet. Tib., 48).
      Новый властелин Рима был уже не молод: Тиберию шёл 56-й год. При Августе он долго был правой рукой последнего, что имело двоякие последствия. Тиберий приобрёл большой опыт в государственных делах, прекрасно представлял ситуацию в различных частях Империи, продемонстрировал качества прекрасного полководца, администратора и дипломата. Но, в то же время, долгое пребывание под чужой властью породило в нём известную нерешительность в принятии ответственных политических решений. Следствием этой нерешительности была, в частности, его манера излагать свои мысли уклончиво и двусмысленно, так что иной раз казалось, что он говорит прямо противоположное тому, что думает на самом деле (Tac. Ann., I, 11).
      Воспитываясь в доме Августа, он с детства находился в самой гуще интриг и рано приобрёл привычку таиться от окружающих. Под старость эта привычка развилась в нём в, своего рода, манию подозрительности и скрытности. Но, как все не в меру подозрительные люди, Тиберий если уж доверял, то доверял слепо. Этим во многом объясняется та ярость, с которой он преследовал сообщников Сеяна, действительных и мнимых: ведь Тиберия предал человек, которому он верил, можно сказать, всей душой и трудно даже представить, каким ударом была для него эта измена. Аристократ по рождению и взглядам, Тиберий предпочитал окружать себя людьми хорошего рода, представителями старой «столбовой» знати20.
      Среди достоинств Тиберия, безусловно, не было одного: преемник Августа не был оригинальным политическим мыслителем. Оказавшись в новой для себя роли, он старался, как можно точнее копировать стиль поведения Августа, но, как показали дальнейшие события, далеко не всегда удачно. Свой принципат Август создавал для себя и под себя; его более чем 40-летнее правление создало традицию, на которую Тиберий мог и пытался опереться. Среди первых акций Тиберия важное место занимал комплекс мер, направленных на развитие культа Августа и увековеченье его памяти: выпуск памятных монет, строительство храмов в провинциях, учреждение в Риме специальной жреческой коллегии, августалов, в состав которой вошли сам Тиберий, его официальный наследник Германик, сын Тиберия Друз, брат Германика Клавдий и ещё 21 человек из числа знатных граждан. (Tac. Ann., I, 54. 78). Перенос магистратских выборов из комиций в сенат - важное конституционное преобразование - было оформлено как предначертание Августа (Veil., II, 124). Отношения с сенатом в первые годы принципата Тиберия, на сколько они нам известны, выглядят продолжением и развитием традиций предшественника (Suet. Tib., 30; Dio., LVIII, 7). Вообще, поведение Тиберия в это время должно было продемонстрировать стремление нового принцепса быть вторым Августом (Suet. Tib., 26; Dio., LVII, 8-9, 11-12).
      Однако, несмотря на все усилия Тиберия, римлянам, многие из которых родились и выросли при Августе, трудно было представить на его месте кого-то другого. Известие о смерти Августа повергло граждан в ужас: казалось, ни один человек не сможет заменить его, потому что никто не в силах стать для Рима тем, кем был для него предшественник Тиберия (Vell., II, 123-124).
      В глазах общества право на принципат дали Августу личные заслуги21, но таких исключительных заслуг как у Августа, у Тиберия не было. Таким образом, располагая всеми полномочиями своего предшественника, Тиберий не мог и не смог приобрести его авторитета (auctoritas principis), составлявшего важный элемент политического положения принцепса, хотя и пытался это сделать. Рано или поздно он должен был отказаться от попыток играть второго Августа и перейти от управления авторитетом к иным методам.
      Следующие события стали своего рода путевыми вехами, отмечающими этапы эволюции режима Тиберия: таинственная смерть Германика в Антиохии на Оронте 10 октября 19 г.; смерть Друза, возможно отравленного Сеяном, в 23 г.; отъезд императора из Рима на остров Капри в 26 г.; казнь Сеяна 18 октября 31 г. Характеристика каждого из этих этапов составляет содержание остальной части нашей статьи.
      Первый период (14-19 гг.) характеризуется следующими основными особенностями. Для Тиберия это время закрепления положения в новом качестве главы государства и императорского дома22. В отношениях с сенатом и обществом в целом он стремиться придерживаться образа действий Августа. Дополнительным сдерживающим фактором в этой связи выступает Германик, официальный наследник Тиберия, выдвинутый германскими легионами в качестве альтернативного кандидата на престол (Tac. Ann., I, 31; Suet. Tib., 25; Calig., 5). Процессов об оскорблении величия не много, в основном они заканчиваются снятием обвинения. Механизм политических репрессий пока ещё только отрабатывается. Создаются прецеденты преследования на основании закона об оскорблении величия за преступления против культа Августа (дела всадников Фалания и Рубрия (15 г.)), словесные нападки на Тиберия и других членов правящего дома (дела Грания Марцелла и Апулеи Вариллы (соответственно 15 и 17 гг.)), оккультную практику против первых лиц государства (дело Либона Друза (16 г.)) ( Vell., II, 130; Tac. Ann., I, 73-74; II, 27-32; III, 38; Dio., LVII, 15). Эти и другие подобные действия начинаю рассматриваться как политические преступления (crimen laesae majectatis).
      Второй период открывается смертью Германика и последовавшим затем судом над его заместителем легатом Сирии Кальпурнием Пизоном (Tac. Ann., II, 71-72; III, 13-15; Dio., LVII, 18). Смерть племянника, в котором после событий 14 года Тиберий не мог не видеть потенциального соперника, очень укрепила его положение, особенно в династическом плане. Его наследником стал родной сын Друз, которого император взял в 21 году в коллеги по консулату, а в следующем году сыну принцепса была предоставлена трибунская власть (Tac. Ann., III, 56-57). В начале 20-ых годов в политике Тиберия происходит поворот в сторону усиления репрессивного начала. По инициативе префекта претория Луция Элия Сеяна, в эти же годы выдвигающегося на роль ближайшего помощника принцепса, разбросанные по Италии преторинские когорты концентрируются в столице (ibid., III, 29; Dio., LVII, 19). Стиль процессов об оскорблении величия ужесточается: наиболее характерным в этом плане представляется дело Клутория Приска, написавшего в 21 году стихи на смерть больного Друза, чтобы в случае его смерти получить за них хороший гонорар. Дело окончилось трагически: Приска казнили (Tac. Ann., III, 45-51; Dio., LVIII, 20). Укрепление позиций Тиберия, ужесточение императорского режима и рост влияния Сеяна - характерные черты второго периода (19-23 гг.).
      В 23 г. умирает сын и наследник Тиберия Друз, возможно отравленный Сеяном (Tac. Ann., IV, 3, 7-11; Suet. Tib., 62). Эта смерть стала для принцепса не только тяжким моральным ударом: после кончины Друза на место наследников Тиберия претендуют сыновья Германика. Вокруг них формируется группировка из близких к Германику лиц, во главе которой оказывается его вдова, Агриппина. Отношения между ней и Тиберием враждебные: она подозревает императора в убийстве мужа, он ненавидит невестку и её детей, стоящих на пути его родного внука, сына Друза Тиберия Гемелла. Сеян, решивший воспользоваться сложившийся ситуацией в личных целях склоняет императора к жёстким мерам против Агриппины и её детей. Тиберий, по-видимому, некоторое время колеблется по своему обыкновению, но, всё-таки, решается. В период с 23 по 26 гг. (до отъезда императора на остров Капри) Тиберий и Сеян приступают к осуществлению первого этапа кампании, цель которого - подготовить общественное мнение к грядущей расправе с женой и детьми Германика.
      В 24 году в оскорблении величия были обвинены друг Германика и участник его походов Гай Силий и его жена Созия Галла. Гай Силий покончил с собой, его жена была сослана (Tac. Ann., IV, 17-20). Показателем ужесточения режима Тиберия в этот период может служить дело историка Кремуция Корда, обвинённого клиентами Сеяна в том, что в своём труде он без похвалы отозвался о Юлии Цезаре, зато хвалил Брута, а Кассия даже назвал «последним римлянином» (25 г.). Он также покончил жизнь самоубийством, а его исторический труд был сожжён (Senec. Ad Marc., 22, 2-3. 4-7; Tac. Ann., IV, 34-35; Suet. Tib., 61; Dio., LVII, 24). Наконец, в 26 г. Тиберий навсегда покинул Рим и обосновался на острове Капри, где в уединении готовил расправу со своими будущими жертвами (Tac. Ann., IV, 57). Длительное пребывание императора вне Рима в корне меняло его отношения с сенатом: из главы сената он превратился в господина, посылающего сенаторам свои письменные распоряжения23. Таким образом, традиция Августа, когда принцепс правит вместе с сенатом и как его глава, была нарушена.
      Преследования отдельных, наиболее выдающихся представителей партии Агриппины вынудили большинство её сторонников отвернуться от семьи Германика, и в самом конце 20-х гг. Тиберий смог, наконец, расправиться с ней. Сделать это было тем легче, что в 29 г. умирает Ливия, вдовствующая императрица и мать Тиберия. Августа не любила невестку, но, по-видимому, сдерживала открытый конфликт, страшась распада правящего дома. В том же 29 г. Агриппина и её старший сын, Нерон, по приказу Тиберия были отправлены в ссылку на острова. В 30 г. Нерон был вынужден совершить самоубийство; в 33 умерла Агриппина. В 30 г. Друз, средний сын Германика, был заточён в подземелье Палатинского дворца, где в 33 г. умер от голода. В живых принцепс оставил только младшего сына Германика, Гая Калигулу (Tac. Ann., V, 3-5; VI, 3. 25; Suet. Tib., 53-54; Dio., LVII, 22).
      Таким образом, в это время (23-30 гг.) происходит важное изменение в развитии практики обвинений в оскорблении величия: инициативу в преследованиях по закону об оскорблении величия берёт на себя императорская власть. Процесс роста потока политических доносов приобретает обвальный характер: принцепс нуждался в обвинителях для организации травли семьи и сторонников Германика, и, следовательно, был вынужден поощрять практику политических обвинений. Из источников нам известны немногие, но достаточно красноречивые факты: дела Гая Коминия, Вотиена Монтана, Элия Сатурнина, Клавдии Пульхры, Тития Сабина, Фуфия Гемина и Мутилии Приски, Муции и её родных, Азиния Галла и других, но реальное число процессов было, конечно же, гораздо больше. Наши источники фиксируют лишь наиболее громкие дела, в которых ярко проявилось личное участие Тиберия и Сеяна24. Не все процессы были связаны с борьбой в правящих кругах: многие, как это обычно бывает, воспользовались нездоровой обстановкой, чтобы свести личные счёты, ускорить свою служебную карьеру или поживиться за счёт имущества обвиняемых. Тем не менее, Тиберий несёт ответственность также и за них, ведь именно он создал для доносчиков (delatores) благоприятные политические условия.
      Дальнейшее развитие этих тенденций делало неизбежным кровавый финал правления Тиберия. Казнь Сеяна 18 октября 31 года, обвинённого в подготовке государственного переворота, сыграла в процессе нарастания волны террора роль катализатора.
      Останавливаться подробно на проблеме заговора Сеяна мы не будем. В источниках о нём сохранилось очень мало сведений, и историкам не остаётся ничего другого, как пытаться заполнить эту лакуну с помощью разного рода догадок и предположений25. Тем не менее, представляется бесспорным, что в основе конфликта императора с его «министром безопасности» лежали притязания Сеяна на роль преемника Тиберия26. Когда с Агриппиной и её детьми было покончено, Сеян начал всерьёз рассчитывать на это и, по-видимому, попытался оказать на Тиберия давление, чтобы получить от него соответствующие гарантии: империй и трибунскую власть. Империй Сеян получил; в 31 году император и его фаворит стали консулами, но Тиберий твёрдо решил сохранить власть за своей династией. Не решаясь действовать открыто, Тиберий организует конрзаговор, результатом которого стало уничтожение Сеяна и всей его семьи (Tac. Ann., VI, 2-4; Suet. Tib., 65; Dio., LVIII, 9-11). Вслед за тем, император, которому всюду мерещились сообщники казнённого префекта, обрушивается на друзей, родственников и клиентов покойного, которых у него, естественно, было не мало. Многие римляне искали покровительства и дружбы человека, вознесённого принцепсом выше всех прочих граждан и почти вровень с собой. Лишь немногие из них, разумеется, были посвящены в далеко идущие планы префекта, а, между тем, приговоры выносились самые жестокие: казнь, конфискация, ссылка.
      Большинство даже не решалось защищать себя, и только некоторым удалось оправдаться. Среди них был и всадник Марк Терренций, в уста которого Тацит вкладывает речь, показывающую, кого на самом деле казнили под именем заговорщиков и приспешников Сеяна (Tac. Ann., VI, 8).
      Вот собственно и всё, что нам известно о процессах об оскорблении величия при Тиберии. Мы сосредоточили своё внимание именно на них, так как политическое развитие принципата в эти годы, усиление в нём авторитарного начала проявлялось почти исключительно в изменениях стиля отношений власти и общества. От характерных для эпохи Августа согласия и либерализма за 20 с небольшим лет совершился переход к совсем другой политике и иным методам управления. Авторитарная сущность принципата, которую Августу удалось искусно замаскировать, выступает рельефно при его преемниках.
      В то время как в столице разворачивались описанные выше драматические события, жизнь провинций текла свои чередом. Положение дел в них на протяжении принципата Тиберия оставалось, в целом, стабильным. Лишь изредка спокойствие Империи нарушалось вспышками недовольства провинциалов, вроде галльского восстания 21 г., или угрозой извне. В частности, в 34-36 годах в отношениях Рима и Парфии разразился новый кризис. Как всегда конфликт возник из-за Армении: обе сверхдержавы стремились упрочить своё влияние в этом стратегически важном регионе древнего мира. Тиберию удалось утвердить в Армении римское влияние, посадив на армянский престол одного из зависимых от Рима восточных династов, но попытка вести игру вокруг парфянского трона окончилась ничем. Парфия по-прежнему оставалась грозной силой, противостоящей Риму на востоке.
      На западе в самом начале правления Тиберия (14-16 гг.) была предпринята попытка возобновления наступления в Германии. Её инициатором был Германик, находившийся тогда на Рейне. Ему удалось достичь некоторых успехов, и, преувеличивая их значение, он писал в Рим, что для полного подчинения германских плёмен ему достаточно одной летней кампании. Тиберий, однако, судил иначе. Он вызвал племянника в столицу, наградил триумфом и поспешно отправил его на восток, откуда тот уже не возвратился. И хотя в действиях императора нередко усматривают некий зловещий умысел против Германика, возможно всё дело в различном понимании принцепсом и его официальным наследником целей римской внешней политики и различной оценке ими возможностей римского государства27.
      Правление Тиберия закончилось 16 марта 37 года (Tac. Ann., VI, 50). Его преемником стал Гай Цезарь. Редко какого принцепса так восторженно приветствовали, и лишь на немногих возлагали столько надежд, как на него (Suet. Calig., 13-14). Но все надежды римлян были безжалостно разбиты. Тиберий оказался, таким образом, родоначальником целой династии императоров-деспотов, правивших Римом в течение большей части века новой эры.
      * Работа выполнена в рамках ведомственной научной программы «Развитие научного потенциала высшей школы», подпрограмма 3, раздел 3.3, исследовательский проект «Властные структуры и потестарные идеологии в античном обществе»
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Краткий обзор этой дискуссии см. ниже.
      2. Не случайно принципаты преемников Августа (Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона) иногда выделяют в особый период истории римской империи, так называемую «эпоху террористического режима». См. : Ковалёв С.И. История Рима. 2-е изд. Л., 1986. С. 504 сл.
      3. Далее все даты новой эры.
      4. Впрочем, по мнению А. И. Немировского, сопоставление точек зрения Патеркула и Тацита не даёт оснований говорить о противоположности их позиций. См.: Немировский А. И. и Дашкова М. Ф. «Римская история» Веллея Патеркула. Воронеж, 1985. С. 29 слл.; Немировский А. И. Три малых римских историка // Малые римские историки. СПб, 1996. С. 248 слл.
      5. См.: Vell., II, 124. 127-128.
      6. Sivers G. Tacitus und Tiberius. Hamburg, 1851; Thierry A. Tableau de l’empire romain. Paris, 1862; Merivale Ch. Hystory of the Romans under the Empire. Vol., VIII, London, 1865; Драгоманов М. П. 1) Император Тиберий. Киев, 1864; 2) Вопрос о всемирно-историческом значении Римской империи и Тацит. Киев, 1869; Мерчинг Г. Император Тиберий. Варшава, 1881.
      7. Marsh F. B. The reign of Tiberius. Oxford, 1931. P. 1 ff.; Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. Baton Rouge, 1942. P. 1 ff., 162 f.; Rogers R. S. Tacitean pattern in narrating treason treals // TAPhA, Vol. LXXXIII, 1952. P. 279 ff.
      8. Charlesworth M. P. Tiberius // CAH, Vol. X., 1934. P. 643 If.; Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P 182 If., 214 ff.
      9. Marsh F. B. The reign ofTiberius. P. 45, 115; Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 148.
      10. Charlesworth M. P Tiberius. P 628 ff.; Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 200 ff.; Kornemann E. Tiberius. S. 109 f., 146, 223 ff., 246; Levick B. Tiberius the politician. London, Sydney, Dover, New Hampshire, 1976. P. 222 ff.
      11. Marsh F. B. The reign of Tiberius. P. 200, 219, 223, 227; Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 162 f., 179 ff.; Rogers R. S. Treason in the early empire // JRS, Vol. XLIX, 1959. P. 90 ff.
      12. Гревс И. М. Тацит. М.-Л., 1946. С. 176 слл., 184.
      13. Буассье Г Оппозиция при Цезарях // Гастон Буассье. Собрание сочинений/ Перевод с фр. В. Я. Яковлева. Т. II, СПб, 1993. С. 240 слл.
      14. О служебной карьере Тацита см.: Кнабе Г С. Корнелий Тацит. М., 1981. С. 64 слл.
      15. Гримм. Э. Д. Исследования по истории развития римской императорской власти. Т. I, СПб., 1900-1901. С. 286, 319.
      16. Егоров А. Б. Становление и развитие системы принципата. Автореф. докт. дисс. СПб., 1992. С. 24 сл.
      17. Koestermann E. Die Majestasprozesse unter Tiberius // Historia, Bd. VII, 1955. S. 72 ff.; Syme R. Tacitus. Vol. I, Oxford, 1958. P. 287 ff.; GuffP. S. Tacitus Annales I, 72 // CR. Vol. XIV, 1964. P. 136 ff.; Baldson J. P V. D. The principates of Tiberius and Gaius // ANRW. Bd. II, T. 2, 1975. P. 86 ff.
      18. Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. С. 163 сл.
      19. Германик был сыном младшего брата Тиберия Друза и, следовательно, приходился императору племянником. Но в 4 году н. э. Тиберий, по настоянию Августа, должен был усыновить юношу (Tac. Ann., I, 3).
      20. Егоров А. Б. Рим на грани эпох. Л., 1985. С. 137.
      21. Не случайно сам Август проявил столько заботы о том, чтобы увековечить все деяния, совершённые им во славу римского народа. Его исключительные заслуги были основой auctoritas Augusti, на которой, по крайней мере в теории, держалась его власть (RgdA, 34).
      22. Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 136.
      23. Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 223.
      24. Koestermann E. Die Majestasprozesse unter Tiberius. S. 72 ff.
      25. См., например, выполненную Э. Кёстерманном реконструкцию событий, описанных в утраченной части 5-ой книги «Анналов»: Koestermann E. Der Sturz Sejanus // Hermes, Bd. LXXXII, 1955. S. 359 ff.
      26. Smith Ch. E. Tiberius and the Romane Empire. P. 152. Другую точку зрения см.: Boddington A. Sejanus. Whose conspiransy? // AJPh, Vol. LXXXIV 1963. P 1 ff.
      27. Marsh F. B. The Reign of Tiberius. P. 95; Smith Ch. E. Tiberius and the Roman Empire. P. 79; Егоров А. Б. Рим на грани эпох. С. 137 слл., 155.