Sign in to follow this  
Followers 0

Кузищин В. И., Штаерман Е. М. Экономика и политика в античном обществе

   (0 reviews)

Saygo

Кузищин В. И., Штаерман Е. М. Экономика и политика в античном обществе // Вопросы истории. - 1989. - № 8. - С. 39-53.

Ведущие современные зарубежные историки Греции и Рима (такие, как М. Финли, Р. Дункан-Джонс) исходят из резкого противопоставления античной экономики - как крайне примитивной, не умеющей рассчитывать, предвидеть, заботиться о наиболее целесообразных капиталовложениях, доходах, производительности труда, прогресса - экономике капиталистической. Это, по их мнению, опровергает попытки видеть в экономике базу социальных и политических феноменов древнего мира1. Другие (наибольший резонанс в этом плане имела книга К. Гопкинса "Господа и рабы")2 считают, что социологические законы, выведенные путем анализа мира капиталистического, применимы и к античности, хотя античные общества были рабовладельческими в отличие от современных. Гопкинс строит выводы в основном на умозрительных заключениях (считает, что данные источников, скудные и случайные, не имеют для него решающего значения).

Против концепции Финли в последнее время выступают два автора, глубоко изучившие конкретный и достаточно бесспорный античный материал. Один из них - К.-Д. Уайт, собравший богатый материал по греческой и римской технологии3. Точка зрения Финли, пишет он, может быть верна для мелких греческих полисов, но не для эллинистических и римских держав. Уже римские завоевания II в. до н. э., потребовавшие в короткий срок огромных затрат труда и средств на снаряжение и вооружение армии, не согласуются с представлением о примитивной экономике. И впоследствии, хотя бы на примере организации мастерских в Помпеях, можно видеть, как рационально было организовано работавшее на рынок производство; то же подтверждается организацией труда в каменоломнях, рудниках, в имениях, где учитывались особенности почвы и климата, применялись соответствующие орудия труда и методы для облегчения и ускорения различных операций, усовершенствовались плуги, грабли, бороны, мотыги, кирки, серпы, ножи, топоры и т. д.

Другой автор - К. Грин исследует данные археологии для суждения о римской экономике4. Много внимания он уделяет новым материалам, полученным благодаря развитию подводной археологии. На затонувших римских кораблях находят сложные механизмы с зубчатыми колесами, которые по своему устройству могли появиться лишь в конце XVII века. Тоннаж судов, предназначавшихся для перевозки зерна, вина, масла, керамики из разных мастерских, и их скорость также были превзойдены только к началу XVIII века. Гавани были прекрасно оборудованы доками, механизмами для погрузки и разгрузки судов, складами, гостиницами. Видимо, пишет автор, капиталовложения в кораблестроение и морскую торговлю были весьма значительными. Сделанные находки опровергают мнение о несовершенстве наземного транспорта (упряжи, конструкции колес и т. п.). Различные повозки изготовлялись искусно, и такие же повозки применялись в Европе до конца XVII века. Вряд ли, замечает автор, совместимы с представлением о римской экономике Финли и Дункан-Джонса римские дороги, мосты, акведуки, усовершенствования в строительном деле (например, своды и купола), рынки, распространенность монеты, массовый экспорт и импорт товаров из провинции в провинцию и из-за границы империи. Мастерские по изготовлению керамики были иногда велики (одинаковые клейма находят на десятках тысяч изделий), они имели свои филиалы в других местах, работали на отдаленные рынки. Если в Италии получили слабое применение изобретенные в Галлии и Реции жатвенные машины, сенокосилки, то только потому, что холмистая местность Италии делала невыгодным их применение, а вовсе не из-за отсутствия интереса к усовершенствованиям, предполагаемого Финли и его сторонниками.

В последнее время значительное распространение получила концепция, выдвинутая в 20 - 30-х годах К. Поланьи. В основе ее лежит деление типов экономики по формам распределения произведенной в обществе продукции. Форма, соответствующая примитивным обществам - "взаимообмен дарами" между отдельными родами, племенами, вождями и между собою и рядовыми соплеменниками и сородичами (последние приносят дары, знать устраивает угощения, праздники, одаривает рядовых членов общины и пр.). Форма, преобладающая в древних и феодальных обществах - "перераспределение продукции", произведенной в обществе и собранной в центре (монарх, полис, феодальный манор) по инициативе этого центра между членами общества в соответствии с их рангами, статусами и т. п. И, наконец, распределение путем рыночного обмена, характерное для капитализма. Концепция К. Поланьи и ее варианты служат в известной степени основанием для отличия социальной, классовой структуры капиталистического мира от якобы бесклассовой, основанной на рангах, статусах и т. п. структуры докапиталистических обществ и соответственно отрицанием значения экономической основы как фактора, определяющего структуру общества на всех этапах его развития, поскольку главную роль здесь играют или кровнородственные связи или характер власти. Однако слабость данной концепции заключается в том, что за основу здесь принимается не производство, а распределение, с производством теснейшим образом связанное ("обратная сторона производства"), но все же не первичное, а самим способом производства определяемое.

Значительно ближе, по-видимому, к анализу сущности проблемы подошел М. Годелье5, когда рассматривал экономику первобытного общества как основывающуюся на совпадении кровнородственных связей, деления по полу и возрасту с производственными отношениями, возникающими в результате разделения труда, что и определяло тип всей структуры данного общества, в частности существующие в нем формы распределения и соотношения идеологических, организаторских и чисто трудовых функций и т. п.

В какой мере может и должен быть аналогичный анализ применен к античности, дабы выяснить, как и почему основные черты античного производства обусловливали обычно отмечаемую историками значительную роль политики и соответственно каков был, и существовал ли вообще механизм воздействия экономического базиса на социальную структуру, идеологию и т. п.?

В отечественной литературе, несмотря на многие исследования по антиковедению, эта задача, в общем, не ставилась. Это объяснялось различными причинами: преимущественный интерес к экономическим проблемам при значительно меньшем интересе к проблемам политическим; сосредоточенность на анализе рабовладельческого способа производства и классовой борьбы рабов, долгое время недостаточно органично увязывавшаяся с другими структурными элементами античного общества как целостной системы; стремление несколько упрощенно продемонстрировать идентичность механизма действия основных и общих закономерностей во все исторические эпохи. При этом советские историки основывались на капиталистическом производстве, что служило и служит одним из основных упреков в наш адрес со стороны зарубежных оппонентов. Между тем если в конечном счете такие закономерности, к которым относится и определяющая роль способа производства, присущи всем эпохам, то в каждом случае действовать они будут, опосредованные всем характером, всей структурой того или иного "социального организма", в свою очередь, обусловленной способом, каким "в те эпохи добывали средства к жизни".

Античный мир во времена своего расцвета зиждился на земледельческой и землевладельческой городской общине особого типа с определяющими ее функционирование и воспроизводство взаимоотношениями граждан между собой и с гражданским коллективом в целом. Дальнейшим развитием этих отношений были сначала разделение труда и образование слоя ремесленников с их собственностью, независимой от земельной, а затем появление подневольного рабского труда как основы, пьедестала внутриобщинных отношений, свободы и равенства граждан. В отличие от капитализма, крепнущего с развитием товарно-денежных отношений, проникновением их во все сферы жизни, обмена, предполагающего равенство контрагентов и равенство членов общества, в античном мире торговля и деньги вели к разложению существующего строя, нарушали равенство между согражданами-общинниками, допуская равенство только между участниками сделок, предусмотренных и разработанных римскими юристами. Но при всех изменениях сохранялась первоначальная основа строя, то есть античная городская община граждан, что определяет и возможности и лимиты эволюции.

Такое принципиально качественное различие между античным и капиталистическим строем должно было обусловливать и различные отношения между экономикой, социальным строем и политикой, как и другими надстроечными структурами. При неразвитости системы обмена и денег индивиды, хотя их взаимоотношения кажутся более личными, вступают друг с другом в общение только как индивиды в той или иной социальной определенности, как члены каст, сословий и т. п. Личные же отношения в пределах своей сферы на определенной фазе развития принимают здесь вещные формы, но они имеют ограниченный определенной природой характер и потому представляются личными6. В качестве примера можно было бы привести отношения раба-инститора с господином или предпринимателя-отпущенника с патроном, отношения по существу вещные, но выступающие как результат личных связей господства и подчинения. Личный (хотя и имеющий иногда вещную основу) характер отношений сочетается таким образом с отношениями, обусловленными определенными формами разделения труда в обществе, возникшими из условий материального производства и лишь затем оформляемыми как касты, сословия и т. п.

Такое разделение труда в обществе, естественно, вытекает из вышеприведенной характеристики античной гражданской общины как кооперации граждан в войне и труде на общую пользу, когда труд рассматривался не столько как частное дело гражданина, сколько как отправление определенной общественной функции. Отсюда возникновение разных римских ordines, не совсем точно переводимых как "сословия", но скорее означающих именно ранги, разряды граждан, объединенных одинаковой функцией в управлении общественными делами, в армии, в производстве7, и только частично совпадающих с сословиями в собственном смысле (патриции, плебеи, сенаторы, всадники, позже honestiores и humiliores).

Особая структура соотношения политических, социальных и экономических мотивов в римском обществе хорошо прослеживается в разных направлениях аграрной политики римского правительства как эпохи Республики, так и Империи. Аграрная политика по своему существу предполагает, так сказать, естественный примат экономических мотивов над всеми другими, и прежде всего политическими, поскольку в своей глубокой основе она призвана решать самую насущную проблему любого общества - проблему продовольственную. Однако, рассматривая главные направления римской аграрной политики, можно видеть, как менялось их соотношение. Так, например, в таком направлении аграрной политики, как колонизация, то есть вывод малоземельных крестьян в колонии, причем как на землях Италии, так и провинций, экономическая сторона зачастую уступала свое лидирующее место не только социальным, но и военно- политическим мотивам. Выбор места колонизации, состав колонистов, размеры земельных участков и даже правовой статус колонии определялся не только и не столько решением сельскохозяйственных проблем, сколько целями социальными, политическими и военными. Колонизационный бум, наступивший после Ганнибаловой войны, когда за 12 лет было основано 16 колоний, то есть больше, чем за три предшествующих столетия римской истории, явно вызывался военно-стратегическими задачами укрепления римского господства над италийскими союзниками, хотя, конечно, вывод каждой колонии решал и собственно экономические проблемы.

Гракхи пытались придать своим аграрным законам сугубо экономическую направленность, хотя и в них прослеживается сильная социальная и политическая струя. Однако эта попытка Гракхов оказалась относительно изолированной в римском аграрном законодательстве. Последующие колонизации Мария, Суллы, Помпея и Цезаря, грандиозное перераспределение земли Августом преследовали более разнообразные цели, и среди них одно из важнейших мест занимало создание сильной политической опоры рождающемуся имперскому режиму. В этой колонизационной практике можно проследить известное противопоставление экономических и социально-политических целей. Наделение ветеранов землей и создание мелкого свободного земледелия не устранили продовольственных трудностей того времени. Мелкие хозяйства, слабо связанные с рынком, не могли решить проблему снабжения многочисленных римских городов, которые обеспечивались товарной продукцией рабовладельческих вилл. В императорскую эпоху положение изменилось, и собственно экономические мотивы стали играть большую роль, чем ранее, так как императоры раздавали своим ветеранам крупные участки вплоть до центурий, на которых можно было вести товарное рабовладельческое хозяйство, снабжающее соседний город сельскохозяйственной продукцией.

Одним из важнейших направлений римской аграрной политики, начиная с Гракхов, было создание особого социального слоя люмпен-пролетариата, который официально должно было содержать государство. Содержание люмпен-пролетариата ложилось тяжким бременем на государственные финансы и являлось по своей сути антиэкономическим явлением, гипертрофированным преобладанием политики над экономикой. Тем не менее,без люмпен-пролетариата невозможно представить себе римское общество эпохи классического рабовладения. И этот исторический феномен можно объяснить не каким-то экономическим соображением, а лишь исходя из всей совокупности структуры общества, основанного на античной форме собственности и рабовладении, понятии гражданства и его системы ценностей.

При изучении римского общества эпохи Империи мы сталкиваемся с таким фундаментальным процессом, как романизация провинций, римского Средиземноморья. Что такое романизация? Можно ли ее определить как процесс распространения экономических форм классического рабовладения, системы товарных вилл и других хозяйственных форм, сложившихся в Италии? Бесспорно, этот процесс был важной частью общего понятия "романизации". Но такой ответ был бы неполным и вряд ли может заменить более сложное и многомерное понятие "романизация". Речь должна идти и о таких его важнейших направлениях, которые нельзя отнести только к следствиям, как распространение античной формы собственности в целом, связанных с ней социальных и политических структур, наконец, чисто политических мотивов сохранения и укрепления римского господства как такового. Романизация Средиземноморья может быть определена как органический сплав экономических, социальных, политических и культурных направлений, и выделить в них преобладающий компонент часто бывает затруднительно: он меняется в зависимости от конкретных исторических обстоятельств.

Структурообразующий элемент античного мира - городская община граждан и ее основа - античная форма собственности, элемент, настолько органичный, что пренебречь ею как основой античный мир не мог, несмотря на все огромные пережитые им на протяжении многих веков изменения. И действительно, укрепление античной системы как целого происходило за счет распространения городских гражданских общин благодаря колонизации, основанию новых городов на территориях эллинистических царств и римских провинций. Не только поселения, получавшие от Рима статус городов (что предполагало измерение территории, разделение ее на общественную землю города, земли коллектива граждан и частные их наделы, составление соответственного кадастра, формирование городского совета, магистратур, народного собрания граждан, официальных городских культов и празднеств, устраиваемых на счет казны города и магистратов), но и самые различные организации римлян неизменно Соблюдали тот же общинный принцип, сочетавший частное и общественное начала. Там, где в провинциях и частично в Италии сохранялись разного типа общины: паги, села, соседства, кровнородственные, соседские, смешанные, римляне, не вмешиваясь в их внутренние отношения (такие общины получали суммарно измеренную территорию, отвечая за нее как за единое целое и распределяя землю внутри по своему усмотрению), сохраняли их самоуправление, культы, не препятствовали выделению из общины индивидуальных владельцев, посессоров, оберегая по возможности от захвата частными лицами общие угодья, выпасы и т. п.

По сходному образцу строились разного рода товарищества и коллегии. Члены деловых товариществ могли обобществить свое имущество или часть его; члены коллегий имели свою казну, здания (иногда земли), Магистров, общие священнодействия, совместные трапезы, на которые начительную долго средств вносили выборные должностные лица и патроны. Насколько римляне не мыслили себе людей, стоявших вне каких-либо аналогичных коллективов, видно из появления с конца II - I в. до н. э., когда возросло число рабов, оторвавшихся от фамилий, различных состоявших из рабов и частично отпущенников коллегий со своими богами-покровителями, общественными средствами, выборными магистрами и министрами, священнодействиями.

Общиной была и фамилия, в которой наследники главы считались латентными совладельцами, и глава был обязан преумножать достояние фамилии, где фамильные Лары выступали гарантами освященных религией и традицией норм взаимоотношений ее сочленов. А со временем, в эпоху Империи, следуя примеру императорских дворцов и вилл, владельцы организовывали в своих фамилиях коллегии для рабов, отпущенников, клиентов хозяина, строившиеся так же, как и коллегии в городах и селах, с взносами сочленов на культ, надгробия, посвящения хозяину, угощения фамилии, выборными должностными лицами и жрецами богов фамилии.

В той или иной степени во всех таких объединениях наблюдалась сходная структура - сочетание индивидуального и общего, решающая роль собрания сочленов и их решений при одновременном признании авторитета, естественно, возникшего как авторитет pater familias, иногда лиц назначенных (так, по преданию, то ли Нума, то ли Сервий Туллий зачислял в паги префектов для надзора за работой pagani и, возможно, сходную роль играли в городах позднее префекты ремесленников) или по крайней мере в принципе выборных патронов города, села, пага, коллегии, магистрата, совета, при непременной обязанности носителей этого авторитета тратить свои средства на различные нужды возглавляемых ими сообществ. Такое положение возникло на заре истории античной гражданской общины и обусловливало и организацию ценза, и принцип так называемого геометрического равенства, согласно которому более богатые, талантливые, знатные (то есть имевшие предков, отличившихся подвигом на пользу городу) должны были давать больше средств и затрачивать больше труда "для общего блага", чем люди, имевшие мало средств, незнатные и бесталанные.

Но римский ценз в эпоху расцвета римской общины предусматривал также контроль за нравственностью граждан, то есть верностью установленным нормам, и за выполнением гражданами своих обязанностей земледельцев: за небрежно возделанное поле цензоры переводили его владельца в низший разряд эрариев (граждан без права голоса). И во все времена действовал закон, позволяющий занимать землю, два года оставленную владельцами не возделанной. Индивидуальный надел являлся частью земельного фонда общины, и заботиться о наилучшем извлечении плодов или дохода - оба эти понятия обозначались термином "fnictus" - было такой же обязанностью гражданина, как и идти на войну. Он должен был наделить приданым дочерей, чтобы они вступили в брак и дали общине новых граждан; он был обязан обеспечить сыновей, а если они расточали свое имущество, закон лишал их правоспособности.

Подчеркиваемое обычно обстоятельство, что в Риме развивались индивидуальная собственность и продажа земли, не противоречит общинному его характеру: передача земли одного владельца другому в пределах общины (негражданин не мог владеть землей города) существовала во всех общинах, известных истории и этнографии. Но дело решала не возможность отчуждения (что могло вести только к имущественной дифференциации внутри общины), а верховный контроль коллектива общинников за использованием земли и в конечном счете за ее распределением и перераспределением, на чем и основывалась борьба за аграрные законы во времена Республики и начала Империи, когда "власть и величество римского народа" перешли к принцепсу с правом распоряжения землей.

Этот феномен римского общества (сочетание частного и общественного начал) обусловливал то обстоятельство, что подобно тому, как в первобытном обществе производственные отношения совпадали с кровно-родственными, с разделением труда по полу и возрасту, здесь они совпадали с разделением труда в гражданской общине, для блага которой был обязан трудиться каждый гражданин, внося свой вклад в общее дело обеспечения функционирования и воспроизводства города. Таков был смысл существования упоминавшихся ordines, коллегий, пагов, соседств и, по-видимому, только при подобном тождестве производственных отношений с отношениями, возникавшими между социально-политическими ячейками (будь то территориальные единицы или функциональные группы - ordines, коллегии, сословия), могла вообще существовать любая община, составляющая некий целостный организм. Но в отличие от иных известных общин городская античная община с самого начала своей истории не была настолько примитивной, чтобы жить вне связей с внешним миром, и не была частью некоего большего, стоящего над нею более сложно организованного объединения (федерации племен, государства), которое могло бы оказывать на нее давление. Поэтому разделение труда и функциональные ordines могли развиваться достаточно свободно, естественно, стимулируемые внутренним и внешним обменом, постоянными военными столкновениями. И то и другое приводило к имущественной и социальной дифференциации, обеднению части граждан, попавших в зависимость от других граждан.

В этом заключается коренное отличие соотношения экономики и политики в современном и античном мире. В современном мире политические и гражданские права никоим образом не связаны с отношением к собственности, поскольку "гражданское" и "политическое" общества разделены и собственность от последнего независима. Огромное большинство жителей современных государств лишены собственных средств производства, работают по найму, но никоим образом не урезаны в своих политических правах и свободах. Для римлянина свободным был только самостоятельный хозяин; человек, работавший на другого, не был полноценным гражданином. Известны слова поэта II в. до н. э. Энния о царе Сервии Туллии, который роздал бедным землю, избавив их от необходимости работать на других и тем укрепил свободу граждан8. Плата за труд - цена рабства, гласил распространенный афоризм. Только тот, кто владел наделом на земле общины, был одновременно и совладельцем общественной земли, территории, находившейся в верховной собственности и под верховным контролем коллектива граждан, и своим трудом (личным или организуемой им фамилии) умножал плодородие земли, доход общины, имел полное право участвовать в решении общих дел, выборе магистратов, законодательной деятельности (в том числе таких важнейших законов, как аграрные, как определявшие права и обязанности различных сословий, народа в целом, как объявление войны и заключение мира и т. п.).

Особенностью античного, и в частности римского, общества было присутствие "политики" в самых глубоких экономических структурах, в которых, казалось, она должна отсутствовать, например, торговых операциях, системе кредита, денежном обращении. В Риме конца Республики крупные торговые и другие финансовые операции были официально в государственном порядке закреплены за всадническим сословием, причем имелось в виду не только обеспечение финансовых операций, подверженных игре экономических сил, но в значительной степени перераспределение социальных и политических функций между сенаторским сословием и всадническим. Можно лишь с большой долей условности выделить в качестве доминирующей ту или другую сторону: экономическую, социальную или политическую. Даже в сфере денежного обращения и выпуска монет вмешательство политического фактора было весьма заметным. Рассмотрение имперского бюджета, например, по завещанию Августа, показывает, что основными его расходными статьями были содержание огромной армии, многочисленных зрелищ, всевозможных раздач, то есть прямо были связаны не столько с экономическими, сколько с социальными или политическими нуждами. Имеющиеся в распоряжении историков данные о финансовых кризисах (63 г. до н. э., 49 - 46 гг. до н. э., наконец, 33 г. н. э.) свидетельствуют о том, что последние вызывались не игрой экономических сил, а обострением политической обстановки и решались более политическими, нежели экономическими средствами. Более того, общий механизм товарно-денежного обращения, в частности такой важный его элемент, как ценообразование, находился под постоянным контролем общины или государства и регулировался далеко не всегда в соответствии с экономическими законами, в том числе и законом стоимости, который, видимо, в эпоху античности еще и не был открыт.

Часто вслед за М. И. Ростовцевым9 исследователи истории Рима считают, что при Республике и ранней Империи правительство не вмешивалось в экономику, предоставляя инициативу владельцам хозяйств, и только при Доминате государство стало регулировать хозяйственную жизнь, что в конце концов и привело к упадку и гибели Империи. С этим можно согласиться, если исходить из современных критериев роли государства в таких мероприятиях, как законы в пользу протекционизма или свободной торговли, поощрения и поддержки тех или иных предприятий и отраслей хозяйства, регулирования деятельности акционерных компаний и банков, патентного права, учета при составлении государственного бюджета ряда долговременных и кратковременных экономических прогнозов и т. п. (отсутствие всех подобных моментов в античном мире особенно подчеркивает Финли10 в доказательство примитивности античной экономики). Но если исходить из основных характеристик античного мира, то упомянутое мнение вряд ли можно считать оправданным.

Экономическая деятельность контролировалась и регулировалась сначала совпадавшим с "гражданским", "политическим" строем, затем правителями ранней Империи с целью сохранения и воспроизводства (в меру возможности на разных этапах) основ античного строя. Во время Республики экономический контроль осуществлялся через принимавшиеся народным собранием аграрные законы и выведение колоний, а когда постановлений народного собрания стало недостаточно, передел земли совершался в ходе гражданских войн и проскрипций. Императоры I в. продолжали в значительной мере проводить в аграрном вопросе политику популяров, конфискуя (под маркой репрессий против оппозиционных сенаторов и провинциальной знати) латифундии, деля их между посессорами небольших участков, возвращая общинам захваченные общественные земли, стимулируя, умножая нужные мелким хозяевам сервитуты, заботясь о расширении пригодных для обработки земельных площадей, поощряя выпады против латифундий и их владельцев в трудах агрономов и сочинениях ораторов, опираясь на законы о праве конфисковывать и передавать другим плохо возделываемые земли. Взяв в свои руки соответственные права народа, они, продолжая развивать преторские, времен Республики, интердикты, охранявшие владения от захвата, защищали собственность добросовестных владельцев, укрепляли их права, что было необходимо для развития рационального хозяйства с трудоемкими и многолетними культурами.

С начала II в. до н. э. стали издаваться многочисленные законы против роскоши. Большая заслуга в этом, как считают, принадлежит единомышленникам Катона, восставшим против "иноземных непотребств" и развращения нравов нобилитета. Конечно, эти мотивы, как и стремление преодолеть неравенство граждан, несомненно имели место. Но, по-видимому, были и иные, более существенные причины. При чтении произведений античных авторов нельзя не отметить, что хрестоматийные примеры бедности и скромности знаменитых деятелей (за исключением Цинцинната) встречаются в III и начале II в. до н. э., тогда как в IV и V вв. до н. э. говорилось о людях богатых. Раскопки подтверждают, что в Риме того времени не было ни богатых жилищ, ни предметов роскоши. То было время побед плебеев, наделения значительной их части земельными участками в завоеванных колониях, а также добычей. Рим и Италия, ему подчиненная, становятся крестьянскими, и еще были близки к крестьянам владельцы вилл, подобных катоновской. Правилом тех и других было не тратить средства по-пустому на изысканные блюда и т. п., а вкладывать их в дело, потому что, вопреки мнению Финли о неспособности римлян понимать смысл капиталовложений и доходов11, главным критерием добросовестности хозяина классического времени было извлечение им из земли fructus.

Юристы времен Империи оценивали деятельность мужа, управлявшего имением жены, человека, действовавшего за наследника, опекуна и т. д., исходя из того, какие необходимые и полезные расходы он производил, чтобы имение не стало убыточным, а принесло доход. Доход же отдельного владельца был так или иначе частью общего дохода сограждан, и он обязан был его с ними делить. Любопытно, что Фест толкует слово immunes как свободный от munera - обязанностей в пользу общества, а потому ненавистный согражданам12. Если учесть, что Цезарь, издавший один из последних законов против роскоши, вместе с тем ограничил 65 тыс. сестерциев сумму, которую человек мог хранить дома, для того, чтобы остальную часть денег он вложил в какое-нибудь дело, то связь между законами против роскоши и стимулированием прибыльных капиталовложений будет ясна. Одновременно с попытками ограничить роскошь граждан растет колоссальное богатство гражданского коллектива, казны за счет непрестанных завоеваний. Воздвигаются великолепные храмы и общественные здания, все пышнее и многочисленнее становятся игры, празднества по случаю триумфов, подарки народу, раздача бедноте хлеба по дешевке, позже и даром.

При Империи "щедротами" (largitiones) распоряжаются императоры, а в городах Италии и провинций - магистраты, патроны, коллегии. И уже самое установление ценза не только для сенаторов и всадников, но и для магистратов и декурионов, как и регулирование "законами об анноне" цен на зерно говорит о совершенно определенной политике правительства в области экономики, преследовавшей все ту же цель - установить "геометрическое равенство" граждан, чтобы сохранить гражданскую общину. Ту же политику проводили императоры, пытавшиеся сохранить города как общину разными мерами - от субсидий из казны до прикрепления декурионов к их повинностям в пользу горрда, от постоянного пополнения городского слоя землевладельцев, могущих стать декурионами, за счет наделения ветеранов землей и различными привилегиями, до распространения городского гражданства и связанных с ним обязанностей на первоначально не входивших в число граждан туземцев-провинциалов, продолжавших жить на тех или иных условиях на городских территориях (incolae).

Таким образом, вряд ли справедливо отрицать определенную направленность контроля за экономикой со стороны властей как в Республике, так и в Империи. Но связь экономики и политики была здесь особой, определявшейся особенностями способа производства. Основой его была земельная собственность, возможная только в рамках гражданской общины, так как только гражданин мог иметь здесь свой надел по "квиритскому праву" и быть совладельцем общественной земли, контролировать распоряжение ею (как член народного собрания), способствовать увеличению ее размеров (как член народного ополчения). Вне своего города гражданин не имел никаких прав, и чем более возвышался его город среди других разнообразных общин (городских, племенных, соседских и т. п.), тем более возвышался и он сам. Поэтому по мере побед римской армии римский гражданин чувствовал себя повсюду господином и все более проникался уверенностью в том, что принадлежит к народу, предназначенному править миром. Но и победы становились возможными потому, что по мере успехов плебса, демократизации и крестьянизации низших, прежде неимущих слоев его, римская армия, особенно пехота, становилась гораздо более боеспособной в отличие от армий, где значительную роль играли наемники или основывавшиеся на преобладании родоплеменной или городской аристократии отряды конницы или отряды, набиравшиеся в странах, раздираемых этническими и классовыми противоречиями, которыми римляне умели пользоваться весьма искусно.

Так экономика и политика, "гражданское" и "политическое" общество неразрывно переплетались именно потому, что способ производства гражданской общины предполагал, во-первых, контроль наделенного законодательной властью народного собрания над землей, верховным собственником и распорядителем которой была община граждан; во-вторых, потому, что только согласие народного собрания на объявление и ведение войны могло, в случае победы, увеличить земельную площадь общины и умножить число самостоятельных хозяев, наиболее полноценных граждан и самостоятельных земледельцев, и вместе с тем умножить богатства гражданской общины в целом, шедшие на ее нужды; в-третьих, потому, что необходимое для управления, военного дела, материального и духовного производства разделение труда, порождавшее функциональные ordines (сословия sui generis), обусловливало так же, как это было в средние века, совпадение места сословий в политической и социальной, экономической сфере. На сохранение и воспроизводство такого строя была направлена и экономическая политика в эпохи, когда Рим был на подъеме.

Самый ход развития подобной общины приводил к появлению подневольного труда рабов или (и) крепостных (типа илотов) как основы данного общества. Как известно, илотию и рабство, становящиеся фундаментом античного мира, К. Маркс выводит из особенностей античной гражданской общины13. В наших работах мы обычно шли обратным путем, начиная с рабства, а затем переходя к прочим особенностям античного мира.

На неправомерность такой операции справедливо указал Гопкинс: рабы, по его подсчетам, имелись в 500 с лишним обществах от первобытных до современных, но рабовладельческими обществами, по его мнению, можно считать только передовые греческие полисы, Рим, южные рабовладельческие штаты США и Вест-Индию14. Вряд ли он прав, объединяя последние с античностью, а также ставя во главу угла численность рабов, которую для Рима определяет наугад, без всяких к тому оснований. Но он прав в том отношении, что наличие рабов, независимо от их количества, не делает общество рабовладельческим. Таковым оно, видимо, может считаться лишь в том случае, когда только за счет эксплуатации рабов-чужеземцев можно удовлетворить возникающую потребность в дополнительном, выходящем за рамки семьи или взаимопомощи соседей труде, вследствие отсутствия или крайнего снижения возможности эксплуатировать собственных сограждан или соплеменников в качестве клиентов-прекаристов, арендаторов по неравноправным договорам, кабальных должников, батраков, прикрепленных к земле и обязанных различной рентой работников и т. п. А подобные условия сложились только в античных гражданских общинах, где народ, располагая законодательной властью и составляя ополчение, смог добиться положения, исключавшего в широких масштабах "работы на другого" за "плату - цену рабства".

Античное классическое рабство было производным явлением, но, возникнув, стало оказывать огромное, во многом определяющее воздействие на дальнейшую судьбу античного мира. Развитие рабовладельческого хозяйства обусловило развитие торговли и денег до такой степени, какая стала действовать разлагающе на систему античных гражданских общин и отдельные составляющие ее структуры и субсистемы. Индивидуальная собственность, индивидуальный интерес стали превалировать над общественной, коллективной и, соответственно, старые ordines, сложившиеся на базе общественного разделения труда для "общей пользы", теряли роль и значение, сменялись постепенно (хотя и не полностью) новыми социальными подразделениями, основанными на богатстве, а затем законодательно утвержденными сословиями (honestiores и humiliores) с неравными юридическими и политическими правами. Ускоряется разложение общин, существовавших наряду с городскими, выделение индивидуальных собственников, ставящих от себя в зависимость отдельных соплеменников и общины в целом, изменяется структура фамилии - власть отца над свободными ее сочленами и их имуществом слабеет, прежде неприкосновенная власть господина над рабами в конце концов ограничивается государством, личные отношения господина и раба, отпущенника и патрона в ряде случаев принимают вещное обличье.

Казалось бы, идут процессы, внешне сходные с тем высвобождением частной собственности, которое приводило к разделению экономики и политики. Однако этот процесс не мог не только завершиться, но и набрать полную силу. Прежде всего потому, что наряду с действием сил разделения экономики и политики развивались новые силы их сплетения. Ведь расцвет классического рабства означал вместе с тем широкое внедрение в общественный организм новых более жестких отношений господства и подчинения, между миром свободы и миром рабства, классом рабов и классом рабовладельцев, а эти отношения должны были регулироваться не столько экономическими, сколько политическими средствами, ускоряя процесс рождения большого государственного аппарата, формирующегося по бюрократическому принципу. Отношения классического рабства не могли не приводить к усилению роли внеэкономических методов господства, которые переплетались с собственно экономическими, образуя их органическое единство, составивших одну из самых характерных особенностей классического рабства как общественной системы.

Вместе с тем первоначальный структурообразующий элемент античного мира не мог исчезнуть, что сдерживало полное развитие и логическое завершение шедших процессов. Городская гражданская община в Италии и провинциях оставалась основой и экономической, и социальной, и политической структуры. По-прежнему богатые и сановные граждане городов обязаны были тратиться на нужды сограждан, и из них пополнялись высшие государственные сословия, военно-бюрократический аппарат. По-прежнему ремесленные коллегии получали право на существование и некоторые привилегии, если работали "на общую пользу", чем далее, тем более при Империи осознававшуюся как польза государства и исполнение налагаемых им повинностей. Само государство сочетало неразрывно, и чем далее, тем в большей мере, экономические и политические функции. Преемник римского народа, глава государства - принцепс, был крупнейшим фактическим собственником Империи, и вместе с тем верховным собственником всей земли, которой мог распоряжаться, как некогда римское народное собрание. Этого не оспаривали даже такие идеологи "антитиранической" оппозиции, как Сенека и Плиний Младший, призывая только "хорошего" императора этим правом не злоупотреблять, не отбирать землю у тех, кому она отведена.

Императоры I в. пользовались совпадением своего положения как собственника и как сюзерена для укрепления мелких и средних имений за счет латифундий, что давало и экономическую - более тщательная обработка земли, и политическую выгоду - подавление оппозиции крупной знати Италии и провинций и расширение социальной базы императорской власти за счет роста муниципальных слоев. Антонины, ставленники "партии сената", осудив своих предшественников как "тиранов", перестали сдерживать рост крупного частного и государственного землевладения, что привело к постепенной замене труда рабов, невыгодного в крупнейших хозяйствах, трудом колонов разных категорий. И в этом плане императорские хозяйства были в значительной мере образцом для частных: в них, видимо, раньше всего стали на положение арендаторов переводить рабов, признав за ними юридические права на собственность, семью и т. п.; императорские колоны первыми были освобождены от муниципальных повинностей; законы Адриана давали ряд льгот и права посессоров заимщикам запустелых императорских земель.

Вместе с тем с растущей невыгодностью рабского труда основная тяжесть налогов и повинностей стала возлагаться на крестьян-собственников и арендаторов, свободных, отпущенников, рабов и, соответственно, и в императорских, и в частных хозяйствах непосредственное изъятие прибавочного продукта раба сменилось разными видами рент, что со временем привело к полной перестройке экономики, социальной структуры, политического строя, идеологии Империи. Разделить здесь экономику и политику так же трудно, как разграничить функции римского императора как собственника и сюзерена, функции, которые в буржуазном (домонополистическом) государстве, выступающем только как сюзерен, никак не смешиваются. Но можно ли из такого отличного от нового времени соотношения экономики и политики в античном мире делать вывод о недействительности для последнего положений исторического материализма об определяющей роли экономического базиса, отсутствии классов и т. п.? По-видимому, нет. Именно то обстоятельство, что люди могли обеспечить свое существование только в рамках античной городской гражданской общины, определяло и ее экономический и политический строй, и ее политику в целом.

Для примера рассмотрим, как велись Римом войны. О причинах этих войн высказывались разные мнения. Авторы, склонявшиеся к уподоблению Рима капиталистическим государствам, объясняли их соперничеством с другими государствами за торговые пути и рынки сбыта. Не склонные к модернизации объясняют войны иногда общей воинственной ментальностью как римского народа в целом, так особенно римской элиты, жаждавшей богатства и славы. Есть мнение, что римляне часто втягивались в военные действия помимо своей воли, вследствие интриг своих союзников сначала в Италии, а затем в эллинистическом мире, где в постоянных взаимных спорах полисы и государства старались заручиться помощью Рима15. В советской литературе высказывалось предположение, что римляне стремились к захвату пленных для превращения их в рабов.

На разных этапах истории Рима положение несколько менялось и усложнялось. В первоначальном примитивном Риме, мало отличавшемся от других примитивных обществ, войны, как правило, вели за землю, землю и скот отбирали у побежденных, а затем или раздавали воинам, или они поступали в общую собственность граждан. По существу, земля и добыча как цель оставались и впоследствии, но в более усложненном виде. Земля так или иначе присваивалась, объявлялась собственностью римского народа, в частности отводилась под колонии, частично оставлялась провинциалам, которые со временем тоже организовывались в городские общины и приобщались к образу жизни, экономике и культуре, гражданству и власти Рима, укрепляя социальную базу его господства. В качестве добычи основными стали не богатства, награбленные во время военных действий, а извлекаемые из покоренных стран ресурсы, в первую очередь зерно и некоторые другие продукты (вино, масло, рыбные соусы, копчения), а также металлы и ремесленные изделия, в частности предметы роскоши. Частично все это взималось в виде податей, частично приобреталось на средства, выкачиваемые из той же провинции. Наконец, не последнюю роль играло и переселение в Рим не только рабов, но и свободных людей разных специальностей: врачей, учителей, художников, архитекторов, ученых, творческой интеллигенции и т. п.

Цели и результаты войн Рима, при некотором внешнем сходстве с колониальными войнами капиталистических стран, были на деле различны. Если последние развивали свою промышленность за счет колоний, тормозя их промышленный прогресс, то римляне после первоначального ограбления провинций стимулировали рост в них аграрного и ремесленного производств, продукцией которых снабжались города Италии, причем собственное ее производство постепенно деградировало. В сельском хозяйстве с распространением мелкого производства колонов преобладающими стали зерновые культуры как более простые, ремесло тоже примитивизировалось по сравнению с новыми и старыми торгово-ремесленными центрами провинций. Исключение составлял Рим, остававшийся крупнейшим производственным центром. Поступления извне путем войн или эксплуатации "внутренней периферии", то есть провинциального крестьянства, были необходимы, чтобы сохранять экономику городских общин на уровне, дающем возможность поддерживать, хотя бы видимое единство сограждан и хотя бы минимально обеспеченное существование всех сочленов, сохраняя видимость их свободы, участия в управлении и "общей пользы" и "геометрического равенства" - обязательных условий сохранения античного строя. Здесь опять-таки экономика и политика нераздельны, но эта нераздельность определяется способом производства, основанным на всей системе античной гражданской общины.

Можно ли считать, что система эта с ее функциональными ordines, ее сословиями, сочетающими показатели происхождения и ценза (при превалировании в разное время то одного, то другого показателя) исключает наличие классов и классового антагонизма? Вряд ли с таким мнением можно согласиться. Учитывая, однако, что классы были не бессословные, а классы-сословия, и в той мере, в какой они совпадали с сословиями, они, как и все сословия в любом сословном обществе, не были однородны. Причем по мере эволюции и усложнения системы дифференциация внутри сословий и классов-сословий усиливалась, члены одного и того же сословия вливались в разные классы. В известном смысле такой процесс свидетельствовал о начавшемся разделении класса как экономической категории от сословия как категории социально-политической, поскольку сословия опирались на свою социально-политическую функцию, лишь до известной степени совпадавшую с функцией хозяйственной, производственной, местом в производственных отношениях. Так, в раннем Риме плебей отличался от патриция ограничением в политических правах, но не отношением к средствам производства, к собственности. И плебеи и патриции могли быть бедны или богаты, и плебей мог подвергнуться эксплуатации в индивидуальном порядке, потому что лишился земли, впал в долги и т. п., а не потому, что он был плебеем, то есть на таких основаниях, на каких эксплуатируется пролетарий, феодально зависимый крестьянин, раб - вследствие принадлежности их к определенному классу, занимающему определенное место в производственных отношениях, в отношениях к собственности на средства производства.

Сословия формируются в обществе в целом, классы в наиболее чистом виде - в ведущей отрасли экономики: при капитализме - в промышленности, в доиндустриальных обществах, в частности и в Риме, - в сельском хозяйстве, причем влияние процесса классообразования в таких ведущих отраслях на другие отрасли может быть более или менее значительно (при капитализме положение сельскохозяйственного пролетариата отличалось от пролетариата промышленного, в Риме - положение сельских рабов от рабов в ремесле и тем более в администрации, духовном производстве и т. д., причем здесь отличие было еще значительнее, поскольку разные слои рабов часто определяла не классовая, а сословная принадлежность). Так же в ведущей отрасли производства формировался господствующий класс (в Риме - крупных и средних землевладельцев), в доиндустриальных обществах более или менее совпадавший с высшими сословиями.

Таким образом, и в классовой структуре моменты политические и экономические более или менее совпадали. И если в капиталистическом мире только на высшей стадии развития классовой борьбы и классовой сознательности пролетариата он переходит от чисто экономических требований к политическим, то в античном мире, и в Греции, и в Риме, с самого начала выступлений демоса и плебса экономические и политические требования были неразделимы, так как только превращение человека в самостоятельного хозяина, владельца земельного надела, избавленного от необходимости работать на другого и подчиняться чужой воле, делало его свободным и полноправным членом как "гражданского", так и неотделимого от него "политического" общества.

Свобода и экономическая независимость нераздельными и взаимнообусловленными представлялись во все времена существования Рима. Недаром когда при Империи общество стало принимать все более иерархическую структуру и в положение клиентов и "младших друзей" стали попадать не только простые люди, но даже сенаторы, нуждавшиеся в покровительстве своих коллег, ближе стоявших к главе государства, ведущим в идеологии стало учение о свободе как отказе от материальных благ, делающем человека рабом того, кто властен их дать или отнять. Служить и получать "благодеяния", сохраняя достоинство и свободу, можно было только если в виду имелась некая политическая целостность. Лукиан доказывал, что служба императору (воплощавшему Республику) совсем не то, что служба патрону, а гражданин считал, что община (городская или сельская), которой он обязан отдавать свой труд и имущество, в свою очередь за счет богатых сограждан обязана ему "благодетельствовать", кормя его и развлекая, давая ему заработок, заботясь о благоустройстве города, о бесперебойном снабжении его продуктами и т. п.

Взаимосвязь зависимости экономической с политической и моральной особенно наглядно иллюстрирует специфику античного мира. Она, кстати, предвосхитила и некоторые черты будущих феодальных отношений, элементы которых уже зарождались и развивались. Так, колоны, прекаристы, фруктуарии и т. п. работали на землях крупных собственников, даже еще будучи формально свободными, оказывались фактически на положении клиентов так же, как целые сельские общины, получившие какие-нибудь "благодеяния" от богатого соседа. Как видно из писем Плиния Младшего, одной эклоги Немезиана16, некоторых надписей, землевладелец разбирал тяжбы крестьян, делил между ними участки, строил им храмы, устраивал рынки, организовывал культовые коллегии. Особенно примечательно, что, судя по одному из писем Киприана Карфагенского17, если во время гонений на христиан середины III в. землевладелец представлял справку о принесенной им в храме жертве (а значит, не был христианином), то это ставило вне подозрений и всех его рабов и колонов, то есть считалось само собой разумеющимся, что подобные клиентам колоны разделяют религию хозяина их земли так же, как за много веков до этого клиенты должны были разделять политические взгляды патрона и голосовать за него в народном собрании.

Думается, что из всего вышеизложенного можно сделать некоторые хотя бы гипотетические выводы. Во-первых, по-видимому, при попытке осветить проблемы античной экономики, ее соотношения с политикой и т. п. следует исходить не из большего или меньшего сходства с капитализмом в смысле степени развития товарно-денежных отношений, способности античного человека оценить и рассчитать выгодность тех или иных капиталовложений, возможных доходов, усовершенствований в области орудий и организации труда и т. п., а из принципиального отличия и специфики основы общества - античной гражданской общины с присущей ей формой собственности, что обусловливало специфику воздействия на данный социальный организм тех же товарно-денежных отношений, которые независимо от степени их развития не могли привести к тем же результатам, что при капитализме.

Во-вторых, особенность основы античного мира предопределяла более или менее полное (в зависимости от разных конкретных обстоятельств) совпадение производственных отношений с отношениями политическими, поскольку те и другие и в гражданской общине в целом, и в входящих в ее состав родственных и территориальных общинах обусловливались разделением труда в управлении, организации, воинском деле, материальном и духовном производстве между архаическими функциональными сословиями - ordines, - обязанными трудиться на "общую пользу". Отсюда - теснейшая, вплоть до совпадения, связь экономики и политики, поскольку такая община могла эффективно функционировать и воспроизводиться, когда каждый гражданин, будучи владельцем своего надела и совладельцем всей общинной территории, участвовал в управлении ею, решал важнейшие вопросы о распределении собственности, войне и мире, законодательстве, управлении, сохраняя право на свободное волеизъявление, которого лишался человек, получивший землю или иные средства существования не от народа, а от отдельного лица как плату за труд. Отсюда же и особое понимание неразрывной связи гражданской и политической свободы, отличное от современного.

В-третьих, античное рабство было не первичным фактором, обусловившим особенности греко-римского общества, а, напротив, производным, сложившимся в ходе дальнейшего развития экономико-политического строя полиса и civitas. Наконец, особенности структуры античной системы с ее функциональными сословиями не предполагают отсутствия классов, однако анализ соотношения классов и сословий требует подхода, отличного от подхода к анализу бессословных классов капитализма.

И в заключение следует отметить, что упомянутые особенности определяли идеологию и основанную на ней культуру античного мира, прежде всего цели, которые ставили перед собой носители идеологии и культуры, идеалы, создававшиеся в разных сферах общества и в разное время. Видимо, неправомерно поступают исследователи, оценивающие античную науку, исходя из методов, достижений и целей современной науки, или античные представления о моральных идеалах по современным критериям. Иная структура, иное соотношение экономики и политики порождали особые духовные ценности, отнюдь не всегда поддающиеся оценкам с точки зрения наших ценностей.

Примечания

1. Особенно настойчиво отрицается значение экономического фактора в формировании классовой структуры античного мира.

2. Hopkins K. Conquerors and Slaves. Cambridge. 1979.

3. White K.-D. Greek and Roman Technology. Lnd. 1984. Хорошо известна его книга "Agricultural Implements of the Roman World". Cambridge. 1967.

4. Green K. The Archaeology of the Roman Economy. Lnd. 1986.

5. Godelier M. Ratioaalite et irrationalite en economie. P. 1966, pp. 90 - 98.

6. См. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. I, с. 106 - 108.

7. Nicolet C. L'ordre equestre a l'epoque republicaine (312 - 43 av. J. C). Vol 1, P. 1966, p. 121.

8. Dumezil G. Servius et la Fortune. P. 1943, pp. 141, 159.

9. Rostovtzev M. Storia economica e sociale del impero romano. Firenze. 1933, pp. 63, 68 etc.

10. Finley M. The Ancient Economy. Berkeley. 1973, pp. 21, 25 etc.

11. Ibid.

12. Fest. De significat. verborum (sub verbo "immunes").

13. См Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. I, с. 474 - 475.

14. Hopkins K. Op. cit., p. 53.

15. Обзор точек зрения дан в книге: Gruen E. The Hellenistic World and the Coming of Rom. Vol. I - II. Berkeley - Los Angeles - Lnd. 1984.

16. Plin. Min., 3,19; 7,30; 9,15; Nemesian. I, 52 - 55; Dig., 31, 77, 33.

17. Cyprian. Ep. 55, 13.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Ярыгин В. В. Джеймс Блейн
      By Saygo
      Ярыгин В. В. Джеймс Блейн // Вопросы истории. - 2018. - № 6. - С. 26-37.
      В работе представлена биография известного американского политика второй половины XIX в. Джеймса Блейна. Он долгое время являлся лидером Республиканской партии, три срока подряд был спикером палаты представителей и занимал пост госсекретаря в администрациях трех президентов: Дж. Гарфилда, Ч. Артура и Б. Гаррисона. Блейн — один из главных идеологов американской экспансии конца XIX века.
      Вторая половина XIX в. — время не самых ярких политических деятелей в США, в особенности хозяев Белого дома. Это эпоха всевластия «партийных машин» и партийных функционеров, обеспечивавших нормальную и бесперебойную работа данных конструкций американской двухпартийной системы периода «Позолоченного века». Но, как известно, из каждого правила есть исключение. Таким исключением стал лидер республиканцев в 1870—1880-х гг. Джеймс Блейн. Основатель г. Санкт-Петербурга во Флориде, русский предприниматель П. А. Дементьев, писавший свои очерки о жизни в США под псевдонимом «Тверской» и трижды встречавшийся с Блейном, так отзывался нем: «Ни один человек, нигде, никогда не производил на меня ничего подобного тому впечатлению, которое произвел этот последний великий представитель великой американской республики. Его ресурсы по всем отраслям человеческого знания были неисчерпаемы — и он умел так группировать факты и так освещать их своим нескончаемым остроумием, что превосходство его натуры чувствовалось собеседником от первого до последнего слова»1.
      Джеймс Гиллеспи Блейн родился в Браунсвилле (штат Пенсильвания) 31 января 1830 года. Он был третьим ребенком. Семья жила в относительном комфорте. Мать — Мария-Луиза Гиллеспи — была убежденной католичкой, как и ее предки. Ее дед был иммигрантом-католиком из Ирландии, прибывшим под конец войны за независимость. В 1787 г. он купил кусок земли в местечке «Индейский Холм» в Западном Браунсвилле на западе Пенсильвании2. Отец будущего политика — Эфраим Ллойд Блейн — придерживался пресвитерианской веры, был бизнесменом и зажиточным землевладельцем, а по политическим убеждениям — вигом.
      Как писал один из биографов Джеймса Блейна, уже в возрасте восьми лет он прочитал биографию Наполеона Уолтера Скотта, а в девять — всего Плутарха3. Получив домашнее образование, юный Джеймс в 1843 г. поступил в Вашингтонский колледж в родном штате и в 17 лет закончил обучение. По свидетельствам его одноклассника Александра Гоу, Блейн был «мальчиком с приятными манерами и речью, действительно популярным среди студентов и в обществе. Он был больше ученый, чем студент. Обладая острым умом и выдающейся памятью, он был способен легко схватывать и держать в памяти столько, сколько у других получалось с трудом»4. Уже в то время у Блейна проявились задатки политика. У него была прирожденная склонность к ведению дебатов и выступлениям перед публикой.
      В возрасте 18 лет, после окончания колледжа, будущий политик стал преподавателем военной академии в Блю-Лик-Спрингс (штат Кентукки). Тогда же он познакомился со своей будущей женой — Гарриет Стэнвуд. Блейн с перерывами работал в академии до 1852 г., после чего переехал с женой в Филадельфию и начал изучать юриспруденцию. Год спустя начинающий юрист получил предложение стать редактором и совладельцем выходившей в Огасте (штат Мэн) газеты «Kennebek Journal». В 1854 г. Блэйн уже работал редактором не толь­ко в этом еженедельном печатном издании, являвшемся рупором партии вигов, но и в «Portland Advertiser»5.
      После распада вигов в 1856 г. Блейн примкнул к недавно появившейся Республиканской партии и, по признанию губернатора штата, стал «ведущей силой» на ее собраниях6. Будучи редактором, он активно продвигал новое политическое объединение в печати.
      Летом того же 1856 г. на митинге в Личфилде (штат Мэн) он произнес зажигательную речь в поддержку Джона Фремонта — первого кандидата в президенты от Республиканской партии — которого демократы обвиняли в том, что он, «секционный (региональный. — В. Я.) кандидат, стоит на антирабовладельческой платформе, и чье избрание голосами северян разрушит Союз»7. В своей речи начинающий политик обрушился с критикой на соглашательскую политику федерального правительства по отношению к «особому институту» и плантаторам Юга: «У них (правительства. — В.Я.) нет намерений препятствовать распространению рабства в штатах, у них нет намерений препятствовать рабству повсюду; кроме тех территорий, на которых оно было запрещено Томасом Джефферсоном и Отцами-основателями» 8. Хотя, как он сам потом утверждал, тогда «антирабовладельческое движение на Севере было не настолько сильным, как движение в защиту рабства на Юге»9.
      В 1858 г. в Иллинойсе во время кампании демократа Стивена Дугласа завязалось личное знакомство между Блейном и А. Линкольном. В то время на страницах своих публикаций Блейн предсказывал, что Линкольн потерпит поражение от Дугласа в гонке за место в сенате, но зато сможет победить его на президентских выборах 1860 года10.
      Осенью того же года в возрасте 28 лет Блейн был избран в палату представителей штата Мэн, а затем переизбран в 1859, 1860 и 1861 годах. В начале третьего срока Блейн уже был спикером нижней палаты законодательного собрания штата. Карьера постепенно вела молодого республиканца вверх по партийной лестнице. В 1859 г. глава республиканского комитета штата Мэн и по совместительству партнер Блейна по работе в «Kennebek Journal» Джон Стивенс подал в отставку со своего партийного поста. Блейн занял его место и оставался главой комитета штата до 1881 года.
      В мае 1860 г. Блейн и Стивенс приехали в Чикаго на партийный съезд республиканцев, на котором произошло выдвижение Линкольна. Первый — как независимый наблюдатель, второй — как делегат от штата Мэн. Стивенс поддерживал кандидатуру Уильяма Сьюарда — будущего госсекретаря в администрациях Линкольна и Э. Джонсона. Блейн же считал Линкольна лучшей кандидатурой, поскольку тот был далек от политического радикализма.
      В 1862 г. Джеймс Блейн был впервые избран в палату представителей от округа Кеннебек (штат Мэн). Пока шла гражданская война, политик твердо отвергал любой компромисс, связанный с возможностью выхода отдельных штатов из состава Союза: «Наша большая задача — подавить мятеж, быстро, эффективно, окончательно»11. Блейн в своей речи заявил, что «мы получили право конфисковать имущество и освободить рабов мятежников»12. Однако в вопросе о предоставлении им гражданских прав Блейн тогда не был столь категоричен и не одобрял инициативу радикальных республиканцев. Он считал, что с рабством необходимо покончить в любом случае, но с предоставлением чернокожему населению одинаковых прав с белыми нужно повременить.
      Молодой конгрессмен сразу уверено проявил себя на депутатском поприще. Выражение «Человек из штата Мэн» (“The Man from Main”. — В. Я.) стало широко известно13. Блейн поддерживал политику Реконструкции Юга, проводимую президентом Эндрю Джонсоном, но в то же время считал, что не стоит слишком унижать бывших мятежников. В январе 1868 г. он представил в Конгресс резолюцию, которая была направлена в Комитет по Реконструкции и позднее стала основой XIV поправки к Конституции14.
      Начиная со своего первого срока в нижней палате Конгресса, Джеймс Блейн показал себя сторонником высоких таможенных пошлин и защиты национальной промышленности, мотивируя это «сохранением нашего национального кредита»15. Такая позиция была обычной для политика с северо-востока страны — данный регион США в XIX в. являлся наиболее промышленно развитым.
      В 60-х гг. XIX в. внутри Республиканской партии образовались две крупные фракции: так называемые «стойкие» (“stalwarts”) и «полукровки» (“half-breed”). «Стойкие» считали себя наследниками радикальных республиканцев, в то время как «полукровки» представляли более либеральное крыло партии. Эти группировки просуществовали примерно до конца 1880-х годов. Как правило, данное фракционное разделение базировалось больше на личной лояльности по отношению к тому или иному влиятельному политику, нежели на каких-либо четких политических принципах, хотя между «стойкими» и «полукровками» имели место противоречия в вопросах о реформе гражданской службы или политике в отношении Южных штатов.
      Лидером «полукровок» стал Блейн, хотя, по свидетельству американского исследователя А. Пискина, сам он не называл так своих сторонников16. Помимо него в эту партийную группу в свое время входили президенты Разерфорд Хейс, Джеймс Гарфилд, Бенджамин Гаррисон, а также такие видные сенаторы, как Джон Шерман (Огайо) и Джордж Хоар (Массачусетс). В 1866 г. между Блейном и лидером «стойких» Роско Конклингом произошло столкновение. Поводом к нему послужила скоропостижная смерть конгрессмена Генри Уинтера Дэвиса 30 декабря 1865 г., который был неформальным главой республиканцев в палате представителей. Именно за право занять его место и началась персональная борьба между Конклингом и Блейном. В одной из речей в палате представителей Блейн назвал Конклинга «напыщенным индюком»17. В результате противостояния будущий госсекретарь повысил свой авторитет среди республиканцев как парламентарий и оратор. Но личные отношения между двумя политиками испортились навсегда — они стали не просто политическими противниками, но и личными врагами.
      В 1869 г. Блейн стал спикером нижней палаты Конгресса. Он был на тот момент одним из самых молодых людей, когда-либо занимавших этот пост (39 лет) и оставался спикером пока его не сменил демократ Майкл Керр из Индианы в 1875 году. До него только два политика занимали пост спикера палаты представителей три срока подряд: Генри Клей (1811—1817) и Шайлер Колфакс (1863—1867).
      В декабре 1875 г. политик вынес на рассмотрение поправку к федеральной Конституции по дальнейшему разделению церкви и государства. Блейн исходил из того, что первая поправка к Конституции, гарантировавшая свободу вероисповедания, касалась полномочий федерального правительства, но не штатов. Инициатива была вызвана тем, что в 1871 г. католики подали петицию по изъятию протестантской Библии из школ Нью-Йорка18. Поправка имела два основных положения и предусматривала, что никакой штат не имеет права принимать законы в пользу какой-либо религии или препятствовать свободному вероисповеданию. Также запрещалось использование общественных фондов и земель школами и государственное субсидирование религиозного образования. Предложение бывшего спикера успешно прошло голосование в нижней палате, но не смогло набрать необходимые две трети голосов в сенате.
      После ухода с поста спикера палаты представителей в марте 1875 г. честолюбивый сорокапятилетний Джеймс Блейн был уже фигурой общенационального масштаба. Обладая личной харизмой и магнетизмом, как политический оратор, он стал в глазах публики «мистером Республиканцем». Многие в партии верили, что Блейн предназначен для того, чтобы сместить Гранта в Белом доме. Он ратовал за жесткий контроль со стороны исполнительной власти над внешней политикой19, а за интеллект и личные качества получил прозвище «Рыцарь с султаном».
      В 1876 г. легислатура штата Мэн избрала Джеймса Блейна сенатором. На съезде Республиканской партии он был фаворитом на номинирование в кандидаты в президенты, поскольку большинство партии было против выдвижения президента Гранта на третий срок из-за скандалов, связанных с его администрацией. Блейн же был известен как умеренный политик, дистанцировался от радикальных республиканцев и администрации Гранта. К тому же Блейн не пускался в воспоминая о гражданской войне — он не прибегал к этой излюбленной технике радикалов для возбуждения избирателей Севера20. Но в то же время он высказался категорически против амнистии в отношении оставшихся лидеров Конфедерации, включая Джэфферсона Дэвиса — соответствующий билль демократы пытались провести в палате представителей в 1876 году. Блейн возлагал на Дэвиса персональную ответственность за существование концлагеря для пленных солдат Союза в Андерсонвилле (штат Джорджия) во время гражданской войны, называя его «непосредственным автором, сознательно, умышленно виновным в великом преступлении Андерсонвилля»21.
      Однако такому перспективному политику с, казалось бы, безупречной репутацией пришлось оставить президентскую кампанию 1876 г. — партия на съезде в Чикаго, состоявшемся 14—16 июня, предпочла кандидатуру Разерфорда Хейса — губернатора Огайо. Основной причиной неудачи Блейна стал скандал, связанный с взяткой. Ходили слухи, что в 1869 г. железнодорожная компания «Union Pacific Railroad» заплатила ему 64 тыс. долл, за долговые обязательства «Little Rock and Fort Smith Railroad», которые стоили значительно меньше указанной суммы. Помимо этого, используя свое положение спикера нижней палаты, Блейн обеспечил земельный грант для «Little Rock and Fort Smith Railroad».
      Сенатор отвергал все обвинения, заявляя, что только однажды имел дело с ценными бумагами вышеуказанной железнодорожной компании и прогорел на этом. Демократы требовали расследования Конгресса по данному делу. Блейн пытался оправдаться в палате представителей, но копии его писем к Уоррену Фишеру — подрядчику «Little Rock and Fort Smith Railroad» — доказывали его связь с железнодорожниками. Письма были предоставлены недовольным клерком компании Джеймсом Маллиганом. Протоколы расследования получили огласку в прессе. Этот скандал стоил Джеймсу Блейну номинации на партийных съездах 1876 и 1880 гг. и остался несмываемым пятном на его биографии.
      В верхней палате Конгресса он проявил себя убежденным сторонником золотого стандарта и твердой валюты, выступая против принятия билля Бленда-Эллисона 1878 г., который восстанавливал обращение серебряных долларов в США. Сенатор не верил, что свободная чеканка подобных монет будет полезна для экономики страны, ссылаясь при этом на опыт европейских стран. Блейн доказывал, что это приведет к вымыванию золота из казначейства.
      Как и большинство республиканцев, он поддерживал политику высоких тарифных ставок, считая, что те предупреждают монополизм среди капиталистов, обеспечивают достойную заработную плату рабочим и защищают потребителей от проблем экспорта22. Блейн показал себя как сторонник ограничения ввоза в Америку китайских законтрактованных рабочих, считая, что они не «американизируются»23. Он сравнивал их с рабами и утверждал, что использование дешевого труда китайцев подрывает положение американских рабочих. В то же время политик являлся приверженцем американской военной и торговой экспансии, направленной на Азиатско-Тихоокеанский регион и Карибский бассейн.
      Во время президентской кампании 1880 г. среди Республиканской партии оформилось движение за выдвижение Гранта на третий срок. Бывшего президента — героя войны — поддерживали «стойкие» республиканцы, в частности, такие партийные боссы, как Роско Конклинг и Томас Платт (Нью-Йорк), Дон Кэмерон (Пенсильвания) и Джон Логан (Иллинойс). Фаворитами партийного съезда в Чикаго являлись Джеймс Блейн, Улисс Грант и Джон Шерман — бывший сенатор из Огайо, министр финансов в администрации Р. Хейса и брат прославленного генерала армии северян Уильяма Текумсе Шермана. Но делегаты снова сделали ставку на «темную лошадку» — компромиссного кандидата, который устраивал большинство видных партийных функционеров. Таким кандидатом стал член палаты представителей от Огайо — Джеймс Гарфилд.
      4 марта 1881 г. Блейн занял пост государственного секретаря в администрации Дж. Гарфилда, внешняя политика которого имела два основных направления: принести мир и не допускать войн в будущем в Северной и Южной Америке; культивировать торговые отношение со всеми американскими странами, чтобы увеличить экспорт Соединенных Штатов24. Его концепция общей торговли между всеми нациями Западного полушария вызвала серьезное увеличение товарооборота между Южной и Северной Америкой. Заняв пост главы американского МИД, Блейн занялся подготовкой Панамериканской конференции, чтобы уже в ходе переговоров с представителями стран Латинской Америки попытаться юридически закрепить проникновение капитала из Соединенных Штатов в Южное полушарие.
      Но проработал в должности госсекретаря Блейн лишь до декабря 1881 года. Причиной этого стало покушение на президента, осуществленное 2 июля 1881 года. После смерти Гарфилда 19 сентября того же года к присяге был приведен вице-президент Честер Артур, который был представителем фракции «стойких» в Республиканской партии и ставленником старого врага Блейна — Р. Конклинга. Он отправил главу внешнеполитического ведомства в отставку. Уйдя из политики, бывший госсекретарь опубликовал речь, произнесенную 27 февраля 1882 г. в палате представителей в честь погибшего президента, которого оценил как «парламентария и оратора самого высокого ранга»25.
      Временно оказавшись не у дел, Блейн начал писать книгу под названием «20 лет Конгресса: от Линкольна до Гарфилда», являющеюся не столько мемуарами опытного политика, сколько историческим трудом. Он решительно отказался баллотироваться в законодательный орган США по причине пошатнувшегося здоровья. Перейдя в положение частного лица, проводил время, занимаясь литературной деятельностью и следя за обустройством нового дома в Вашингтоне.
      Но республиканцы не могли пренебречь таким политическим тяжеловесом, как сенатор от штата Мэн, поскольку Ч. Артур практически не имел шансов на переизбрание. Положение «слонов» было настолько отчаянное, что кандидатуру бывшего госсекретаря поддержал даже его политический противник из фракции «стойких» — влиятельный нью-йоркский сенатор Т. Платт. Этим решением он «ошарашил до потери дара речи»26 лидера фракции Р. Конклинга.
      Съезд Республиканской партии открылся 5 июня 1884 г. в Чикаго. На следующий день, после четырех кругов голосования Блейн получил 541 голос делегатов. Утверждение оказалось единогласным и было встречено с большим энтузиазмом. Заседание перенесли на вечер, генерал Джон Логан из Иллинойса был выбран кандидатом в вице-президенты за один круг голосования, получив 779 голосов27. Президент Артур в телеграмме заверил Блейна, как новоизбранного кандидата от «Великой старой партии», в своей «искренней и сердечной поддержке»28.
      В письме, адресованном Республиканскому комитету по случаю одобрения свое кандидатуры, политик в очередной раз заявил о приверженности доктрине американского протекционизма, которая стала лейтмотивом всего послания. Блейн связывал напрямую экономическое процветание Соединенных Штатов после гражданской войны с принятием высоких таможенных пошлин.
      Он уверял американских рабочих, что Республиканская партия будет защищать их интересы, борясь с «нечестной конкуренцией со стороны законтрактованных рабочих из Китая»29 и европейских иммигрантов. В области внешней политики Блейн выразил намерение продолжить курс президента Гарфилда на мирное сосуществование стран Западного полушария. Не обошел кандидат стороной и проблему мормонов на территории Юты: он требовал ограничения политических прав для представителей этой религии, заявляя, что «полигамия никогда не получит официального разрешения со стороны общества»30.
      Оба кандидата от главных американских партий в 1884 г. стали фигурантами громких скандалов. И если Гроверу Кливленду удалось довольно успешно погасить шумиху, связанную с вопросом об отцовстве, то у Блейна дела обстояли несколько хуже. Один из его сторонников — нью-йоркский пресвитерианский священник Сэмюэл Берчард — опрометчиво назвал Демократическую партию партией «Рома, Романизма (католицизма. — В.Я.) и Мятежа». В сущности, связывание католицизма («Романизма») с пьяницами и сецессионистами являлось серьезным и не имевшим оправдания выпадом в адрес нью-йоркских ирландцев и католиков по всей стране. Это все не было новым явлением: Гарфилд в письме в 1876 г. назвал Демократическую партию партией «Мятежа, Католицизма и виски». Но Блейн не сделал ничего, чтобы дистанцироваться от этого высказывания31. Результатом такого поведения стала потеря республиканцами голосов ирландской диаспоры и католиков.
      Помимо этого, во время президентской гонки на газетных полосах снова всплыл скандал со спекуляциями ценными бумагами железнодорожной компании в 1876 году32. На кандидата от Республиканской партии опять посыпались обвинения в коррупции. Среди политических оппонентов республиканцев был популярен стишок: «Блейн! Блейн! Джеймс Г. Блейн! Континентальный лжец из штата Мэн!»
      Журнал «Harper’s Weekly» в карикатурах изображал Блейна вместе с Уильямом Твидом — известным демократическим боссом-коррупционером из Нью-Йорка, осужденным за многомиллионные хищения из городской казны33.
      Президентские выборы Блейн Кливленду проиграл, набрав 4 млн 850 тыс. голосов избирателей и 182 голоса в коллегии выборщиков34. После этого он решил снова удалиться от общественной жизни и заняться написанием второго тома своей книги. Во время президентской кампании 1888 г. Блейн находился в Европе и в письме сообщил о самоотводе. Американский «железный король» Эндрю Карнеги, будучи в Шотландии, отправил послание Республиканскому комитету: «Слишком поздно. Блейн непреклонен. Берите Гаррисона»35. На этот раз республиканцам удалось взять реванш, и президентом стала очередная «темная лошадка» — бывший сенатор от Индианы Бенджамин Гаррисон.
      17 января 1889 г. телеграммой новоизбранный глава государства предложил Блейну во второй раз занять пост госсекретаря США. Спустя четыре дня тот отправил президенту положительный ответ36. Блейн, как глава внешнеполитического ведомства, рекомендовал президенту назначить знаменитого бывшего раба Фредерика Дугласа дипломатом в Гаити, где тот проработал до июля 1891 года.
      Безусловно, госсекретарь являлся самым опытным и известным политиком федерального уровня в администрации Гаррисона. К концу 1880-х гг. он уже несколько отошел от своих позиций непоколебимого протекциониста, по крайней мере, по отношению к странам западного полушария. В частности, в декабре 1887 г. он заявил, что «поддерживает идею аннулировать пошлины на табак»37.
      В последние десятилетия XIX в. США все настойчивее заявляли о себе, как о «великой державе», претендующей на экспансию. В августе 1891 г. Блейн писал президенту о необходимости аннексии Гавайев, Кубы и Пуэрто-Рико38. В стране широкое распространение получила идеология панамериканизма, согласно которой все страны Западного полушария должны на международной арене находиться под эгидой Соединенных Штатов. И второй срок пребывания Джеймса Блейна на посту главы американского МИД прошел в работе над воплощением этих идей. Именно из-за приверженности идеям панамериканизма сенатор Т. Платт назвал его «американским Бисмарком»39.
      Одной из первых попыток проникновения в Тихоокеанский регион стало разделение протектората над архипелагом Самоа между Германий, США и Великобританией на Берлинской конференции в 1889 году. Блейн инструктировал делегацию отстаивать американские интересы в Самоа — США имели военную базу на острове Паго Паго с 1878 года40.
      Главным достижением госсекретаря на международной арене стал созыв в октябре 1889 г. I Панамериканской конференции, в которой приняли участие все государства Нового Света, кроме Доминиканской республики. Помимо того, что на конференции США захотели закрепить за собой роль арбитра в международных делах, госсекретарь Блейн предложил создать Межамериканский таможенный союз41. Но, как показал ход дискуссии на самой конференции, страны Латинской Америки не были настроены переходить под защиту «Большого брата» в лице Соединенных Штатов ни в экономическом, ни, тем более, в политическом плане. Делегаты высказывали опасения относительно торговых отношений со странами Старого Света, в первую очередь с Великобританией. Переговоры продолжались до апреля 1890 года. В конечном счете представители 17 латиноамериканских государств и США создали международный альянс, ныне именуемый Организация Американских Государств (ОАГ), задачей которого было содействие торгово-экономическим связям между Латинской Америкой и Соединенными Штатами. Несмотря на то, что председательствовавший на конференции Блейн в заключительной речи высокопарно сравнил подписанные соглашения с «Великой Хартией Вольностей»42, реальные результаты американской дипломатии на конференции были много скромнее.
      Внешняя политика Белого дома в начале 1890-х гг. была направлена не только в сторону Латинской Америки и Тихого Океана. Противостояние между фритредом, олицетворением которого считалась Великобритания, и американским протекционизмом вышло на новый уровень в связи с принятием администрацией президента Гаррисона рекордно протекционистского тарифа Мак-Кинли в 1890 году.
      В том же году между госсекретарем США Джеймсом Блейном и премьер-министром Великобритании Уильямом Гладстоном, которого американский политик назвал «главным защитником фритреда в интересах промышленности Великобритании»43, завязалась эпистолярная «дуэль», ставшая достоянием общественности. Конгрессмен-демократ из Техаса Роджер Миллс, известный своей приверженностью к фритреду, справедливо отметил, что это был «не вопрос между странами, а между системами»44.
      Гладстон отстаивал доктрину свободной торговли. Отвечая ему, Блейн писал, что «американцы уже получали уроки депрессии в собственном производстве, которые совпадали с периодами благополучия Англии в торговых отношениях с Соединенными Штатами. С одним исключением: они совпадали по времени с принятием Конгрессом фритредерского тарифа»45. Глава внешнеполитического ведомства имел в виду тарифные ставки, принятые в США в 1846, 1833 и 1816 годах. «Трижды, — продолжал Блейн, — фритредерские тарифы вели к промышленной стагнации, финансовым затруднениям и бедственному положению всех классов, добывающих средства к существованию своим трудом»46. Помимо прочего, Блейн доказывал, что идея о свободной торговле в том виде, в котором ее видит Великобритания, невыгодна и неравноправна для США: «Советы мистера Гладстона показывают, что находится глубоко внутри британского мышления: промышленные производства и процессы должны оставаться в Великобритании, а сырье должно покидать Америку. Это старая колониальная идея прошлого столетия, когда учреждение мануфактур на этой стороне океана ревностно сдерживалась британскими политиками и предпринимателями»47.
      Госсекретарь указывал, что введение таможенных пошлин необходимо производить с учетом конкретных условий каждой страны: населения, географического положения, уровня развития экономики, государственного аппарата. Блейн писал, что «ни один здравомыслящий протекционист в Соединенных Штатах не станет утверждать, что для любой страны будет выгодным принятие протекционистской системы»48.
      В отсутствие более значительных политических успехов Блейну оставалось удовлетворяться тем, что периодически возникавшие сложности с рядом стран — в 1890 г. с Англией и Канадой (по поводу прав на охоту на тюленей), в 1891 г. с Италией (в связи с линчеванием в Нью-Орлеане нескольких членов итальянской преступной группировки), в 1891 г. с Чили (по поводу убийства двух и ранения еще 17 американских моряков в Вальпараисо), в 1891 г. с Германией (в связи с ожесточившимся торговым соперничеством на мировом рынке продовольственных товаров) — удавалось в конечном счете разрешать мирным путем. Однако в двух последних случаях дело чуть не дошло до начала военных действий. Давней мечте Блейна аннексировать Гавайские острова в годы администрации Гаррисона не суждено было осуществиться49. Но в ноябре 1891 г. подготовка соглашения об аннексии шла, что подтверждает переписка между президентом и главой внешнеполитического ведомства50.
      Госсекретарь, плохое здоровье которого не было ни для кого секретом, ушел с должности 4 июня 1892 года. Внезапная смерть сына и дочери в 1890 г. и еще одного сына спустя два года окончательно подкосили его. Президент Гаррисон писал, что у него «не остается выбора, кроме как удовлетворить прошение об отставке»51. Преемником Блейна на посту госсекретаря стал его заместитель Джон Фостер — бывший посол в Мексике (1873—1880), России (1880—1881) и Испании (1883—1885). Про нового главу внешнеполитического ведомства США говорили, что ему далеко по части политических талантов до своего бывшего начальника и предшественника.
      Уже после выхода в отставку Блейн в журнале «The North American Review» опубликовал статью, в которой анализировал и критиковал президентскую кампанию республиканцев 1892 года. Разбирая платформы двух основных американских партий, Блейн пришел к выводу, что они были, в сущности, одинаковы. И единственное, что их различало — это проблема тарифов52. Поэтому, по мнению автора, избиратель не видел серьезной разницы между основными положениями программ республиканцев и демократов.
      Здоровье бывшего госсекретаря стремительно ухудшалось, и 27 января 1893 г. Джеймс Блейн скончался у себя дома в Вашингтоне. В знак траура президент Гаррисон постановил в день похорон закрыть все правительственные учреждения в столице и приспустить государственные флаги53. В 1920 г. прах политика был перезахоронен в мемориальном парке г. Огаста (штат Мэн).
      Примечания
      1. ТВЕРСКОЙ П.А. Очерки Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ. СПб. 1895, с. 199.
      2. BLANTZ Т.Е. James Gillespie Blaine, his family, and “Romanism”. — The Catholic Historical Review. 2008, vol. 94, № 4 (Oct. 2008), p. 702.
      3. BRADFORD G. American portraits 1875—1900. N.Y. 1922, p. 117.
      4. Цит. по: BALESTIER C.W. James G. Blaine, a sketch of his life, with a brief record of the life of John A. Logan. N.Y. 1884, p. 13.
      5. A biographical congressional directory with an outline history of the national congress 1774-1911. Washington. 1913, p. 480.
      6. Цит. по: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 29.
      7. BLAINE J. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield. Vol. I. Norwich, Conn. 1884, p. 129.
      8. EJUSD. Political discussions, legislative, diplomatic and popular 1856—1886. Norwich, Conn. 1887, p. 2.
      9. EJUSD. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield, vol. I, p. 118.
      10. COOPER T.V. Campaign of “84: Biographies of James G. Blaine, the Republican candidate for president, and John A. Logan, the Republican candidate for vice-president, with a description of the leading issues and the proceedings of the national convention. Together with a history of the political parties of the United States: comparisons of platforms on all important questions, and political tables for ready reference. San Francisco, Cal. 1884, p. 30.
      11. Цит. no: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 31.
      12. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 23.
      13. NORTHROPE G.D. Life and public services of Hon. James G. Blaine “The Plumed Knight”. Philadelphia, Pa. 1893, p. 100.
      14. Ibid., p. 89.
      15. Цит. по: Ibid., p. 116.
      16. PESKIN A. Who were Stalwarts? Who were their rivals? Republican factions in the Gilded Age. — Political Science Quarterly. 1984, vol. 99, № 4 (Winter 1984—1985), p. 705.
      17. Цит. по: HAYERS S.M. President-Making in the Gilded Age: The Nominating Conventions of 1876—1900. Jefferson, North Carolina. 2016, p. 6.
      18. GREEN S.K. The Blaine amendment reconsidered. — The American journal of legal history. 1991, vol. 36, N° 1 (Jan. 1992), p. 42.
      19. CRAPOOL E.P. James G. Blaine: architect of empire. Wilmington, Del. 2000, p. 38.
      20. HAYERS S.M. Op. cit., p. 7-8.
      21. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 154.
      22. The Republican campaign text-book for 1888. Pub. for the Republican National Committee. N.Y. 1888, p. 31.
      23. BLAINE J., VAIL W. The words of James G. Blaine on the issues of the day: embracing selections from his speeches, letters and public writings: also an account of his nomination to the presidency, his letter of acceptance, a list of the delegates to the National Republican Convention of 1884, etc., with a biographical sketch: together with the life and public service of John A. Logan. Boston. 1884, p. 122.
      24. RIDPATH J.C. The life and work of James G. Blaine. Philadelphia. 1893, p. 169—170.
      25. BLAINE J. James A. Garfield. Memorial Address pronounced in the Hall of the Representatives. Washington. 1882, p. 28—29.
      26. PLATT T. The autobiography of Thomas Collier Platt. N.Y. 1910, p. 181.
      27. McCLURE A.K. Our Presidents and how we make them. N.Y. 1900, p. 289.
      28. Цит. no: BLAINE J., VAIL W. Op. cit., p. 260.
      29. Ibid., p. 284.
      30. Ibid., p. 293.
      31. BLANTZ T.E. Op. cit., p. 698.
      32. The daily Cairo bulletin. 1884, July 12, p. 3.; Memphis daily appeal. 1884, August 9, p. 2.; Daily evening bulletin. 1884, August 15, p. 2.; The Abilene reflector. 1884, August 28, p. 3.
      33. Harper’s Weekly. 1884, November 1. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/ 110184p07225w.jpg; Harper’s Weekly. 1884, September 27. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/092784p06275w.jpg.
      34. Historical Statistics of the United States: Colonial Times to 1970. Washington. 1975, р. 1073.
      35. Цит. no: RHODES J.F. History of the United States from Hayes to McKinley 1877— 1896. N.Y. 1919, p. 316.
      36. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893. Philadelphia. 1940, p. 43, 49.
      37. Which? Protection, free trade, or revenue reform. A collection of the best articles on both sides of this great national issue, from the most eminent political economists and statesman. Burlington, la. 1888, p. 445.
      38. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 174.
      39. PLATT T. Op. cit., p. 186.
      40. SPETTER A. Harrison and Blaine: Foreign Policy, 1889—1893. — Indiana Magazine of History. 1969, vol. 65, № 3 (Sept. 1969), p. 226.
      41. ПЕЧАТНОВ B.O., МАНЫКИН A.C. История внешней политики США. М. 2012, с. 82.
      42. BLAINE J. International American Conference. Opening and closing addresses. Washington. 1890, p. 11.
      43. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices. N.Y. 1890, p. 45.
      44. MILLS R.Q. The Gladstone-Blaine Controversy. — The North American Review. 1890, vol. 150, № 399 (Feb. 1890), p. 10.
      45. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices, p. 49.
      46. Ibid., p. 54.
      47. Ibid., p. 64.
      48. Ibid., p. 46.
      49. ИВАНЯН Э.А. История США: пособие для вузов. М. 2008, с. 294.
      50. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 211—212.
      51. Ibid., p. 288.
      52. BLAINE J. The Presidential elections of 1892. — The North American Review, 1892, vol. 155, № 432 (Nov. 1892), p. 524.
      53. Public Papers and Addresses of Benjamin Harrison, Twenty-Third President of the United States. Washington. 1893, p. 270.
    • Клеймёнов А. Л. Дебют стратега: балканская кампания Александра Македонского 335 г. до н.э.
      By Saygo
      Клеймёнов А. Л. Дебют стратега: балканская кампания Александра Македонского 335 г. до н.э. // Вопросы истории. - 2018. - № 1. - С. 3-17.
      В статье рассматривается первая полномасштабная военная кампания в самостоятельной полководческой карьере Александра Македонского, проведенная против фракийских и иллирийских племен весной-летом 335 г. до н.э. Ее замысел подразумевал разделение македонской армии на три части. Две из них, возглавляемые Антипатром и Коррагом, должны были обеспечить безопасность Македонии, в то время как сам Александр с наиболее подвижными и боеспособными подразделениями войска осуществлял наступление. Удачная реализация данной стратегии позволила македонскому царю последовательно подавить сопротивление балканских «варварских» племен, а затем объединить войско для захвата Фив, восставших против македонского владычества.
      Александр Македонский вот уже в течение двух тысячелетий выступает в роли своеобразного эталона при оценке полководческого дарования или военных успехов. Древние сопоставляли с ним Гая Юлия Цезаря1, а Наполеон Бонапарт в юные годы зачитывался сочинениями Флавия Арриана и Курция Руфа, описавших походы македонского царя2. Сам великий корсиканец по окончании собственной военной карьеры не смог удержаться от соблазна сравнить себя с покорителем Персии3. Характер свершений Александра стал причиной особого внимания к его личности и военным способностям. Ведомая им армия, практически не зная поражений, прошла с боями от берегов Эгейского моря до Индийского океана, создав, пусть и на недолгий срок, одну из обширнейших империй в истории. Однако в полководческом таланте Александра сомневались всегда. Судя по письмам Демосфена, его успехи объясняли большим везением, причем настолько бесцеремонно, что даже великий афинский оратор, главный противник македонских царей, счел нужным указать на то, что победы Александра были, прежде всего, плодами его трудов (Epist., I, 13). Раскритикованная Демосфеном тенденция, тем не менее, оказалась весьма устойчивой и оказала заметное влияние на античную историографию4. Найти причину побед македонского царя вне его личного полководческого дарования неоднократно пытались и специалисты-историки. Одним из первых это сделал Ю. Белох, указавший, что главная заслуга в деле завоевании Азии принадлежала не самому царю, а высокопоставленному македонскому военачальнику Пармениону5. Последняя на сегодняшний момент объемная работа с оценкой по­добного рода вышла в 2015 г.: канадский исследователь Р. Гебриел в книге с говорящим названием «Безумие Александра Великого и миф о военном гении» изобразил македонского завоевателя психически неуравновешенной личностью, чьи победы, прежде всего, связаны с эффективной работой «военной машины», созданной его отцом Филиппом II6. Примечательно, что полная несостоятельность подобного рода оценок особенно отчетливо проявляется при внимательном взгляде на первую полномасштабную военную кампанию в самостоятельной полководческой карьере Александра, проведенную на Балканах в 335 г. до н.э.
      Ее причиной стала военно-политическая ситуация, в которой оказалось Македонское царство после убийства Филиппа II, произошедшего, по разным оценкам, летом7 или осенью8 336 г. до н.э. Античные авторы сообщают, что, помимо прочего, перед пришедшим к власти Александром встала необходимость усмирения восстания балканских варварских племен (Plut. Alex., 11; Diod., XVII, 8, 1; Just., XI, 2, 4; Arr. Anab., I, 1, 4). Основным источником сведений о данном периоде является сочинение «Анабасис Александра» Флавия Арриана, который при описании событий, развернувшихся на Балканах в 335 г. до н.э., как полагают, либо целиком опирался на сочинение Птолемея Лага9, либо сочетал его данные со сведениями Аристобула10. В этом труде участниками развернувшегося после смерти Филиппа восстания названы трибаллы и иллирийцы (Anab., I, 1, 4). Забегая вперед, заметим, что среди фракийцев, занявших антимакедонскую позицию, были не только трибаллы11, но и некоторые другие соседствовавшие с ними племена, а иллирийцы, выступившие против македонской монархии, были представлены сразу тремя крупными племенными образованиями — дарданами, автариатами и тавлантиями.
      Ситуация была крайне непростой. Юстин упоминает смятение, охватившее македонян, боявшихся, что в случае одновременного выступления иллирийцев, фракийцев, дарданов и других варварских племен устоять будет невозможно (XI, 1, 5—6). Плутарх, в свою очередь, пишет об имевшемся у варваров стремлении избавиться от «рабского» статуса и восстановить ранее существовавшую царскую власть (Alex., 11). Впрочем, считать основной целью всех поднявшихся против Македонии племен возвращение своей независимости, утраченной в результате завоевательной политики Филиппа, нельзя, так как господство македонской монархии над основными участниками антимакедонского выступления сомнительно. Трибаллы, судя по их военному столкновению с Филиппом II в 339 г. до н.э., закончившемуся для македонян плачевно, обладали полной политической самостоятельностью12. Также не следует преувеличивать степень распространения македонского влияния в Иллирии13. Общей целью участвовавших в антимакедонском выступлении племенных сообществ являлось возвращение к дофилипповским временам, включая возобновление практики грабительских набегов14. Подобный геополитический переворот был возможен только в одном случае: как отметил еще А. С. Шофман, интересы выступивших против Александра племен были бы обеспечены, «если бы на месте сильного Македонского государства лежала бессильная, раздираемая политической борьбой земля»15.
      Наибольшую опасность для Македонии традиционно представляли иллирийцы16. Их частые нападения в IV в. до н.э. были связаны не только с грабежом, но и с попытками завладеть землями в районе Лихнидского (Охридского) озера17. Филипп II в результате предпринятых военных и политических мер сумел снизить исходившую от иллирийцев угрозу. Прежде всего, в самом начале своего правления он нанес крупное поражение иллирийскому царю Бардилу в битве у Лихнидского озера (Diod., XVI, 4, 5—7). Именно с Бардилом, возглавлявшим племя дарданов, специалисты связывают включение района Охридского озера в сферу иллирийского влияния18. Благодаря первой важной победе Филипп сумел присоединить охридский район, чем существенно обезопасил свое царство19. Впрочем, несмотря на достигнутые успехи, давление иллирийцев на македонские границы сохранялось20. После внезапной смерти Филиппа возрастание активности иллирийцев на западных рубежах Македонии было вполне предсказуемо. Ситуация на фракийском направлении также не была простой. Благодаря завоевательной деятельности Филиппа фракийские земли вплоть до Дуная были подчинены: местные династы попали в вассальную зависимость, а население обложили данью21. Тем не менее, целостная система обеспечения господства во Фракии создана не была. Македоняне напрямую контролировали лишь крепости в ключевых районах страны, а зависимость фракийских царьков от Филиппа в ряде случаев была очень слабой или же вовсе отсутствовала22. В этих условиях антимакедонское движение могло быстро расшириться и набрать силу, поставив под угрозу не только власть македонского царя над здешними землями, но и безопасность государства Аргеадов, чье ядро, Нижняя Македония, в силу географических особенностей было весьма уязвимо для вторжений из Фракии23.
      Худшим сценарием для Александра было создание антимакедонской коалиции балканских варварских племен и синхронизация их действий на восточном и западном направлениях. О подобной возможности свидетельствовали, прежде всего, события 356 г. до н.э., когда против еще набиравшего силу Филиппа II объединились цари фракийцев, пеонов и иллирийцев (Diod., XVI, 22, 3). Примечательно, что во время кампании 335 г. ’до н.э. иллирийские племена продемонстрировали наличие у них возможности создать союз, направленный против монархии Аргеадов. Нельзя было сбрасывать со счетов и вероятность вступления варварских племен в альянс с греческими противниками Александра24. Вновь обращаясь к более ранним событиям, упомянем о том, что иллирийцы, пеоны и фракийцы, совместно противостоявшие Филиппу в 356 г. до н.э., заключили союзный договор с Афинами (IG, 112, 127). Александр должен был учесть возможность развития событий по данному сценарию, тем более что обстановка в Греции, несмотря на решительные действия, предпринятые сыном Филиппа сразу после восшествия на престол, оставалась явно неспокойной, и новый македонский царь не выпускал ее из поля зрения25. Даже если бы ситуация во Фракии и на иллирийской границе развивалась не столь опасным для Македонии образом, сохранение военной напряженности в этом регионе поставило бы Александра перед необходимостью оставить в Европе крупные военные силы и тем самым уменьшить потенциал армии, отправляемой в Азию26.
      Геополитическая обстановка вынуждала Александра действовать быстро и решительно. Невозможно согласиться с выводами о том, что он в рамках Балканской кампании 335 г. до н.э. предпринял простую показательную военную акцию для запугивания местных варваров27. Перед новым македонским царем стояла гораздо более ответственная и сложная задача: он должен был максимально быстро подавить антимакедонское выступление балканских племен и таким образом защитить территорию самой Македонии от возможного вторжения, сохранить ее статус как ведущей державы Балкан, а также продемонстрировать свою способность сберечь наследие отца и продолжить начатую им войну против Персидского царства. Александру предстояло решать эти важные задачи, используя лишь часть македонских войск и командных кадров. Дело в том, что виднейший военачальник Филиппа II Парменион начиная с весны 336 г. до н.э. находился в Малой Азии, где готовил плацдарм для полномасштабного вторжения в империю Ахеменидов, задуманного Филиппом28. Вместе с Парменионом в Азии находилось около 10 тыс. воинов (Polyaen., V, 44, 4). Это были как наемники, так и собственно македонские подразделения (Diod., XVII, 7, 10). Судя по некоторым косвенным данным, Парменион отсутствовал в Македонии до зимы 335—334 гг. до н.э.29. В период осуществления Александром похода против балканских варварских племен некоторая часть войска, возглавляемая Антипатром, осталась в Македонии (Агг. Anab., I, 7, 6). Антипатр, один из ближайших и опытнейших соратников Филиппа И, в период его правления неоднократно выполнял ответственные задания военного и дипломатического характера, а при отсутствии царя исполнял обязанности регента в Македонии30. Александр, очевидно, возложил на этого виднейшего аристократа обязанность управлять Македонией и в случае необходимости обеспечить контроль над неспокойной Грецией31.
      Лаконичные, но чрезвычайно ценные сведения о действиях македонского царя в тот период времени содержит чудом сохранившийся небольшой фрагмент неизвестного раннеэллинистического исторического сочинения, найденный в Египте в 1906 году. Согласно этому тексту, Корраг, сын Меноита, один из царский «друзей», был поставлен во главе большого войска, которое соответствовало потребностям, имевшимся на границе с Иллирией. Ему было предписано завершить укрепление военного лагеря. В тексте упоминается некая будущая опасность, а также такие географические объекты как Эордея и Элимиотида32. Н. Хэммонд убедительно интерпретировал представленный античный текст как сообщение о кампании 335 г. до н.э. против балканских варваров, в рамках начальной стадии которой Александр оставил часть имевшихся сил под командованием Коррага на иллирийской границе в пределах верхнемакедонских областей Линк или Пелагония, приказав из-за большой вероятности иллирийского вторжения укрепить военный лагерь, после чего сам двинулся через Эордею на юг, в сторону Нижней Македонии33. По мнению исследователя, обнаруженный фрагмент может являться частью несохранившегося сочинения олинфского историка Страттиса, черпавшего данные из дворцового журнала Александра «Эфемерид»34. Несмотря на слабую доказательность последнего предположения, общий вывод Хэммонда о том, что найденный текст является фрагментом утраченного описания Балканской кампании Александра, был поддержан и другими специалистами35.
      Имеющиеся данные позволяют утверждать, что стратегия Александра, выбранная для Балканской кампании, подразумевала обеспечение защиты македонских позиций в Греции и блокирование возможного вторжения иллирийцев. Александр переходил к реши­тельным наступательным действиям лишь на одном направлении. Необходимо отметить, что дополнительную «пикантность» предстоящему походу придавало то, что в нем не участвовали Антипатр и Парменион — лучшие военачальники Филиппа II. Молодой царь должен был рассчитывать преимущественно на свои полководческие способности. К сожалению, у нас нет точных данных о размере войска, непосредственно выступившего в поход вместе с царем. По мнению Хэммонда, несмотря на разделение войска, Александр повел с собой на север около 3 тыс. всадников, 12 тыс. тяжеловооруженных и 8 тыс. легковооруженных пехотинцев, то есть в этой кампании участвовало больше солдат собственно македонского происхождения, чем в знаменитом Восточном походе36. Эти цифры явно завышены и не учитывают как выделение войск Антипатру и Коррагу, так и то, что часть армии вместе с Парменионом все еще находилась в Азии. Ф. Рей полагает, что в наличии у Александра были 2 тыс. гипаспистов, 6 тыс. фалангитов, около полутора тысяч всадников, 3—4 тыс. наемных гоплитов и 4 тыс. легковооруженных пехотинцев37. Эти цифры следует оценивать как более близкие к истине, однако гораздо убедительнее выводы Дж. Эшли, согласно которым Александр взял с собой лишь упомянутые Аррианом при описании военных событий кампании подразделения. Автор предполагает, что корпус Александра был укомплектован верхнемакедонскими таксисами фаланги, легковооруженными пехотинцами, а также кавалерийскими илами из Верхней Македонии, Амфиполя и Ботгиеи и насчитывал в совокупности всего около 15 тыс. воинов преимущественно македонского происхождения. Отмечается, что отправившиеся с царем подразделения лучше других были приспособлены для сражений на пересеченной местности, а успех в предстоящей кампании зависел в большой степени от мобильности и индивидуального мастерства воинов38.
      Ограниченность привлеченных сил не может являться доказательством того, что поход являлся «короткой профилактической войной», масштаб которой был преувеличен Птолемеем, основным источником Арриана, как это указывается в научной литературе39. Сравнительно небольшой размер отправившегося с Александром корпуса свидетельствует, прежде всего, о непростом характере сложившейся стратегической обстановки, вынудившей нового македонского царя разделить свою армию. В то же время, размер войска, задействованного Александром во фракийском походе, вынуждает критично отнестись и к диаметрально противоположным оценкам, согласно которым новый македонский царь осуществлял «кампанию завоевания и покорения», отличную по своему характеру от военных экспедиций Филиппа II в тот же регион40. Александр, судя по всему, намеревался посредством демонстрации своей военной мощи пресечь выход из македонской сферы влияния сообществ, попавших в зависимость при его отце, а также силой распространить подобный формат взаимоотношений на еще неподвластные агрессивно настроенные племена региона, что, учитывая сложную стратегическую обстановку, являлось делом чрезвычайно важным и непростым.
      Имеющиеся данные позволяют полагать, что на начальной стадии развернувшейся военной кампании Александр, оставив Коррага для защиты западной границы от иллирийцев, прошел через Нижнюю Македонию к Амфиполю. Согласно Арриану, этот город стал отправной точкой похода на фракийцев. Указано, что армия выдвинулась в начале весны41, направившись из Амфиполя в земли так называемых «независимых фракийцев». Войска проследовали справа от города Филиппы и горы Орбел, затем пересекли реку Несс и на десятый день достигли горы Гем (Агг. Anab., I, 1, 4—5). Здесь мы сталкиваемся с одной из проблем, существенно осложняющих изучение Балканской кампании Александра. Речь идет о невозможности однозначного сопоставления указанных в источниках географических объектов с современными. В частности, несмотря на то, что Арриан оставил, казалось бы, вполне подробное описание маршрута Александра, его рассказ оставляет много неясностей, и потому единого мнения у исследователей о пути македонской армии нет42. Арриан упоминает, что в районе горы Гем произошло соприкосновение Александра с противником, занявшим вершину и перекрывшим ущелье, через которое шла дорога (Anab., I, 1, 6). Ввиду наличия различных трактовок географической информации Арриана, упоминаемый горный проход локализуется исследователями в районе либо Троянского43, либо Шипкинского44 перевалов. Из сообщения античного автора следует, что Александр, несмотря на попытки противника использовать пускавшиеся с высоты телеги для рассеивания македонского строя, опрокинул фракийцев решительной атакой фаланги, поддержанной с флангов гипаспистами, агрианами и лучниками. Было уничтожено около полутора тысяч варваров, при этом македонянам, несмотря на бегство большей части фракийского войска, удалось захватить сопровождавших его женщин и детей, а также обоз (Ait. Anab., I, 1, 7—13)45. Одержав первую в Балканской кампании победу, Александр, как сообщает Арриан, отправил захваченную добычу в «приморские города» (Anab., I, 2, 1). Цель подобного решения вполне ясна — молодой царь стремился избавиться от всего, что могло отягощать армию, снижая скорость ее передвижения. Перевалив через Гем, Александр, судя по указаниям все того же источника, вторгся в земли трибаллов и подошел к берегам реки Лигин, лежавшей в трех дня пути от Истра, если двигаться через Гем (Anab., I, 2, 1). Упомянутую Аррианом реку исследователи сопоставляют либо с Янтрой46, либо с Росицей, ее притоком47.
      Согласно «Анабасису Александра», правитель трибаллов Сирм, зная о приближении Александра, заранее отправил женщин и детей на остров Певка, располагавшийся на Истре (Дунае). Там же нашли убежище фракийцы, бывшие соседями трибаллов, а также сам Сирм. Большая часть трибаллов отошла к берегам Лигина, уже покинутым македонянами (Агг. Anab., I, 2, 2—3). Видимо, подобным, образом они стремились занять позицию между армией завоевателей и стратегически важным горным проходом, чтобы прервать сообщение противника с Македонией48. Александр не оставил этот маневр без внимания. Узнав о случившемся, он повернул назад и застал трибаллов за разбивкой лагеря. Последние, застигнутые врасплох, построились в лесу, но были выманены оттуда легковооруженной пехотой Александра, после чего подверглись фронтальному удару фаланги и атакам со стороны македонской кавалерии на флагах. Трибаллы были обращены в бегство. Они потеряли в бою 3 тыс. воинов, однако македоняне из-за лесистой местности и наступившей ночи не смогли провести полноценное преследование (Агг. Anab., I, 2, 4—7). Успех данного военного предприятия, безусловно, был обеспечен своевременным получением информации о перемещениях трибаллов и тактическим дарованием Александра, сумевшего выманить противника из леса и подвергнуть его атаке с трех сторон. Немалую роль сыграл и общий стратегический расчет Александра, укомплектовавшего свой экспедиционный корпус подразделениями, способными совершать стремительные марши и эффективно сражаться на пересеченной местности.
      Сообщается, что спустя три дня после сражения при Лигине Александр вышел к Истру (Агг. Anab., I, 3, 1). Здесь его целью стал остров, служивший убежищем для части трибаллов. Локализация данного острова, названного Аррианом и Страбоном Певкой (Агг. Anab., I, 2, 3; Strab., VII, 301), имеет существенное значение для определения маршрута продвижения македонской армии, однако, как и в предыдущих случаях, сопоставление Певки с каким-либо из современных островов проблематично. Одни из ученых, отождествляя занятую трибаллами Певку с одноименным островом в «Священном устье» Дуная (Strab., VII, 305), помещают этот объект неподалеку от места впадения одного из рукавов Дуная в море49. Другая группа специалистов справедливо подчеркивает, что приближение Александра к побережью Черного моря плохо соотносится с остальной информацией о маршруте движения его армии, в связи с чем предполагается, что Певка Арриана находилась достаточно далеко от устья реки, и этот остров невозможно идентифицировать из-за изменения русла Дуная с течением времени50. Как бы то ни было, согласно имеющимся данным, македонский царь предпринял попытку посредством пришедших из Византия военных кораблей высадить на острове десант, что окончилось неудачей из-за активных оборонительных действий неприятеля и неблагоприятных условий местности (Агг. Anab., I, 3, 4; Strab., VII, 301).
      Вскоре Александр провел еще одну военную операцию на берегах Дуная. Как сообщает все тот же Арриан, македонский царь решил атаковать гетов, собравшихся в большом количестве на северном берегу Истра. Отмечается, что у гетов было 4 тыс. всадников и более 10 тыс. пехотинцев. Александр, собрав лодки-долбленки, изъятые у местного населения, а также используя набитые сеном кожаные чехлы для палаток, переправил ночью на северный берег полторы тысячи всадников и 4 тыс. пехотинцев. Утром Александр перешел в наступление. Геты, не выдержав и первого натиска, ушли в пустынные земли, взяв с собой сколько возможно женщин и детей, при этом бросили свой город, доставшийся со всем имуществом македонскому царю (Anab., I, 3, 5—4, 5). Сражение Александра с гетами, учитывая упоминание высоких хлебов, может быть отнесено к июню 335 г. до н.э.51 Географическая локализация событий более трудна, однако исследователи предприняли попытки сопоставить упомянутый Аррианом город с известными гетскими городищами северного Подунавья, первое из которых расположено в районе современного румынского города Зимнича52, а второе — в нйзовьях реки Арджеш53.
      Конечно, нет оснований считать, что Александр нанес гетам по-настоящему мощный удар54. Реальным итогом демонстрации силы нового македонского царя в Придунавье стало последовавшее прибытие послов от местных племен. Арриан упоминает, что явились посланники племен, живших возле Истра, в том числе и послы Сирма, царя трибаллов. Автор приводит также анекдотичный рассказ о встрече Александра с послами кельтов (Anab., I, 4, 6—8)55. В военной кампании возникла пауза, которая объясняется тем, что Александр в течение нескольких недель определял характер взаимоотношений с населением региона, возобновлял или изменял действия союзных договоров с фракийцами, жившими у дельты Дуная, трибаллами и местными греками, определял характер возможных совместных оборонительных мероприятий против гетов и скифов56. Отметим, что неудачно завершившаяся попытка захватить Певку никак не сказалась на общем ходе кампании — Сирм в итоге вынужден был признать гегемонию Александра.
      Далее македонский царь, как сообщается, пошел в земли агриан и пеонов (Агг. Anab., I, 5, 1). Предположительно, агриане населяли верховья Стримона в районе современной Софии57. Каким именно маршрутом двигался Александр от Дуная к агрианам неизвестно, в связи с чем представленные в историографии версии58 следует оценивать как в равной степени убедительные. Арриан пишет, что в период продвижения Александра к землям агриан и пеонов он получил известие о восстании Клита, сына Бардила, поддержанном царем тавлантиев Главкией, а также о желании племени автариатов напасть на македонского царя в момент его продвижения. Указывается, что сложившаяся обстановка вынудила Александра повернуть назад (Anab., I, 5, 1). Высказано предположение, что выступление этих иллирийских племен было неожиданностью для Александра, планировавшего через территории агриан и пеонов возвратиться в Македонию59. Сложно согласиться с данным утверждением, так как прямые указания Арриана о желании замирить иллирийцев до отбытия в Азию (Anab., I, 1, 4), а также сведения о заблаговременном размещении корпуса Коррага у македоно-иллирийской границы позволяют говорить об изначальном намерении Александра предпринять активные действия в отношении западных соседей.
      Тем не менее, ситуация, в которой оказался македонский царь, была весьма непростой. Он должен был противостоять мощной иллирийской коалиции, которую образовали Клит, правивший жившими на территории современного Косово дарданами, и Главкия, возглавлявший тавлантиев — группу племен, населявшую земли в районе нынешней Тираны60. Неизвестно, находились ли с ними в сговоре автариаты. В любом случае это племя, населявшее, как предполагается, земли на севере современной Албании61, заняло явно враждебную позицию. Автариаты во времена Страбона были известны как самое большое и самое храброе из иллирийских племен (VII, 317— 318). Аппиан их называет сильнейшими на суше из иллирийцев (Illyr., 3). Арриан дает диаметрально противоположную характеристику автариатов, упоминая, что царь агриан Лангар, встретившийся с Александром на пути к своим землям, назвал автариатов самым мирным из местных племен, которое можно не брать в расчет (Anab., I, 5, 2—3). При этом мало вероятно, что до встречи с Лангаром молодой царь ничего не знал об автариатах. Александр должен был располагать некоторыми данными о землях македоно-иллирийского пограничья, так как в ранней юности сопровождал Филиппа в его иллирийских походах, а в период размолвки с отцом некоторое время провел в самой Иллирии62. Видимо, Александр обладал общими сведениями об автариатах, не вполне актуальными на тот момент времени, благодаря чему отнесся к замыслам представителей этого племени весьма серьезно. Как бы то ни было, опасения молодого полководца, видимо, нельзя считать беспочвенными: вражеское нападение на растянутую на горных дорогах армию могло привести к тяжелым последствиям.
      Выход из сложившейся ситуации был найден благодаря помощи со стороны агриан и решительным действиям самого молодого македонского царя. Арриан упоминает, что Александр, встретившись с Лангаром, с которым его связывали дружеские отношения еще со времени правления Филиппа, получил от царя агриан заверения в том, что автариаты не представляют большой опасности. В дальнейшем Лангар по просьбе македонского царя совершил опустошительный поход в земли этого племени, вынудив тем самым автариатов отказаться от воинственных планов (Anab., I, 5, 2—4)63.
      Судя по отрывочным данным, в тот же период времени Александр выделил из армии часть сил для самостоятельного выполнения некоего задания. Об этом сообщает второй фрагмент уже упомянутого выше неизвестного раннеэллинистического исторического сочинения. В этом тексте указано, что в период пребывания царя в землях агриан он отправил оттуда Филоту, сына Пармениона, с войском64. Характер сложившейся на тот момент обстановки заставляет признать обоснованным предположение Хэммонда, в соответствии с которым Филота был послан к иллирийской границе, в то время как сам Александр решал ряд важных вопросов взаимодействия с Лангаром65. Видимо, Филоте было поручено выяснить обстановку на предполагаемом пути следования войск и начать противодействие иллирийцам. Действия корпуса Филоты в совокупности с ликвидацией угрозы, исходившей от автариатов, позволили Александру взять ситуацию под контроль и продолжить продвижение на юго-запад.
      Согласно Арриану, после встречи с Лангаром Александр напра­вился к реке Эригон и городу Пелиону, самому укрепленному в стране и занятому в тот момент Клитом (Anab., I, 5, 5). Упомянутый автором Пелион может быть идентифицирован как македонская пограничная крепость, занимавшая стратегически важную позицию между Иллирией и Македонией где-то в районе современной Корчи66. Таким образом, Клит, сын побежденного Филиппом Бардила, перешел к активным действиям в землях к югу от Охридского озера, ранее находившихся под иллирийским контролем67. Возможность попытки дарданов взять реванш в этом ключевом регионе Александр, видимо, предвидел в начале анти македонского выступления варварских племен, в связи с чем и разместил часть войск под командованием Коррага в Верхней Македонии у иллирийской границы. Последнее обстоятельство позволяет объяснить, почему Клит ограничился занятием пограничного Пелиона и не осуществил вторжение в Верхнюю Македонию. Тем не менее, сохранение важной крепости за иллирийцами создавало угрозу осуществления ими набегов на северо-западные районы Македонии в будущем68.
      Александр не мог допустить возникновения данной ситуации. Среди исследователей нет единого мнения о маршруте, которым двигался македонский царь из земель агриан к Пелиону69. В любом случае, путь Александра должен был проходить через области Верхней Македонии, где, очевидно, он смог увеличить численность своего войска70. Наиболее вероятным источником подкреплений следует считать корпус Коррага. Не останавливаясь подробно на военных действиях под Пелионом, весьма подробно описанных Аррианом71 и неоднократно рассматривавшихся исследователями72, отметим, что проходили они в крайне тяжелых условиях. Угроза гибели армии и царя была настолько серьезной, что послужила основой для распространения в Греции слухов о смерти Александра, ставших поводом для волнений73. Благодаря превосходству македонян в военной подготовке и дисциплине, удачным и нестандартным тактическим решениям Александра, включавшим как смелое маневрирование, так и внезапную ночную атаку на неохраняемый лагерь противника, дарданы Клита и тавлантии Главкии были разбиты и отброшены от границ Македонии. Довершило разгром иллирийцев под Пелионом их долгое преследование. Согласно Арриану, македоняне гнали врага вплоть до гор в стране тавлантиев (Anab., I, 6, 11). Расстояние от них до Пелиона, по современным подсчетам, составляло около 100 км74.
      После решения иллирийского вопроса македонский царь стремительно двинулся к Фивам, восставшим против македонской гегемонии. Арриан подробно описывает маршрут и скорость движения македонской армии, указывая, что, проследовав через Эордею и Элимиотиду, Александр перешел через горы Стимфеи и Паравии и на седьмой день прибыл в фессалийскую Пелину. Выступив оттуда, он на шестой день вторгся в Беотию (Anab., I, 7, 5). Таким образом, всего за тринадцать дней было пройдено около 400 км75. Марш оказался настолько стремительным, что, как пишет Арриан, фиванцы узнали о проходе Александра через Фермопилы, когда он с войском был уже в Онхесте (Anab., I, 7, 5). Здесь сказались тренировки времен Филиппа II, в ходе которых личный состав македонской армии обучался проходить значительное расстояние без использования в обозе большого количества повозок (Front. Strat., IV, 1, 6; Polyaen., IV, 2, 10)76. Быстрому продвижению армии должно было отчасти способствовать и то, что местность, через которую проходил маршрут, позволяла обеспечить армию продовольствием (в виде продуктов животноводства) и вьючным скотом77. Согласно Диодору, Александр подошел к Фивам с армией, насчитывавшей более 30 тыс. пехотинцев и не менее 3 тыс. конницы. Указывается, что это были воины, ходившие в походы вместе с Филиппом (XVII, 9, 3). Иными словами, македонский царь привел к Фивам практически всю полевую армию своего отца78. С учетом этих данных неслучайным представляется замечание Арриана, что Александр в Онхесте был «со всем войском» (Anab., I, 7, 5), как и упоминание Диодором прибытия македонского царя из Фракии «со всеми силами» (XVII, 9, 1). Возможно, Александр сумел по пути в Фивы собрать воедино все свое войско, чтобы использовать его мощь для захвата одного из сильнейших полисов Греции. В качестве косвенного подтверждения этого вывода могут быть использованы данные Полиэна, называющего Антипатра одним из участников осады Фив (IV, 3, 12), хотя его сведения, как и другие доводы в пользу личного присутствия этого старого соратника Филиппа, вызывают некоторые сомнения79. Антипатр вполне мог ограничиться отправкой подкреплений царю, оставшись руководить делами в Македонии. Объединение армии должно было произойти еще в период продвижения царя по землям Верхней Македонии, причем необходимо заметить, что темп продвижения Александра к Фивам оставался чрезвычайно высоким. Это могло быть обеспечено благодаря выдвижению сил Антипатра навстречу царю, через гонцов отдавшему соответствующее распоряжение. Объединенное македонское войско, как известно, сумело захватить и разрушить Фивы, что привело к существенному укреплению власти Александра над устрашенной Грецией80. Ключевую роль в этом сыграло невероятно быстрое появление македонской армии под Фивами, позволившее изолировать фиванцев и подавить антимакедонское выступление греков в зародыше81.
      Подводя итог рассмотрению весенне-летней кампании 335 г. до н.э., проведенной Александром против фракийцев и иллирийцев, не согласимся с ее излишне критичной оценкой, озвученной Э. Ф. Блоедовым82. Напротив, Балканская кампания должна быть оценена как успешная по любым критериям83. Во Фракии новый царь Македонии сумел возобновить прежние зависимые отношения с одними племенами и распространить македонскую гегемонию на сообщества, до того сохранявшие самостоятельность. Особенно удачным было решение иллирийской проблемы, стоявшей перед Филиппом II в течение большей части его правления: как отмечено исследователями, прямым следствием победы Александра под Пелионом стала спокойная обстановка на иллйрийской границе в течение всего периода правления великого завоевателя84. Без сколь-нибудь существенных потерь Александр одержал верх над противниками, которых ни в коей мере нельзя назвать слабыми, чем раскрыл свое высокое полководческое дарование85.
      Молодой македонский царь блестяще справился с первым серьезным испытанием в своей самостоятельной полководческой карьере. Важно, что совершено это было без помощи со стороны лучших военачальников Филиппа, задействованных в тот промежуток времени на других направлениях. Конечно, получить исчерпывающее представление о стратегии Александра в Балканской кампании 335 г. до н.э. нельзя из-за ограниченности Источниковой базы и невозможности однозначного сопоставления указанных в античной письменной традиции топонимов с современными географическими объектами. Тем не менее, комплекс имеющихся данных позволяет охарактеризовать стратегию кампании как смелую и, вместе с тем, хорошо продуманную. Она подразумевала разделение армии на три автономных части, перед каждой из Которых стояла особая задача. Первую часть войска, размещенную в Македонии, возглавил Антипатр, в чью зону ответственности входила также Греция. Корраг во главе крупных сил расположился в районе македоно-иллирийской границы для защиты Верхней Македонии от возможного вторжения. Сам Александр с отборными и наиболее подвижными подразделениями совершил поход против восставших фракийцев и иллирийцев, пройдя по высокой неправильной параболе от северо-восточной границы Македонии до ее западных рубежей. Сильной стороной выбранной молодым царем стратегии было то, что она предусматривала как разделение армии, так и осуществление «выхода» из этой комбинации посредством последовательного объединения частей войска для разгрома иллирийцев и совместного молниеносного броска на Фивы. Александр продемонстрировал, что является достойным наследником своего отца, способным сохранить его завоевания в Европе и приступить к реализации неосуществленных планов Филиппа, связанных с захватом владений империи Ахеменидов.
      Примечания
      Работа подготовлена в рамках Государственного задания №33.6496.2017/БЧ.
      1. Аппиан, находя много общего между Цезарем и Александром, пишет об их сопоставлении как о распространенном и оправданном явлении (В.С., II, 149). Плутарх, как известно, в своих «Сравнительных жизнеописаниях» поместил биографии этих военачальников в паре.
      2. ROBERTS A. Napoleon the Great. London. 2014, p. 12.
      3. JOHNSTON R.M. The Corsican: A Diary of Napoleon’s Life in His Own Words. N.Y. 1910, p. 498.
      4. BILLOWS R. Polybius and Alexander Historiography. In: Alexander the Great in Fact and Fiction. Oxford. 2000, p. 295.
      5. БЕЛОХ Ю. Греческая история T. 2. M. 2009, с. 432—433.
      6. См.: GABRIEL R.A. The Madness of Alexander the Great: And the Myth of Military Genius. Barnsley. 2015.
      7. УОРТИНГТОН Й. Филипп Македонский. СПб.-М. 2014, с. 242; ВЕРШИНИН Л.Р. К вопросу об обстоятельствах заговора против Филиппа II Македонского. — Вестник древней истории. 1990, № 1, с. 139.
      8. БОРЗА Ю.Н. История античной Македонии (до Александра Великого). СПб. 2013, с. 293; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s History of Alexander. Oxford. 1980, vol. p. 45—46; HAMMOND N.G.L. ТЪе Genius of Alexander the Great. London. 1998, p. 25; DEMANDT A. Alexander der Grosse. Leben und Legende. München. 2013, S. 76.
      9. BOSWORTH A.B. Op. cit., p. 51; PAPAZOGLOU F. The Central Balkan Tribes in Pre- Roman Times: Triballi, Autariatae, Dardanians, Scordisci and Moesians. Amsterdam. 1978, p. 25.
      10. HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria. — The Journal of Hellenic Studies. 1974, vol. 94, p. 77.
      11. Район их традиционного расселения располагался к западу от Искара, однако к указанному времени трибаллы, возможно, сместились на восток, к Добрудже. См.: DELEV Р. Thrace from the Assassination of Kotys I to Koroupedion. — A Companion to Ancient Thrace. Oxford. 2015, p. 51.
      12.     ДЕЛЕВ П. Тракия под македонска власт. — Jubilaeus I: Юбелеен сборник в памет на акад. Димитьр Дечев. София. 1998, с. 39.
      13. См.: GREENWALT W.S. Macedonia, Illyria and Epirus. In: A Companion to Ancient Macedonia. Oxford. 2010, p. 292; LANE FOX R. Philip’s and Alexander’s Macedon. In: Brill’s Companion to Ancient Macedon: Studies in the Archaeology and History of Macedon, 650 BC - 300 AD. Leiden. 2011, p. 369-370.
      14. GREENWALT W.S. Op. cit., p. 294.
      15. ШОФМАН A.C. История античной Македонии. Казань. 1960, ч. I, с. 117.
      16. УОРТИНГТОН Й. Ук. соч., с. 31.
      17. GREENWALT W.S. Op. cit., p. 280.
      18. HAMMOND N.G.L. Illyrians and North-west Greeks. In: The Cambridge Ancient History. Vol VI. Cambridge. 1994, p. 428-429; GREENWALT W.S. Op. cit., p. 284.
      19. БОРЗА Ю.Н. Ук. соч., с. 272; WILKES J.J. The Illyrians. Oxford. 1992, p. 120.
      20. БОРЗА Ю.Н. Ук. соч., с. 273; ERRINGTON R.M. A History of Macedonia. Oxford. 1990, p. 42; WILKES J.J. Op. cit., p. 120-121; BILLOWS R.A. Kings and Colonists: Aspects of Macedonian Imperialism. Leiden. 1995, p. 4.
      21. УОРТИНГТОН Й. Ук. соч., с. 175.
      22. ДЕЛЕВ П. Op. cit., с. 40—42; ПОПОВ Д. Древна Тракия. История и култура. София. 2009, с. 115.
      23. ХАММОНД Н. История Древней Греции. М. 2008, с. 564—565.
      24. LONSDALE D.J. Alexander the Great: Lessons in strategy. L.-N.Y. 2007, p. 111—112.
      25. FARAGUNA M. Alexander and the Greeks. In.: Brill’s companion to Alexander the Great. Leiden-Boston. 2003, p. 102—103.
      26. ASHLEY J.R. The Macedonian Empire: The Era of Warfare under Philip II and Alexander the Great, 359 - 323 BC. Jefferson. 1998, p. 167.
      27. GEHRKE H.-J. Alexander der Grosse. Miinchen. 1996, S. 30; DELEV P. Op. cit., p. 52.
      28. УОРТИНГТОН Й. Ук. соч., с. 241; ХОЛОД М.М. Начало великой войны: македонский экспедиционный корпус в Малой Азии (336—335 гг. до н.э.). — Сборник трудов участников конференции: «Война в зеркале историко-культурной традиции: от античности до Нового времени». СПб. 2012, с. 3.
      29. HECKEL W. The marshals of Alexander’s empire. L.-N.Y. 1992, p. 13.
      30. THOMAS C.G. Alexander the Great in his World. Oxford. 2007, p. 152—153.
      31. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. A History of Macedonia. Vol. III: 336-167 BC. Oxford. 1988, p. 32.
      32. Cm.: HAMMOND N.G.L. A Papyrus Commentary on Alexander’s Balkan Campaign. In: Greek, Roman and Byzantine Studies. 1987, vol. 28, p. 339—340.
      33. Ibid., p. 340-341.
      34. Ibid., p. 344—346; EJUSD. Sources for Alexander the Great. Cambridge. 1993, p. 201-202.
      35. Cm.: BOSWORTH A.B. Introduction. In: Alexander the Great in Fact and Fiction. Oxford. 2000, p. 3, anm. 4; BAYNHAM E. The Ancient Evidence for Alexander the Great. In: Brill’s companion to Alexander the Great. Leiden-Boston. 2003, p. 17, anm. 6; cp.: ИЛИЕВ Й. Родопите и тракийският поход на Александър III Велики от 335 г. пр. ХР. In: Личността в историата. Сборик с доклади и съобщения от Националната научна конференция на 200 г. от рождението на Александър Екзарх, Захарий Княжески и Атанас Иванов. Стара Загора. 2011, с. 279—281.
      36. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., р. 32.
      37. RAY F.E. Greek and Macedonian Land Battles of the 4th Century BC. Jefferson. 2012, p. 139.
      38. ASHLEY J.R Op. cit., 167.
      39. NAWOTKA K. Alexander the Great. Cambridge. 2010, p. 96.
      40. ASHLEY J.R. Op. cit., 167.
      41. Видимо, в начале апреля. См.: HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 34.
      42. См.: ФОР П. Александр Македонский. M. 2011, с. 39; PAPAZOGLOU F. Op. cit., р. 29—30; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 54; HAMMOND N.G.L. Some Passages in Arrian Concerning Alexander. — The Classical Quarterly. 1980, vol. 30/2, p. 455-456; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 167; NAWOTKA K. Op. cit., p. 96; WORTHINGTON I. By the Spear: Philip II, Alexander the Great, and the Rise and Fall of the Macedonian Empire. Oxford. 2014, p. 128; ИЛИЕВ Й. Op. cit., с. 279.
      43. ФОР П. Ук. соч., с. 39; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 54; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 168; O’BRIEN J. Alexander the Great: The Invisible Enemy. L.-N.Y. 1994, p. 48;
      44. ГРИН П. Александр Македонский. Царь четырех сторон света. М. 2005, с. 86; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 34; BURN A.R. The Generalship of Alexander. In: Greece and Rome. 1965, vol. 12/2, p. 146; RAY F.E. Op. cit., p. 139; WORTHINGTON I. Op. cit., p. 128; DEMANDT A. Op. cit., S. 97.
      45. Возможные реконструкции хода этого сражения см.: BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 56-57; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 35; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 168-169; RAY F.E. Op. cit., p. 139-140; HOWE T. Arrian and “Roman” Military Tactics. Alexander’s campaign against the Autonomous Tracians. In: Greece, Macedon and Persia: Studies in Social, Political and Military History in Honour of Waldemar Heckel. Oxford. 2014, p. 87—93.
      46. ДРОЙЗЕН И. История эллинизма. T. 1. Ростов-на-Дону. 1995, с. 101; ГРИН П. Ук. соч., с. 87; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 56; PAPAZOGLOU F. Op. cit., p. 30-31.
      47. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 35; NAWOTKA K. Op. cit., p. 96.
      48. ASHLEY J.R. Op. cit., p. 169.
      49. АГБУНОВ M.B. Античная лоция Черного моря. М. 1987, с. 146; ЯЙЛЕНКО В.П. Очерки этнической и политической истории Скифии в V—III вв. до н.э. — Античный мир и варвары на юге России и Украины: Ольвия. Скифия. Боспор. Запорожье. 2007, с. 82.
      50. BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 57; PAPAZOGLOU F. Op. cit., p. 32.
      51. HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria, p. 80.
      52. GRUMEZA I. Dacia. Land of Transylvania, Cornerstone of Ancient Eastern Europe. Lanham-Plymouth. 2009, p. 27.
      53. НИКУЛИЦЭ И.Т. Геты IV—III вв. до н.э. в Днестровско-Карпатских землях. Кишинёв. 1977, с. 125.
      54. ПОПОВ Д. Ук. соч., с. 116.
      55. Видимо, информация об этом восходит к Птолемею. Cp.: Strab., VII, 302. Об этом см. также: BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 51; cp.: HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria, p. 77.
      56. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 38; О специфике установленного Александром в регионе режима также см.: БЛАВАТСКАЯ Т.В. Западнопонтийские города в VII—I веках до н.э. М. 1952, с. 89—90; DELEV Р. Op. cit., р. 52.
      57. ДРОЙЗЕН И. Ук. соч., с. 104; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 65; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 39-40; О районе расселения агриан подробнее см.: ДЕЛЕВ П. По някои проблеми от историята на агрианите. — Известия на Исторически музей Кюстендил. Т. VII. Кюстендил. 1997, с. 9-11.
      58. ФУЛЛЕР ДЖ. Военное искусство Александра Македонского. М. 2003, с. 249; ФОР П. Ук. соч., с. 39; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., р. 65-68; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 40; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171.
      59. ГАФУРОВ Б.Г., ЦИБУКИДИС Д.И. Александр Македонский и Восток. М. 1980, с. 83; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171; NAWOTKA K. Op. cit., p. 98.
      60. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 40.
      61. HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria, p. 78.
      62. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 41.
      63. Предположение о том, что вместе с Лангаром в этом походе участвовал Александр (см.: ГАФУРОВ Б.Г., ЦИБУКИДИС Д.И. Ук. соч., с. 83) следует признать слабо обоснованным.
      64. Цит. по: HAMMOND N.G.L. A Papyrus Commentary on Alexander’s Balkan Campaign, p. 340.
      65. Ibid., p. 342-343.
      66. ФОР П. Ук. соч., с. 39; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 41; WILKES J.J. Op. cit., p. 123.
      67. WILKES J.J. Op. cit., p. 124.
      68. ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171.
      69. Cm.: BOSWORTH A.B. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 68; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 40-41.
      70. HAMMOND N.G.L. Alexander the Great: King, Commander and Statesman. London. 1981, p. 49; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171.
      71. Cm.: Arr. Anab., I, 5, 5—6, 11.
      72. ДРОЙЗЕН И. Ук. соч., с. 105-108; ФУЛЛЕР ДЖ. Ук. соч., с. 249-252; ГРИН П. Ук. соч., с. 88—91; HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria, p. 79—85; BOSWORTH A.B. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 71—73; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171-173; RAY F.E. Op. cit., p. 141-142.
      73. Cm.: Arr. Anab., I, 7, 2; Согласно Юстину, Демосфен утверждал, что Александр и вся его армия погибли в бою против трибаллов, и даже представил свидетеля, якобы раненного в фатальном для македонского царя сражении (XI, 2, 8—10).
      74. HAMMOND N.G.L. The Genius of Alexander the Great, p. 39.
      75. KEEGAN J. The Mask of Command. N.Y. 1987, p. 72; HAMMOND N.G.L. The Genius of Alexander the Great, p. 44; WORTHINGTON I. Demosthenes’ (in)activity during the reign of Alexander the Great. In: Demosthenes: statesman and orator. L.-N.Y. 2000, p. 92.
      76. Это было нацелено, прежде всего, на обеспечение высокой мобильности войск в условиях горной местности. См.: ENGELS D.W. Alexander the Great and the Logistics of the Macedonian Army. Berkeley-Los Angeles. 1978, p. 22—23.
      77. HAMMOND N.G.L. The Genius of Alexander the Great, p. 44.
      78. Согласно тому же Диодору, в битве при Херонее войско Филиппа состояло из более 30 тыс. пехотинцев и не менее 2 тыс. всадников (XVI, 85, 5).
      79. HECKEL W. Op. cit., р. 32.
      80. Подробнее см.: КУТЕРГИН В.Ф. Беотийский союз в 379—335 гг. до н.э.: Исторический очерк. Саранск. 1991, с. 164.
      81. GEHRKE H.-J. Op. cit., S. 31.
      82. BLOEDOW E.F. The Balkan Campaign of Alexander the Great in 335 BC. In: The Thracian World at Crossroads of Civilization. Bucharest. 1996, p. 166.
      83. ASHLEY J.R. Op. cit., p. 174.
      84. HAMILTON J.R. Alexander’s Early Life. In: Greece and Rome. Second Series. 1965, 12/2, p. 123; GREENWALT W.S. Op. cit., p. 295.
      85. HAMMOND N.G.L. The Genius of Alexander the Great, p. 39.
    • Таис Афинская
      By Saygo
      Свенцицкая И. С. Таис Афинская // Вопросы истории. - 1987. - № 3. - С. 90-95.
    • Свенцицкая И. С. Таис Афинская
      By Saygo
      Свенцицкая И. С. Таис Афинская // Вопросы истории. - 1987. - № 3. - С. 90-95.
      В конце 331 г. до н. э. войска Александра Македонского вступили в Персеиду, центр державы Ахеменидов. Египет, Передняя Азия, Иранское и Армянское нагорья, Средняя Азия, вплоть до Инда, входили тогда в персидскую державу. И вот теперь она разваливалась под ударами греко-македонского войска. Александр выступал не только как царь Македонии, но и как глава союза эллинских городов. Официально провозглашалось, что он возглавлял "поход отмщения": за 150 лет до его похода полчища персидского царя вторглись в Грецию; были взяты и разграблены Афины, один из самых знаменитых городов Эллады. Отношения греческих городов-государств с Персией на протяжении V - первой половины IV в. до н. э. были различными: некоторые из них даже пользовались персидской помощью в борьбе с соседями. Но при подготовке похода на Персию снова ожили воспоминания о сожженных афинских храмах. Лозунг отмщения особенно был популярен среди греческих участников похода Александра.
      С 334 и по конец 331 г. армия македонского царя прошла Малую Азию, Сирию и Финикию, Междуречье; в трех больших битвах - при р. Гранике, Иссе и Гавгамелах Александр разгромил армию персидского царя Дария III, который, спасая свою жизнь, бежал в подвластные ему далекие восточные области (сатрапии). Вавилон и Сузы, две столицы персидских царей, сдались македонянам без боя. Отношение Александра к захваченным городам было неодинаковым: во многие греческие города Малой Азии он вступал как освободитель; но финикийский Тир, оказавший македонской армии упорное сопротивление, царь разрушил и жителей его продал в рабство. А в Вавилоне он приказал восстановить разрушенный персами храм главного вавилонского божества Бэла-Мардука.
      Население волновало, как поступит Александр с городами Персиды, и прежде всего с Персеполем - политическим и религиозным центром, особо почитаемым персами. И его также сдали Александру без боя. Хранитель царской сокровищницы Персеполя предупредил македонского владыку, чтобы тот поспешил к городу, если хочет получить казну неразграбленной. В Персеполе хранились несметные сокровища. По словам Страбона, этот город после Суз - самый благоустроенный и большой, главной достопримечательностью которого бы некогда дворец1. Строительство Персеполя начал около 520 г. до н. э. персидский царь Дарий I Ахеменид. Город был расположен недалеко от древнейшей столицы персов Пасаргады, возведенной основателем персидской державы Киром. После смерти Кира работы в его городе (там находилась и гробница Кира) были приостановлены. Дарий I вскоре после прихода к власти решил возвести себе новую столицу. Заканчивалось строительство Персеполя уже при преемниках Дария Ксерксе и Артаксерксе I.
      Персепольские строения представляли собой ансамбль дворцов и храмов2. Эти сооружения располагались на высокой искусственной террасе; в зданиях сочетались глинобитные стены и белый камень, из которого были сделаны ступени и парапет лестниц, наличники окон и дверей, колонны. Огромное впечатление, должно быть, производил дворец приемов: квадратный многоколонный зал, который, по подсчетам археологов, мог вместить до 10 тыс. человек. Чтобы попасть во дворец, нужно было подняться по лестнице и пройти через храм, перед входом в который - он назывался "Врата всех стран" - стояли крылатые быки. Лестница, ведущая в зал, украшена рельефами, изображавшими шествие воинов и данников - представителей покоренных персами народов, несущих дары своему владыке. От монотонного, ритмичного изображения фигур шествие казалось бесконечным, как бесконечны воины царя, похожие друг на друга, его слуги и подчиненные ему народы. "Рельефы нужно смотреть внимательно и медленно, и тогда само собой возникает впечатление, что армия царя не имеет числа, что царю подвластен весь мир, что сам он подобен богу и борется с чудищами зла, как борется с ними сам бог добра и света"3.
      Назначение персепольского дворцового комплекса не вполне ясно. Он не выглядит как царская резиденция. Многие ученые полагают, что Персеполь был предназначен для ритуальных целей: там в день весеннего равноденствия справлялся главный религиозный праздник персов - Новый год. В эти дни сюда прибывали царь со свитой и представители покоренных сатрапий, подносивших царю подарки4. Священный характер Персеполя подчеркивался тем, что невдалеке от него находилось место захоронения персидских царей, начиная с Дария I.
      Персеполь строили, а затем поддерживали в должном состоянии множество ремесленников: военнопленные и мастера, переселенные из покоренных областей; эти люди назывались "курташ". Среди них были сирийцы, египтяне, греки из Малой Азии. Кроме ремесленников, в городе жил многочисленный аппарат надзора. Греческий писатель Диодор и римский биограф Александра Курций Руф5 рассказывают историю о том, как по дороге в Персеполь Александр встретил толпу искалеченных люден: у одних были отрублены ступни, у других - уши и носы, у третьих - кисть левой руки. То были греческие ремесленники, которых персы специально искалечили таким образом, чтобы те могли работать, но не пытались убежать. Александр приказал дать этим людям денег, продовольствия и разрешил устроить свое особое поселение. Насколько достоверна эта история, сказать трудно.
      Александр, но словам Диодора, хотел полностью разрушить Персеполь. Он отдал город на разграбление своим воинам. Полководец пробыл в нем четыре месяца: дал отдохнуть войску и подготовился к новому походу на восток. Незадолго до ухода из Персеполя (весна 330 г. до н. э.) Александр устроил пир во дворце; как раз во время пира было подожжено и уничтожено это грандиозное сооружение.
      Плутарх так описывает события. "В общем веселье вместе ее" своими возлюбленными принимали участие и женщины. Среди них особенно выделялась Таида, родом из Аттики, подруга будущего царя Птолемея. То умно прославляя Александра, то подшучивая над ним, она, во власти хмеля, решилась произнести слова, вполне соответствующие нравам и обычаям ее родины, но слишком возвышенные для нее самой. Таида сказала, что в этот день, глумясь над надменными чертогами персидских царей, она чувствует себя вознагражденной за скитания по Азии. Но еще приятней было бы для нее теперь же с веселой гурьбой пирующих пойти и собственной рукой на глазах у царя поджечь дворец Ксеркса, предавшего Афины губительному огню,.. Слова эти были встречены гулом одобрения и громкими рукоплесканиями. Побуждаемый упорными настояниями друзей, Александр вскочил с места и с венком на голове и с факелом в руке пошел впереди всех. Последовавшие за ним шумной толпой окружили царский дворец, сюда же с великой радостью сбежались, неся в руках факелы, и другие македоняне, узнавшие о происшедшем. Они надеялись, что, раз Александр хочет поджечь и уничтожить царский дворец, значит, он помышляет о возвращении на родину и не намеревается жить среди варваров. Так рассказывают об этом некоторые, другие же утверждают, будто поджог дворца был обдуман заранее. Но все сходятся в одном: Александр вскоре одумался и приказал потушить огонь"6.

       
      Итак, главной виновницей пожара Плутарх называл афинскую гетеру Таис (ее имя иногда передается по-русски как Таида, от формы родительного падежа, или Фаида, на основе средневекового произношения). Похожая история содержится у Диодора7: согласно его рассказу, дворец был подожжен по предложению Таис как своего рода жертвоприношение богу Дионису; первым бросил факел Александр, Таис - вслед за ним. Таис же упоминает и Курций Руф8. Наконец, у позднего автора, Афинея, приводятся слова историка начала III в. до н. э. Клитарха о том, что причиной пожара были действия Таис9. Клитарх писал свой труд в Египте, где правил ставший царем полководец Александра Птолемей, чьей возлюбленной была Таис. Там могли еще быть в живых участники похода Александра и даже участники пира, с которыми Клитарх общался. Он должен был знать обстоятельства сожжения дворца. Но насколько этот акт был задуман заранее и какова была истинная роль Таис, все же не ясно, как видно из заключительных слов Плутарха.
      В научной литературе причины сожжения Персеполя вызвали острые споры. Английский историк У. Тарн считал историю с Таис вымышленной. Он называет пожар во дворце персидских царей своего рода политическим манифестом, обращенным к Азии10. П. Бриан также рассматривает этот акт как продуманный, но полагает, что направлен он был исключительно против враждебных Александру персов11. Противоположную позицию занимает М. Уилер, который принимает версию о пожаре дворца, вызванном экспансивным выступлением Таис. Уилер, полемизируя с Тарном, остроумно замечает: "Позволю себе высказать опасение, что сэр Уильям Тарн, уединившись в Шотландии XX века, не имел случая приобрести достаточный опыт военных экспедиций, совершаемых в возрасте 26 лет вдали от дома на пространствах огромного материка в IV столетии до н. э."12. Более осторожно к решению этого спора подходит Ф. Шахермайер: "Современные археологи обнаружили следы этого пожара. Вся дворцовая утварь была, однако, заранее убрана, и можно подозревать, что поджог был предварительно запланирован и лишь облечен в форму импровизированного буйства"13.
      Последняя точка зрения представляется нам наиболее близкой к истине. Неприязнь Александра к Персеполю - символу имперской власти персидских царей - не могла не быть широко известной. Но среди окружения македонского царя были и противники уничтожения дворца. Арриан, в частности, говорит, что Александр сжег Персеполь, чтобы отомстить за разгром Афин, вопреки уговорам одного из своих ближайших советников Пармениона. Пожилой Парменион убеждал царя, что нельзя уничтожать собственное достояние14. Другие видели в гибели Персеполя действительно знак окончания "похода отмщения". Судя по рассказу Плутарха, выступление Таис вызвало одобрение присутствовавших, которые упорно настаивали на поджоге. Не исключено, что споры о судьбе Персеполя велись задолго до пира, а слова Таис явились их завершением.
      Таким образом, поджог, действительно, был политическим актом, ознаменовавшим уничтожение Персидского царства (актом тем более важным, поскольку Дарий III был еще жив). Выступление же Таис было запланировано заранее. Едва ли на подобное действие ее натолкнул сам Александр: он всегда предпочитал действовать прямо. Более вероятно, что слова Таис были инспирированы Птолемеем и македонянами, выступавшими за уничтожение Персеполя. Версия о сожжении дворца, как заранее запланированном акте возмездия, восходит к Птолемею, который в конце жизни написал воспоминания о походе15. Птолемей был политиком и дипломатом: если он считал необходимым совершить такой акт, то вполне мог подготовить обстановку, в которой Александр дал бы волю своей антипатии к Персеполю и принял решение о сожжении. Антиперсидская позиция Птолемея во время азиатского похода соответствует тому, что мы знаем о его политике в качестве царя Египта: хотя Птолемей формально был провозглашен египетскими жрецами фараоном Египта, он предпочитал носить греческий титул, пользовался греческим языком, опирался прежде всего на греков и македонян, составлявших армию и управленческий аппарат. Местному населению, по-видимому, он не доверял.
      Во время пребывания македонской армии в Персеполе Птолемей, хотя и знал Александра с детства, не принадлежал еще к ближайшему окружению царя: он вошел в него только к концу 330 года16. Поэтому кажется вероятным, что он соответствующим образом настроил именно Таис, которая могла позволить себе больше него и рискнуть. О самой Таис известно мало. Но тот факт, что ее выступление вызвало бурное одобрение присутствовавших, показывает незаурядность этой женщины. Плутарх, склонный к морализированию, замечает, что речь, произнесенная Таис, была для нее самой слишком возвышенной. Он имел в виду ее положение гетеры. Словом "гетеры" обозначались, как правило, не имевшие законной семьи женщины, начиная с бедных обитательниц публичных домов (разновидности их существовали в городах Греции), находившихся во власти сводников, и кончая богатейшими куртизанками и даже просто женщинами, которые позволяли себе вести независимый образ жизни.
      Гетеризм - особое социальное явление античной жизни, связанное, с одной стороны, со строгими нормами семейного уклада для женщин, а с другой - с неизбежным распадом семейных связей в условиях социального и экономического расслоения, мобильности греческого населения и междоусобных конфликтов, характерных для Греции первой половины IV в. до н. э. Обычная женщина-гражданка находилась в классический период истории Греции целиком во власти отца, а потом мужа. Ее жизнь проходила в особой части дома - геникее; она не могла присутствовать на домашних пирах, редко выходила из дома. Смотреть комедии считалось для замужних женщин неприличным. Женщины не допускались в различные союзы, в том числе религиозные, в которые входили мужчины, чья жизнь по большей части проходила вне дома. Естественным дополнением жен-затворниц стали женщины, развлекавшие мужчин: это могли быть собственные рабыни-наложницы, флейтистки и танцовщицы, чье присутствие на пирах V - IV вв. до н. э. стало, обычаем для большинства зажиточных греков. Несправедливость такой ситуации осознавалась многими образованными людьми того времени. В трагедии Еврипида "Медея" в уста героини вложены горькие слова о положении жен, которых "нет несчастней".
      Уже в V в. до н. э. появлялись отдельные высокообразованные женщины, которые нарушали строгие обычаи затворничества. С конца V и в IV в., когда в Греции обострились кризисные явления, все больше людей переезжало с места на место в поисках лучшей доли, шло обнищание одних и обогащение других, когда многие мужчины подавались в наемники, а затем ушли в далекий поход вместе с Александром, число гетер возросло. Одни были вынуждены заниматься этим ремеслом, другие добровольно выбирали свободную жизнь, собирали в своем доме поэтов, скульпторов, философов, бросали вызов традиционной морали. Тогда начало меняться отношение к гетерам и на уровне массового сознания: если в комедиях Аристофана, который в значительной степени выражал традиционные полисные настроения, гетеры изображены с издевкой, то в комедиях Менандра, жившего в конце IV - начале III в. до н. э., гетерам высказывается сочувствие: у этого автора они благородны по своим душевным качествам (например, в комедии "Девушка с Андроса").
      Рост индивидуализма в условиях распада старых общественных связей, противопоставление личных интересов интересам государства приводили к тому, что и сами гетеры стремились выставить напоказ свою красоту, доходы, образованность. Имел хождение рассказ, согласно которому известная гетера Фрина, подруга скульптора Праксителя, предложила на свои средства восстановить разрушенный Александром город Фивы, но при условии, что ее имя будет написано на стенах. Насколько достоверен этот рассказ, оценить трудно. Вряд ли у Фрины было состояние, достаточное для восстановления города, но ее образ в этом повествовании характерен: в нем сочетаются независимость (ведь Фивы были разрушены после подавления антимакедонского восстания) и стремление выставить напоказ свои богатство, щедрость и тщеславие. В восприятии людей послеалександровского времени гетеры умели не только влюблять в себя мужчин, но и сами верно любить. Сохранились рассказы о трогательной любви между комедиографом Менандром и гетерой Гликерой17.
      Таис принадлежала к знаменитым в древнегреческой истории гетерам. В произведениях античных авторов сохранились остроты, приписываемые ей. Менандр написал даже комедию "Таис" (у Афинея приводится реплика из этой комедии)18. Существовала также комедия "Таис" принадлежавшая перу Гиппарха (тоже упомянутая у Афинея: в сохранившихся репликах обыгрываются названия и стоимость дорогих сосудов)19. Эти комедии до нас не дошли, но, судя по фрагментам, героиня их представала остроумной и образованной женщиной. Такой образ Таис прошел через столетия. Уже во II в. н. э. знаменитый сатирик Лукиан начал свое произведение "Диалоги гетер" разговором между Таис и Гликерой20.
      Таис была уроженкой Афин, по всей вероятности, полноправной гражданкой21 что и дало ей основание выступить с требованием отмщения за сожжение родного города. Можно думать, что она принадлежала к тем женщинам, которые добровольно выбрали себе судьбу. Ее умение говорить, смелость в отношении Александра, легенды о ее остроумии позволяют видеть в ней женщину, получившую хорошее образование, незаурядную и независимую, бросившую вызов традициям поведения. По-видимому, она была привязана к Птолемею, так как прошла с ним весь трудный военный путь до Персеполя. Как свидетельствовал Афиней, после смерти македонского царя в 323 г. до п. э. Птолемей женился на Таис. Это заключение, видимо, сделано самим Афинеем, поскольку он не дает ссылок ни на какого другого автора. Современные исследователи отвергают возможность официального брака Таис и Птолемея из-за отсутствия подтверждающих это сообщение источников. Македоняне, как и греки, придерживались моногамии, хотя Александр пытался нарушить этот обычай, устроив по окончании похода одновременную свадьбу своих македонских приближенных и воинов с персидскими женщинами в Сузах. В дальнейшем большинство подобных браков распалось. Моногамная семья была слишком привычной для греков и македонян. Известно также, что у Птолемея были три официальные жены: персиянка, на которой он женился по приказу Александра и с которой быстро расстался; Евридика, дочь Антипатра, который во время похода на восток был наместником Македонии; Береника, на которой Птолемей женился, став царем Египта после развода с Евредикой.
      Своего сына от Береники Птолемей назначил наследником престола. Вряд ли в таких условиях можно предположить хотя бы кратковременный, законный брак с Таис; но дружба их, вероятно, длилась весь поход и первые годы борьбы за власть между полководцами Александра. У Таис и Птолемея было трое детей - сыновья Лаг и Леонтиск, дочь Эйрене22. Обращает на себя внимание имя Лаг: мальчик был назван так в честь отца Птолемея. Династию, основанную Птолемеем I, иногда называют династией Лагидов. Именем деда обычно называли старших сыновей; значит, Лаг был первенцем Птолемея, официально им признанным. Характерно, что среди сыновей Птолемея от разных жен было два Птолемея, Мелеагр и Лисимах, но имя деда носил только сын Таис. Лаг родился во время восточного похода: в одной из надписей ок. 308 г. до н. э. из Южной Греции в числе победителей на местных состязаниях среди первых назван "Лаг, сын Птолемея, македонянин", одержавший победу в гонке колесниц, запряженных парою коней23. Вероятно, Лаг сопровождал отца: Птолемей в то время находился в Греции, где пытался приобрести себе опорные пункты в борьбе за власть с другими полководцами Александра. Характерно, что Птолемей держал старшего сына в своем окружении, хотя в 308 г. у него родился также Птолемей (будущий царь Египта Птолемей II). Этот факт показывает, что Таис и ее дети не принимали участия в крупной политической игре.
      Имя дочери Таис - Эйрене - означает по-гречески "мир", "тишина". Вряд ли при жизни Александра Птолемей позволил бы дать своей дочери такое имя: оно могло звучать вызовом завоевательным планам македонского царя. Видимо, Эйрене родилась после 323 г. до н. э., во время одной из коротких передышек в военной борьбе Птолемея с соперниками, и была названа в ознаменование какого-то очередного договора между боровшимися. Впоследствии Эйрене была выдана замуж за правителя г. Сол на Кипре Евноста. Кипр с 313 г. находился под своего рода протекторатом птолемеевского Египта: там жил стратег, посланный Птолемеем, а самоуправляющиеся города считались его союзниками. Законные же дочери Птолемея выдавались замуж за более крупных властителей эллинистического мира или за их сыновей24. Брак Эйрене показывает, что она, как и Лаг, находилась в окружении отца, но занимала в нем второстепенное положение по сравнению с другими дочерьми.
      Благополучная судьба детей Таис позволяет предположить (если только она не умерла молодой) ее обеспеченную жизнь в пожилом (по тогдашним понятиям) возрасте. Возможно, она вернулась в родной город, где афинские комедиографы посвятили ей свои комедии. Появление таких комедий доказывает, что Таис продолжала пользоваться известностью и гордилась этим: вряд ли Менандр вывел бы на сцену в качестве гетеры мать детей могущественного Птолемея, если бы это было неприятно ей или им.
      Таковы немногие реальные сведения об этой женщине, которые можно почерпнуть из источников. Теперь читатели, знакомые с историческим романом И. А. Ефремова "Таис Афинская", могут сами судить о том, насколько правдиво отражены некоторые перипетии античной жизни на страницах этого литературного произведения, автор которого, естественно, имел право и на художественный вымысел.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1 Strab. XV, 3, 6.
      2 Уильбер Д. Персеполь. М. 1977; Луконин В. Г. Искусство древнего Ирана М. 1977, с. 66сл.; Smidt E. Persepolis. Vol. I - III. Chicago. 1953 - 1969.
      3 Луконин В. Г. Ук. соч., с. 70.
      4 Там же, с. 67; Briant P. Rois, tributs et paysans. P. 1982, p. 385; М. А. Дандамаев считает возможным, что Дарий и Ксеркс жили в этом дворце осенью (см. его послесловие к кн.: Уильбер Д. Ук. соч., с. 95).
      5 Diod. XVII, (39, 1 - 9; Curt. Ruf, V, 5, 1 - 24.
      6 Plut Alex, XXXVIII.
      7 Diod., XVII, 72, 1 - 6.
      8 Curt. Ruf. V, 7, 3 - 7.
      9 A then. XIII. 576e.
      10 Tarn W. Alexander the Great. Vol. II. Cambridge. 1950, p. 324.
      11 Briant P. Op. cit., pp. 398 - 399.
      12 Уилер М. Пламя над Персеполем. М. 1972, с. 22.
      13 Шахермайер Ф. Александр Македонский. М. 1984, с. 175.
      14 Arrian. III, 18, 11 - 12.
      15 Шахермайер Ф. Ук. соч., с. 175.
      16 Подробнее см.: Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М, 1982, с. 29 - 58.
      17 Ярхо В. Н. У истоков европейской комедии. М. 1979, с. 57 сл., 81.
      18 Athen. XIII, 585 d - e.
      19 Ibid. XI, 4846.
      20 Лукиан. Собрание сочинений. Т. I. М. - Л. 1935, с. 202 сл.
      21 Согласно афинским законам, гражданскими правами пользовались только люди, у которых и отец и мать были гражданами; переселенцы из других городов, их дети и дети от смешанных браков гражданами не считались и не назывались афинянами.
      22 Athen. XIII, 576e; Just. XV, 2.
      23 Sylloge inscriptonum graecarum. Brl. 1915, N 314.
      24 Бенгтсон Г. Ук. соч., с. 55 - 56.
    • "Друзья царя" в эллинистической монархии
      By Saygo
      Зарапин Р. В. Друзья царя в эллинистической монархии // Вестник РУДН, серия Всеобщая история, 2009, № 3, C. 6-25.