Лопухова О. Б. Священный остров древних греков

   (0 отзывов)

Saygo

Лопухова О. Б. Священный остров древних греков // Вопросы истории. - 1988. - № 1. - С. 183-187.

Делос является самым маленьким (его длина - около 5 км, максимальная ширина - 1,3 км) и. пожалуй, самым знаменитым из Кикладских островов, тянущихся широкой грядой по Эгейскому морю от материковой Греции к побережью Малой Азии. Название острова означает по-древнегречески "увиденный", что находит объяснение в легенде, будто он когда-то поднялся на поверхность из глубин моря. Согласно преданиям1, богиня Лето родила здесь Аполлона и его сестру Артемиду. Поэтому на протяжении всего I тыс. до н. э. на острове существовал общегреческий культ Аполлона, по популярности сравнимый только с идентичным культом в Дельфах.

Сведения о Делосе, дошедшие до нашего времени из произведений античных авторов, отрывочны и не дают возможности реконструировать его древнюю историю. Научное ее изучение началось лишь после раскопок, которые с 1873 г. ведет там Французская археологическая школа в Афинах. Помимо святилищ Аполлона, Артемиды и Лето ученые обнаружили храмы других богов. Постепенно находки позволили воссоздать материальную и культовую стороны жизни Делоса2.

Остатки жилых кварталов и предметы, найденные внутри строений, дали представление о численном и этническом составе населения, экономическом развития острова, бытовых сторонах жизни его обитателей. Было выявлено также около 3 тыс. эпиграфических документов (декреты, постановления народных собраний, посвящения, храмовые отчеты, инвентари, каталоги, подписи скульпторов), без которых представление об острове Аполлона оказалось бы неадекватным исторической реальности. Большинство надписей относится к эллинистическому периоду, в настоящее время наиболее изученному отрезку делосской истории.

Первые следы человеческого пребывания на Делосе (жилище на горе Кинф) относятся ко второй половине III тыс. до н. э., когда там, вероятно, находили временное прибежище рыбаки. Массовый керамический материал и первые погребения датируются микенской эпохой, так что постоянное население появилось на Делосе спустя тысячелетие. В начале I тыс. до н. э. на остров проникло новое, ионийское, население, принесшее сюда культ Аполлона, который потеснил существовавший ранее культ верховного женского божества3. Новый культ объединил вокруг Делоса жителей соседних островов и большую часть ионийцев близлежащих районов Средиземноморья.

С этого времени на Делосе регулярно проводились великие собрания и общие религиозные праздники ионийцев, в программу которых входили кулачные бои, состязания певцов, выступление хора девушек и традиционный танец геранос4. Для участия в торжествах прибывали специальные священные посольства - феории первоначальной миссией которых были перевозка и торжественное вручение Аполлону начатков плодов5. На протяжении многих поколений феории привозили в дар Аполлону драгоценные золотые и серебряные изделия, подробное описание которых дошло до нас в храмовых инвентарях. Некоторая часть этих предметов найдена при раскопках.

Политическое оформление делосской гражданской общины произошло в архаическую эпоху. Местный полис возник при уже существовавшем культе, который явился не только религиозным, но и организующим началом для граждан. Слава всеми почитаемого места рождения Аполлона привела к тому, что у этого полиса появились особые привилегии: в отличие от других греческих городов он до середины I в. до н. э. не имел укреплений; в источниках нет упоминаний о его гарнизоне или флоте; ни один из античных авторов и ни одна из найденных надписей не говорят об участии граждан Делоса в каких-либо военных действиях на их территории; святилище и город всегда были открыты для всех, кто хотел принять участие в культовых праздниках или принести дары богам.

Постоянно существовала также тенденция покровительства Делосу со стороны государств, претендовавших на морскую гегемонию в Эгейском море. Поскольку Делос являлся географическим и религиозным центром Кикладских островов, поминальный контроль над ним означал признание власти той или иной морской державы над Эгеидой в целом. В VII-VI вв. на Делосе прослеживаются следы наксосского, афинского и самосского влияния. После греко-персидских войн, когда остров стал казнохранилищем делосской симмахии (военно-морского союза), там надолго закрепились Афины. Афиняне не вмешивались во внутреннее управление делосским полисом, который продолжал издавать собственные постановления6.

В руках афинских магистратов находился, однако, почти весь контроль за хозяйственно-административным управлением святилищами: они сдавали в аренду храмовые земельные угодья и дома, вели учет денежных поступлений в храмовую казну и давали из нее ссуды, следили за сохранностью сокровищ Аполлона. Со второй четверти IV в. до н. э. некоторое участие в храмовых делах начали принимать местные магистраты. В то время на острове торжественно отмечались два больших праздника - Аполлонии (в честь Аполлона) и Делии. Последние носили проафинский характер и после освобождения острова от афинского контроля исчезли.

Когда авторитет Афин в Восточном Средиземноморье стал падать, делосцы попытались вернуть себе контроль над святилищами и в 345 г. до н. э. обратились с соответствующей просьбой к царю Филиппу Македонскому, которую тот, однако, отклонил. Делос получил независимость лишь в 314 г. до н. э. после поражения афинского флота у Аморгоса в ходе борьбы эллинистических государств за наследие Александра Македонского7. Годы независимости Делоса (314 - 166/5) благодаря обильному эпиграфическому материалу известны достаточно хорошо.

Особый интерес к острову в то время проявляли правители Египта и Македонии, боровшиеся за влияние в Эгейском море, причем свои интересы в районе Кикладского архипелага они проводили через Лигу несиотов - жителей ряда соседних островов, религиозным центром которой был Делос. Организованный в конце IV в. до н, э. диадохом Антигоном I и поочередно попадавший под контроль Египта или Македонии, этот островной союз закончил существование в середине III в. до н. э., однако вплоть до середины II в. до н. э. в делосские святилища продолжали поступать дары от различных эллинистических правителей - Лагидов, Антигонидов, пергамских царей, властителей Сирии, стремившихся не столько сыскать благосклонность богов, сколько укрепить свой авторитет в Эгеиде8.

Делос представлял собой демократический полис, верховную власть в котором осуществляло народное собрание граждан. Население острова в III в. до н. э. вряд ли превышало 1500 человек9. Наличие общегреческого святилища влияло на экономическое развитие полиса. Значительная часть пригодной к сельскохозяйственному использованию земли оказалась во владении святилища; ему же принадлежали угодья на соседнем острове Рения, подаренном Аполлону тираном Самоса Поликратом. В результате частных дарений или конфискаций сюда прибавились наделы на Делосе и на западной оконечности о-ва Миконос. Их эксплуатация приносила святилищу заметный доход10.

Среди делосских надписей есть уникальный документ - "священный договор"11, регулировавший отношения между святилищем и арендаторами храмовых участков. Подобного ему не сохранилось ни в одном другом из греческих полисов. А в ежегодных отчетах храмовых магистратов фиксировались находящиеся на наделах строения, деревья и кустарники. Основными занятиями местных арендаторов были разведение быков и овец либо виноградарство12. Спрос на делосское вино не был, впрочем, велик: часто фигурирует расходы на ввозимые извне косское и книдское вина.

Характерной чертой делосского сельского хозяйства было почти полное отсутствие зерновых посевов. Это естественно для острова, неплодородие которого уже в древности вызывало удивление. Вот что гласит гомеровский гимн: "Зелень скудна на тебе, и плодов никаких не родится"; "Под почвой твоею нет жира"13. Зерно, как и другие продукты питания, которые необходимы для обеспечения паломников, ввозились с соседних островов или из государств, под покровительством которых находился Делос. Важное значение имела рыбная ловля; добыча рыбы велась не только в Эгейском море, но и во внутреннем пресноводном храмовом озере14, сдававшемся храмовой администрацией на откуп. Сведения о ремесленном производстве показывают, что на острове существовали керамическая мастерская, кузница, мастерские по производству пурпурной краски, окраска тканей, починка парусов. Ремесло не выходило за рамки обслуживания внутренних потребностей полиса. Несколько мастерских принадлежало святилищу и входило в число храмовых домов, которые сдавались в наем15.

В III - II вв. до и. э. на Делосе было возведено немало монументальных архитектурных сооружений. Был достроен самый большой из храмов Аполлона, сооружены Пифион, Афродисион, храм Асклепия, несколько больших портиков, театр и пр. Но собственных квалифицированных архитекторов и строительных рабочих на острове не было: полис не мог обеспечить себя рабочей силой и пользовался услугами людей из других мест Греции16. Из ремесел, получивших широкое развитие, можно назвать только изготовление мраморных и бронзовых статуй, т. е. промысел, ориентированный на внутренние потребности святилища, хотя большая часть работавших на Делосе скульпторов - афиняне17.

Но Делос имел еще особую отрасль хозяйства, порожденную существованием храмового комплекса, который посещали многочисленные паломники, приток которых породил своеобразную индустрию, направленную на их обслуживание. На острове имелись многокомнатные дома, предназначавшиеся для проживания приезжих, специальные помещения для совместных трапез. Кулинарное искусство делосцев весьма славилось. Известный своими гастрономическими пристрастиями Афиной (II в. н. э.) приводит несколько знаменитых делосских рецептов приготовления рыбы18. От него же известно, что за жителями острова укрепилась слава "шныряющих между столами" и "сотрапезников бога"19. Это подтверждает тот факт, что обслуживание приезжих стало распространенным занятием на Делосе. К особенностям политической организации делосского полиса относится большая роль гиеропеев - магистратов по управлению храмовым хозяйством, наименование которых произошло от первоначально узкого дела - совершения жертвоприношений. В годы независимости острова они являлись вторыми по важности лицами в полисной иерархии; выше них стоял только архонт. Гиеропеи сдавали в аренду землю и внаймы храмовые дома, выдавали ссуды и собирали проценты за них, вели подсчет доходов и расходов, осуществляли контроль за ремонтом строений, хранили храмовые сокровища. Благодаря ежегодным отчетам гиеропеев нам известна внутренняя жизнь полиса.

Вот характерный отрывок, касающийся подряда строительных работ: "В храме Аполлона в передней части перистиля сделать 15 квадратов в потолке взяли с подряда Фаней, сын Каика, и Писибул из Пароса, каждый квадрат за 300 драхм с условием, что они сами доставят все нужное для работы, кроме дерева. Им мы выдали по указанию архитектора и попечителей первую выдачу денег в размере 2250 драхм; по выполнении ими половины работ на основании договора мы им выдали вторую выдачу 1800 драхм"20. А вот образчик расходов храмовых магистратов: "Следующие суммы издержаны на текущие месячные расходы: в месяце ленеон - поросенок для очистительного жертвоприношения в храме, 4 драхмы; сосновые ветви - 4 обола; венки для алтарей Пифиона и Пропилеи - 12 драхм; плата за вязку венков - 4 драхмы и 2 обола"21.

В инвентаре гиеропеев упоминаются "две фиалы, подаренные царицей Стратоникой; две фиалы, подаренные жителями острова Кос [во время прибытия священного посольства] при архифеоре Поликлете; две фиалы родосцев"22. Отчеты и инвентари отличались скрупулезностью, мелочными подробностями, вниманием к деталям, что делает их ценным источником.

Социальное положение гиеропеев было высоким, о чем свидетельствуют надписи об их родных и близких, в числе которых часто встречаются архонты, жрецы, гаранты и поручители города при заключении контрактов, для выполнения которых требовалось немало средств23. Тесная связь со святилищем Аполлона вообще являлась характерной чертой жизни делосцев. Средние слои содержали постоялые дворы, изготовляли предметы священного обихода, выполняли другие ремесленные работы. Более бедная часть населения была занята в храмовом комплексе, получала долю от посвященных богам жертвенных животных. Немногочисленные упоминания о рабах позволяют говорить об их использовании для обработки земельных участков24, а также в отдельных отраслях ремесла и для обслуживания богатых граждан. Одни и те же лица, относившиеся к верхушке делосского общества, занимали все важнейшие магистратуры и получали наибольшую выгоду от экономической эксплуатации святилища.

В середине II в. до н. э. после подчинения Македонии Римом последний стал одним из ведущих государств Средиземноморья. Поэтому именно к нему была обращена просьба Афин о возвращении острова Аполлона, которую они мотивировали давними правами на Делос. В решении римского сената немаловажную роль сыграло желание наградить Афины за поддержку римской политики в III Македонской войне, и в 166/5 г. до н. э. остров был передан Афинам, результатом чего стало выселение его исконных жителей и выведение сюда афинских клерухов (безземельных лиц в качестве поселенных земледельцев)25. Организация клерухов на острове мало отличалась от подобных же афинских установлений, ибо связь с метрополией была тесной, и ни один важный декрет для острова не проходил без ратификации народного собрания Афин.

Одновременно Делос был превращен в свободный порт, и всем прибывавшим сюда судам было дано право беспошлинной торговли26. Рим рассматривал Делос как форпост своих торговых интересов на Востоке. Наибольший взлет торговой активности на острове - вторая половина II в. до н. э., когда римлянами были разрушены Карфаген и Коринф, аннексирован Пергам и образована провинция Азия.

После 166/5 г. до н. э. население Делоса резко возросло, составив теперь 20 - 30 тыс. человек27. Шла быстрая урбанизация, площадь городской застройки увеличилась более чем вдвое, в планировке кварталов и улиц наметился строгий порядок. К этому же времени относятся самые красивые из раскопанных частных домов: украшенные прекрасными мозаиками с соответствующими сюжетами дом Тритона и дом Дельфина; большой трехэтажный дом Гермеса; состоящий из нескольких строений, на стенах которых сохранились изображения сцен из греческих трагедий, дом Комедиантов.

Хотя формальное прекращение существования клерухии, очевидно, относится к 131 г. до н. э.28, смешение афинян на Делосе с уроженцами Востока и Италии развернулось ранее. Вот один из примеров: брак афинянина Диогена с сидонянкой Эпикарпией29. Основным населением теперь стали торговцы из всех частей Средиземноморья, имевшие на острове собственные профессиональные и религиозные организации. Наиболее известны из них беритские посейдониасты (почитатели Посейдона из финикийской Лаодикеи) и тирские гераклеисты (почитатели Геракла из Тира)30. Помимо отправления на чужбине культов своих богов, эти сообщества оказывали материальную поддержку сочленам, подвергавшимся риску во время морских перевозок.

С появлением на острове большого числа уроженцев Италии связано строительство нового места для проведения собраний Агоры италийцев, осуществленное около 100 г. до н. э.31. Основным предметом торговли в ту пору были рабы, и Страбон пишет, что Делос был способен принять и продать за день около 10 тыс. человек, так что даже возникло выражение: "Купец, приставай и выгружай корабль, все продано"32.

Расцвет Делоса завершился около 88 г. до н. э., когда остров был косвенно втянут в борьбу между Римом и понтийским царем Митридатом VI Евпатором. Именно в это время Афины предприняли очередную попытку укрепить свое влияние на острове, и возмущенный этим Митридат послал туда одного из своих военачальников, который ограбил делосцев, потом либо уничтожил их, либо продал в рабство33. Новый урон был нанесен острову нападением пиратов в 69 г. до и. э.34. Город, часть жителей которого погибла, а другая предпочла его покинуть, постепенно обезлюдел: стена, которая впервые объединила все городские кварталы, не выходила за пределы мест обитания в III-II вв. до н. э.

Боязнь пиратов, хозяйничавших в этом регионе, привела и к изменению торговых путей. Италийские порты Остия и Путеолы отвлекли на себя основную связь с Востоком, делосский транзит перестал быть необходимым. Рим пытался восстановить Делос в прежнем положении; в 58 г. до н. э. сенатским декретом он был освобожден от налогов35. Но желаемых результатов это не принесло, и остров оказался лишь местопребыванием начинавшего приходить в упадок святилища. Уже во II в. п. э. Павсаний писал: "Вот и Делос, бывший некогда торговой гаванью всего эллинского мира, теперь не имеет ни одного жителя из самих делосцев, если не считать гарнизона, присылаемого из Афин для охраны храма"36.

После второй мировой войны археологи регулярно публиковали выпуски с описанием очередных находок на вершине и склонах горы Кинф, где расчищены руины святилищ сирийских и египетских богов, храма Геры, грота Аполлона, храма Зевса Кинфиоса и Афины Кипфии.

Примечания

1. Hom. Hymn. 30 - 178; Callim. Hymn. IV, 55 - 271

2. См.: Bruneau Ph. Recherches sur les cultes de Delos a Fepoque hellenistique et a l'epoque imperiale. P. 1971.

3. Galletde SanterreH. Delos primitive et archalque. P. 1958, pp. 137 - 138; см. также: Champdor A. Delos, File d'Apollon. P. I960.

4. Thuc III, 104; Horn. Hymn. 146 - 155.

5. Herod. IV, 33 - 35.

6. Inscriptions de Delos (ID). Vol. 1. P. 1937, NN 71 - 83.

7. Buraselis K. Das hellenistische Makedonien und die Agais. Munchen. 1972, S. 40 - 43.

8. Bruneau Ph. Op. cit., pp. 516 - 518, 545 - 551, 568 - 570, 573 - 576.

9. Ibid., p. 263; Bruneau Ph., Ducat J. Guide de Delos. P. 1983, p. 24.

10. Inscriptiones Grecae (IG). Brl. 1912. Bd. XI. 2, 161, A. 6 - 15.

11. ID, 503.

12. IG, XI, 2, 287, A. 142 - 174.

13. Horn. Hymn. 55. 60.

14. Plin. N. H. XXXII, 18.

15. Henning D. Die "heiligen Hauser" von Delos. - Chiron, 1983, vol. XIII, S. 411 ff.

16. Lacroix M. Les architectes el entrepreneurs a Delos de 314 a 240. - Revuu phiblogique. 1914, vol. XXXVIII, pp. 326 - 327.

17. Marcade J. Au musee de Delos. P. 1969, pp. 469 suiv.

18. Athen. 301d, 327d.

19. Ibid., 173b, 173c.

20. IG, XI, 2, 161, А. 45 - 48.

21. ID, 422, А. 180 - 181.

22. IG, XI, 2, 161, В. 15 - 16.

23. Лопухова О. Б. Гиеропеи - должностные лица делосского храма (314 - 166/5 гг. до н. э.). В кн.: Из истории социально-политической и культурной жизни античного мира и средневековья. М. 1985, с. 25 - 26.

24. IG, XI, 4, 1296; ID, 503, 33 - 34, 46 - 47.

25. Polyb. XXX, 20; XXXII, 17; ID, 2589.

26. Strabo. X, 5.4; Polyb. XXXI, 7.10.

27. Bruncau Ph., Duca t J. Op. cit., p. 26.

28. Laidlaw W. A. A History of Delos. Oxford. 1933, p. 192.

29. Roussel P. Delos, colonie athenienne. P. 1916, pp. 70 - 71.

30. ID, 151П, 1520.

31. Bruneau Ph., Ducat J. Op. cit., pp. 166 - 168.

32. Strabo. XIV, 5.2; см. также: Ленцман Я. А. Рынок рабов на Делосе. - Вестник древней истории, 1950, N 1, с. 53 ел.

33. Straho. X, 5.4; Paus. III. 23.3 - 5; App. Mithr., 28.

34. A pp. Mithr., 28.

35. ID. 1511.

36. Paus. VIII, 33.2.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Крестьянство в пореформенной России
      Продублирую из темы о НЭПе. Это июль 1924:  
    • Крестьянство в пореформенной России
      На деле в разных областях Украины ситуация различалась. Приведу в виде исключения ссылку на внешние ресурсы (блоги жж). http://nazar-rus.livejournal.com/ Там разборы цифр (и вообще ситуации) по областям. В первую очередь, неурожаи, конечно. Товаризация - это уже дополнительный фактор, насколько я понимаю. Нет, просто обратила внимание на "депрессию" в татарских деревнях. Можно сказать, что причину видела в психологии, но это именно наблюдение по ходу.
    • Тактика и вооружение самураев
      Я не вижу прорыва строя судов даже в переводе - да, шел первым. И стрелял по врагу. Вряд ли это можно считать прорывом строя - как правило, когда на тебя прет неуязвимое для абордажа чудовище, изрыгающее огонь, японцы просто тикали. А он действительно метался, чтобы хоть куда-то выстрелить - из него, судя по конструкции, обзор был слабоват. И эффективность их была под вопросом, ИМХО. Больше психологическая эффектность. Борта-то причем? Крышу, да и то, как я понял, не повсеместно. У кобуксонов тактика - вести огонь при максимальном сближении. Не опасаясь абордажа. А то, что в "Пёнхак тхон" - это могут быть и корейские умозрения второй половины XVIII века. Нет указаний про проведение таких манёвров - а без отработки это пшик. Теоретический трактат о том, как должно быть в идеальном флоте. Которым Корея даже в 1592 году не располагала. Я думаю, это была определенная мода в определенный момент. И было их не очень много в целом.  
    • Тактика и вооружение самураев
      Из Вашех статей   У кобуксона. Я так понял пассаж про "гвозди" и "мечи", неправильно? О чем и речь.  Тут тактика совсем другая. Понятно, что полной аналогии нет, но в вашем переводе «Пѐнхак тхон» - вполне себе "галерные маневры".  Пушки в 16 веке на весельно-парусных кораблях по всему свету. А переделывать - почему бы и нет? Если вся переделка - несколько досок да бочка-другая шипов.   
    • Тактика и вооружение самураев
      Где он его прорывал? У кого? У них вообще было много кораблей. Даже в провинции Канвон было 17 кораблей. Не знаю. Наверное.  Как броненосец не был самым массовым кораблем где-либо - все больше крейсера да миноносцы. Только пушками вооружены. И регулярно переделываются в кобуксоны.  И вообще, кроме Имджинской войны, это нигде не пригодилось.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А.В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции // Золотая Орда: история и культурное наследие: сборник научных материалов / Отв. ред. А.К. Кушкумбаев. Астана: ИП «BG-print», 2015. - С.51-61.
      [51]
      Результаты успешных монгольских операций в Азии и в Европе повергли в шок европейских интеллектуалов своего времени, которые мыслили о грядущей опасности в эсхатологическом ключе. Итогом таких интеллектуальных раздумий явилась дипломатическая миссия монахов-францисканцев под руководством Иоанна де Плано Карпини в Каракорум в 1245 г. Характер посольства носил вполне прагматичный характер, а его итогом явилось создание двух сочинений. Одно из них, наиболее известное, в русском переводе звучало как «История монгалов», содержащее подробные историко-этнографические зарисовки жизни и быта Монгольской империи. Второе, менее известное, «История татар» брата ц. де Бридиа, представляется, по мысли А.Г. Юрченко, литературным памятником, вобравшим в себя имперский культурный код. В «Истории татар» Чингис-хан и его армия, вторгаясь в мифологическое пространство, столкнулись с народами, его заселявшими. Итог вторжения был неутешителен – Чингис-хан погибает от удара грома [Юрченко А.Г. [ред.]. 2002, C.104-109]. Отметим, что переход в область иррационального был вызван оглушительными успехами в борьбе с реальным врагом, а также процессы сакрализации образа Чингис-хана. Попытка осуществить мировую экспансию, выйдя за пределы реального пространства, могла быть воспринята как нарушение мирового порядка, в результате чего Небо восстановило баланс. Гипотеза А.Г. Юрченко в данном отношении выражалась в наличии неких представителей интеллектуальной элиты Монгольской империи того времени, которые литературно передали сакральные механизмы функционирования политической власти [Юрченко А.Г., 2002, C.26-27].
      Таким образом, мы фиксируем редкое явление, когда внешний источник использует сведения внутреннего информатора без их культурной переработки. Вряд ли францисканцы застали период формирования имперского политического мифа, транслируемого монгольской интеллектуальной элитой. Его первоначальный продукт выразился еще в «Современном Сказании», создание которого приписывается Шиги-Кутуху, активно участвовавшем в формировании делопроизводства у монголов. В данном сочинении  имперский миф выражается в трансляции сакральной генеалогии, о чем свидетельствуют многочисленные примеры («Борте-Чино, родившийся по изволению Вышнего Неба»; дети Алан-гоа, рожденные от «светлорусого человека», сон Дэй-сэчэна, запекшийся сгусток крови при рождении Темучжина и др [Козин С.А., 1941, C.79-86]. Центральной линией идет также и сакрализация личности Чингис-хана. Впоследствии сформированный мифологический образ хана был творчески переработан интеллектуальной элитой покоренных стран. По мнению А.Г. Юрченко, литературное оформление эти мифы приобрели в трудах историков, описывавших историю покоренных монголами стран [Юрченко А.Г., 2006, C.14]. Этому же исследователю принадлежит и обширное монографическое исследование о формировании политической мифологии Монгольской империи, а также составление списка первоисточников, транслирующих легендарный образ Чингис-хана [Юрченко А.Г., 2006, C.15-16].
      К позиции А.Г. Юрченко внешне примыкает позиция В.П. Юдина. Однако подходы обоих исследователей не совпадают. Если А.Г. Юрченко стремится исследовать имперские символы политической власти в средневековых нарративах, то В.П. Юдин уделил внимании обоснованию выработанного им понятия «чингисизм», одним из центральных направлений которого стало формирование генеалогических легенд с первопредком. По замечанию исследователя, история стала делиться на два этапа – до Чингис-хана и после, а генеалогическое древо чингисидов как «центр человечества» [Юдин В.П., 1983, C.110-111]. Несмотря на разность взглядов, исследователей несомненно объединяет в одно – формирование представлений об имперском культурном коде и трансляция его на окружающий мир.
      Эти соображения общего характера ставят перед нами следующий вопрос: распространялся ли имперский миф на потомков Чингис-хана, как он видоизменялся и какие приобретал формы.
      По нашему мнению, транслятором вышеуказанной легенды о Чингис-хане выступает «Чингиз-наме» хорезмского сказителя Утемиша Хаджи. Впервые рукопись исследовал В.В. Бартольд, отметивший ее значение, а также прошибанидскую направленность [Бартольд В.В., 1973, C.164-169]. В.П. Юдин, подготовивший перевод текста и комментарии к нему, приписывал [52] «Чингиз-наме» большую роль в плане решения существовавшей к тому времени проблемы определения Ак-Орды и Кок-Орды [Юдин В.П., 1983, C.120-124]. К этой стороне вопроса обратился и автор настоящего исследования, но об этом ниже.
      Сперва об источниковедческой составляющей сочинения. Еще В.В. Бартольд отметил устный характер повествования: автор собирал предания о прошлых временах; эти предания «он взвешивал на весах разума» и отвергал то, что не выдерживало этой критики» [Бартольд В.В., 1973, C.165]. Сам Утемиш Хаджи так обосновывал свой «методологический инструментарий»: «В хрониках, которые я видел, записаны имена [лишь] меньшей части их, и все. Благодаря чему и при каких обстоятельствах становились они ханами, упомянуто не было и не были упомянуты даже имена большей части их. Так как у меня было стремление надлежащим образом знать об их обстоятельствах, то по этой причине именно направлялся я непременно к [любому] человеку, о котором говорили, что такой-то хорошо знает предания, и устанавливал истину и вызнавал у него, и, взвесив на весах разума, приемлемое сохранял в памяти, а неприемлемое отвергал. Так получилось, что когда на любом собрании заходила речь о давних государях и возникало затруднение, то стали приходить и вызнавать и устанавливать истину у нас, бедняка» [Утемиш Хаджи, 1992. C.90].
      Отметим, что такой подход не вызвал серьезных критических реакций в современной историографии. Так, В.П. Юдин в рамках своей гипотезы о чингисизме, счел необходимым относить данное произведение как т.н. «устной степной историологии» (наряду еще с рядом сочинений. – прим.), в котором воспроизводится устное историческое знание народов, населявших Дешт-и-Кипчак [Юдин В.П., 1983, С.121-122]. Как об «историческом повествовании, несомненно, обладающим устоявшейся достоверностью» высказался А.К. Кушкумбаев [Кушкумбаев А.К., 2012, C.214].
      В современной исследовательской литературе предпринята попытка отойти от трактовки сюжета сочинения как результата устной исторической традиции. Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ рассматривают «Чингиз-наме» как достоверный исторический источник [Кавагучи Т, Нагаминэ Х., 2010, C.48-49]. Гипотеза исследователей состояла в попытке выявления возможных источников, которыми пользовался Утемиш Хаджи. Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ указали на наличие упоминаний в тексте «хроник хазрат Дуст-султана». На этом основании предложено считать сочинение исторически достоверным, а Утемиша Хаджи историком, взаимодействовавшим с конкретным источником  [Кавагучи Т, Нагаминэ Х., 2010, C.49]. Наличие цитат из этой хроники отметил еще В.П. Юдин [Утемиш Хаджи, 1992, C.7].
      Интересно и само обстоятельство использования упомянутых хроник: «Некоторые говорят, что в этом войске был [сам] Хулагу-хан. Когда войско это было разгромлено, он был убит. Никто [однако] не знал о его гибели. Но в хрониках хазрат Дост-султана говорится: “С тоски по этому войску, что было разгромлено в походе, он заболел и через два месяца умер”. А впрочем, Аллах лучше ведает» [Утемиш Хаджи, 1992, C.98]. Действительно, автор не был удовлетворен устным преданием, и воспользовался письменной информацией. Впрочем, такой случай не представляется закономерным.
      Зерно исторической критики было заложено работами А.Г. Юрченко. Рассматривая сюжеты с принятием ислама Берке, а также с завоеваниями Чингис-хана, исследователь утверждает, что происходящее носит не реальный, а мифологический характер [Юрченко А.Г., 2006, C.321; Юрченко А.Г., 2012, C.89-92].
      Анализируя текст «Чингиз-наме», сложно увидеть в нем строгий исторический источник, где легенды и фольклорные элементы были бы отделены от исторического ядра. Этот факт ярко просматривается на идеализации образа Берке-хана как правоверного мусульманина. Даже его рождение было символическим: «Когда он появился на свет, он не сосал молока [ни] своей матери, [ни] молока других женщин-немусульманок. По этой причине показал [его Йочи] своим колдунам и ведунам. Когда те сказали: “Он — мусульманин. Мусульмане не сосут молока женщин-немусульманок”, — то разыскали и доставили женщину-мусульманку. Ее молоко он начал сосать» [Утемиш Хаджи, 1992, C.96]. Перед нами прямая отсылка к популярной легенде об Огуз-хане [Абулгази, 1906. C.12].
      Вся жизнь Берке представлена как цельный фольклорный сюжет. Победа хана в одиночку над целым войском Хулагу трактуется как «чудо». Причем выжившие объясняли «чудо» следующим образом: «По обеим сторонам от того человека, что находился на бугре, стояли два громадных войска. Сколько ни всматривались [мы, так и] не смогли разглядеть ни конца тех двух войск, ни края. Потому-то мы и построились вдали. Когда тот человек на холме помчался на нас, [53] ринулись [на нас] и те два громадных войска. Почудилось нам, будто рухнули на нас земля и небо. Потому [-то вот] не устояли мы и бросились бежать» [Утемиш Хаджи, 1992, C.98].
      Помимо всего прочего текст сочинения буквально наполнен всевозможными притчами и фольклорными сюжетами, объясняющими читателю действия и поступки ханов, а также их благородный характер. К подобным элементам можно причислить и процесс принятия ислама Узбеком. Фрагмент сюжета с невредимостью святого Баба Тукласа преподносится Утемишем Хаджи как сугубо символический, подтверждающий торжеством ислама над остальными религиями [Утемиш Хаджи, 1992, C.105-107]. В.П. Костюков, специально рассматривавший данный сюжет, отметил его исторический контекст, в котором было вписано агиографическое начало, знаменовавшее победу ислама [Костюков В.П., 2009, C.78-79].
      Все вышесказанное представляет нам сочинение в несколько ином свете. В первую очередь, это продукт бытовавших в Средней Азии в XVI веке легенд, получивших распространение среди государств, основателями которых являлись потомки Джучи. Среди них особо выделяются мифологические образы Чингис-хана как основателя нового миропорядка, а также Берке и Узбека, положивших начало культу новой государственной религии – ислама.
      К подобному продукту мы относим и легенду об Ак-Орде и Кок-Орде, вопросы интерпретации и географического определения которых постоянно затрагиваются в современной историографии. Представляется, что Утемиш Хаджи зафиксировал исходные данные легенды, а иные средневековые авторы – ее развитие.
      Без исторического контекста сюжет выглядит следующим образом: «Когда они (дети Джучи. – прим) прибыли на служение к своему [деду] хану (Чингис-хан – прим.), хан поставил им три юрты: белую юрту с золотым порогом поставил для Саин-хана; синюю орду с серебряным порогом поставил для Иджана; серую орду со стальным порогом поставил для Шайбана». Здесь же следует отметить следующий момент: «Наутро, устроив совет с беками, [Чингизхан] в соответствии с ханской ясой отдал Саин-хану правое крыло с вилайетами на реке Идил, [а] левое крыло с вилайетами вдоль реки Сыр отдал Иджану» [Утемиш Хаджи, 1992, C.92, 93].
      В данном случае цветовая символика юрт определила иерархию среди детей Джучи, а решение Чингис-хана сформировало новое политическое пространство на территории Евразии: Ак-Орда («белая юрта») стала доменом Бату, Кок-Орда («синяя юрта») территорией Орду-Эджена.
      Небезынтересно отметить использование схожей цветовой символики в огузском героическом эпосе, произведения которого были крайне популярны на Востоке в средневековье. По мнению В.М. Жирмунского и А.Н. Кононова, «Книга о деде Коркуте» «является записью и литературной обработкой эпических сказаний, слагавшихся и передававшихся у этих народов (туркмены, азербайджанцы и турки – прим. авт) в творческой устно-поэтической традиции на протяжении многих веков, с IX по XV в» [Жирмунский В.М., Кононов А.Н. [сост.]., 1962. С. 5]. Приведем отрывок: «Хан ханов, хан Баюндур, раз в год устраивал пир и угощал беков огузов. Вот он снова устроил пир, велел зарезать лучших коней-жеребцов, верблюдов и баранов; в одном месте велел водрузить белое знамя, в одном – черное, в одном – красное. Он говорил: «У кого нет ни сына, ни дочери, то поместите у черного знамени, разложите под ними черный войлок, поставьте перед ними мясо черного барана, станет есть – пусть ест, не станет – пусть поднимется и уйдет. У кого есть сын, того поместите у белого знамени, у кого есть дочь – у красного знамени; у кого нет ни сына ни дочери, того проклял всевышний бог, мы тоже проклинаем его, пусть так и знают» [Жирмунский В.М., Кононов А.Н. [сост.]., 1962. С. 14].
      Отметим схожесть некоторых элементов. Устроение «корунуша» (курултая – прим. авт) Чингисханом и пира Баюндуром, на котором собираются беки и родственники. Символическое использование числа 3 и цвета как манифестация социальной, либо политической дифференциации. Учитывая популярность сочинения в среднеазиатской интеллектуальной среде, им вполне мог воспользоваться и Утемиш Хаджи.
      Распределение властных полномочий предварял очередной фольклорный сюжет, выразившийся в разговоре Бату и Орду-Эджена: “Верно, что я старше тебя летами. Но наш отец очень любил тебя и вырастил баловнем. До сих пор я лелеял тебя и покорялся тебе. [Но] может [статься так], что я, если стану ханом, [уже] не смогу по-прежнему покоряться тебе, так что между нами возникнет война [и] ненависть. [Так] будь же ханом ты. Я снесу твое ханствование, ты же моего ханствования не перенесешь”. Много раз предлагал [Саин] своему старшему брату, говоря: “Что это за слова?! Как подобает мне стать ханом, когда у меня есть старший по йасаку брат?!” Когда тот не согласился и когда [Саин] сказал: “В таком случае давай что-нибудь предпримем. Давай пойдем к нашему великому деду Чингиз-хану. И я изложу свои слова, и вы изложите ваши [54] слова. Каково бы ни было повеление нашего деда, по тому и поступим”, — [тот] одобрил эти слова и принял [их]» [Утемиш Хаджи, 1992, C.92]. На наш взгляд, это ключевой момент повествования, ибо по характеру диалога создается будущая иерархия среди джучидов. Налет искусственности очевиден: сюжет был создан с целью обоснования выделения улусов в Монгольской империи. С точки зрения генеалогии, Бату и Орда-Эджен никогда не были равными друг другу[1].
      В сочинении Утемиша Хаджи Золотая Орда представлена как идеальное государство, подтверждение которому мы видим в многочисленных примерах. Чингис-хан раздает вилайеты своим сыновьям и внукам; Бату и Орда-Эджен, дабы избежать кровопролитной войны, направляются к деду, чтобы он определил кто из них будет главным; Берке-хан назидательными притчами и личной отвагой отвел от трусости собственное войско и обратил в бегство недругов; верные сановники хитростью скрывают душевную болезнь Туда-Менгу. Когда умирает Токта, и золотоордынский престол захватывает Баджир Ток-Буга из омака уйгур, тем самым нарушая установленный миропорядок, кыйат Исатай хитростью смещает самозванца, способствуя выдвижению наследника Золотого рода Узбека. Установленный порядок начинает рушиться, когда Бердибек-хан «своих родственников и огланов своих в страхе, что оспорят они ханство у него» [Утемиш Хаджи, 1992, C.108]. Приход к власти шибанида Хызра знаменует собой символический крах наследия Чингис-хана: разлом золотой юрты и раздел частей между казаками, которые мыслятся в данном контексте как представители маргинального мира, приводит к краху государственности и всеобщему хаосу. Здесь же мы можем зафиксировать двойственное отношение автора к роду Шибанидов: с одной стороны, он уделяет значительное внимание уму и доблести огланов из улуса Шибана, с другой – прозрачно намекает, что именно они причастны к началу краха «идеального государства».
      Не совсем ясно значение улуса Шибана в конструируемой политической иерархии ханов-чингизидов. Отметим сразу, что в «Чингиз-знаме» Шибану за его военные заслуги Бату «в вилайеты Крыма [и] Кафы» [Утемиш Хаджи, 1992, C.95]. О том, что улус Шибана не был самостоятельным политическим объединением, свидетельствуют и обстоятельства прихода Узбека к власти: «Когда [Узбек-] хан в гневе на этих огланов отдал [их] в кошун Исатаю, то и Исатай воздал огланам Шайбан-хана уважение за отца их, передал [им] буйрак и карлык, кои суть двусоставный эль, и предоставил их самим себе. Рассказывают, что пребывали они в юртах, назначенных им Саин-ханом» [Утемиш Хаджи, 1992, C.105]. Отметим поразительный факт – подтверждением статуса Шибанидов занимается не новоиспеченный хан, а его сановник, формально не имеющий полномочий для проведения подобных мероприятий. Представленная картина плохо согласуется с утверждением, что «Чингиз-наме» имело прошибанидскую направленность. Соответственно, и рассуждения В.П. Юдина о Серой Орде лишены необходимых оснований [Юдин В.П., 1983, C.133-138].
      Ж.М. Сабитов и А.К. Кушкумбаев также склонны отождествить Боз-Орду с улусом Шибана (Сабитов Ж.М., Кушкумбаев А.К., 2013, C.67-68], приводя в качестве дополнительного аргумента поздние варианты ногайского героического эпоса, где упоминается т.н. «биiк боз орда» (большая серая орда) [Валиханов Ч.Ч., 1904, С.226]. Однако выводы исследователей относительно Серой Орды нуждаются в корректировке.
      Характерно, что упоминания об Ордах относительно жизни и деятельности Эдиге зафиксированы в ногайском героическом эпосе, первые варианты которого были составлены еще в начале XV в., и получили широкое распространение на территории Сибири и Средней Азии [Жирмунский В.М., 1974, C.374-375]. Ч.Ч. Валихановым был записан джир середины XIX в. [Валиханов Ч.Ч., 1904, C.223; Жирмунский В.М., 1974, C.351]. Татарский народный эпос «Идегей» была записан в начале XX века.
      Джир и песнь полностью соответствуют сюжету эпических преданий, причем в джире приведена и сакральная генеалогия Эдиге, возводящая его к легендарному исламизатору Баба-Туклесу [Валиханов Ч.Ч., 1904, C.231-232], а от него – к халифу Абу-Бакру. Интерес представляют сообщение джира об Ак-Орде: «Золотом насеченную твою белую орду, из серебра выбитыя двери» [Валиханов Ч.Ч., 1904, C.246], практически полностью совпадающее об установке для Бату белой юрты в «Чингиз-наме». В другом месте один из богатырей Тохтамыша, Кен-Джабай говорит:
      [55]
      «Эй, Идыге, ты однако (кажется) воротишься и переплывешь назад Волгу.
      В высоко-верхой белой орде, склоняясь, отдай-ка ты свой салям»
      [Валиханов Ч.Ч., 1904, C.247].
      Безусловно, речь в обоих отрывках идет о ставке предводителя.
      В эпосе «Идегей» Ак-Орда представлена иначе. Тохтамыш вспоминает о ней в прошедшем времени:
      «Вспомни, была Золотая Орда,
      Белая Большая Орда» [Усманов М.А. [науч. ред.]., 1990, C.13].
      В двух других отрывках Ак-Орда также фигурирует как государство:
      «Не поклонюсь я (Идегей – прим.) Белой Орде»
      Ведя разговор с Нур-ад-Дином, Идегей сообщает:
      «Воедино собрал народ
      Слил его я с Белой Ордой» [Усманов М.А. [науч. ред.]., 1990, С.74, 207].
      Из-за лаконичности упоминания не совсем ясно, что здесь упоминается под Ак-Ордой – реальное действующее государство на момент повествования эпоса, либо же некогда существовавшая территория улуса. Сложно судить и об источниках цитировавшихся упоминаний, особенно в свете того, что списки дастанов многочисленны, а их локальные варианты значительно разбросаны по территории Евразии.
      Удовлетворительного объяснения появления Серой Орды быть не может. Политическая мифология сочинения подразумевала только двухкрыльевое деление завоеванного пространства. Несмотря на военные достижения Шибана, его потомки были инкорпорированы во властные структуры Ак-Орды, но не стали его особенной частью. Несмотря на кажущуюся симпатию к Шибанидам, Утемиш Хаджи не обозначает особое место этого рода среди прочих.
      Ни о каком особом статусе не сообщили иные прошибанидские настроенные авторы – Махмуд бен Вали и Абулгази. Вали в своем сочинении «Бах ал-асрар» изобразил процветающий улус с безболезненной сменой правителей, являющий собой локальный вариант «идеального государства» Утемиша Хаджи, в котором сын Шибана Бахадур «повелев собраться близким родственникам, племенам и четырем каучинам, он выбрал для зимовок и летовок Ак-Орду, которая известна также как Йуз-Орда» [Сулейменов Б. [отв. ред.], 1969, С.347]. Что же действительно скрывается под термином «Йуз-Орда» нас на данном этапе исследования не интересует (подробнее см.: [Юдин В.П., 1983, C.133-140]). Вали фактически признает, что у Шибанидов не было своего улуса, пока они не «влились» в состав Ак-Орды. В таком случае соблазнительно было бы видеть в Боз (Серой) Орде ставку хана-джучида, на что намекает Ж.М. Сабитов и А.К. Кушкумбаев [Сабитов Ж.М., Кушкумбаев А.К., 2013, C.68], но реального подтверждения такая гипотеза пока не получила.
      В сочинении Абулгази «выбор» Бахадура выглядит совершенно по-иному: «он (хан Менгу-Тимур. – прим) действовал согласно распоряжениям Бату-хана, а потом владение в Белой Орде отдал он Багадур-хану, сыну Шибан-ханову; области Кафу и Крым отдал Уран-Тимуру. Уран-Тимур был сын Тукай-Тимура» [Абулгази, 1906, C.152]. Хивинский историк также не выделяет особого статуса для Шибанидов: в его реальности улусы потомков Шибана соотнесены с конкретными географическими пространствами [Абулгази, 1906, C.157-163].
      Касаясь роли Шибанидов, небезынтересно отметить и следующий момент: «Одним словом, в трех отношениях огланы Шайбан-хана гордятся и похваляются перед огланами Тохтамыш-хана Тимур-Кутлы и Урус-хана, говоря: “Мы превосходим вас”. Во-первых, это — юрта. [Они] говорят: “Когда после смерти нашего отца Иочи-хана наши отцы отправились к нашему великому деду Чингизхану, то он после Иджана и Саина поставил юрту [и] для нашего отца Шайбан-хана. Для вашего [же] отца [он] не поставил даже и [крытой] телеги. И во-вторых,— говорят [они],—когда Узбек-хан, разгневавшись, проявил милость к Кыйату Исатаю и отдал [ему] в качестве кошуна всех своих огланов вместе с их родами и племенами, он, опять оказав нам почет и уважение, дал нам двусоставный эль, сказав: “[Они] — огланы богатыря Шайбана, рубившего саблей [и] покорявшего юрты”. Один из них — карлык, другой — буйрак. [Мы] взяли те два эля, [и он] предоставил нас самим себе в нашем юрте, определенном [нам] Саин-ханом. Мы, когда [прочие огланы] укладывали камни [и] кирпичи в мавзолей того Джир-Кутлы и когда [они] стояли в кругу перед дверьми [юрты] его сына Тенгиз-Буги [и] преклоняли колена во время [исполнения] гимна в его честь, нас в тех делах не было”. Так [было], что, когда при Бердибек-хане сгинули огланы Саин-хана, Тай-Дуали-бегим, мать Джанибек-хана, решив, что теперь юрт и ханство достанутся огланам Шайбан-хана, призвала Хызр-хана, сына Мангкутая [и] сделала [его] ханом в вилайете [56] Сарая. “После огланов Саин-хана  ханствование на троне того хана досталось нам”,— говорят [они]» [Утемиш Хаджи, 1992, C.92-93].
      Нетрудно заметить, что Шибаниды здесь отмечены в негативном ключе. Мотивы их гордости перед другими джучидами очевидны: утверждение на престоле Золотой Орды Хызра означает выход из формального подчинения властителей Ак-Орды: улус Шибана перестал быть его частью, претендуя на узурпацию власти в Золотой Орде. На возникновение хаоса среднеазиатский писатель намекал в символическом уничтожении золотой юрты Хызром. Возможен парадоксальный вывод: легенда об утверждении Чингис-ханом иерархии среди детей Джучи могла быть создана как попытка объяснить политическую самостоятельность Шибанидов.
      Суммируя все вышесказанное, можно предположить, что обстоятельства общения Чингис-хана с детьми Джучи являются продуктом политической мифологии. Факт распределения юрт был использован автором как манифестация иерархии, одновременно попытка избежать возможной междоусобицы. Контекст повествования приводит нас к мысли о формулировке Утемишем Хаджи концепции «идеального государства», где мудрость и хитрость правителей позволяла избегать конфликтных ситуаций, например, попыток узурпации законного престола. Делегирование власти Шибанидам привело к символическому краху государства.
      Замечания по указанной проблеме позволяют сформулировать иной подход к терминах Ак-Орда и Кок-Орда.
      Наиболее раннее упоминание о двух Ордах, как ни странно, лежит не в средневековом историческом сочинении, а в поэтическом произведении «Хосрау и Ширин» Кутба, составленном в Золотой Орде в 40-х гг. XIV века и преподнесенном Тинибеку, сыну золотоордынского хана Узбека.
      «Красавица Хан-Мелек – источник того счастья,
      Ак-Орда – ее царство, она – украшение трона»
       [Кляшторный С.Г., Султанов Т.И., 1992. С.192].
      Исследовавший текст поэмы, Э.Н. Наджип сделал ряд важных выводов. По предположению исследователя, само сочинение было написано на территории Золотой Орды, ибо оно посвящено Тинибеку, а не правившему в то время Джанибеку, что могло считаться неуважением по отношению к правящему династу [Наджип Э.Н., 1979. С.32]. Весьма характерно, что сама рукопись тюркоязычна [Наджип Э.Н., 1979. С.37].
      Следующий источник, на который необходимо особо обратить внимание – «Мунтахаб ат-таварих-и Му’ини» («Аноним Искандера»), составленный Му’ин ад-ином Натанзи в 1413-1414 гг.
      Обстоятельная источниковедческая работа проведена К.З. Ускенбаем [Ускенбай К.З., 2013. С.84-92]. Исследователь, вслед за своими предшественниками В.В. Бартольдом, А.А. Ромаскевичем и С.Л. Волиным, счел возможным говорить о ином характере известий Натанзи [Бартольд В.В., 1963. С.103; Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006. С.249-250; Ускенбай К.З., 2013. С.86]. Исследователи сошлись во мнении, что Натанзи использовал не дошедшие до нас сочинения, написанные, вероятно на тюркском языке. Само же сочинение носит в себе оттенки эпического характера и отличается от подобных ему в тимуридской персоязычной историографии.
      Опубликованный В.Г. Тизенгаузеном отрывок из сочинения Натанзи, можно условно разделить на три части. Первый сообщает нам о разделении улуса Джучи и знаменует собой сюжет об отношениях ханов Ак-Орды и Кок-Орды, вплоть до воцарения Урус-хана. В дальнейшем, упоминание об Ордах отсутствует.
      Во втором отрывке описываются события в период от воцарения Урус-хана до правления старшего сына золотоордынского хана Тохтамыша Джалал ад-дина. Отметим последовательность изложения и отсутствие сколько-нибудь противоречащих деталей. Единственные сложности возникают в связи с упоминанием некоего Султан-Мухаммада, брата Джелал ад-Дина[2]. Он фигурирует лишь в сочинении Натанзи, но отсутствует в иных, в том числе генеалогических сочинениях.
      Третий фрагмент описывает перипетии взаимоотношений Урус-хана, Тимура и Тохтамыша, а также возвышение последнего.
      Сочинение Натанзи, в первую очередь, интересно тем, что территории, вошедшие в состав Ак-Орды и Кок-Орды локализованы достаточно четко: «После этого улус Джучи разделился на две части. Те, которые относятся к левому крылу, то есть пределы Улуг-тага, Секиз-Йагача и Каратала до пределов Туйсена, окрестностей Дженда и Барчкенда, утвердились за потомками [57] Ногайа, и они стали называться султанами Ак-Орды; правое же крыло, к которому относится Ибир-Сибир, Рус, Либка, Укек, Маджар, Булгар, Башгирд и Сарай-Берке, назначили потомками Токтайа и их назвали султанами Кок-Орды….. В то время когда взошел на престол царь Тогрул, сын Токты, современником его был Сасы-Бука, сын Нокайа, правитель улуса Ак-Орды» [Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006. С.251-252, 255]. Цитируемый отрывок нашел самые широкие комментарии в исследовательской литературе (см., например, [Сафаргалиев М.Г., 1960, C.14; Юдин В.П., 1983, C.125-126; Кляшторный С.Г., Султанов Т.И., 1992, C.193-194]), связанные, в первую очередь, с неверным географическим расположением Орд.
      К.З. Ускенбай, придающий сочинению большую историческую ценность, процитировал иной вариант отрывка, приводимый по т.н. «шахрухской» редакции. Для полноты картины приведем его полностью: «Когда Тукай (= Туктай) тоже покинул этот бренный мир, его сыновья разделились на две группы. Одно их племя стало называть себя Арм Кан [Ун Кул] или Кок Ордой. Они захватили области Урус, Джеркез, Ас, Мохши, Булар [Булгар], Маджар, Укек, Башгирд, Либтай, Хаджи Тархан и Ак Сарай. Другое племя захватило Джанд, Барчканд, Сагнак и стало называть себя Сул Кул и Ак Ордой. Это правило действовало до времен Бердибека, сына Джанибека.
      Когда Бердибек прервал потомственную цепь султанов Кок Орды, эмиры улуса привезли в Кок Орду и посадили на царствование Ирзана, который происходил из Ак Орды. И таким же образом, вплоть до наших дней, потомки султанов Ак Орды управляют обоими улусами, а к нашему времени захватил [власть] Джакире (Чекре – прим) Оглан» (цит по [Ускенбай К.З., 2013, C.92]).
      В этом отрывке интересны два момента. Во-первых, самоназвание сыновей «Токты». Под «Токтой» вероятнее всего следует считать Чингисхана, что сближает нас с сюжетом «Чингис-наме» о формировании крыльев. Во-вторых, установленный порядок был нарушен смертью Бердибека, приведший и краху установленной политической системы. Если в «Чингис-наме» междоусобица показана символично (в виде уничтожении золотой юрты) [3], то Натанзи высказался более буднично: кризис в его интерпретации лишь привел к смене политических элит.
      Рукопись, приводимая В.Г. Тизенгаузеном относительно смуты, выглядит более подробной: «Смута Бердибека, Джанибека и Кельдибека была в его время (Чимтай – прим). После этого эмиры Кок-Орды письмами и посольствами звали его на свое царство, но он не захотел, а послал тут своего брата Орда-Шайха с несколькими огланами. Эмиры до истечения одного года соглашались на царство Орда-Шайха. После этого один из неизвестных и недалеких людей в порыве невежества сказал: «Как это уруг султанов Ак-Орды станет властителем трона Кок-Орды». Среди ночи он одним ударом ножа покончил его дело» [Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006, C.256-257]. Здесь интересна фиксация Орд не только как самоназвания, но и их будничное использование.
      Помимо сообщения о выделении Бахадуру владения в Ак-Орде, Абул-Гази вспоминает и про Кок-Орду: «Замечаем, что резиденция Джучи-хана была в Дешт-Кипчаке, в стране, которая называется Синяя Орда» [Абулгази, 1906, C.151]. Лаконичность упоминания вполне можно связать с постепенным угасанием устной исторической традиции, в которой аккумулировались чингизидские генеалогические легенды. Вряд ли можно установить первоисточник указанной цитаты. Сам Абулгази утверждает о наличии у него «осьмнадцать свитков, в которых заключаются исторические разсказы о потомках Чингиз-хановых, властвовавших в Иране и Туране» [Абулгази, 1906. С.1-2]. Исследовавший сочинения хивинского хана, А.Н. Кононов счел возможным отметить, что «Абул-Гази прекрасно знал народные предания, родословные племен, широко распространенные среди туркмен, а также эпические сказания, из которых в первую очередь следует отметить очевидное влияние эпических сказаний, связанных с именем легендарного патриарха огузов «деда Коркута» [Кононов А.Н., 1958. С.22].
      К.З. Ускенбай счел возможным утверждать, что сочинения Махмуда бен Вали, Абулгази, а также Муниса и Агехи «Фирдаус ал-икбал» (в котором упомянуто буквально следующее о Бату: «завоевав те страны, вернулся в столицу, которая была названа Кок-Орда» (цит по: [Ускенбай К.З., 2013, C.96] являют собой иную историческую традицию, сложившуюся в среднеазиатских землях [Ускенбай К.З., 2013, C.95]. С этим тезисом согласны и мы, с одним лишь замечанием – традиция в первую очередь была устная.
      [58] Сведения о местоположении Орд фигурируют в сочинении Гаффари, но они практически дословно воспроизводят написанное Натанзи [Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006, C.403], поэтому здесь вряд ли стоит говорить о самостоятельном произведении.
      К формированию легенды об Ордах причастны и русские летописи. Наиболее подробные выписки из источников приведены А.К. Кушкумбаевым и К.З. Ускенбаем [Кушкумбаев А.К., 2012, C.128-129; Ускенбай К.З., 2013, C.107-109], что лишает нас необходимости подробного цитирования.
      Остановимся на попытке географического отождествления Кок Орды, упомянутой в общерусском летописании в связи с приходом Тимура из Средней Азии в 1395-м году. О событиях упомянутого года Никоновская летопись сообщает буквально следующее: «….в 15-е же лето царства Болшиа Орды Воложскиа царя Тахтамыша, в седмое же лето княжениа великого князя Василья Дмитриеевичя, в 14-е лето по взятии Мосовском от Тахтамыша царя, бысть замятня велика в Орде: приде некий царь Темир-Аксак с восточныя страны, от Синиа Орды, от Самархийскиа земли, и много смущениа и мятеж воздвиже во Орде и на Руси своим пришествием. О сем убо Темир-Аксаце, яко исперва не царь бе, ни сын царев, ни племини царска, ни княжьска, ни боарска, но тако от простых нищих людей, от Заяицких Татар, от Самархийскиа земли, от Синиа Орды, иже бе за Железными враты; ремеством же бе кузнец железный; нравом же и обычаем немилостив и злодействен, и хищник, и ябедник, и тат….. И многи области и языки и княжениа и царствиа покори под себе, и царя Турскаго Баозита плени и царство его за себе взя. А се имена тем землям и царством, еже попленил Темир-Аксак: Чегадай, Горусани, Голустани, Китай, Синяа Орда, Ширазы, Азпаганы, Арначи, Гинен, Сиз, Шибрен, Шамахии, Савас, Арзунум, Тевризи, Теолизи, Гурзустани, Обези, Багдаты, Темирьбаты, решке Железнаа врата, и Асирию великую, и Вавилонское царство, идеже бысть Навходоносор царь, иже пленил Иерусалим и трие отроцы, Ананию, Азарию, Мисаила, и Данила пророка, и Севастию град, идеже было мучение святых мучеников 40-тих, и Армению, идеже бысть святый Григорей епископ,  и Дамаск Великий, идеже был Иоанн Дамаскин, и Сарай Великий. И со всех тех земель и царьств дани и оброки даяху ему, и во всем повиновахуся ему, и на воинству хожаху с ним; и царя Турскаго Баозита в клетке железной вожаще с собою славы ради и страха землям и царствам» [ПСРЛ Т.11, 1897. C.158-159].
      Столь пространная цитата служит отличной иллюстрацией агиографического характера отрывка. Рассуждения летописца о Тохтамыше и Тимуре – прямая вставка из «Повести о Темир Аксаке», составленной по мнению Б.М. Клосса в 1412-1414 гг. [Клосс Б.М., 2001, C.65; Данилевский И.Н. [сост.]., 2010, C.117-124]. Исследовав семантическое значение Повести, Д.А. Ляпин приходит к выводу о ее конкретной идеологической цели: «показать особую роль Москвы как «нового Иерусалима» и закрепить культ Богородицы, оказывавшей русской столице особое покровительство» [Ляпин Д.А., 2015, C.97-113]. Исследователь также указывает и на «псевдоисторичность» произведения, поскольку в его сюжете часто просматривается семантика используемых чисел («15-е лето» и др.). Его эсхатологическая составляющая хорошо прослеживается в эпизоде, где Богородица награждает князя Василия Дмитриевича отвагой для борьбы с иноземным злом, в результате чего «город наш Москва цел и невредим остался, а Темир Аксак-царь возвратился назад, ушел в свою землю [Данилевский И.Н. [сост.]., 2010, C.122-124)] Все вышесказанное заставляет с осторожностью относиться к упоминанию Синей Орды в русских летописях (хотя бы в данном конкретном эпизоде), и уж тем более на этой основе реконструировать ее географическое положение. Вряд ли возможен поиск исторических данных в Повести, поскольку ее текст, безусловно имевший конкретный протограф, является литературной переработкой. Иначе нам пришлось бы признать, что Тимур действительно завоевал Ассирию и Вавилонское царство.
      В этом свете кажется объяснимым, почему русские летописцы не знали о существовании Белой Орды. Это кажется необъяснимым, учитывая тот факт, что Белая Орда – Золотая Орда. Вся история взаимоотношений русских княжеств и Золотой Орды никак не проявила себя в цветовой символике. Улус Джучи именовался либо Большой, либо Золотой Ордой. В современной исследовательской литературе этот вопрос никак не озвучен, его предпочитают обходить. Показательно, что и летописные свидетельства относительно Синей Орды зафиксированы под событиями второй половины XIV века, когда легенда о двух Ордах начинала свое оформление.
      Современная историографическая ситуация относительно Ак-Орды и Кок-Орды представляется весьма малопродуктивной. Основные позиции исследователей свелись к определению достоверности сведений Натанзи, а также спору вокруг размещения улуса Шибана, в возможности существования Боз Орды [Ускенбай К.З., 2005, C.355-382; Ускенбай К.З., 2013, [59] 
      C.81-113; Кушкумбаев А.К., 2012, C.122-137; Сабитов Ж.М., Кушкумбаев А.К., 2013, C.60-72; Сабитов Ж.М., 2014, C.147-149]. Солидный источниковедческий экскурс в изучение «Анонима Искандера» сделал К.З. Ускенбай, но остальные сведения (включая и русские летописи) проанализированы не были, оставив значительную лакуну в изучаемой проблематике.  
      Ак-Орда и Кок-Орда неизвестны до середины XIV века. О них ничего не сообщают монахи-францисканцы, персидские историки второй половины XIII – начала XIV вв. Арабский путешественник Ибн Батута, побывавший почти во всех городах Золотой Орды, зафиксировавший повседневный быт низших слоев и сановников государства, ничего не сообщает нам о конкретном названии страны. Сообщая об Орде (Урду), Батута подразумевает ставку хана – «большой город, движущийся со своими жителями». Сообщая о Сарае, путешественник указывает, что «это столица султана Узбека», тем самым совмещая личность хана с названием государства [Кумеков Б.Е., Муминов А.К. [ред.]., 2005, C.216, 217, 231].
      Персоязычная и арабоязычная историческая литература XV века также не содержит никаких известий об Ордах. Примечательно, что источниками известий для подобных авторов (например, ал-Хавафи, Самарканди или Ал-Айни) являются официальные сообщения – сведения торговцев, дипломатические посольства, визиты беглых царевичей (например, Барак-оглана ко двору мирзы Улугбека).
      Не сообщает ничего и собственно шибанидская историография начала XVI в. В частности, «Тварих-и Гузида-йи нусрат-наме», сочинение которого приписывается Мухаммеду Шейбани [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C.10-11], и «Шейбани-наме» Бинаи [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C.93-94] ничего не знают о самоназвании улуса Шибана: ничего не сообщается и в параграфе о генеалогиях. Среди источников, использованных при создании сочинения, отмечаются хроники Джувейни, Казвини, Шами, Самарканди и пр. – источники, носящие сугубо официальный характер и приводящие официальные сведения, без добавления каких-либо сюжетов из устной эпической традиции. Сообщая об источниках «Бахр ал-асрар», В.П. Юдин замечает, что бен Вали использовал некие тюркские источники, «скорее всего устные предания, бытовавшие в среде аштарханидов и их окружения» [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C.327] [4].
      Как видимо, корпус официальных хроник и устные предания обусловили появления упоминаний об Ордах в среде среднеазиатских сочинений. Однако объем статьи не позволяет нам вплотную коснуться вопросов использования цветных Орд в сочинениях Вали и Абулгази на фоне исторических сочинений официального круга. Считаем, что это проблематика для отдельного исследования.
      Легенда об Ак-Орде и Кок-Орде формировалась крайне неравно. Первое упоминание, отнесенное к середине XIV века, зафиксировано в поэтическом романе Кутба «Хосров ва Ширин». В более полном виде зафиксирована в тимуридской историографии начала XV века, в частности, в «Анониме Искандера». Вполне вероятно, Натанзи запечатлел либо неполный, либо локальный вариант легенды, оттого его рассказ получился сбивчивым и неточным. Несколько позже (в 20-х гг. XV века) составитель «Муизз ал-ансаб» указал, что Кок Орда относится к улуса Орда-Ичена. В наиболее полном и логически законченном виде легенда нашла отражение в сочинении Утемиша Хаджи. Сочинитель не только объяснил причины формирования Орд, но и вписал их в политическое пространство потомков Джучи. Несмотря на внешне историческое обрамление легенды, ее наполнение содержало в себе набор литературных приемов, легенд и преданий. Сформированный исследователем мифологический мир Золотой Орды стал отражением тех культурных традиций, что происходили в государствах-преемниках Золотой Орды, где правящие роды, принадлежавшие к «Золотому роду» пытались осмыслить причины неудачи государства. В самом тексте был выполнен скрытый намек на «Великую Замятню», когда установившийся порядок вещей был нарушен и наследством Чингис-хана оказалась под угрозой, а потомки Тука-Тимура и Шибана привели к его символическому краху. Столь неожиданный вывод позволяет отказаться отождествления Утемиша-Хаджи как прошибанидски настроенного автора. Сюжет его сочинения более сложен, а позиция к Шибанидам дифференцирована.
      Еще один вариант легенды (в укороченном виде) был запечатлен Махмудом бен Вали. Представляя улус Шибана как цельный политический организм, где ханы правят справедливо, а власть передается по наследству без экцессов, хронист относит его  Ак-Орде, акт воссоединения с [60] которой преподносится как сознательный выбор местной элиты. Прошибанидски настроенного хивинского историка Абулгази легенда об Ордах уже не интересовала, ибо его сочинение уже находится в иной политической плоскости: историк пользуется по большей части не устными преданиями, а историческими трудами, поэтому Шибаниды у него находятся не в мифологической Ак Орде, а в Туране, Мавераннахре и Хорезме. Золотоордынское наследие в устной исторической традиции прерывается окончательно.
       
      Литература
       
      Абул-Гази, 1906. Родословное древо тюрков. – Казань.
      Абусеитова М.Х. [отв. ред.]., 2006. История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В.Г. Тизенгаузеном и обработанные А.А. Ромаскевичем и С.Л. Волиным – Алматы.
      Бартольд В.В., 1963. Туркестан в эпоху монгольского нашествия // Сочинения. Том I. – М.
      Бартольд В.В., 1973. Отчет о командировке в Туркестан // Сочинения. Том VIII. – М.
      Валиханов Ч.Ч., 1904. Сочинения. – СПб.
      Данилевский И.Н. [сост.]., 2010. Памятники общественной мысли Древней Руси: В 3-х т. – Т. 2: Период ордынского владычества. – М.
      Жирмунский В.М., 1974. Избранные труды. Тюркский героический эпос. – М.
      Жирмунский В.М., Кононов А.Н. [сост.]., 1962. Книга моего деда Коркута. Огузский героический эпос. – М.:-Л.
      Кляшторный С.Г., Султанов Т.И., 1992. Казахстан. Летопись трех тысячелетий. – Алма-Ата.
      Клосс Б.М., 2001. Избранные труды. Том II. Очерки по истории русской агиографии XIV-XVI веков. – М.
      Кавагучи Т., Нагаминэ Х., 2010. Некоторые новые данные о «Чингиз-нама» Утемиша-Хаджи в системе историографии в Дашт-и Кипчаке // Золотоордынская цивилизация. Сборник статей. Выпуск 3. – Казань.
      Козин С.А., 1941. Сокровенное сказание. Том I. – М.:-Л.
      Кононов А.Н., 1958. Родословная туркмен. Сочинение Абу-л-Гази хана хивинского. – М.:-Л.
      Костюков В.П., 2009. Историзм в легенде об обращении Узбека в ислам // Золотоордынское наследие. Материалы Международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Казань, 17 марта 2009 г. Вып. I. – Казань.
      Кумеков Б.Е., Муминов А.К. [ред.]., 2005. История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В.Г.Тизенгаузеном. – Алматы.
      Кушкумбаев А.К., 2012. «Алтун босагалы ак оргэнi Сайын-хангэ салды….» (крыльевая модель в военно-политической организации империи Джучидов) // Военное дело улуса Джучи и его наследников. – Астана.
      Ляпин Д.А., 2015. Семантика образов и чисел «Повести о Темир-Аксаке» // Русский книжник. - № 14.
      Муминов А.К. и др. [ред.]., 2006. История Казахстана в персидских источниках. Том III. Му’изз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии). – Алматы.
      Наджип Э.Н., 1979. Историко-сравнительный словарь тюркских языков XIV века. На материале «Хосрау и Ширин» Кутба. Книга I. – М.
      Парунин А.В., 2013. Политическая биография Чекре – хана Золотой Орды начала XV века // Военное дело кочевников Казахстана и сопредельных стран эпохи Средневековья и Нового времени: сборник научных статей. – Астана.
      Почекаев Р.Ю., 2007. Батый. Хан, который не был ханом. – М.
      ПСРЛ. Т.11., 1897. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. – СПб.
      Сабитов Ж.М., Кушкумбаев А.К., 2013. Улусная система Золотой Орды в XIII-XIV веках: к вопросу о локализации Ак-Орды и Кок-Орды // Золотоордынское обозрение. – №2.
      Сабитов Ж.М., 2014. Рецензия на монографию: Ускенбай К.З. «Восточный Дашт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории улуса Джучи // Научный Татарстан. - №4.
      Сафаргалиев М.Г., 1960. Распад Золотой Орды. – Саранск.
      Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969. Материалы по истории казахских ханств XV-XVIII веков (извлечения из персидских и тюркских сочинений). – Алма-Ата.
      Ускенбай К.З., 2006. Улусы первых Джучидов. Проблема терминов Ак-Орда и Кок-Орда. // Тюркологический сборник 2005: Тюркские народы России и Великой степи. – М.
      Ускенбай К.З., 2013. Восточный Дешт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории Улуса Джучи. – Казань.
      Усманов М.А. [науч. ред.]., 1990, Идегей. Татарский народный эпос. – Казань.
      Утемиш-Хаджи, 1992. Чингиз-наме. – Алма-Ата. 1992.
      Юдин В.П., 1983. Орды: Белая, Синяя, Серая, Золотая… // Казахстан, Средняя и Центральная Азия в XVI-XVIII вв. – Алма-Ата.
      Юрченко А.Г., 2002. Империя и космос: реальная и фантастическая история походов Чингис-хана по материалам францисканской миссии 1245 года. – СПб.
      Юрченко А.Г., 2006. Историческая география политического мифа. Образ Чингис-хана в мировой литературе XIII-XV вв. – СПб.
      Юрченко А.Г., 2012. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). – СПб.
      Юрченко А.Г. [ред.]. 2002. Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. – СПб.
       
       
       
       
      [1] Вопрос о том, почему 2-й сын Джучи, а не 1-й стал преемником отца, в контексте сюжета «Чингиз-наме» принципиальной роли не играет. Спор двух братьев носит сугубо символический характер, имеет значение лишь в мифологической картине мира, конструируемой Утемишем Хаджи. Подробнее о причинах выдвижения Бату см.: [Почекаев Р.Ю., 2007, С.46-52].
      [2] Подробнее см.: [Парунин А.В., 2013. С.114-120].
      [3] Абулгази высказывается не менее поэтично: «Бирди-беком кончилась прямая линия детей Саин-хановых. Ныне между Узьбеками есть пословица: «в Бирди-беке ссечен ствол гранатоваго дерева» [Абулгази, 1906, C.156]. Это ли не прямая фиксация устных исторических преданий?
      [4] Отметим, что влияние «Чингиз-наме» на последующую шибанидскую историографию. Гаффари и Хейдар Рази почерпнули свои сведения о Золотой Орде из «Анонима Искандера», а пользовавшийся степными преданиям Махмуд бен Вали ничего не заимствовал из сочинения Утемиша Хаджи. Можно согласиться с  Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ в том плане, что «Чингиз-наме» оказала значительное влияние на историческую традицию, формировавшуюся в Волго-Уральском регионе [Кавагучи Т., Нагаминэ Х.,, 2010, C.50].
       
    • Дацышен В. Г. Митрополит Иннокентий (Фигуровский)
      Автор: Saygo
      Дацышен В. Г. Митрополит Иннокентий (Фигуровский) // Вопросы истории. - 2009. - № 12. - С. 24-36.
      В отечественной историографии XX в. в силу ряда причин остались незамеченными многие крупные российские деятели, в том числе и фигура первого митрополита Пекинского и Китайского Иннокентия (Фигуровского), о котором современники писали: "Как сложна, как многообразна могучая душа этого сибирского богатыря-монаха, отдавшего всю жизнь скромному миссионерскому служению в далеком Китае. Ученый монах-академик, современник Леонтьева, Розанова, Владимира Соловьева, Страхова, их оппонент и собеседник в религиозно-философских собраниях Петербурга, архимандрит Иннокентий (Фигуровский) нашел в древнем Пекине вторую родину"1.
      Иван Аполлонович Фигуровский родился 22 февраля 1863 г.2 в семье священника Кирико-Иулитинской церкви села Пановского Аполлона Иосифовича Фигуровского и Матроны Гавриловны3. Старинное сибирское село Пановское находилось в среднем течении Ангары, на полпути между Енисейском и Иркутском. В семье Фигуровских было несколько детей. Кроме Ивана заметный след в истории оставили его старший брат Василий, ставший благочинным в Енисейской епархии, и младший брат Павел, служивший в Китае. Племянник епископа Иннокентия - Иван Васильевич Фигуровский участвовал в работе Поместного Собора Русской Православной Церкви в Москве в 1917 - 1918 годах.
      Начальное образование Иван получил в Красноярском духовном училище, а в 1878 г. поступил в Томскую духовную семинарию. В 1882 г. при переходе в 5-й класс он уволился и вернулся на родину. На следующий год он был определен на должность псаломщика в Балахтинской Введенской церкви Ачинского округа Енисейской губернии, а в ноябре 1883 г. женился на старшей дочери местного благочинного - А. П. Симоновой. В 1884 г. Иван Аполлонович был рукоположен в священники Ильинской церкви небольшого села Дербино, ныне затопленного водами Красноярского водохранилища. В феврале 1885 г. священник Фигуровский был перемещен из Дербинского в Верхне-Кужебарский Покровский приход, попав на край русской земли. Здесь он работал до декабря 1885 года4. Очевидно, в это время в семейной жизни молодого приходского священника случилась какая-то трагедия, круто изменившая его жизнь, и Иван Аполлонович навсегда покинул свою родную Сибирь.
      В 1886 г. Фигуровский вновь поехал учиться и уже в мае был принят в число воспитанников 4-го класса духовной семинарии в Петербурге, которую и окончил в 1888 году. Затем, в 1888 - 1892 гг., Иван Фигуровский был студентом Петербургской духовной академии, приняв в 1890 г. монашество с наречением Иннокентий. В 1892 г. иеромонах Иннокентий получил степень кандидата богословия и стал смотрителем Александро-Невского духовного училища. В 1894 г. он был рукоположен в сан архимандрита и занял должность ректора духовной семинарии в Петербурге. Вскоре Иннокентий стал настоятелем второклассного монастыря и в 1895 г. был назначен в миссионерский Покровский монастырь в Москве.
      В это время Иннокентий (Фигуровский) приобрел достаточно высокий авторитет в церковных кругах России. Известный религиозный и общественный деятель Сибири второй половины XIX в., "вселенский протоиерей" В. Д. Касьянов записал в своем дневнике: "Иннокентий Фигуровский Архимандрит настоящий подвижник, строгий настоятель, усердный труженик, не любитель женщин"5. Активно работая в обеих российских столицах, молодой архимандрит успевал посещать и отдаленные регионы страны. Например, летом 1896 г. он совершил поездку в Восточную Сибирь вместе с возвращавшимся с церемонии коронования Николая II архиепископом Иркутским и Нерчинским Тихоном (Троицким).
      Вскоре его жизнь круто изменилась. 28 сентября 1896 г. "По указу Его Императорского Величества, Святейший Правительствующий Синод имели суждение... уволить архимандрита Амфилохия, по прошению от должности Начальника Пекинской Духовной Миссии, назначить на его место, в сию должность, настоятеля Московского Покровского миссионерского монастыря архимандрита Иннокентия"6. 3 октября 1896 г. архимандрита Иннокентия (Фигуровского) окончательно утвердили начальником 18-й Российской духовной миссии в Пекине.
      Первоначально перед Иннокентием (Фигуровским) не ставились какие-либо специальные задачи. Он должен был, как и все его предшественники, проехав через Сибирь и Монголию, взять под свою опеку немногочисленную православную китайскую общину. Было уже принято решение: "Выдать Иннокентию двойных прогонов, на 7 лошадей от Москвы до Кяхты 2009 руб. 72 коп., на проезд от Кяхты до Пекина 300 рублей"7. Однако новый начальник сломал традицию и поехал в Китай другим путем - тем, которым следовали на Дальний Восток христианские миссионеры, начиная с раннего средневековья. Перед отъездом в Китай он встретился с бывшим главой миссии в Пекине архиепископом Флавианом (Городецким).
      По приказу обер-прокурора Св. Синода архимандрит Иннокентий по дороге в Китай посетил Западную Европу, познакомился с работой нескольких миссионерских учреждений в Лондоне, единственного протестантского миссионерского монастыря в Оксфорде. В Париже он ознакомился с работой миссионерской семинарии, готовившей специалистов для работы на Дальнем Востоке, в Риме осмотрел монастырь траппистов (молчальников). В Афоне Иннокентий надеялся найти подвижников, готовых отправиться на Дальний Восток с православной миссией, но среди местных монахов таких не нашлось. Последней остановкой начальника миссии на пути к новому месту службы стало посещение Святой Земли в Палестине. Весной 1897 г. Иннокентий (Фигуровский) прибыл в Китай. По дороге он посетил Шанхай, 1 марта 1897 г. приехал в Тяньцзинь, откуда проследовал в Пекин.
      По прибытии в Пекин глава миссии развернул активную деятельность. Он смог повысить содержание ее членам посредством замены русских серебряных рублей на юани. Архимандрит Иннокентий с помощью купца и подвижника русского дела в Китае А. Д. Старцева открыл в Пекине типографию и переплетную мастерскую. Он также приступил к изучению китайского языка и организовал работу по составлению словарей и переводу на китайский язык богослужебной литературы. Современники отмечали: "Считая изучение китайского языка фундаментом для всего дела в Китае, начальник миссии занялся этим изучением... Вскоре ему удалось осуществить реформу богослужения, сделав его ежедневным и обязательным для полного состава хора певчих"8.
      Спустя несколько месяцев архимандрит Иннокентий заболел малярией и выехал на лечение в Японию. В этой стране он находился с 18 (30) июля до конца сентября 1897 г., пройдя курс лечения в г. Одавара. Здесь он ознакомился с опытом миссионерской работы епископа Николая (Касаткина), который несколько скептически отнесся к молодому миссионеру. Интересными представляются замечания по поводу личности Иннокентия, сделанные в дневнике Н. Японского: "по рассказам о. Амфилохия - крайний идеалист, - собирается основать общежитие из миссионеров в Пекине без жалования и прочее"; "о. Сергий Страгородский в письме хвалил заведенные о. Иннокентием порядки в Санкт-Петербургской Духовной Семинарии"; "о. архимандрит от болезни ли, от характера, или от нажитой важности кажется таким вялым, что не пожелалось бы такого помощника и преемника сюда"; "но какой же он рассеянный! Вещи в комнате в довольно разбросанном виде, железный ящик с кучею денег в серебряной монете не заперт". В конечном итоге глава православной миссии в Японии Николай (Касаткин) сделал вывод: "Хороший он человек, но едва ли обновит Пекинскую Миссию"; "благослови его Бог успехом"9. Время показало, что Николай (Касаткин) во многом ошибся, но благословение, несомненно, сыграло свою роль.
      С первых же дней работы в Пекине глава 18-й миссии наладил сотрудничество с коллегами-миссионерами в соседних странах. Николай Японский в своем дневнике отмечал: "11/23 сентября. Утром показал о. Иннокентию библиотеку и Семинарию... 13/25 сентября. Утром о. Иннокентий, вернувшийся вчера из Никко, пожелал увидеть наши школы в действии. Провел по классам в Семинарии и женской школе инспектор Сенума"10. Глава открытой в 1899 г. Российской духовной миссии в Корее Хрисанф (Щетковский) сразу же "обратился к начальнику Пекинской Духовной Миссии Архимандриту Иннокентию (Фигуровскому) с просьбой выслать ему вероучительные и нравоучительные книги на китайском языке, с которых он мог бы сделать интересовавшие его переводы. О. Иннокентий охотно согласился исполнить просьбу почтенного Архимандрита и выслал ему по одному экземпляру всех имеющихся у него под рукой книг"11. Позднее, став епископом, Иннокентий (Фигуровский) лично посетил Российскую духовную миссию в Корее.
      Весной 1900 г. в столичной провинции Китая началось восстание ихэтуаней, направленное в первую очередь против христианства. Когда в конце мая стихия бунта захлестнула северный Китай, Иннокентий (Фигуровский) выезжал в расположенную в 50 верстах от Пекина деревню Дундинъань. Он не смог спасти свою православную паству от расправы религиозных фанатиков, но сделал все от него зависящее, чтобы поддержать их в трагическое для христиан время. В мае 1900 г. восставшие вошли в китайскую столицу, но Иннокентий (Фигуровский) до последнего отказывался покинуть духовную миссию и перейти под охрану русского отряда. Врач В. В. Корсаков вспоминал: "...утром 26-го мая русский посланник в Пекине М. Н. Гирс лично отправился к архимандриту о. Иннокентию и убеждал его оставить миссию... После долгих убеждений о. архимандрит согласился..."12. Получив гарантии китайских властей сохранить православную миссию архимандрит Иннокентий переехал в посольский квартал, взяв с собой лишь ценную церковную утварь с иконой Св. Николая.
      Все время осады дипломатической миссии в Пекине, продолжавшейся два месяца, Иннокентий (Фигуровский) находился на переднем крае обороны. Он не брал оружия, но оказывал первую медицинскую помощь раненым на территории русской миссии. Благодаря мужеству главы духовной миссии, а также его умению, большая часть русских раненых была спасена и вернулась в строй. Не меньшее значение для защитников миссии имела и духовная поддержка миссионеров. Архимандрит Иннокентий - двухметровый богатырь в монашеском одеянии периодически появляляя на баррикадах.
      После разгрома антихристианских сил архимандрит Иннокентий (Фигуровский) поселился рядом с развалинами Бэйгуаня, на территории буддийского (ламаистского) монастыря Юнхэгун, одно из помещений которого было приспособлено под православную церковь. С первых дней он занялся восстановлением православной миссии и уже 17 августа 1900 г. обратился к архимандриту Хрисанфу со следующим посланием: "Наша осада окончилась, все мы остались живы. Миссию свою я перевел в кумирню Юн-хагунь. От прежней осталась одна груда мусора. Все вещи и книги сгорели. Я очень рад, что успел по Вашей просьбе по одному экземпляру всех наших переводов переслать Вам. Теперь думаю снять с них копии и некоторые книги издать вновь. Поэтому покорнейше прошу выслать их мне вновь, обещаюсь скорее возвратить обратно"13. Кратковременное пребывание главы православной миссии в Юнхэгуне оказалось очень важным как для китайской столицы, так и для миссии. Германские оккупационные войска в отместку за гибель своего посланника хотели разрушить эту китайскую святыню, но Иннокентий не пустил немцев на территорию монастыря. Существует версия, что именно в благодарность за спасение Юнхэгуна китайские власти позволили или даже помогли расширить территорию православной миссии. Посольство Российской Федерации в Пекине, занимающее собранную Иннокентием (Фигуровским) под православную миссию территорию, и сегодня является самым большим по площади дипломатическим представительством в мире.
      Избиение православных китайцев во время восстания ихэтуаней стало рубежным событием всей истории православия в Китае. 11 октября 1901 г. архимандрит Иннокентий (Фигуровский) обратился в Св. Синод с официальным ходатайством: "для увековечения памяти о первых православных мучениках за веру в Китае разрешить: 1 устроить на месте разоренной миссийской церкви в Пекине храм во имя всех святых мучеников православной церкви... 2 установить для православной общины в Китае празднование в память мученической кончины 222 православных китайцев 10 и 11 июня..."14. Состоявшееся в апреле 1902 г. торжественное перезахоронение китайских православных мучеников в склеп под алтарем новопостроенной Церкви Всех Святых Мучеников на территории миссии стало началом строительства Китайской православной церкви15.
      Осенью 1900 г. Пекинская миссия по распоряжению посланника выехала в Тяньцзинь. Российские власти, напуганные антихристианским восстанием, рассматривали планы ограничения присутствия русского православия в Китае. Даже обер-прокурор Св. Синода К. П. Победоносцев в письме к посланнику в Пекине предложил перевести духовную миссию в Порт-Артур или на территорию Сибири. А в июле 1901 г. архимандрит Иннокентий был вызван в Россию для решения вопроса о полном прекращении православной миссионерской деятельности в Китае. Но у Иннокентия (Фигуровского) были другие планы. Уже в 1900 г. он открыл школу для китайских детей в Тяньцзине, а в октябре глава миссии с двумя китайскими сиротами отправился в Шанхай, где приобрел участок земли и дом.
      Вынужденному выехать из Китая Иннокентию (Фигуровскому) удалось переломить настроения в Российской столице. Его планы нашли поддержку у известного "реформаторскими настроениями" митрополита Петербургского Антония (Вадковского). Уже в январе 1902 г. было принято предложение "поручить управление церковными делами в Маньчжурии и вообще в Китае Начальнику нашей духовной миссии в Пекине с возведением его в сан Епископа"16. 6 апреля 1902 г. царским указом начальник Российской духовной миссии в Пекине получал сан епископа с присвоением наименования "Переславский", в соответствии с наименованием первого епископа, назначенного в Китай еще в 1721 году. К лету 1902 г. был сформирован новый состав Пекинской миссии в количестве 34 человек, из которых четверо имели академическое образование.
      В августе 1902 г. епископ Иннокентий (Фигуровский) с членами миссии прибыл в Пекин. Он значительно расширил территорию Российской духовной миссии, а "дворец 4-го князя Сы Е-фу"17 был переоборудован в помещение для начальника миссии и для архиерейской домовой церкви. Миссия была обнесена кирпичной стеной. Епископ Иннокентий вместе со своими соратниками занялся не только восстановлением миссии, но и активной хозяйственной деятельностью. В 1902 г. недалеко от миссии был куплен участок земли, где построили кирпичный завод, а при нем были основаны молитвенный дом и школа. В торговых рядах Пекина миссия приобрела лавку, где производился размол и продажа зерна. На подворье работали переплетная, сапожная и другие мастерские, был посажен сад, заведена пасека, активно заработала типография Успенского монастыря. Особое внимание Иннокентий (Фигуровский) уделил южным районам Китая. В конце 1902 г. епископ посетил Шанхай и Ханькоу, "в обоих пунктах присоединил к православию несколько молодых китайцев"18.
      В 1902 г. в ведение начальника Пекинской миссии было передано "управление церковными делами в Маньчжурии"19. Епископ Иннокентий в начале 1903 г. заложил камень в основание собора в Дальнем, а в мае состоялась церемония начала строительства собора в Порт-Артуре. В октябре 1903 г. владыка Иннокентий начал объезд епархии по линии КВЖД, совершая богослужения как в храмах на всем протяжении дороги, так и в залах на крупных станциях.
      Деятельность Иннокентия (Фигуровского) вызывала нарекания и противодействие со стороны представителей русской власти в Китае. Многим не нравилась критика существовавших порядков, форм и методов русской экспансии в Китае, кроме того, представители финансового и дипломатического ведомств были решительно против распространения православия и русской духовной культуры среди китайского населения. Чиновник особых поручений министерства финансов Д. Д. Покотилов заявлял: "...попытки нашего епископа распространять православие среди туземцев в центральном и южном Китае могут привести только к печальным результатам"20. Министр иностранных дел жаловался Победоносцеву: "Принятый на себя Епископом Иннокентием почин в активной пропаганде православия является прямым нарушением традиционной политики нашей в Китае", он просил "не отказать разъяснить Епископу Иннокентию нежелательность с политической точки зрения предпринятых им шагов..."21. В противостоянии между Иннокентием (Фигуровским) и Покотиловым большинство русских в Пекине было на стороне начальника православной миссии. Например, в частном письме известного востоковеда, в то время директора Пекинского отделения Русско-китайского банка Д. М. Позднеева говорилось: "Личность Покотилова... перестала быть для меня обаятельной... Со всеми, кто не выносит его олимпийского величия, он ссорится... архимандрита "не выносит", и так всех, кого только не может согнуть в бараний рог или обойти..."22.
      Ход событий на Дальнем Востоке в начале 1904 г. изменила война с Японией. Иннокентий (Фигуровский) в первые дни войны находился в Маньчжурии. 25 марта 1904 г. в Харбине было опубликовано его воззвание: "Ныне, когда совершается над нами воочию Суд Божий, благо временно нам очнуться от нравственного дремания. Все верные чада Христовой церкви, в сердце которых горит искренняя любовь к ближним, должны собраться воедино, сплотиться в одну дружную семью, чтобы отстоять православие вне нашего отечества, в открытом поле духовной брани с врагом нашего спасения"23. В феврале 1904 г. по инициативе епископа Иннокентия в Харбине было организовано Братство православной церкви в Китае и "Комитет при нем для попечения о больных, раненых и нуждающихся воинах и их семейств".
      Война с Японией привела к окончательному разрыву епископа Иннокентия с властями КВЖД, и после полуторамесячного пребывания в Харбине 29 марта 1904 г. он отбыл в Пекин. С самого своего основания администрация Общества КВЖД выступала против распространения православия в Маньчжурии, а Иннокентий считал, что на основе православия возможно сближение и объединение "сродных во многом по духу" "двух великих народов". Епископ Иннокентий тяжело переживал неудачи русской экспансии в Маньчжурии, призывал осознать их причины. В журнале "Известия Братства православной церкви в Китае" он писал: "Живя в гор. Дальнем, я удивлялся и скорбел думой о той беспечности и непробудном разгуле, который царил там ... на 1 седмице Великого Поста я выехал в Харбин. Здесь меня окончательно поразила картина нравственного упадка местного русского населения"24. По мнению епископа Иннокентия (Фигуровского) именно нравственное падение русского народа, в том числе и тех, кто работал в Маньчжурии, привело к поражению в войне с Японией и несчастиям, обрушившимся на Россию.
      Руководство Российской империи в конфликте между главой Пекинской миссии и российским финансовым ведомством встало на сторону хозяев КВЖД. Летом 1907 г. Маньчжурия была выведена из-под контроля епископа Иннокентия. В ведении православной миссии в Маньчжурии остались лишь территории, отошедшие под контроль Японии. Так миссионеров освободили от несвойственных им функций, что пошло только на пользу основной работе. Уже в 1905 г. было открыто "Пекинское отделение Братства китайцев православной церкви в Китае". Но возникли проблемы материального плана. Утрата маньчжурских приходов лишила миссию важного источника доходов. Война и проблемы во взаимоотношении с властью отразись на состоянии здоровья Иннокентия (Фигуровского). Осенью 1906 г. он выехал из Пекина в Россию для последующего лечения в Германии. Еще раньше, в 1905 г., был отправлен в шестимесячный отпуск по болезни родной брат епископа - священник Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи Павел Фигуровский.
      В мае 1907 г. Иннокентий (Фигуровский) вернулся в Китай и с новыми силами приступил к работе на посту главы православной миссии. Уже в отчете за 1907 г. он назвал Китай "широким полем деятельности для истинно верующих русских людей", отметив, что "только усиленное распространение православия в недрах Китая может в будущем спасти Россию от нового грозного монгольского нашествия"25. В 1907 г. было крещено 96 китайцев, а численность православной китайской общины превысила 800 человек. К концу 1915 г. в шести провинциях, где велась миссионерская деятельность, насчитывалось уже 5587 православных китайцев, проживавших в 670 населенных пунктах.
      Благодаря Иннокентию (Фигуровскому) было сохранено русское присутствие в городе русской славы Порт-Артуре. В марте 1906 г. епископ Иннокентий отправил своих представителей на Квантун с целью наведения справок об оставленном во время войны церковном имуществе. Японцы вернули Пекинской миссии шесть церковных зданий, две часовни и два православных кладбища. В 1908 г. Иннокентий сам приехал на открытие памятника павшим русским воинам в Порт-Артуре. Очевидцы отмечали: "Сказано было о высоком достоинстве и патриотизме воинского звания, так как усилия людей избежать войны покуда еще не увенчались никаким успехом, что мир обеспечивается боевой готовностью наций, что могилы героев всегда будут почитаться святыней, чему теперь мы видим разительный пример, когда люди, чуждые нам по крови и религии, чествуют память наших героев. Владыка закончил свою прочувственную речь приглашением помолиться об упокоении почивающих здесь наших бойцов"26.
      Особое внимание епископ Иннокентий уделял китайскому языку, истории миссионерства и научно-издательской деятельности. Известный российский ученый Г. Ц. Цыбиков в своем "Дневнике поездки в Китай в 1909 г." отмечал: "Христофор привел меня к епископу Иннокентию, который принял любезно. Он сообщил, между прочим, что "Труды" миссии, все 4 тома, выйдут 2-м изданием через полгода, а словарь месяца через полтора, осталось печатать только 200 страниц"27. В журнале "Китайский благовестник" в 1910 г. отмечалось: "Начальник миссии... ныне закончил издание монументального полного Русско-Китайского словаря, вышедшего в двух больших томах и заключающего в себе 2100 страниц текста. В этом словаре истолковано 16845 китайских иероглифов и 150000 выражений из китайских классиков и разговорной китайской речи"28. Словарь Иннокентия (Фигуровского) был издан в 1909 г. в типографии Успенского монастыря29. В работе над ним использовались связи с китайцами, которые писали в редакцию "Китайского благовестника" о своих замечаниях и пожеланиях по поводу уже существующих словарей, давали объяснения сложным понятиям. Например, в 1909 г. журнал напечатал письмо жившего в Мукдене "капитана китайской армии Хун-хун-е" к епископу Иннокентию (Фигуровскому) с разъяснением терминологии, связанной с императорской фамилией30. В конце второго тома словаря Иннокентия (Фигуровского) были помещены следующие приложения: 1) указатель ключевых знаков, расположенных по количеству черт; 2) указатель иероглифов, расположенных по ключам; 3) указатель к отысканию трудных знаков, расположенных по количеству черт; а также таблицы: "Отличительные признаки чинов гражданских и военных", "Таблицы числительных знаков", "Китайские династии", "Провинции Китая", "Календарь", "Имена числительные". Позднее были изданы и другие словари епископа Иннокентия31. В справочной литературе об Иннокентии (Фигуровском) говорится следующее: "Знаток китайского языка. Знал 62 тыс. китайских иероглифов. К нему обращались китайские профессора за разъяснением непонятных иероглифов"32.
      Стараниями епископа Иннокентия (Фигуровского) были возрождены уничтоженные ихэтуанями библиотека и архив миссии. Для воссоздания архива в начале 1900-х гг. были скопированы документы, касающиеся Российской духовной миссии, которые хранились в Азиатском Департаменте МИДа и в Св. Синоде. В 1915 г. на территории миссии было построено новое здание библиотеки. Опираясь на собранные и восстановленные документы, миссионеры под руководством Иннокентия (Фигуровского) написали небольшую обобщающую работу по истории Пекинской миссии.
      Некоторое время Иннокентий разрешал бесплатно проживать в миссии всем студентам Восточного института, приезжавшим на практику в Пекин. Позднеев писал в 1899 г.: "Я имел случай говорить с архимандритом Иннокентием о том, можно ли будет студентам Восточного Института жить в Миссии, в случае приезда в Пекин. Он ответил согласием, но выразил желание, чтобы они во время пребывания там более или менее считались с монастырскими порядками Миссии и пр."33. Однако позднее ситуация изменилась. Известный синолог И. Г. Баранов в своих воспоминаниях писал: "В русском подворье жить было недорого, занимаясь в тишине и спокойствии китайским языком. В этом я сам лично убедился, посетив Миссию, будучи студентом 2-го курса. К сожалению, примерно с 1909 г. архиепископ Иннокентий уже не позволял студентам во время их командировок селиться в Миссии. Студент Константин Андрущенко пользовался гостеприимством Миссии и добрым ее отношением к начинающему китаеведу. Но когда он вернулся из командировки, то в одной из владивостокских газет опубликовал "обличительную" статью, где критиковал жизнь и быт постоянных насельников - членов Миссии... начальник Миссии обиделся"34.
      Синьхайская революция 1911 - 1912 гг. не поколебала положение Русской духовной миссии в Пекине. Епископ Иннокентий по просьбе президента Юань Шикая провел в 1913 г. торжественное богослужение по случаю открытия всекитайского парламента. Основными же противниками главы православной миссии в Пекине были "финансово-дипломатические" представители Петербурга. В 1907 г., уже став посланником в Пекине, Покотилов писал министру иностранных дел: "Отсутствие у нас здесь миссионеров я всегда считал одним из серьезных преимуществ нашего политического положения в Срединной Империи и позволяю себе высказать мысль, что было бы очень большой ошибкой с нашей стороны осложнять наши и без того нелегкие задачи в Китае искусственным поощрением здесь православной миссионерской деятельности"35. Недовольство дипломатов можно объяснить еще и личными качествами Иннокентия (Фигуровского). Баранов писал: "Не так много лет назад мне довелось слышать рассказ о случае из жизни Пекинской Духовной Миссии. Российский посланник в Китае гофмейстер Н. А. Малевский-Малевич, впоследствии российский посол в Японии, в праздник Рождества оправился с визитом к архиепископу Иннокентию, но приехал к нему не в парадной форме и не в карете, а как бы отправляясь на прогулку верхом на лошади. Начальник Духовной Миссии счел для себя и возглавляемого им учреждения такую форму визита оскорбительною, унижающей достоинство Духовной Миссии, не принял посланника с визитом и написал на него жалобу в Петербург". Советский китаист писал про Иннокентия (Фигуровского): "Он вообще высоко держал знамя первого, старого, со времен Петра I-го российского учреждения в Китае, которое исполняло когда-то и дипломатические поручения русского правительства и действительно имело за собой большие заслуги перед Русским государством и в политике и в науке востоковедения. Архиепископ Иннокентий подчеркивал приоритет учреждения, которое возглавлял, перед Российской Дипломатической Миссией (русским посольством), учрежденной в Китае позднее Духовной Миссии"36.
      Независимая позиция главы миссии привела к тому, что в конце 1913 г. Министерство иностранных дел поставило "вопрос об отозвании Преосвященного Иннокентия из Китая с устранением его от заведования Духовной Миссией в этой стране". Поводом для этого послужило данное на просьбу Вайцзяобу (Министерство иностранных дел) формальное согласие Иннокентия (Фигуровского) отслужить молебен по поводу избрания Юань Шикая императором, что, по мнению российского посланника Крупенского, "поставило бы нас здесь в неловкое положение относительно японцев"37.
      Накануне первой мировой войны Российская духовная миссия в Китае переживала пик своего расцвета. Православными миссионерами с 1902 по 1913 г. было крещено 4130 китайцев38. Внешним выражением величия Российской духовной миссии в Китае должен был стать храм во имя Воскресения Христова как памятник 300-летию воцарения в России династии Романовых. Решение об этом строительстве было утверждено указом Св. Синода от 13 июля 1913 года. Епископ Иннокентий лично приехал в 1913 г. из Пекина в Россию на празднование 300-летия Дома Романовых. За время четырехмесячного пребывания в Петербурге глава Пекинской миссии совершал богослужения при участии протодиакона китайца-албазинца о. Василия. Тогда же начался сбор средств на строительство в Пекине памятника к 300-летию Дома Романовых.
      Вступление России в 1914 г. в мировую войну привело к сокращению финансовых поступлений миссии в Китае. Старые накопления были потрачены на помощь армии, весь капитал миссии, около миллиона золотых рублей, был размещен в военных займах. Кроме того, члены миссии с 1 сентября 1914 г. взяли обязательство отчислять по 5% своего содержания на помощь больным и раненым солдатам. А в 1917 г., в связи с инфляцией, аннулированием военных займов и прекращением поступлений из России Пекинская миссия оказалась на гране банкротства. Епископу Иннокентию (Фигуровскому) удалось не допустить финансового краха, но бюджет был коренным образом пересмотрен. В 1919 г. в Китае были закрыты все миссионерские станы, для погашения долгов пришлось продать имущество миссии в г. Дальнем. Финансовые и материальные средства, сохранившиеся в миссии, были мобилизованы на поддержку беженцев из России.
      В мае 1917 г. Иннокентий (Фигуровский) писал: "Что-то неладное творится в нашей Русской Церкви. Церковные реформаторы хотят обновить церковную жизнь на канонических началах, и в то же время не желают даже заглянуть в Книгу Правил"39. Мнение главы Пекинской миссии, возведенного в марте 1918 г. в архиепископы, в высших церковных кругах всегда было достаточно весомым. Например, в день получения известия о смерти патриарха Тихона Архиерейским Синодом слушалось письмо архиепископа Иннокентия (написанное ранее) с предложением митрополиту Антонию (Храповицкому) возглавить РПЦ в качестве заместителя патриарха, так как патриарх Тихон лишен всякой свободы.
      Не признав Советской власти, Иннокентий (Фигуровский) стал одним из лидеров русской эмиграции. Российская духовная миссия в Китае на основании постановления патриарха Тихона и Высшего Церковного Совета от 7 (20) ноября 1920 г. перешла во временное подчинение Зарубежному Архиерейскому Синоду. В 1922 г. определением Зарубежного Синода была образована новая епархия - Пекинская и Китайская. В 1928 г. владыка Иннокентий (Фигуровский) был удостоен сана митрополита, и Пекинская миссия продолжала активно работать по всему Китаю.
      В первые послереволюционные годы многие беженцы нашли приют у епископа Иннокентия. Бывший председатель Совета министров Сибирского правительства П. В. Вологодский был принят юрисконсультом Российской духовной миссии в Пекине, бывший министр правительства А. В. Колчака И. И. Серебренников стал заведовать принадлежавшей Пекинской духовной миссии типографией "Восточное обозрение". Тогда же началась служба в Пекинской миссии будущего последнего главы Российской духовной миссии в Пекине архиепископа Виктора (Святина), ставшего в начале 1921 г. послушником Успенского монастыря в Пекине. Епископ Иннокентий (Фигуровский) отправил иеромонаха Виктора во Владивосток на учебу в Восточный институт, но вскоре тот вернулся и весной 1922 г. был назначен настоятелем Покровской церкви в Тяньцзине.
      В Пекине после революции остались жить ближайшие родственники Иннокентия (Фигуровского): семья умершего родного брата Павла Аполлоновича Фигуровского. В дневнике А. Н. Серебренниковой отмечается: "9 января. Мы с мужем сделали визит родственникам начальника миссии, архиепископа Иннокентия Фигуровского. Это целая семья: мать (вдова брата владыки Иннокентия, о. Павла), две дочери и сын. Приняли нас очень радушно, угощали чаем, шоколадом. Матушка Фигуровская - славная, чисто русская старушка. Из дочерей одна Клавдия по манерам и разговору напоминает иностранку. Другая, Ольга, - попроще. Сын, Иннокентий, рослый, высокий юноша, отлично говорит по-английски и по-китайски. Я от души позавидовала ему в этом. Все они - сибиряки родом"40.
      Новое Советское правительство заявило свои права на имущество Российской духовной миссии в Китае. В одной из Деклараций, подписанных одновременно с подписанием в мае 1924 г. "Соглашения об общих принципах для урегулирования вопросов между СССР и КР", заявлялось: "в отношении сооружений и земельной собственности русских православных миссий подразумевается, что таковые принадлежат правительству Союза ССР... Китайское правительство примет все меры для возможно немедленной передачи их, в соответствии с законами и правилами"41. Но епископ Иннокентий оспорил советско-китайское соглашение, доказав китайским властям, что правопреемником церкви на владение имуществом не может являться атеистическое государство. Во многом лидерские позиции архиепископа были обеспечены его личностными качествами. Современники так характеризовали Иннокентия (Фигуровского): "Трибун по умению внушать свои мысли, ученый по знаниям и богатырь по внешнему виду он сразу же умел располагать к себе слушателям"; "обладающий чарующей наружностью и довольно недюжинным даром слова"; "высокого роста, величественной осанки, с умным, глубоко проникновенным, энергичным властным взором лучистых глаз, владыка производит на окружающих впечатление архипастыря с железной волей, архипастыря деятельного, строгого, но справедливого"42.
      В новых исторических условиях Иннокентий (Фигуровский) стал противником политики заместителя патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), требовавшего с 1927 г. лояльности духовенства к советской власти. Он жестко критиковал тех представителей высшего духовенства, кто не занял твердой и последовательной позиции. Например, в газете "Царский вестник" в 1930 г. было опубликовано "Открытое письмо Китайского и Пекинского митрополита Иннокентия Епископу Нестору", в котором говорилось: "Не пытайтесь обманывать себя и других словесами лукавствия. Признавать митрополита Сергия своим главою - не значит ли это исполнять все его распоряжения, следовать по тому пути, по которому он сам идет? Быть лояльным к большевикам, отказаться от всякой активной с ними борьбы, чего требует митрополит Сергий от всех признающих его, - не есть ли это отречение от Христа, приятие той печати антихристовой, о которой говорит Св. Евангелист Иоанн Богослов в своем Откровении? ...Не мне судить Вас. Судья Вам Христос. Ему дадите ответ... Я хочу верить, что Вы не стремитесь захватить Харбинскую епархию. Но почему Вы не возвращаетесь в свою епархию, коль скоро Вы признали митрополита Нижегородского Сергия своим Первоиерархом? Этого требуют от Вас как церковные законы, так и благо Камчатской епархии"43.
      Твердый характер помогал начальнику миссии пережить минуты отчаянья, о каковых можно судить, например, по такому воззванию Иннокентия: "Православные китайцы... Но к сожалению ото всюду и от всех я до сих пор встречаю одно недоверие и даже прямое противодействие. Для меня не секрет, что Вы радуетесь, когда мои благие предприятия не удаются. Вы видите, как негодные люди из вашей же среды тащат из миссионерских огородов и сада, похищают миссионерское добро... Вы смотрите на меня, как на чужого для Вас человека, и если бы не материальная зависимость, то Вы давно бы отвернулись от меня... ищите себе заработки на стороне и не смейте обращаться ко мне с Вашими материальными нуждами. Детей своих пристраивайте в другие школы. С каждым месяцем я буду сокращать расходы и доведу Миссию до того состояния, в каком я застал ее при моем вступлении в управление"44.
      Не все русские эмигранты в Китае находили общий язык с главой Пекинской миссии. Известный представитель русской эмиграции Серебренников писал: "Не могу не вспомнить здесь также о том, как несколько лет тому назад покойный митрополит Пекинский привлек к китайскому суду главу русской эмиграции на Дальнем Востоке генерала Д. Л. Хорвата по обвинению не более, не менее как в мошенничестве..."45. Бескомпромиссность епископа Пекинского по принципиальным вопросам вошла в историю, но Иннокентий умел прощать и договариваться, например, в 1931 г. один из его главных оппонентов - епископ Нестор (Анисимов) писал епископу Симону (Виноградову): "Я безгранично счастлив, что мы с Владыкой Иннокентием расстались в полном мире и в братской Христовой любви, выше которой ничего на свете нет"46.
      Митрополит Иннокентий (Фигуровский) умер 28 июня 1931 г. и был погребен в склепе церкви "Всех святых мучеников". Современники писали в память о нем: "Сколько крупных исторических событий прошло перед мудрым, спокойным взором этого замкнутого, вдумчивого, наблюдательного "церковного посланника" России в Пекине. Сколько "контраверз" возникало между архиерейским Бей-гуаном и царскими дипломатами Российского посольства в Китае еще в те дальние времена, когда пылало Боксерское восстание 1900 г. ... Аскет-теоретик, владыка Иннокентий был практиком в повседневной, творческой миссийской работе. Он создавал капитальный русско-китайский словарь, завершил перевод богослужебных книг на китайский язык и широко развил миссийское хозяйство в Бей-гуане... Царская Россия безвозвратно ушла с исторической сцены, угас Святейший Синод в Санкт-Петербурге, иссякла материальная поддержка, а Российская Духовная Миссия все еще держалась и держится - умом, волей и энергией Митрополита Иннокентия и всех ныне здравствующих членов Миссии... Многим насельникам Миссии, особливо семейным, не нравилась иногда скромная пища в Бей-гуане (бесплатная), рассчитанная на трапезу монахов-миссионеров, ехавших в Китай трудиться, а не отдыхать. Не нравились строгие монастырские порядки Миссии и суровые, непримиримые взгляды владыки Иннокентия, не признававшего "легких" разводов, нарушающих таинство брака, не допускавшего светской "романтики" за высокой монастырской стеной. Чуждый всякого китайского компромисса, неподкупный, стойкий и непреклонный, владыка Иннокентий никому не льстил и сам не искал похвал. В старинном мандаринском Пекине, городе вкрадчивых, изысканно-льстивых и лукавых дипломатов, где веками у трона богдыхана вели политическую интригу дальновидные зловредные легаты папского Ватикана, одинок был сибирский богатырь, ученый монах-аскет Митрополит Иннокентий, ныне отошедший в селения праведных"47.
      Примечания
      1. Российская Национальная библиотека. Отдел рукописей (РНБ ОР), ф. 1457. Митрополит Виктор (Святин), д. 6, л. 2.
      2. Все даты даются в оригинале, то есть по действовавшему на тот момент календарю.
      3. Государственный архив Красноярского края (ГАКК), ф. 819 (Енисейское духовное правление), оп. 1, д. 682, л. Зоб.
      4. Енисейские Епархиальные Ведомости. 1886, N1, с. 15.
      5. Дневник Касьянова Василия Дмитриевича, протоиерея Красноярского Кафедрального собора. Красноярский краеведческий музей (ККМ), О/ф 9132 / ПИ(р) 493, с. 2998.
      6. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 796 (Канцелярия Синода), оп. 177, д. 3351, л. 1.
      7. РГИА, ф. 796, оп. 177, д. 3351, л. 4.
      8. РНБ ОР, ф. 1457, д. 210, л. 23.
      9. Дневники святого Николая Японского. Т. 3. СПб. 2004, с. 504, 592, 594.
      10. Там же, с. 592 - 593.
      11. ФЕОДОСИЙ (ПЕРЕВАЛОВ). Российская Духовная Миссия в Корее (1900 - 1925). История Российской Духовной Миссии в Корее. М. 1999, с. 195.
      12. КОРСАКОВ В. В. Пекинские события. СПб. 1901, с. 183.
      13. ФЕОДОСИЙ (ПЕРЕВАЛОВ). Ук. соч., с. 195.
      14. СПЕШНЕВА К. Н. Погибшие за веру. Православие на Дальнем Востоке. СПб. 2004, с. 68 - 69.
      15. ПОЗДНЯЕВ ДИОНИСИЙ. Церковь на крови мучеников. Китайский благовестник. 2000, N1, с. 24 - 25.
      16. Архив внешней политики Российской Империи (АВПРИ), ф. 143 (Китайский стол), д. 172, л. 2.
      17. Китайский Благовестник. 1910, N8, с. 7.
      18. АВПРИ, ф. 143, д. 172, л. 32.
      19. Там же, л. 2.
      20. Там же, л. 32.
      21. РГИА, ф. 796, оп. 184, д. 5210, л. 6.
      22. РНБ ОР, ф. 590, д. 112, л. 398.
      23. Известия Братства Православной Церкви в Китае. 1904, N1, с. 3.
      24. Там же, N5, с. 2.
      25. КЕПИНГ К. Б. Храм Всех Святых Мучеников в Бэй-гуане. Православие на Дальнем Востоке. СПб. 2001, с. 16 - 117.
      26. Известия Братства Православной Церкви в Китае. 1908, N23 - 24, с. 17.
      27. ЦЫБИКОВ Г. Ц. Избранные труды. Т. 2. Новосибирск. 1991, с. 115 - 116.
      28. Китайский Благовестник. 1910, N8, с. 25.
      29. ИННОКЕНТИЙ (ФИГУРОВСКИЙ). Полный китайско-русский словарь. Пекин. 1909.
      30. Китайский Благовестник. 1909, N1, с. 19.
      31. ИННОКЕНТИЙ (ФИГУРОВСКИЙ). Карманный китайско-русский словарь. Пекин. 1914.
      32. Русские православные иерархи с 1893 по 1965 годы. Куйбышев. 1986, с. 264.
      33. РНБ ОР, ф. 590, д. 112, л. 293.
      34. Архив Востоковедов Института восточных рукописей РАН (АВ ИВР РАН), ф. 153, оп. 1, д. 2, л. 17.
      35. СПЕШНЕВА К. Н. Ук. соч., с. 70.
      36. АВ ИВР РАН, ф. I, оп. 1, д. 854, л. 17 - 18.
      37. АНДРЕЕВА С. Г. Политические события начала XX в. в Китае и судьба Российской (православной) духовной миссии в Пекине. Общество и государство в Китае: XXXVI научная конференция. М. 2006, с. 98.
      38. Китайский Благовестник. 1914, N5 - 6.
      39. Там же. 1917, N6.
      40. Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых. Т. I. M. 2006, с. 94.
      41. Советско-китайские отношения. 1917 - 1957. Сб. док. М. 1959, с. 86.
      42. НОЖИН Е. К. Христианство в Китае. - Историческая Летопись. 1914, N1.
      43. Вернувшийся домой: жизнеописание и сборник трудов митрополита Нестора (Анисимова). Т. 1. М. 2005, с. 52 - 53.
      44. РНБ ОР, ф. 1457, д. 232.
      45. Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых, с. 187.
      46. Вернувшийся домой..., с. 55.
      47. РНБ ОР, ф. 1457, д. 6, л. 3 - 4.
    • Бежанидзе Ю. И., Фирсов А. Г. Александр Петрович Толстой
      Автор: Saygo
      Бежанидзе Ю. И., Фирсов А. Г. Александр Петрович Толстой // Вопросы истории. - 2014. - № 2. - С. 17-41.
      Граф Александр Петрович Толстой, в 1856 - 1862 гг. обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода, известен, в первую очередь, как один из ближайших друзей Н. В. Гоголя. На страницах исторических исследований его имя появляется редко, не привлекая даже исследователей церковной истории синодального времени. И. К. Смолич, автор фундаментального труда по истории Русской Церкви имперского периода, отмечал, что об обер-прокуроре А. П. Толстом "историку сказать в сущности нечего"1. Работы современных авторов мало что добавляют к этой оценке2.
      Основные вехи жизни и деятельности Толстого известны неплохо. Биографические сведения о нем можно почерпнуть из некрологов, мемуаров и ряда справочных изданий3. Несколько статей посвятил графу известный исследователь жизни и творчества Гоголя В. В. Воропаев4. И все же служебная деятельность графа Толстого остается малоизученной.
      Служебная карьера Толстого во многом определялась его происхождением. Семья Толстых принадлежала к родовитому дворянству и обладала обширными родственными связями в среде российской аристократии. Отец, граф Петр Александрович, боевой генерал, был одним из выдающихся военных и дипломатических деятелей первой трети XIX века. Связи П. А. Толстого в придворных и правительственных кругах не могли не способствовать карьере его детей.
      Александр Петрович, появившийся на свет в 1801 г., был четвертым ребенком из девяти детей, рожденных в браке его отца с княжной М. А. Голицыной. Как и многие дети аристократических семей, А. П. Толстой воспитывался дома гувернерами. В 1817 г. он стал юнкером в лейб-гвардии артиллерийской бригаде.
      Военная служба мыслилась главной стезей деятельности детей П. А. Толстого. Старший брат Александра Алексей, начавший службу в 1812 г., в это время состоял адъютантом начальника штаба 1-ой армии И. И. Дибича, который в немалой степени способствовал его карьере5. Александр Толстой вскоре стал адъютантом того же Дибича. В 1824 г. Дибич был назначен начальником Главного штаба, а Толстого отправили в военную экспедицию на Каспийское и Аральское моря.
      Участие в походах, предполагавших борьбу с морскими разбойниками, дало возможность молодому графу проявить себя: в 1826 г. он получил свою первую награду - орден св. Владимира 4-ой степени с бантом 6.
      Говорили, что по характеру молодой граф не очень подходил для военной службы. По окончании походов Толстой в 1826 г. ушел из армии. Официальная причина увольнения - состояние здоровья7. Впрочем, возможно и иное объяснение: Толстого готовили к дипломатической деятельности на благо Отечества. Отправившись за границу на лечение, он приписался к русскому посольству в Париже в чине коллежского асессора.
      В 1826 - 1827 гг. резко обострились отношения между Османской империей и европейскими державами в связи с подъемом национально-освободительной борьбы в Греции. Россия находилась на пороге очередной войны с Турцией. Первое же поручение "начинающего дипломата" было весьма ответственным: 1 июня 1827 г. он был командирован в Константинополь и на Балканы с целью составления записок о военном и политическом положении в Турции, Сербии и Австрии. С учетом обстановки в регионе в этот период путешествие Толстого было настоящей разведкой. Секретный характер миссии подчеркивал тот факт, что отправившемуся с Толстым поручику Ливену было предписано "именоваться гражданским чином, доколе он там остается"8.
      Поездка Толстого была признана успешной: граф получил очередной чин, а с началом русско-турецкой войны 1828 - 1829 гг. возвратился на военную службу вновь в качестве адъютанта Дибича, командовавшего русскими войсками на Балканском театре военных действий. Участие в этой войне принесло Толстому немало наград: ордена св. Анны 3-й и 2-й степеней, золотую шпагу "За храбрость", пожалование во флигель-адъютанты9.
      По окончании войны Толстой все же расстался с военной службой, вернувшись в 1830 г. в ведомство иностранных дел в чине коллежского советника. Новому этапу в карьере Толстого могли способствовать как старые связи отца, бывшего в 1807 - 1808 гг. посланником в Париже, так и покровительство Дибича. Граф получил назначение на пост первого секретаря русской миссии в Греции.
      По условиям Адрианопольского мира 1829 г., греки получили возможность создать независимое государство. Император Николай I выступал в роли главного покровителя новой страны, и дипломатическая работа в Греции имела большое значение для укрепления позиций России в Восточном вопросе. По всей видимости, Толстой рассматривался в качестве эксперта по Балканам, почему и был назначен на столь ответственный пост. Возможно и сам граф, как и многие русские дворяне того времени, считал своим нравственным долгом оказать посильную помощь молодому греческому государству10.
      Служба по ведомству МИД продолжалась недолго. По официальным данным, уже в феврале 1831 г. Толстой был переведен с дипломатической службы в МВД чиновником особых поручений11. Причины перехода графа в имеющихся биографических описаниях освещены противоречиво и запутанно. В служебной карьере Толстого 1830 - 1831 гг. стали временем серьезных проблем.
      Прежде всего, первый секретарь миссии так и не добрался до места службы. Летом 1830 г. в Новороссийском крае началась очередная эпидемия чумы, в Севастополе вспыхнул бунт, черноморские порты находились на строгом карантине. Новоназначенный дипломат считал, что для него должны были сделать исключение и неоднократно обращался с соответствующими требованиями к находившемуся в это время в Севастополе генерал-губернатору М. С. Воронцову, угрожая пожаловаться непосредственно императору. Дело дошло до Петербурга, однако Воронцов, хотя и был серьезно обеспокоен требованиями Толстого, сумел обосновать свою позицию12. Толстой получил Высочайший выговор, да еще и оказался не в состоянии приступить к своим обязанностям, просидев в Севастополе до осени. Неудача на дипломатическом поприще заставила Толстого обратиться к отцу за помощью: "Десятый раз я прошу Вас, дорогой отец, - писал он из Севастополя в сентябре 1830 г., - подвигнуть небо и землю, чтобы меня забрать из этого несчастного места, где у меня сплошные неприятности всех видов"13.
      Сохранилось еще одно письмо к отцу, из которого следует, что в марте 1831 г. Толстой находился в армии, действовавшей против восставших поляков. Командующим в Польше был старый начальник Толстого генерал-фельдмаршал Дибич. Очевидно именно это обстоятельство определило появление графа в войсках, где он ожидал желательной вакансии14.
      Но в послужном списке Толстого его участие в Польской кампании никак не отражено. Нет сведений об этом и в биографиях графа. Похоже, Толстой так и не дождался назначения - в конце мая 1831 г. скоропостижно скончался Дибич, и новый этап в военной карьере графа окончился так и не начавшись.
      Только теперь Толстой мог реально оказаться на службе в МВД. С июня 1831 г. он руководил Хозяйственным департаментом. Граф успешно возглавлял деятельность департамента по созданию запасов продовольствия. В качестве чиновника центрального аппарата министерства он проявил себя как способный управленец и организатор, дослужился до генеральского чина и был определен на ответственную руководящую должность. В 1834 г. он был произведен в действительные статские советники и назначен Тверским губернатором15.
      Следует учитывать, что деятельность начальника Тверской губернии находилась в поле зрения императора, проезжавшего Тверь на пути из Петербурга в Москву. В 1835 г. Толстой был награжден орденом св. Станислава 1-ой степени, в 1837 г. - св. Анны 1-ой степени, кроме того, в 1835, 1836 и 1837 гг. он удостаивался официальной благодарности императора Николая I. Две орденские ленты за два года и ежегодное выражение монаршего благоволения свидетельствуют о высокой оценке административных способностей Толстого.
      Важным событием его жизни во время пребывания в Твери стало знакомство с выдающимся священником о. Матфеем Константиновским. Проповеднический талант и активная деятельность о. Матфея привлекли внимание губернатора. Отец Матфей, уже известный как ревностный пастырь, в 1836 г. был переведен из сельского прихода в уездный г. Ржев, население которого в значительной мере состояло из старообрядцев. Это назначение входило в число мероприятий по борьбе со старообрядческим расколом, предпринятых совместно губернатором и местным архиепископом Григорием (Постниковым).
      Встреча с отцом Матфеем сыграла особую роль в формировании тех особенностей мировоззрения графа, которые впоследствии стали определять весь образ его жизни и деятельности: "в лице о. Матвея ему [А. П. Толстому] впервые представился никогда до знакомства с ним не виданный им образец такой именно веры, которая выражается не в одних только благочестивых размышлениях, но во всем составе жизни"16.
      Общение между ними привело к установлению дружеских отношений, сохранявшихся до кончины о. Матфея. С этого времени Толстой стал удивлять современников редкими для лиц его круга глубокой укорененностью в православном вероучении и строгим следованием церковным правилам.
      Будучи тверским губернатором, граф, уже не очень молодой человек, принял решение вступить в брак. В 1837 г. он женился на княжне Анне Григорьевне Грузинской. Невеста была на три года старше жениха. Супруги приходились друг другу дальними родственниками: оба были праправнуками грузинского царя Вахтанга VI. Их родители владели крестьянами одного и того же богатого торгового села Лыскова Нижегородской губернии, жители которого снабжали знаменитую Макарьевскую ярмарку съестными припасами. Родовое имение, наследуемое невестой, приносило до 60 тыс. руб. годового дохода. Воспитанная без матери, которой она лишилась в детстве, Анна Григорьевна всегда чуждалась общества, вела уединенную жизнь, отличалась искренним благочестием и высокой нравственностью. Только настойчивость отца, князя Г. А. Грузинского, заставила ее оставить мысль о монашестве и связать себя семейными узами17. Однако по инициативе жены, новобрачные отказались от интимного общения18. Тем не менее, семейная жизнь Толстого протекала в любви, верности, мире и согласии до самого конца.
      Женитьба совпала с новым важным назначением Толстого. В декабре 1837 г. он занял пост Одесского военного губернатора, для чего опять был переведен на военную службу в чине генерал-майора. Толстому вменялись и обязанности градоначальника.
      Хотя по должности он попадал в зависимость от генерал-губернатора Воронцова, отношения с которым ранее складывались неблагоприятно, начало деятельности графа в Одессе казалось, на первый взгляд, успешным. Бывший начальник Толстого министр иностранных дел граф К. В. Нессельроде в письме к Воронцову охарактеризовал его как искреннего, честного человека и добросовестного администратора. Нессельроде утверждал, что Толстой окажется более подходящим сотрудником для Воронцова, чем прежний градоначальник Одессы19. Действительно, спустя три месяца, Воронцов в письме к графу Блудову положительно оценивал работу Толстого, особенно отмечая открытие столь необходимой в условиях частых эпидемий городской аптеки20. Свое благоприятное впечатление о Толстом Воронцов сообщал и его отцу - Петру Александровичу21.
      Однако деятельность Толстого на посту губернатора завершилась скандально. Граф столкнулся с колоссальным количеством беспорядков и злоупотреблений в управлении городом и портом. Систему управления в Одессе даже приверженцы Воронцова оценивали как "какое-то необыкновенное... явление в нравственном мире"22. Новый градоначальник решительно приступил к исправлению замеченных недостатков. Назначались новые чиновники, отдавались необходимые распоряжения, в качестве экспертов привлекались осведомленные горожане. Толстому удалось добиться некоторых результатов, в частности, на две трети уменьшились недоимки по сбору податей23.
      Но для качественных изменений одесский губернатор нуждался в активном содействии начальства. Толстой неоднократно обращался за содействием к генерал-губернатору Новороссии, но получал лишь напоминание о своих обязанностях. Так, например, безуспешными оказались попытки устроить в одесском порту дополнительную землечерпательную машину, переписка о которой с генерал-губернатором началась еще за год до назначения Толстого. При прежнем градоначальнике часть территории порта была передана в ведение органов таможни, не следивших за соблюдением санитарных норм. Добиться от генерал-губернатора реорганизации системы управления одесским портом не удалось. "К содержанию Одесского порта в чистоте и исправности, - сообщалось в ответе на его настойчивую просьбу о проведении необходимых мероприятий, - предоставлены местному начальству все способы... законы, строго требующие содержания гавани в чистоте и исправности указывают ясно и меры к тому"24.
      Практически невозможным для Толстого оказалось наказать виновных. Граф писал: "...я недоумеваю положить мнение относительно должных по закону взысканий и меры ответственности как по количеству лиц, оказывающихся виновными так и потому, что некоторые отступления разрешены моим предшественником, обсуживать действий которого я не вправе" 25.
      Служебная деятельность в таких условиях противоречила нравственным принципам Толстого. Он открыто заявлял: "В Одессе так много злоупотреблений, что человек с совестью не может там служить"26.
      Отчаявшись навести порядок, граф сделал достаточно нестандартный шаг. Испросив отпуск, он подготовил подробный рапорт с изложением всех зафиксированных им злоупотреблений и представил этот документ исправляющему должность генерал-губернатора П. И. Федорову (Воронцов находился в Англии) в день своего отъезда из Одессы, 7 января 1839 года27. Создавалось впечатление, что Толстой выехал в отпуск только для того, чтобы добиваться рассмотрения вопроса о ситуации в управлении Одессой на самом высоком уровне.
      Поступок Толстого всерьез обеспокоил сотрудников генерал-губернатора: действия одесского градоначальника были расценены как начало серьезной интриги, направленной на дискредитацию Воронцова. В срочном порядке были предприняты защитные меры: министру внутренних дел отправили донесение о рапорте Толстого и о мерах, предпринимаемых в Одессе по устранению указанных в рапорте нарушений, известили Воронцова, в Петербург немедленно выехал правитель генерал-губернаторской канцелярии С. В. Сафонов28.
      Сафонов стал действовать через поддерживавшего Воронцова начальника III Отделения А. Х. Бенкендорфа, который доложил императору, что Толстой совершил странный поступок, назвав его рапорт доносом "на все почти присутственные места в Одессе". При этом Бенкендорф выставил виноватым самого Толстого, заявив, что о замеченных недостатках следовало сообщить в самом начале своей деятельности: в этом случае Толстой своевременно получил бы поддержку Воронцова и смог бы сам прекратить злоупотребления. "Государь выслушав, сказал: А понимаю! Впрочем это легко устроить. Он же у меня тотчас и возвратится в Одессу доказать то, что написал и прекратит злоупотребления"29.
      Между тем, Толстой не спешил в столицу, остановившись в Москве. Он и не подозревал, что в Петербурге его ожидают крупные неприятности. Свой рапорт Федорову, представленный столь необычным образом в день отъезда в отпуск, Толстой рассматривал как очередную попытку если не изменить ситуацию, то, во всяком случае, очистить совесть. По данному рапорту могли бы быть приняты соответствующие меры генерал-губернатором. В противном случае у Толстого оставалась возможность личного обращения к императору. При любом исходе Толстой мог считать себя до конца исполнившим и служебный и нравственный долг.
      Только в начале февраля он появился в Петербурге, где сразу же получил резкий выговор от Бенкендорфа. Но самое неприятное - графу было отказано в приеме у императора 30. Стремясь донести свою позицию до монарха, он представил всеподданнейший годовой отчет о ситуации в Одессе, в котором серьезно критиковал положение дел и предлагал ряд мер по улучшению системы управления городом и портом.
      Внимательно ознакомившись с отчетом, Николай I передал документ в Комитет министров с указанием, "чтоб на сие донесение и на мнения в нем обращено было особое внимание"31. По некоторым свидетельствам даже в домашнем кругу император проявил озабоченность обозначенными Толстым проблемами, заметив мимоходом: "плохо в Одессе, пишут, будто, благодаря Воронцову там все развратилось"32.
      В Комитете министров предложения Толстого были рассмотрены подробно и обстоятельно, наиболее существенные из них были переданы для дальнейшей разработки в соответствующие министерства. И все это не изменило позиции императора по отношению к самому Толстому. Заключение монарха мало отличалось от его мнения, высказанного Бенкендорфу: "так как часть сих неустройств может быть немедленно приведено в порядок самим военным губернатором, то велеть ему ехать к месту и неотлагательно к сему приступить"33.
      Глубоко убежденный в невозможности устранить указанные им недостатки в рамках полномочий Одесского губернатора, Толстой попытался уйти в отставку. В Петербурге в это время находился и его отец, граф Петр Александрович. Используя все свое влияние и связи, старый генерал добился для сына приема у царя. Но это не повлияло на принятое решение. "Государь потребовал графа Т[олстого], сделал ему говорят сильный выговор и приказал немедленно ехать в Одессу. Все старания его и просьбы о дозволении оставить место остались тщетны, и он, наконец отправился отселе", - сообщал Сафонов Воронцову34.
      По всей видимости, Николай I был убежден в том, что действия Толстого были инспирированы рядом проживавших в Одессе лиц с сомнительной репутацией. Прежде всего, называли небезызвестного М. Л. Магницкого. Магницкий действительно входил в ближний круг общения одесского военного губернатора, в котором часто критиковали Воронцова. Между тем, Магницкий еще с 1826 г. находился в немилости у Николая I за интригу против князя Голицына. Уже одно имя Магницкого, употребленное в связи с рапортом Толстого, предопределило отношение Государя к одесскому делу. В итоге Магницкий был выслан из Одессы, а Толстому пришлось расстаться с мыслью о тихой отставке.
      По возвращении в Одессу Толстому предстояло подключиться к уже начавшейся работе по устранению изложенных в его отчете недостатков. Но, конечно, ни о каком конструктивном сотрудничестве с администрацией Воронцова не могло быть и речи.
      Дело о настроениях в управлении Одессой продолжалось до ноября 1840 года. Еще не раз рассматривались в Петербурге донесения и П. И. Федорова и вернувшегося из Англии Воронцова. Выявленные Толстым злоупотребления были подтверждены и засвидетельствованы официально, но ему не удалось оправдаться в глазах императора. В то же время даже близкий к Воронцову Нессельроде не изменил своего мнения о Толстом, считая его вполне приличным человеком, ставшим, к сожалению, игрушкой в руках недоброжелателей Воронцова35. В памяти Одесского общества Толстой также остался добрым и благородным человеком. Да и в Петербурге не все разделяли точку зрения императора. Часть членов Комитета министров оказалась на стороне Толстого, так серьезно противодействуя Воронцову, что тому пришлось лично выезжать в Петербург36.
      Осенью 1839 г. отправившись в ежегодный отпуск, Толстой испрашивает продления его на год, мотивируя это необходимостью отъезда за границу для лечения жены. Во время отпуска Толстому удалось добиться желанной отставки. Его карьера прервалась на долгие пятнадцать лет.
      Материальное положение позволяло Александру Петровичу жить по собственному усмотрению. О частной жизни Толстого сохранились достаточно интересные сведения. В воспоминаниях его сотрудника по синодальному ведомству Т. П. Филиппова содержится исчерпывающая характеристика личных качеств графа, его интересов, бытового уклада в доме Толстых в Москве. Именно мемуары Филиппова стали основой для всех последующих биографических описаний его личности37. Биографы выделяли добропорядочность, благочестие, глубокую набожность графа и его супруги. Стремление к духовному совершенствованию лежало в основе жизненного уклада Толстых. Изучение Священного Писания и произведений отцов Церкви, строгое соблюдение церковных предписаний, посещение богослужений, широкая благотворительность были их повседневными занятиями. Домовая церковь Толстых была известна благолепным богослужением. Для людей своего круга граф Александр Петрович выглядел очень строгим аскетом.
      Современники не считали такой образ жизни графа причудой отставленного отдел богатого барина. Характеризуя благочестие Толстого, Н. П. Гиляров-Платонов писал: "... он принадлежит к разряду тех людей, которых я не умею иначе характеризовать, как назвав их оптинскими христианами. Это люди, глубоко уважающие духовную жизнь, желающие видеть в духовенстве руководителей к духовной высоте жизни, жаждущие, чтобы православное христианство в России было осуществлением того, что читаем в Исааке Сирине, Варсонофии и проч. И он сам в своей жизни именно таков"38.
      Впрочем, круг интересов Толстого не ограничивался исключительно религиозными вопросами. Он был в курсе литературных новинок и журнальных публикаций, поддерживал знакомство с известными литераторами и общественными деятелями. Толстой много путешествовал по Европе, проводя время на популярных курортах, подолгу живет в Париже.
      Во время пребывания за границей граф и графиня Толстые встретились с Н. В. Гоголем. Между ними завязалась переписка, устанавились близкие дружеские отношения. После окончательного возвращения в Россию в 1848 г. Толстые купили дом в Москве на Никитском бульваре куда переехал и Гоголь. До самой смерти Гоголь находился на полном содержании графа: ему были предоставлены комнаты в нижнем этаже, питание и прислуга. "Здесь за Гоголем ухаживали как за ребенком, - писал современник, - предоставив ему полную свободу во всем. Он не заботился ровно ни о чем. Обед, завтрак, чай, ужин подавались там где он прикажет. Белье его мылось и укладывалось в комоды... Тишина в доме была необыкновенная"39.
      Интересно, что такая забота Толстого о великом писателе не была вызвана преклонением графа перед талантом Гоголя. Есть основание полагать, что он не является поклонником творчества писателя40. Дружбе Толстого и Гоголя могли способствовать разные обстоятельства. Гоголь, в творчестве которого так ярко проявилось беспокойство о судьбах Родины, увидел в Толстом именно тот тип деятеля, который и был необходим России. "Человек, потому замечательный, - писал Гоголь Н. М. Языкову о Толстом, - что принадлежит к слишком немногому числу тех людей, которые способны сделать много у нас добра при нынешних именно обстоятельствах России... Он много видел... умел видеть ошибки другого и даже свои собственные, и теперь стал на такую точку, что может, не распекая и не разгоняя людей, сделать существенное добро" 41. Толстой, в свою очередь, не понаслышке знал о тех бедах Руси, которые обличал в своих произведениях классик русской литературы: воспоминаний о службе в Одессе хватило бы не на одного "Ревизора". Гоголь и Толстой одинаково видели проблемы российской жизни.
      Поводом для сближения также мог стать обоюдный интерес к религиозной жизни. Ко времени знакомства с Толстым Гоголь уже вступил на путь духовных исканий. Во время своего пребывания в Европе Гоголь переживал определенное увлечение эстетикой католицизма. В завязавшейся переписке с Толстым одним из главных сюжетов стали вопросы о молитве, религиозном чтении, практике постов. Именно Толстой познакомил Гоголя с о. Матфеем Константиновским, который, как известно, сыграл значительную роль в жизни писателя.
      Сближение Толстого с Гоголем на религиозной почве по-разному оценивалось современниками и потомками. Общепризнано, что религиозно-мистические переживания играли важную роль в творчестве Гоголя. Традиционно именно с ними связывают творческий кризис, предшествовавший кончине писателя. "Не погиб ли в Гоголе художник в борьбе с мистиком-христианином", - задавался вопросом писатель-славянофил С. Т. Аксаков. По поводу смерти Гоголя Аксаков писал: "Гоголь умер... страшные слова! Умереть то ему нельзя, потому что он вышел в жизнь нашу; но вот беда: он сжег все "Мертвые души". Вероятно ханжи, гр. Толстой, попы и монахи подвигнули его на это. Нельзя служить двум владыкам; нельзя исповедовать двух религий: христианства и художества"42. Точка зрения Аксакова, ставшая хрестоматийной в советской литературе, не поддерживается современными исследователями жизни и творчества Гоголя. Установлено, что большинство религиозно настроенных людей, окружавших Гоголя, с вниманием относились к творческим исканиям великого писателя43.
      Причиной душевного кризиса, постигшего Гоголя накануне его кончины, обычно называют его чрезмерный аскетизм. Не последняя роль в обострение психического состояния писателя отводилась графу Толстому. "Я приписывал и теперь приписываю, - утверждал Аксаков, - нравственное состояние Гоголя пребыванию его в доме Толстых. Попы, монахи с их изуверными требованиями, ханжество, богомольство и мистицизм составляли его атмосферу, которая, конечно, никому не вредила, кроме Гоголя: ибо он один со всею искренностью предавался этому направлению"44.
      Конечно, двери дома Толстых, где хозяйствовала приверженица традиционных форм православного благочестия Анна Григорьевна, были открыты для представителей московского духовенства. Несомненно, здесь могли найти приют и разного рода странники, богомольцы, монашествующие. Среди них можно было встретить и маргинальные проявления религиозности, впечатлявшие писателя с его тонкой душевной организацией. "У него (Толстого. - Ю. Б., А. Ф.) в доме, - писал Филиппов, - можно было встретить людей весьма разнообразных, тут были и богомолки, юродивые и т. д. часто эти лица не заслуживали никакого уважения"45.
      Но Аксаков в принципе не мог увидеть в укладе жизни и Гоголя и Толстого ничего позитивного, ибо воспринимал этот уклад сквозь призму своих славянофильских представлений о христианской жизни, расходившихся, к примеру, со взглядами знаменитых старцев Оптиной пустыни и близких к ним представителей интеллектуальной элиты России. То, что для Аксакова выглядело как мракобесие и ханжество, для оптинских старцев было проявлением благочестия и духовным подвигом. Так в письме к сыну Аксакова один из виднейших идеологов славянофильства А. С. Хомяков писал, что, по его мнению, "труд для пользы других... есть молитва... высшая, чем лепетание славянских слов в уголке пред Суздальской доскою". Старец Амвросий (Гренков) прокомментировал это так: "Тут, во-первых, смешение понятий. Труд для пользы других хотя и необходим, но не есть молитва и не заменяет молитвы. Во-вторых, смешанное свое понятие Хомяков изложил в кощунственных, не приличных верующему православному Христианину"46.
      Аксаковская оценка роли Толстого в жизни Гоголя противоречит целому ряду фактов: именно Толстой незадолго до смерти Гоголя настоятельно упрашивал писателя следовать указаниям врачей и отказаться от чрезмерного поста. Супруги Толстые даже сами прервали великопостное говение, что для людей, строго придерживавшихся церковных установлений, было существенным поступком. Кроме того, Толстой обратился к глубоко уважаемому Гоголем митрополиту Московскому Филарету с просьбой повлиять на автора "Мертвых душ" архипастырским авторитетом47.
      Правильнее было бы поставить вопрос о влиянии Гоголя на Толстого. Еще в заграничной переписке Гоголь выступал в роли духовного наставника, определяя Толстому круг чтения, регламентируя меру воздержания, настаивая на строгом исполнении всех предписаний. "Все же, что ни говорил я относительно Великого поста и предстоящих вам подвигов говения и пощения, - писал Гоголь в марте 1845 г. Толстому из Франкфурта, - выполните с буквальной точностью, как бы она не казалась вам ненужною или не идущую к делу... Помещайте в ваших письмах статьи, результаты разговоров, слушаний, чтений и наконец результаты душевные ваши"48. Гоголь вообще любил выступать в роли учителя.
      Толстой внимательно относился к наставлениям писателя, выполняя их старательно, хотя и без особого успеха. "Говение, между прочим, никому из нас не удается без Вашего посредства никто не умеет к священному подступиться... В порядочные минуты я с женой или один читаю. Духовное еще не очень, увы, совсем даже не действует на меня" - писал в ответном послании Гоголю граф49.
      Однако степень и продолжительность влияния Гоголя на Толстого не следует преувеличивать. Уже в 1847 г. Гоголь отказывался признать себя учителем Толстого. Когда у о. Матфея Константиновского возникли подозрения о воздействии Гоголя на духовную жизнь графа, писатель сообщал: "Может быть вы опасаетесь какого-нибудь влияния с моей стороны на Александра Петровича (опасение очень естественное для вас, так его любящего!), а потому долгом считаю известить вас, что он теперь не со мной. Я давно уже не видал его"50. Действительно, со временем содержание и тон переписки Гоголя и Толстого меняется: вопросы аскетической практики в них постепенно пропадают.
      Напротив, тема судеб России не сходит со страниц их писем. Что Гоголь действительно считал необходимым и в чем искренне был убежден, так это в необходимости возвращения Толстого на государственную службу. "Я старался подвигнуть его на деятельность, - писал он в том же ответе о. Матфею, - и на взятие должности внутри России, мысля, что должность, взятая в смысле поприща для подвигов христианских, может дать пищу душе его. К этому побуждала меня и любовь к родине, которая страждет много оттого, что слишком мало в ней таких должностных людей, которые заключали бы в себе все качества и способности Александра Петровича"51. По завету ли Гоголя или нет, но с началом царствования Александра II Толстой возвратился к государственной деятельности.
      В мае 1855 г. он оказался во главе Нижегородского ополчения, сформированного в связи с тяжелым положением страны и армии во время Крымской войны. После падения Севастополя ополчение было присоединено к резервным частям армии, необходимость в Толстом отпала, но граф был оставлен на службе. Вскоре административные способности Толстого оказались востребованы в полной мере - в 1856 г. он был назначен на пост обер-прокурора Святейшего Правительствующего Синода.
      Эта должность считалась вакантной со времени смерти в 1855 г. занимавшего ее два десятка лет графа Н. А. Протасова. Исправляющим должность обер-прокурора был определен директор Духовно-учебного управления А. И. Карасевский, неоднократно замещавший часто болевшего в последние годы Протасова. Однако до своей кончины в 1856 г. Карасевский так и не стал полноправным руководителем ведомства.
      За долгие годы пребывания Протасова на посту обер-прокурора в церковной среде накопилось серьезное недовольство методами его деятельности. "Знаменитый в летописях синодального управления граф Протасов был, как известно, самым полным выразителем обер-прокурорского преобладания в делах Синода, и в 1856 г. молва о нем еще гремела и разносила во все концы России вести о разных характеристических проявлениях его самовластия", - вспоминал в свое время государственный контролер Т. И. Филиппов52. Воцарение Александра II порождало надежды на перемены, в том числе и в церковных делах. Император, по видимому, сочувствовал подобным настроениям. Митрополиту Московскому Филарету (Дроздову) новый монарх прямо сказал, что "назначением графа Толстого в обер-прокуроры он желал услужить Церкви"53.
      Личность Толстого, его взгляды на устроение церковной жизни были известны. Митрополит Филарет называл его "человеком благочестивым и благонамеренным"54. Тот же Филиппов писал: "Назначение графа Александра Петровича обер-прокурором... при всей своей неожиданности никого не изумило, напротив, всем показалось совершенно естественным: так успел уже сложиться и отпечататься в общем представлении вполне соответствовавший этому назначению его нравственный образ"55.
      Толстой, конечно, был не единственным известным радетелем церковных интересов. Были и другие, как, например, известный духовный писатель А. Н. Муравьёв, служивший одно время в синодальном аппарате, но оставивший службу из-за разногласий с Протасовым. Эта кандидатура устраивала иерархов, но имевший не очень высокий чин Муравьёв не мог занять столь серьезную должность. "Андрей Николаевич, - писал митрополит Филарет, - по своим познаниям и по расположению духа мог бы нам быть полезен, если бы для нас был употреблен, но едва ли найдут сие удобным. Покойный граф [Протасов] пришел к нам полковником и нашел подчиненных не выше коллежского или много статского советника. Теперь тут есть тайные советники, а Андрей Николаевич только статский советник"56.
      Помимо соответствующего чина Толстой обладал опытом административной работы и, что немаловажно, связями в придворных кругах. Искренне интересовалась вопросами церковной жизни Императрица Мария Александровна, отличавшаяся глубоким благочестием. Большим доверием императрицы пользовалась А. Н. Мальцева, родной брат которой, князь С. Н. Урусов, приходился свояком младшему брату А. П. Толстого - Егору Петровичу.
      В дружеских отношениях с царской четой состояла известная Т. Б. Потемкина. Пережив духовный переворот в молодости, Татьяна Борисовна в петербургском обществе имела репутацию человека, углубленного в духовную жизнь. Ее дом был приютом для разного рода "странников" и "убогих", устраивались приемы для духовенства. Потемкина, из-за ее влияния при дворе, считалась устроительницей церковных дел, зачастую весьма важных. С Толстым ее связывало достаточно близкое родство: Потемкина и супруга графа были двоюродными сестрами.
      Для самого Толстого возвращение на государственную службу было, по всей видимости, вызвано не только и даже не столько карьерными соображениями. Конечно, новое царствование открывало опытному чиновнику определенные перспективы, но Толстой, похоже, руководствовался еще и желанием реализовать свои замыслы в области устройства церковно-государственных отношений. Во всяком случае, в церковно-общественных кругах с именем нового обер-прокурора связывались ожидания значительных перемен. Н. П. Гиляров-Платонов писал А. В. Горскому в октябре 1856 г.: "Если графу А[лександру] П[етрови]чу будет совершенная свобода в действиях, если не приведет его в уныние личный состав нашего высшего духовенства... положению духовенства и духовного просвещения в России, мне кажется, придется вступить в новую эру, принять характер, какого не имели они со времен патриарха Филарета..."57.
      Официальное назначение Толстого состоялось 20 сентября 1856 г., а вступил он в должность 31 октября58. К церковному управлению граф приступил, оставшись военным: в декабре 1856 г. Толстой был произведен в генерал-лейтенанты.
      Насущной задачей нового обер-прокурора стало оздоровление работы аппарата синодальных подразделений. Синодальное чиновничество пользовалось дурной репутацией. "Страшный хаос", "неспособность", "взяточничество" - вот эпитеты, употреблявшиеся современниками для характеристики делопроизводства в ведомстве59. Дела из канцелярии не поступали на рассмотрение Синода и не исполнялись чуть не десятками лет60. Исправить ситуацию было весьма сложно, поскольку бороться предстояло не с отдельными недостатками, а с прочно укоренившейся порочной системой, охватывавшей весь синодальный аппарат вплоть до высших чиновников. Начальник III отделения князь В. А. Долгоруков, характеризуя состояние "главного духовного управления", пессимистично заключал: "... повсюду он [обер-прокурор] будет встречать тайное противодействие со стороны ближайших своих сотрудников - директоров департаментов и канцелярий. Находясь с давних пор в ведомстве они, несомненно, будут всеми средствами поддерживать прежнюю ими же принятую систему"61.
      Не сразу удалось новому обер-прокурору приступить к необходимым кадровым перестановкам. Усилия Толстого более года были направлены на замещение целого ряда должностей, как писал один из крупных синодальных чиновников того времени, "людьми, лично ему известными своими служебными и нравственными качествами"62. Со временем ему удалось произвести значительные перемены и сформировать собственную команду сотрудников.
      Вторым лицом в ведомственной иерархии после обер-прокурора считался директор Духовно-учебного управления. Занимавший этот пост тайный советник К. С. Сербинович обладал большим опытом работы в синодальных структурах, но может быть именно поэтому и не подходил новому руководителю в качестве ближайшего помощника. Толстой инициировал перевод Сербиновича в комиссию по принятию прошений на Высочайшее имя. Несмотря на отсутствие свободной вакансии, обер-прокурор добился назначения Сербиновича в комиссию сверх штата с сохранением прежнего жалования. Правда, для этого пришлось задействовать собственные средства Синода. Жалование новому члену комиссии прошений стали выплачивать из капитала Духовно-учебных заведений и капитала синодальных типографий63.
      На время отсутствия Толстого его обязанности должны были возлагаться на директора духовно-учебного управления. Для графа было весьма важно иметь на этом посту доверенного человека, поскольку значительное время обер-прокурору приходилось проводить в Москве. Жена Толстого графиня Анна Григорьевна не стала переезжать в Петербург, дом Толстых продолжал оставаться в древней столице.
      На место Сербиновича был назначен князь Урусов, входивший в круг родственников Толстого. Обер-прокурор был настолько заинтересован в назначении Урусова, служившего до этого в одном из московских департаментов Сената, что исходатайствовал для него досрочное производство в чин действительного статского советника, необходимый для директорской должности. Урусов стал для Толстого не просто первым из подчиненных, но настоящим соработником, товарищем, своеобразным alter ego обер-прокурора.
      Толстой мог спокойно уезжать в Москву, Урусов замещал его по несколько месяцев в году. Современники даже говорили о "летнем и зимнем" обер-прокурорах и при этом находили существенные различия в их политике. Но по синодальным делам прослеживается единство деятельности Толстого и Урусова при не только формальном но и реальном первенстве и контроле обер-прокурора. Урусов постоянно держал Толстого в курсе дел и испрашивал указаний в сомнительных случаях. За время службы под руководством Толстого Урусов приобрел репутацию специалиста по церковным делам и даже рассматривался в качестве преемника графа, но впоследствии покинул синодальную службу и возглавил II Отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии.
      Труды по упорядочению синодального делопроизводства были возложены на действительного статского советника П. И. Саломона, приглашенного Толстым с должности директора канцелярии Государственного контроля. Интересно, что Саломон первоначально был просто причислен к канцелярии обер-прокурора сверх штата. Для ознакомления со спецификой работы церковных структур новый чиновник был отправлен в длительную командировку по епархиям. По возвращении Саломон был назначен управляющим канцелярии Святейшего Синода, сменив тайного советника Я. А. Позняка, ставшего сенатором.
      На этом посту Саломон провел комплекс серьезных мероприятий, направленных на искоренение злоупотреблений и оптимизацию канцелярской работы. Началась настоящая чистка личного состава синодальных подразделений, вводились новые штаты, перераспределялись обязанности служащих, менялись формы делопроизводства. Новый управляющий не только контролировал работу подчиненных, но и лично выполнял ряд их обязанностей. "Я посвящаю все время службе, исправляю то, что подается мне в неудовлетворительном виде, а некоторые дела обрабатываю сам", - отчитывался Саломон перед своим начальником64. Не все намерения управляющего синодальной канцелярией были реализованы, но его деятельность заслужила одобрение не только обер-прокурора, но и иерархии. После ухода в 1864 г. из Синода Саломон, как и его предшественник, стал сенатором.
      Нашлись подходящие кандидатуры и среди прежних сотрудников синодального аппарата. Среди них - назначенный в 1858 г. юристконсультом И. И. Полнер, работавший в Синоде с 1854 г., А. Ф. Тюрин, при Толстом ставший прокурором Грузино - Имеретинской синодальной конторы, а затем директором канцелярии обер-прокурора. Графу удавалось подбирать действительно способных людей. Эти выдвиженцы Толстого в свое время пополнили Сенат.
      Некоторые ближайшие помощники обер-прокурора практически не имели опыта административной работы. Так, чиновником по особым поручениям был назначен упоминавшийся Филиппов, служебная карьера которого ограничивалась должностями учителя словесности и секретаря Басманного отделения дамского попечительства о бедных в Москве. Филиппов, уроженец Ржева, познакомился с Толстым в начале 1852 г. в Москве. В доме Толстых в это время находился о. Матфей Константиновский, приехавший к Гоголю. Филиппов счел необходимым навестить отца Матфея, которого близко знал по родному городу, и сдружился с графом. "Пленник моей набожности, - писал Филиппов о Толстом, - даже не садился без меня обедать"65. За годы знакомства укрепилась схожесть в их умонастроениях, стремлении к благочестивой жизни. При назначении Толстого обер-прокурором Филиппов выразил готовность служить под его началом, единомышленник стал ценным сотрудником, верно и добросовестно выполнявшим свои обязанности. Служба в Синоде открыла Филиппову путь к высшим государственным должностям - вершиной его карьеры стал пост Государственного контролера.
      Еще одним соратником Толстого можно назвать К. Зедергольма. Как и Филиппов Зедергольм был давним знакомым Толстого и его единомышленником. Назначение Толстого обер-прокурором побудило Зедергольма поступить на государственную службу. Как и Филиппов, он стал верным помощником Толстого, со временем получив ту же должность чиновника по особым поручениям, но в отличие от будущего Государственного контролера сразу после отставки Толстого принял монашество в Оптиной пустыни.
      Оптинские старцы вообще играли достаточно заметную роль в жизни и деятельности Толстого и некоторых его приближенных. Возможно, интерес графа к Оптиной пустыни был обусловлен его дружбой с Гоголем, который высоко ценил духовный опыт и наставления старца иеросхимонаха Макария (Иванова). Отец Макарий также был наслышан о благочестии Толстого и с радостью узнал о его назначении. В постоянной переписке со старцем Макарием состоял К. К. Зедергольм, который не только сообщал в Оптину о своих служебных делах, но и по поручению Толстого просил разъяснения некоторых богословских вопросов66. Время от времени посещал Оптину пустынь Филиппов, также прибегавший к советам старца Макария67.
      Соломон, получив назначение в Синод, тоже посетил Оптину пустынь в поисках наставлений по личным и служебным делам, вероятно по совету Толстого и Зедергольма. Тесная связь между синодальными чиновниками и Оптиной пустынью не была секретом для современников, говорили даже о регулярных телеграфных обращениях обер-прокурора в обитель. Таким образом, Гиляров-Платонов имел достаточные основания отнести Толстого к "оптинским христианам" не только по духу, но и фактически.
      Укорененность Толстого в церковной жизни не могла не отразиться на характере взаимоотношений Синода и обер-прокурора. Соотношение полномочий иерархии и представителя правительства было одной из ключевых проблем церковно-государственных отношений синодального периода. Филиппов характеризовал позицию Толстого в этом вопросе так: "главным его побуждением принять на себя звание обер-прокурора была именно мысль и надежда ввести это звание в свойственные ему пределы и установить между ним и между собственно церковною властию те естественные отношения, которые указываются для них самым характером призвания иерархии и наблюдающего за их действиями, с государственной точки зрения лица"68.
      Однако такое убеждение Толстого не исключало возможности лоббирования обер-прокурором собственных соображений по тем или иным церковными вопросам. Готовность Толстого отстаивать свое мнение проявилась с первых дней его вступления в должность в деле о переводе Священного писания на русский язык.
      Очередной этап в длительной истории русского перевода Библии, начавшейся еще в царствование Александра I, наступил как раз в 1856 г., когда сессия Синода проводилась в Москве в связи с коронационными торжествами. На последнем заседании было принято решение о возобновлении работ по переводу, проект соответствующего синодального определения было поручено составить митрополиту Московскому Филарету (Дроздову). Подготовленный проект 14 сентября был отправлен в Синод для утверждения, а только что назначенный обер-прокурором Толстой получил копию документа при личной встречи с митрополитом в Москве.
      Граф Толстой не относился к числу убежденных сторонников перевода. Он считал необходимым учитывать при переводе Священного Писания позицию греческой Церви. По мнению обер-прокурора, без предварительного согласования с греками невозможно будет использовать для создания русской Библии еврейский текст книг Ветхого Завета, поскольку "греческая православная церковь признает еврейский текст поврежденным". Граф всерьез опасался, что русская Библия на православном Востоке может быть объявлена еретической.
      Отстаивая свою позицию, Толстой добился возобновления обсуждения вопроса о переводе. Ему было известно, что митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров), не участвовавший в последних заседаниях Синода, являлся приверженцем славянского текста. Толстой сообщил, что обратится к киевскому владыке с предложением изложить его соображения официально.
      Присланую ему записку митрополита Киевского обер-прокурор внес не в Синод, как того следовало ожидать, а представил императору с предложением вновь рассмотреть все аргументы за и против перевода. Недовольному таким нарушением порядка делопроизводства святителю Филарету (Дроздову) Толстой писал, что "не почитал себя вправе излагать собственное суждение", но полагал своей обязанностью заботиться о том, "чтоб никакое соображение, не оставалось в неизвестности пред Святейшим Синодом"69.
      Обсуждение целесообразности русского текста Священного Писания затянулось еще на год. Синодальное определение о начале работ по переводу священного Писания состаялось 24 января 1858 года. Однако соответствующий протокол был оформлен только 20 марта. Почти два месяца обер-прокурор пытался убедить Синод в необходимости обратиться к греческой Церкви. По поручению Толстого была подготовлена особая записка со всеми возможными аргументами. Зедергольм писал в Оптину пустынь: "если Синод на сии окончательные доводы не согласится, граф прибегнет, поневоле к последнему средству: обратится с этим к государю, и объявит Синоду высочайшее повеление сделать запрос об этом переводе, в Грецию"70. Но на эту меру обер-прокурор все же не пошел и представил синодальное решение императору. 5 мая 1858 г. Александр II утвердил определение Синода.
      Стремление к более тесному единению греческой и русской Церквей, выступившее главным побудительным мотивом действий Толстого в решении вопроса о переводе Библии, можно связать с его увлеченностью особенностями церковной жизни греческого православного мира. Интерес Толстого к православию на территории Османской империи был известен задолго до его вступления в должность. Возможно, его истоки следует искать в путешествиях Толстого в Константинополь и на Балканы в 1827 году.
      Жизнь в Одессе, где находилась значительная греческая диаспора, вероятно способствовала формированию у графа пристрастия к традициям восточных церквей. Проживая в Москве в годы своей отставки, Толстой показал себя любителем греческого богослужения, сам бегло говорил и читал по-гречески. По словам святителя Филарета "граф Александр Петрович Толстой обнаруживал необыкновенно высокое мнение о греческой Церкви"71.
      Вступив на пост обер-прокурора, Толстой почти сразу же обозначил проблему отношений с Восточными церквями в качестве одной из самых важных. Во всеподданнейшем отчете за первый год своей руководящей деятельности он писал: "Ревнуя о благе вселенской Православной Церкви, которой мы составляем отрасль, Святейший Синод выше всего ставит единение, в духе веры и любви, с материю церкви нашей, великою Церковью Константинопольскою и прочими Восточными Церквами, да ничто не нарушит сего взаимного священного союза"72. По некоторым сведениям этот пассаж был написан лично Толстым73.
      К середине XIX в. общение между русской иерархией и восточными патриархами осуществлялось только при посредстве и под контролем Министерства иностранных дел, и Синод вынужден был даже при решении протокольных вопросов учитывать внешнеполитический курс правительства. Так в 1853 г. известительное послание об избрании на Константинопольскую кафедру нового предстоятеля осталось без положенного ответа Синода, поскольку император Николай I счел патриарха Анфима VI проанглийски настроенным.
      Толстой всерьез озаботился проблемой восстановления отношений между Синодом и Вселенским патриархом: "Граф Александр Петрович, - вспоминал Филиппов, - возымел намерение положить конец такому неправильному и для иерархии сколько стеснительному, столько же и обидному порядку сношений между единоверными церквами"74. Уже в январе 1857 г. Толстой испрашивал аудиенцию у императора для личного доклада по этому вопросу. Его обращение к монарху имело успех - Александр II соизволил, "чтобы со стороны Святейшего Синода возобновлены были сношения с ... святейшим патриархом Константинопольским"75.
      Выполняя высочайшее повеление, Святейший Синод обратился к занимавшему с 1855 г. патриарший престол Кириллу VII с приветственным посланием, составленным в почтительном и любезном тоне. Ответ патриарха Константинопольского был вскоре получен: в характерном для греков цветастом стиле Кирилл VII благодарил Синод и выражал уверенность в дальнейшем укреплении братской любви и общения между Церквами76.
      Казалось, что цель Толстого достигнута. Однако его намерения оживить отношения Русской Церкви с Константинополем не встретили активной поддержки синодалов. Святитель Филарет прямо писал, что "при виде неустройства в греческой иерархии небезопасно было войти прямо в официальные сношения в имеющихся в виду церковных вопросах, чтобы вместо укрепления единомыслия не впасть в явное разномыслие"77.
      Реакция иерархии сильно огорчила Толстого. "Живо помню я, - писал Филиппов, - и то глубокое огорчение, к которому он, очевидно, не готовился и, которое, однако, ему пришлось изведать, когда, получив Высочайшее разрешение составить и поднести Государю Императору соображение о порядке непосредственных сношений Святейшего Синода и восточными патриархами, он сообщил об этом кому следовало, и, вместо ожидаемой им радости о таком великом успехе, встретил полное равнодушие к делу и сомнение в необходимости и пользе его предприятия"78.
      И снова обер-прокурор, как и в деле с переводом Священного Писания, выяснив, что его инициатива не поддерживается Синодом, не стал навязывать свое мнение. В этом Толстой существенно отличался от своего предшественника на посту обер-прокурора. Протасов не стеснялся добиваться реализации своих замыслов в обход Синода, а синодальные решения оставлял без исполнения. Святитель Филарет (Дроздов), писал о том периоде А. Н. Муравьёву: "При Синоде с некоторого времени возгосподствовал произвол обер-прокурора, по которому он решения Синода останавливает на сколько времени хочет или и совсем оставляет без действия"79.
      Поворот в отношениях обер-прокурора и Синода вполне соответствовал и политической культуре нового царствования с его либерализацией общественной жизни. Неудивительно, что после назначения Толстого обер-прокурором, в околоцерковной среде возникли ожидания скорых перемен в системе церковно-государственных отношений. К этому времени относится появление целого ряда проектов преобразований в церковной жизни: выдвигаются предложения о необходимости созыва Поместного собора, реформы высшего церковного управления, системы духовного образования, обсуждается положение православного духовенства. Эти проекты в виде записок, мнений и отзывов имели широкое хождение в обществе. Среди авторов были как светские деятели, так и архиереи, писатели и публицисты, высшие сановники и диссиденты.
      Один из проектов по реорганизации обер-прокуратуры Муравьёв в марте 1857 г. направил обер-прокурору и членам Синода. Его записка получила одобрение и поддержку Первенствующего члена Синода митрополита Петербургского Григория (Постникова) и императорского духовника протопресвитера В. Бажанова. Реакция Толстого была сдержанней: "записка по своей важности требует внимательного прочтения, - отвечал он Муравьёву, - и, без сомнения, потребует также немало времени для соображения и справок"80. Когда же отрицательное отношение к проекту высказал митрополит Филарет (Дроздов), Толстой и вовсе отказался включать проект в разработку: стал медлить с ответом Муравьёву, несколько раз редактировал его, и в конечном итоге ограничился несколькими любезными письмами с уверением в готовности всесторонне изучить записку и проект и сдал дело в архив.
      Даже идею созыва Поместного собора, которую Толстой в принципе не отвергал, обер-прокурор не взялся разрабатывать. Записка о Соборе была передана Толстому по воле императрицы Марии Александровны. Оставить без внимания такой документ обер-прокурор не мог, но в своем отзыве назвал созыв Собора слишком серьезным делом, требующим тщательной подготовки. Похоже, реформы в сфере церковного управления не увлекали Толстого.
      Но это не означало, что Толстой был принципиальным противником преобразований в церковной сфере. Именно благодаря обер-прокурору началась подготовка реформы системы духовного образования и воспитания. Знакомство Толстого с материалами ревизии Духовных школ стало поводом для соответсвующего синодального определения. Подготовка к реформе велась ближайшими доверенными сотрудниками графа. В 1858 г. во Францию для сбора сведений о системе духовного образования был командирован чиновник особых поручений НА. Сергиевский, а Соломон с той же целью ездил в Грецию. Урусов ознакомился с реалиями семинарской и академической жизни. Были запрошены мнения епархиальных архиереев и ректоров академий и семинарий. Филиппов свел воедино поступившие предложения. Тот же Филиппов в 1860 г. был назначен делопроизводителем синодального комитета, созданного для разработки новых уставов духовно-учебных заведений. И хотя основные мероприятия реформы были осуществлены после ухода Толстого с поста обер-прокурора, его можно с полным правом назвать одним из отцов пореформенной духовной школы.
      В своей деятельности Толстой старался не допускать снижения церковного влияния на общественную и государственную жизнь. Особенно ярко это проявилось в деле о методах противодействия расколу.
      В конце 1857 г. великий князь Константин Николаевич, назначенный членом Секретного комитета по делам раскола, выступил с предложением отказаться от мер принуждения по отношения к раскольникам, перейдя к постепенной легализации старообрядчества. Понимая, что Синод вряд ли согласится с этим, великий князь счел необходимым отстранить Церковь от участия в разработке меропроиятий, касающихся проблемы раскола. Предполагалось упразднить Секретный комитет, объединявший иерархию и представителей правительства, а его дела передать государственным органам.
      Активность великого князя всерьез обеспокоила обер-прокурора. Толстой был убежден в правильности прежнего правительственного курса, направленного на дискриминацию старообрядцев. В противодействии попыткам ослабить давление на раскол, обер-прокурор действовал в единстве и согласии с Синодом. Толстой решил ввести в курс дела митрополита Московского Филарета, который, не являясь членом Секретного комитета, не мог знать о возможном изменении правительственной политики в делах раскола. Будучи в Москве, Толстой проводил консультации со святителем, митрополит начинал готовить систему аргументов и контрпредложений.
      Предложения Константина Николаевича обсуждались в Совете министров 10 и 24 апреля 1858 года. Зедергольм писал старцу Макарию накануне решающего заседания: "кажется все или многие против графа и за раскольников. Сегодня многое будет решено. Граф идет на бой с Конст. Ник. и озабочен - помолитесь батюшка, чтобы Господь помог правому делу и Православию"81.
      В результате обер-прокурору все же удалось доказать, что "... правительство может и должно противодействовать расколу и что подобные правительственные меры и прежде достигали своей цели и вполне законны"82. По итогам заседаний Совета министров император "изволил указать, что в изменении ныне действующей системы надобности не представляется"83.
      Отношение графа к проблеме старообрядческого раскола полностью соответствовало настроениям иерархии. Отстаивая церковную позицию, обер-прокурор не побоялся вступить в конфликт с одним из влиятельнейших правительственных деятелей и братом императора. Святитель Филарет, выражая признательность Толстому за его ревность о православии, писал: "Благодарение Богу и благочестивейшему Государю, что сим решением охранено духовное управление от крайнего затруднения и расстройства"84. "Подвизающимся об истине", назвал Толстого старец Макарий85.
      Еще более непреклонным защитником церковных прерогатив показал себя обер-прокурор при подготовке бюджетной реформы. Новые принципы организации бюджетной системы включали в себя требование о полном сосредоточении финансовой ревизии в ведении органов Государственного контроля. На протяжении нескольких лет, с февраля 1859 г. до своей отставки в марте 1862 г., Толстой при постоянном содействии митрополита Филарета последовательно отстаивал принцип невмешательства государства в денежные дела Церкви.
      Относительно просто оказалось добиться исключения из компетенции Государственного контроля пожертвований и доходов от недвижимости, поступавших в монастыри и приходские церкви. Обер-прокурор организовал подготовку мнения Синода о негативных последствиях участия чиновников в сборе пожертвований, и уже на первых этапах разработки реформы, в мае 1859 г., местные церковные средства были признаны не попадающими под общие правила о финансовом контроле.
      Сложнее обстояло дело с финансами, находившимися в распоряжении Святейшего Синода. На протяжении нескольких месяцев, с октября 1859 по январь 1860 г., сотрудники Толстого пытались не допустить передачи в казначейство капиталов, сформировавшихся от деятельности синодальных типографий: разработчики реформы настаивали на государственном происхождении этих средств. Обер-прокурор требовал признать все вообще синодальные финансы находящимися вне государственной компетенции, отказывался подписывать журналы заседаний готовившей реформу правительственной комиссии, обращался с докладами к императору, привлек мнение митрополита Филарета - словом, развернул настоящую агитацию в защиту церковных средств. Типографский капитал оставили в полном распоряжении Синода, однако на завершающем этапе подготовки реформы настоящая борьба развернулась по казалось бы незначительному вопросу.
      Государственный бюджет должен представлять все без исключения средства и потребности государственные - такой принцип был положен в основу бюджетной реформы. Это означало, что правительством будут контролироваться все расходы на государственные нужды: и бюджетные, и поступающие из внебюджетных источников. Информацию о состоянии синодальных капиталов тоже считалось необходимым иметь в виду при составлении общегосударственного бюджета, для чего предполагалось ежегодно предоставлять такие сведения в Государственный совет.
      Еще при подготовке проекта новых бюджетных правил Толстой решительно выступил против этого предположения. Однако мнение обер-прокурора было отвергнуто комиссией в весьма категоричной форме. В июне 1861 г. император утвердил мнение комиссии, и проект был направлен в Государственный совет для окончательного рассмотрения. Но обер-прокурор не отступил и перед монархом: он подал особое мнение в департамент экономии Государственного совета и нашел там сторонников своей позиции, подключил к обсуждению вопроса Московского митрополита с его авторитетом, влиянием и компетенцией, и, вероятно, использовал все возможности неформального воздействия на царя. Так или иначе, церковная позиция восторжествовала: особым высочайшим повелением 14 марта 1862 г. синодальные капиталы остались в исключительном ведении Синода.
      Позиция Толстого принципиально расходилась с правительственным курсом и в политике по отношению к православной церкви на Востоке. Церковные дела всегда были неотъемлемой составляющей пресловутого "восточного вопроса". После поражения в Крымской войне Россия утратила прежнее влияние на дела восточной Церкви. Тем не менее внутренние проблемы православного Востока позволяли России участвовать в делах Османской империи.
      В конце 1850-х гг. стремление болгар к церковной автономии вылилось в серьезный конфликт с Константинопольским патриархатом, известный под названием "греко-болгарской распри". Обе стороны конфликта поставили вопрос о вмешательстве России. Россия всячески поддерживала национальное возрождение славянских народов в том числе и в церковных делах. Правительство и сам царь склонялись к поддержке болгар: "Православная Церковь должна убедить патриарха признать автокефалию", - писал Александр II86.
      Однако с церковной точки зрения поведение болгар, отказывавшихся от подчинения Константинополю, могло привести к расколу. Поддержка их стремлений к автокефалии со стороны Синода была сомнительна и бесперспективна, на что обращал внимание митрополит Филарет (Дроздов).
      Канонический аспект проблемы был конечно очевиден для укорененного в церковной жизни и озабоченного проблемой православного единения обер-прокурора. Толстой как и в делах с расколом и церковными капиталами привлек авторитет святителя Филарета Московского, обширная переписка с которым составила отдельный том опубликованных мнений митрополита. Граф подготовил для императора обстоятельный доклад, в котором, отстаивая церковную позицию, привел и ряд политических аргументов. Обер-прокурор обратил внимание монарха на реальную опасность церковного разрыва с восточными патриархами и окончательной утраты влияния на Константинополь. Александр II, судя по его заметкам на докладе, не согласился с рядом тезисов Толстого. И все же, благодаря активной позиции графа, Синоду удалось избежать участия в канонически небезупречном вмешательстве во внутренние дела Константинопольского патриархата.
      Во всей своей деятельности на посту обер-прокурора Толстой исходил из соображений церковной пользы. Его мнение могло не совпадать с позицией епископата, но в благих намерениях графа сомнений не возникало. "Дела разделяют иногда наши мнения, - писал митрополит Филарет Толстому, - но милость Господня да сохранит нераздельными наши сердца в желании правды и блага и мира православной церкви"87. Сам Толстой при возникновении разногласий с синодалами обычно уступал, да и в спорах между иерархами не выступал в роли арбитра. Искренне стремясь к единению с духовенством, он оценивал себя лишь как "мирянина, поставленного в соприкосновении с церковными делами"88.
      Такая позиция, конечно, полностью удовлетворяла Синод: "Господь да спасет графа Александра Петровича, - писал своему духовнику митрополит Московский. - Он, уважая митрополита, уступает его мнению, когда имеет свое. Так теперь вызываются (в Синод. - Ю. Б., А. Ф.) желаемые митрополитом, тогда как вместо некоторых граф предложил бы других"89. Действия графа тоже, как правило, одобрялись иерархами: "Он (А. П. Толстой. - Ю. Б., А. Ф.), - писал Санкт-Петербургский митрополит Григорий к митрополиту Филарету, - помогает нам, при всем затруднении, так много, что покойный граф (Н. А. Протасов. - Ю. Б., А. Ф.) едва ли бы решился так много действовать в нашу пользу. Мы весьма счастливы, что он у нас"90. Служба в качестве обер-прокурора не изменила умонастроений Толстого. Он сохранил репутацию глубоко церковного человека. "... душевно радуюсь, иметь такого начальника, - писал Зедергольм о графе, - благочестивого, преданного Церкви"91.
      "Поборник православия" - такой эпитет прилагал к графу преподобный Макарий Оптинский92. Насколько оправдана подобная характеристика, ведь значительных изменений в положении Церкви и духовенства в обер-прокурорство Толстого не произошло, а личное благочестие само по себе не может служить критерием административной деятельности?
      Во-первых, ряд мероприятий, осуществленных за время пребывания Толстого на посту обер-прокурора, все же не могли не отразиться на дальнейшем течении церковной жизни. Окончательное решение вопроса о переводе Священного Писания на русский язык, которому граф не стал противодействовать, хотя и придерживался иного мнения, стало одной из важнейших вех в истории Русской Церкви синодального периода. Впервые со времен царя Алексея Михайловича стал слышен голос Церкви при определении политики правительства в Восточном вопросе. Начавшийся при Толстом пересмотр системы духовного образования стал первым шагом к масштабной реформе духовно-учебных заведений 1867 - 1969 годов.
      Во-вторых, во всей деятельности Толстого прослеживается четкая система взглядов на церковно-государственные отношения в России. В этих взглядах находилось место и принципам церковной автономии и пресловутой "симфонии" Церкви и государства. Защищая церковные капиталы, Толстой четко разграничивал систему церковного управления и государственные учреждения: "... невозможно и самый Синод, или соборное управление Церковью, ставить в одной категории с министерствами и главными управлениями"93. "Русская Церковь, - писал Толстой, - со времени преобразований Петра I, слывет у всех недоброжелателей ея (в том числе и у раскольников) порабощенною светской власти; но до сих пор большинство русского народа не давало этому веры, именно потому, что между представителем патриарха, то есть Святейшим Синодом и Государем не было никаких посторонних посредников... Царь помазанник являлся как бы естественным природным защитником Церкви"94.
      Рисуя "живое нравственное единение, в котором духовная часть пребывала у нас всегда с гражданскою"95, Толстой отмечал, что "Россия есть единственное государство в Европе, в котором и правительство и народ вполне признают, что "несть власть, аще не от Бога". Государь всю законность свою получает от церковного помазания"96.
      Таким образом, сакральность власти и священная обязанность блюсти церковные интересы, как суть православной монархии, были для Толстого не только пафосными выражениями, но руководящим принципом в осуществлении обязанностей обер-прокурора. С учетом его административного опыта и политического веса можно говорить, что граф Толстой представлял собой идеального обер-прокурора в рамках синодальной модели церковно-государственных взаимоотношений.
      Однако даже ему не удалось достичь полного взаимопонимания и единства с Синодом. Обер-прокурор нашел высшее духовенство "слишком бездерзновенным перед светской властью"97. Корректное отношение к членам Синода Толстой видимо полагал достаточным условием для активизации иерархии в общественной и духовной жизни страны. Однако даже самые инициативные представители епископата a priori негативно относились к самому институту обер-прокуратуры и искали пути обновления системы церковно-государственных отношений. Епископ Агафангел (Соловьёв), известный своими выступлениями против участия государства в управлении Церковью, писал, что даже самый благочестивый обер-прокурор не способен по-настоящему понять церковные проблемы, поскольку не принадлежит к духовенству. Наладить тесное взаимодействие Толстому удалось лишь со святителем Филаретом Московским.
      Взгляды обер-прокурора на церковно-государственные отношения не соответствовали и основным направлениям правительственного курса. Хотя Толстому и удавалось отстаивать свою позицию, он не встречал одобрения ни в среде высшей бюрократии, ни у императора. Кроме того, прямым руководителем церковной политики оставался монарх. Даже в вопросах церковного управления мнение обер-прокурора могло игнорироваться. Так назначение Первенствующим членом Синода митрополита Исидора (Никольского) в 1860 г. произошло вопреки желанию Толстого. После смерти Петербургского митрополита Григория (Постникова), граф с митрополитом Филаретом представили по поручению императора характеристики на четырех возможных кандидатов на эту должность. Именно митрополит Исидор был назван ими в качестве наименее подходящего кандидата. По слухам, в пользу Исидора выступили близкий к Александру II князь А. И. Барятинский и царский духовник протопресвитер В. Бажанов98.
      Нарушением прерогатив обер-прокурора выглядела и подготовка проекта церковных преобразований министром внутренних дел П. А. Валуевым, начатая летом 1861 года. Санкция императора на разработку реформ была получена с условием предварительного согласования основных идей с митрополитом Московским. Но с обер-прокурором инициатива Валуева не обсуждалась, он даже не был о ней извещен.
      Толстой был недоволен вмешательством Валуева в сферу собственной ответственности. По этой причине, по мнению американского историка Г. Фриза, обер-прокурор покинул свой пост.
      Отставку Толстого, действительно последовавшую в конце февраля 1862 г., связывали и с делом о контроле над синодальными капиталами. Так, например, один из корреспондентов епископа Курского Сергия (Ляпидевского), проезжая через Москву в середине февраля 1862 г., сообщал: "Он (Толстой. - Ю. Б., А. Ф.) окончательно уволен... Причина удаления графа из Св. Синода - отобрание от церквей и монастырей их капиталов; это новость, известная здесь всем и вовсе не составляющая секрета"99. Это утверждение можно встретить и в современной литературе.
      Решение об отставке Толстого было принято уже в начале декабря 1861 года. Тот же Валуев 6 декабря записал в дневнике планы кадровых перестановок, озвученные Александром II, среди которых назначение обер-прокурором вместо Толстого увольняемого министра народного просвещения Е. В. Путятина. 15 декабря отставку Толстого констатирует близкий ко Двору В. А. Муханов.
      Слухи об увольнении Толстого возникали неоднократно. Весной 1858 г. об этом писал Зедергольм100. К октябрю 1861 г. относятся сведения о том, что Толстой надеялся быть назначенным наместником Царства Польского, и решил оставить службу, когда его расчеты не оправдались. И все же решение об отставке Толстого в декабре 1861 г. выглядит неожиданным.
      24 ноября 1861, за считанные дни до появления информации об увольнении, обер-прокурор в письме святителю Филарету разрабатывал долгосрочные планы по противодействию проекту Валуева. Еще 2 декабря сам Валуев сообщал московскому митрополиту о предполагаемом назначении Толстого в создаваемый, в соответствии с его проектом, комитет по делам духовенства. Похоже, решение об отставке было внезапным и принималось отнюдь не по инициативе самого Толстого.
      С другой стороны, после этого решения Толстой более двух месяцев полноценно исполнял свои обязанности. Хотя преемник Толстого - харьковский губернатор А. П. Ахматов - был определен уже к 22 декабря, официальная отставка последовала 28 февраля 1862 года. Толстой сохранял свой пост, поскольку долго подбирали замену Ахматову в Харькове. Увольнение с поста обер-прокурора формально не означало окончания государственной службы графа. Толстой был назначен членом Государственного совета и награжден орденом Белого Орла.
      Причины отставки следует искать не только в противостоянии Толстого и Валуева. "Главная причина удаления Гр[афа], - писал Зедергольм, - та, что общее направление министров не согласно с его убеждениями, и что потому ему в делах, касающихся Церкви приходилось быть свидетелем таких распоряжений, которых остановить не может, а ответственность за которыя принять на себя не хочет"101. Похоже, что реформаторский курс царствования Александра II, ясно определившийся с отменой крепостного права, не приветствовался Толстым. "Мрачный граф А. П. Толстой, - писал Муханов с своем дневнике 19 февраля 1861 г. - ... в недоумении продолжать ли службу в настоящих обстоятельствах"102. Сомнения в правильности политического курса дополнялись, возможно, недовольством характером собственной деятельности, по роду которой ему приходилось постоянно конфликтовать с теми или иными правительственными деятелями, отстаивая церковные интересы, но оставаясь, при этом чужим для епископата. Толстой, как человек с глубоко церковным сознанием, не мог не понимать противоречивости своего положения.
      В Государственном совете Толстой почти не работал, уже с мая 1862 г. он ушел в длительный отпуск, который фактически не прекращался до полного увольнения со службы в 1866 году. Одним из первых дел графа стало паломничество в Святую землю - интерес графа к восточному православию теперь мог быть реализован в полной мере. Симпатии были взаимными: при посещении Толстым Палестины в 1863 г. "почет ему был необыкновенный"103.
      Посещение Святой земли смягчило строгие аскетические взгляды Толстого. Считавший прежде, что нарушение поста не может быть оправдано никакими обстоятельствами, Толстой теперь отмечал, "что если бы и везде утверждено было правилом для монахов - не есть мясо, для Иерусалима, следовало бы сделать исключение, потому что здесь есть нечего"104.
      Основную часть жизни Толстой проводил в Москве, где продолжал поддерживать тот уклад жизни, который сложился еще до его назначения на пост обер-прокурора. Он сохранил озабоченность состоянием Церкви и духовенства, интересовался ходом синодальных дел. "Для Русской Церкви настали времена гонений", - говаривал граф. С его точки зрения правительство все менее и менее считалось с церковными интересами, "а настоящий состав архиереев не таков, чтобы можно было ожидать пользы". Единственным защитником Церкви перед правительством Толстой называл митрополита Филарета: "владыка наш - последняя плотина: подними ее, воды хлынут, заревут и все потопят"105.
      О политической жизни Толстой отзывался с видимым отвращением. С большим трудом подвигая себя на необходимую поездку в Петербург, граф писал: "Поездка очень неприятная нравственно и физически... мундиры, явления, пустейшие вопросы и ответы"106.
      До конца жизни сохранялась связь графа с Оптиной пустынью. Он часто посещал обитель, иногда с гостями. В 1866 г. Оптина пустынь увидела сразу целый набор представителей восточных церквей: грека, сирийца, еврея и даже эфиопа. Толстой построил дом в обители, возможно намереваясь провести там остаток дней. Впоследствии он предоставил этот дом для жительства своему бывшему сотруднику и единомышленнику Зедергольму, в то время уже монаху Клименту.
      Именно с о. Климентом (Зедергольмом) связаны последние часы жизни графа. Летом 1873 г. Толстой находился в Женеве, где тяжело заболел. Для "подания ему духовной помощи и для напутствования" отец Климент был в срочном порядке направлен в Швейцарию. "Это так скоро и неожиданно устроилось, что мне не дали и опомниться", - писал Зедергольм брату Максиму Карловичу. 18 июля иеромонах Климент прибыл в Женеву, а 21 июля граф Толстой мирно скончался. Тело почившего графа было перевезено в Москву и погребено в Донском монастыре107.
      История служебной деятельности графа Александра Петровича Толстого выглядит необычно. Регулярные переходы из одного ведомства в другое, пятнадцатилетний перерыв в карьере не помешали ему проявить себя деятельным и способным администратором. На высшем из достигнутых постов он старался последовательно проводить достаточно целостную политику, отвечавшую с его точки зрения и интересам Церкви и задачам государства. Добрая репутация, которой отличался граф на всем протяжении службы, также может служить определенным показателем успеха его деятельности. Редко о каком государственном деятеле можно услышать слова: "легче становится жить после встречи с таким человеком, как граф Александр Петрович"108.
      Примечания
      1. СМОЛИЧ И. К. История русской Церкви. 1700 - 1917. Т. 1. М. 1996, с. 164.
      2. РИМСКИЙ СВ. Российская Церковь в эпоху Великих реформ. М. 1999, с. 53; FREEZE G.L. The Parish Clergy in Nineteenth-Century Russia: Crisis, Reform, Counter-Reform. Princeton. 1983, p. 195 - 200; АЛЕКСЕЕВА С. И. Святейший синод в системе высших и центральных государственных учреждений Российской империи. (1856 - 1904 гг.). СПб. 2003, с. 31 - 34.
      3. ФИЛИППОВ Т. И. Воспоминания о Толстом. - Гражданин. 1874, N 4, с. 108 - 113; СЕЛИВАНОВ А. Граф Александр Петрович Толстой 3-й. - Сборник биографий кавалергардов. Т. 3. СПб. 1906, с. 356 - 361; ШИЛОВ Д. Н. Государственные деятели Российской империи. 1801- 1917. Биобиблиографический справочник. СПб. 2001, с. 658 - 659.
      4. ВОРОПАЕВ В. А. Гоголь над страницами духовных книг. Московские друзья Гоголя. М. 2002, с. 65 - 78; ЕГО ЖЕ. Письма святителя Игнатия к обер-прокурору Святейшего Синода графу А. П. Толстому (предисловие); ИГНАТИЙ (БРЯНЧАНИНОВ), свт. Полное собрание сочинений. Т. 6. М. 2004, с. 748 - 761.
      5. Письмо Алексея Толстого отцу. Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ), ф. 1845 (личный фонд Толстых), оп. 2, д. 1110, л. 3.
      6. Сборник биографий кавалергардов, т. 3, с. 356.
      7. Формулярный список графа А. П. Толстого. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. ДЛС и ХД, оп. 464, д. 3252, л. 11.
      8. Там же, ф. СПб. Главный архив. 1 - 1, оп. 781. 1827 г., д. 3, л. 15.
      9. Формулярный список графа А. П. Толстого. АВПРИ, ф. ДЛС и ХД, оп. 464, д. 3252, л. 6.
      10. Сборник биографий кавалергардов, т. 3, с. 357.
      11. АВПРИ, ф. ДЛС и ХД, оп. 464, д. 3252, л. 17.
      12. М. С. Воронцов - А. Х. Бенкендорфу 14 августа 1830. Архив князя Воронцова. Т. 35. М. 1889, с. 477 - 478.
      13. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1665 (личный фонд П. А. Толстого), оп. 1, д. 2, л. 8.
      14. Там же, л. 9 - 10.
      15. Сборник биографий кавалергардов, с. 357.
      16. Гражданин. 1874, N 4, с. 111.
      17. Автобиографические записки высокопреосвященнейшего Саввы, архиепископа Тверского. - Богословский Вестник. Т. 1. 1899, N 2, с. 430.
      18. СМИРНОВА-РОССЕТ А. О. Дневник. Воспоминания. М. 1989, с. 224; Воспоминания Т. И. Филиппова. Государственный архив Российской федерации (ГАРФ), ф. 1099, оп. 1, д. 98, л. 7.
      19. К. В. Нессельроде - М. С. Воронцову 24 декабря 1837. Архив князя Воронцова. Т. 40. М. 1895, с. 224.
      20. М. С. Воронцова - Д. Н. Блудову 4 марта 1838 г. Архив князя Воронцова. Т. 38. М. 1892, с. 311.
      21. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 11 марта 1838 г. Там же, с. 320.
      22. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 16 декабря 1838 г. Там же, с. 346.
      23. Отчет военного губернатора о состоянии Одессы за 1838 г. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 3 - 10.
      24. Там же, л. 47 об. - 48.
      25. Там же, л. боб.
      26. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 16 декабря 1838 г. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 362.
      27. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 48об.
      28. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 16 января 1839 г. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 355.
      29. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 29 января 1839 г. Там же, с. 358.
      30. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 4 февраля 1839 г. Там же, с. 361 - 362.
      31. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 1 - 19.
      32. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 369, прим. П. Бартенева.
      33. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 19об. - 23.
      34. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 15 марта 1839 г. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 375.
      35. К. В. Нессельроде - М. С. Воронцову 21 февраля 1839 г. Там же, т. 40, с. 246.
      36. А. И. Левшин - М. С. Воронцову 22 марта, 15 июня 1840 г. Там же. Т. 39. М. 1893, с. 163, 165.
      37. Частично опубликованы (см.: Гражданин. 1874, N 4, с. 108 - 113). Неопубликованные варианты: ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1 - 2.
      38. Н. П. Гиляров - А. В. Горскому 4 октября 1856 г. Русское обозрение. 1896, N 12, с. 997.
      39. БЕРГ Н. В. Воспоминания о Н. В. Гоголе. Русская старина. Кн. 1. 1872, с. 123.
      40. ВОРОПАЕВ В. А. Гоголь над страницами духовных книг. М. 2002, с. 73.
      41. ГОГОЛЬ Н. В. Полное собрание сочинений. Т. 12. М. 1952, с. 372.
      42. АКСАКОВ С. Т. История моего знакомства с Гоголем. М. 1960, с. 196.
      43. ВОРОПАЕВ В. А. Гоголь и отец Матфей, с. 338 - 339.
      44. АКСАКОВ С. Т. Ук. соч., с. 198.
      45. Гражданин. 1874, N 4, с. 112.
      46. См.: ФЕТИСЕНКО О. Л. Преподобный Амвросий Оптинский о "богословствовании мирян". Христианство и русская литература. Сб. 5. СПб. 2006, с. 265.
      47. ЯКОВЛЕВ А. И. Святитель Филарет (Дроздов) и развитие русской национальной культуры в первой половине XIX века. Филаретовский альманах. Вып. 1. М. 2004, с. 179.
      48. ГОГОЛЬ Н. В. Полное собрание сочинений в 17-ти томах. Т. 9. М.-К. 2009, с. 42 - 43.
      49. Там же, с. 76.
      50. Там же, т. 13, с. 304.
      51. Переписку Гоголя и Толстого второй половины 40-х - начала 50-х XIX в. см.: ГОГОЛЬ Н. В. Полное собрание сочинений в 17-ти томах. Т. 13. М.-К. 2009, с. 304.
      52. ФИЛИППОВ Т. И. Воспоминания о графе А. П. Толстом. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74. л. 1об.
      53. Из записок преосвященного Леонида, архиепископа Ярославского. - Душеполезное Чтение. 1906, N 1, с. 24.
      54. Там же.
      55. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1.
      56. Святитель Филарет, митрополит Московский. Письма к преподобному Антонию, наместнику Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. 1831 - 1867. Свято-Троицкая Сергиева Лавра. Ч. 2. 2007, с. 304.
      57. Русское обозрение. 1896, N 12, с. 997.
      58. РГИА, ф. 797, оп. 26, отд.1, ст. 1, д. 122, л. 6.
      59. БЕЛЯЕВ А. А. Профессор Московской духовной академии П. С. Казанский и его переписка с архиепископом Костромским Платоном. - Богословский Вестник. 1904, N 3, с. 579.
      60. АЛЕКСЕЕВА С. И. Ук. соч., с. 70.
      61. Россия под надзором. Отчеты III отделения. 1827 - 1869. М. 2006, с. 460.
      62. ПОЛНЕР И. И. Александр Федорович Тюрин. - Русская Старина. 1898, N 10, с. 110.
      63. РГИА, ф. 797, оп. 29, отд. 1, ст. 1, д. 47, л. 1 - 8. Утверждение С. И. Алексеевой о том, что Толстой находился под влиянием Сербиновича, основанное на письме А. Н. Муравьёва, вряд ли можно считать верным. См.: АЛЕКСЕЕВА С. И. Ук. соч., с. 32.
      64. РГИА, ф. 797, оп. 29, отд. 1, ст. 1, д. 9, л. 3.
      65. Записка Т. И. Филиппова "о разных церковных вопросах". ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 98, л. 36.
      66. Переписку К. К. Зедергольма и прп. Макария Оптинского см.: Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28; к. 7, д. 8.
      67. Переписку Т. И. Филиппова и прп. Макария Оптинского см.: ЧЕТВЕРИКОВ С., протоиерей. Оптина пустынь. Paris. 1988, приложения, с. 237 - 238.
      68. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1.
      69. Там же, д. 668, л. 42об.
      70. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 24об. - 25.
      71. Заметки и письма Филарета, митрополита Московского. - Богословский Вестник. 1916, N 10 - 12, с. 235.
      72. Извлечение из отчета по ведомству духовных дел православного исповедания за 1857 г. СПб. 1859, с. 128.
      73. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 2об.
      74. Там же.
      75. РГИА, ф. 797, оп. 27, отд. 2, ст. 2, д. 363, л. 1 - 1об.
      76. Там же, л. 4-боб., 16 - 16об.
      77. Богословский Вестник. 1916, N 10 - 12, с. 235.
      78. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1об.
      79. Письма митрополита Московского Филарета к А. Н. М. 1832 - 1867 гг. Киев. 1869, с. 511.
      80. РГИА, ф. 797, оп. 87, д. 96, л. 15об.
      81. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 59.
      82. Там же, л. 32.
      83. РГИА, ф. 1275, оп. 1, д. За, л. 95.
      84. ФИЛАРЕТ (ДРОЗДОВ), свт. Мнения, отзывы и письма. М. 1988, с. 215.
      85. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 7, д. 8, л. 85об.
      86. Пит. по: ХЕВРОЛИНА В. М. Игнатьев Николай Павлович: российский дипломат. М. 2009, с. 193.
      87. Митрополит Филарет - А. П. Толстому 5 июня 1860 г. Письма Филарета, митрополита Московского и Коломенского к высочайшим особам и разным другим лицам. Тверь. 1888, с. 86 (2-я пагинация).
      88. А. П. Толстой - митрополиту Филарету 12 февраля 1860 г. ЛЬВОВ А. И. Письма духовных и светских лиц к митрополиту Московскому Филарету. СПб. 1900, с. 438.
      89. Святитель Филарет, митрополит Московский. Письма к преподобному Антонию..., ч. 4, с. 180.
      90. Митрополит Григорий - митрополиту Филарету 14 августа 1858 года. ЛЬВОВ А. И. Письма..., с. 105.
      91. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 42об.
      92. Там же, к. 7, д. 8, л. 138.
      93. РГИА, ф. 576, оп. 35, д. 21, л. 115.
      94. Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского по учебным и церковно-государственным вопросам в 5-ти томах. Т. 5. СПб. 1885 - 1888, с. 362. Издателем документ ошибочно приписан митрополиту Филарету. Атрибуцию см.: ФИРСОВ А. Г. Ук. соч., с. 156 - 157.
      95. Цит. по.: ЯСНОПОЛЬСКИЙ Л. Н. Ук. соч., с. 244.
      96. Собрание мнений..., т. 5, с. 362.
      97. ОР РГБ, ф. 107, он. 1, к. 6, д. 28, л. 36.
      98. РГИА, ф. 1088, оп. 2, д. 887, л. 2, 10 - 11об.; АЛЕКСЕЕВА С. И. Ук. соч., с. 47.
      99. РГИА, ф. 796, оп. 205, д. 639, л. 1 - 1об.
      100. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 48.
      101. Письмо К. К. Зедергольма к брату. ОР РГБ, ф. 107, к. 6, ед. хр. 26, л. 53об. - 54.
      102. Русский архив. 1897, N 1, с. 45.
      103. Из записок преосвященного Леонида, архиепископа Ярославского. - Душеполезное Чтение. 1907, N 1, с. 14.
      104. См.: ДМИТРИЕВСКИЙ А. А. Русская духовная миссия в Иерусалиме. М.-СПб. 2009, с. 117.
      105. Душеполезное Чтение. 1907, N 5, с. 16; N 7, с. 317.
      106. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, ед. хр. 30, л. 59.
      107. Там же, к. 7, ед. хр. 14, л. 278об., 281; В жизнеописании о. Климента указано, что его специально для поездки к Толстому рукоположили во священника (Православный немец..., с. 9 - 10); Из послужного списка о. Климента известно, что его иерейская хиротония состоялась 8 июля 1873 г. (Формулярные списки монашествующих и послушников Козельской Введенской Оптиной пустыни 1802 - 1889. ОР РГБ, ф. 213, к. 1, ед. хр. 1, л. 1134об. - 1135).
      108. И. В. Киреевский о А. П. Толстом. См.: Гражданин. 1874, N 4, с. 113.
    • Угарит: город восьми языков
      Автор: Неметон
      Одновременное существование цивилизаций, статус которых не уступал бы Месопотамии, во II тыс. до н.э было редким явлением. В 1929 году в Северной Сирии, около Рас-Шамра на берегу моря французскими археологами под руководством Клода Шеффера были найдены развалины крупного города, располагавшегося на важном торговом пути между Кипром и западной излучиной Евфрата. Дальнейшие экспедиции в 1929—1939 и 1948—1963 годах открыли на глубине 7-9 метров три археологических слоя с развалинами огромного дворцового комплекса, который насчитывал приблизительно сто залов и дворов и занимал практически целый гектар. В этом комплексе были туалеты, а также водопровод и канализация. В городе и на окружавшей его равнине преобладали храмы хананейских божеств Баала (Ваала) и Дагана. Эти храмы представляли собой башни высотой около 20 метров, в которых было небольшое преддверие, ведущее во внутреннюю комнату, где находилось изображение божества. Лестница вела вверх, на веранду, где царь совершал различные обряды. По ночам и во время бури на верхушке храма могли зажигать сигнальные огни, указывающие кораблям путь в безопасную гавань.

      Материалы экспедиций позволили проследить историю города с кон. III до сер. II тыс. до н.э. Угарит был тесно связан с Египтом, районами Эгейского моря, Месопотамией и Хеттской державой, являясь центром пересечения важнейших торговых путей. В надписях из Рас-Шамра упоминаются Каптар (Крит) и Хет-ка-Пта (Мемфис). При раскопках были обнаружены кипрские и родосские сосуды, различные памятники микенского производства и египетские статуэтки и скарабеи времен Среднего царства.
      Древнейшие письменные источники, засвидетельствовавшие существование Угарита, происходят из Эблы (XIX век до н.э.). Следует отметить, что Угарит в архиве Эблы упоминается только в словарном списке местностей, но не в деловых документах, что свидетельствует об отсутствии каких-либо прямых экономических отношений между городами. Из других переднеазиатских источников город упоминается в переписке между царем Ямхада и царем Мари Зимрилимом (ок. 1774—1759 годов до нашей эры). В XV веке до нашей эры Угарит упоминается в табличках из соседнего Алалаха.

      Египетские фараоны XII династии (ок. 1991—1802 годов до нашей эры) Среднего царства поддерживали с Угаритом дипломатические и торговые связи. Первым свидетельством египетско-угаритских отношений является сердоликовый бисер, датируемый правлением фараона Сенусерта I. В Угарите также были обнаружены стела и статуэтка времён фараонов Сенусерта III и Аменемхета III, статуя царевны Хнумет-нефер-хеджет (супруги Сенусерта II) и сфинкс Аменемхета III, обнаруженный у входа в храм Баала, а также скульптурная группа египетского визиря Сенусер-анха с двумя представительницами его семьи.
      Под властью угаритского царя находилось около 180 земледельческих общин. В самых общих чертах устройство угаритского общества видно из дипломатического послания хеттского царя Хаттусили III к царю Угарита. Из условий соглашения, которое предлагает Угариту хеттский царь видно, что свободное население страны делилось на три сословия: 1) «сыны страны Угарит» – земледельцы-общинники, роль которых постоянно уменьшалась; 2) «царские рабы» – приближенные царя, получавшие от него земельные наделы (многие из них сохраняли свои общинные наделы и формально не порывали связи с сельской общиной); 3) «рабы царских рабов» – лица, не имевшие своей земли и сидевшие на землях служилой знати (это были разорившиеся земледельцы, утратившие свои земли и связь с общиной, и частично пришлые люди, чужеземцы-изгои – хапи-ру). На царской службе, кроме крупных и средних землевладельцев, находились также купцы и откупщики, называвшиеся, как и в Вавилонии, тамкарами. Рабов в прямом смысле слова было мало. В случае бегства людей каждой категории в общины хапиру, состоящие под покровительством хеттского царя, последний обязался таких беглецов выдавать. В число «царских людей», которых сами угаритяне, в отличие от хеттского царя, не именовали «царскими рабами», входили пахари, пастухи, виноградари, солевары, различного рода ремесленники, а также воины, в т.ч. колесничие, именовавшиеся по-хурритски «марианна». Колесницы коней и все снаряжение они получали из казны. Судя по именам, они являлись амореями и хурритами, и, несомненно, не являлись «индоевропейской конной феодальной аристократией», как их изображали в науке ранее.
      Все «царские люди», не исключая и марианна, несли не повинность (ильку), а службу (пильку) и, кроме того, платили государству серебром. В тоже время, они могли получать условные земельные наделы (убадийу), которые передавался другим лицам в случае, если владелец объявлялся «лежебокой» (наййалу). Из документов хорошо известно о сборе коллективных налогов (натуральных и отчасти серебром) с угаритских общин и вызове их членов на общегосударственные повинности («хождение», по-аккадски «ильку», по-хурритски «унунше»). Важнейшими повинностями были воинская, гребцовая и трудовая на государственных работах. Отбывавшие их содержались казной. Для исполнения повинностей выделялись представители большесемейных общин, видимо, по выбору последних. Управлялись общины старейшинами и особым посредником между общиной и властями – сакину (шакин мати в Аррапхэ). Таковым было и управление Угаритским государством в целом, только рядом с сакину находился царь, что вносило некоторые сложности в процесс принятия решений советом старейшин или сакину.
       
      «Царские люди» иногда могли быть переданы в пользование крупным сановникам двора, которые сами являлись «царскими людьми». Некоторые сановники, особенно имевшие отношение к морской торговле, за большие деньги скупали земли, в т.ч. царские, т.е. связанные с определенной службой. Однако правовое положение таких земель оставалось, по-видимому, неясным самим угаритянам и иногда требовало нового оформления таких сделок при вступлении на престол нового царя. Воинской повинности подлежали как общинники, так и «царские люди», за исключением освобожденных от нее особой привилегией. Крупных завоевательных войн Угарит не вел, поэтому вопрос о рабах-военнопленных остается неясным. Основным источником рабства являлись купля-продажа и долговое рабство.
      В умеренном климате Угарита процветало скотоводство. Земля славилась зерновыми, оливковым маслом, вином, а также древесиной, которой чрезвычайно не хватало в Месопотамии и Египте и на которую был постоянный спрос. Благодаря тому, что в Угарите пересекались важные торговые пути, город стал одним из первых крупных международных портов. Купцы с островов Эгейского моря, из Анатолии, Вавилона, Египта и других стран Ближнего Востока торговали в Угарите металлом, сельскохозяйственными продуктами и множеством товаров местного производства. Можно предположить, что сухопутная караванная торговля охватывала обширные территории от северного побережья Сирии до залива Акаба на берегах Красного моря, т.о. включая весь Ханаан.
      В Угарите имелись писцы, обученные месопотамскому письму на аккадском языке. Кроме того, в Угарите писали по-хурритски – как угаритским алфавитом, так и месопотамской клинописью. В Угарите также встречаются хеттские клинописные документы и художественные изделия с посвящениями, написанные египетскими иероглифами. Угарит был подлинно интернациональным центром обмена идей и товаров. Керамика свидетельствует о сильном влиянии эгейской и кипрской цивилизаций. Обнаружено большое количество надписей критским линейным письмом А и кипро-минойским письмом. К сер. II тыс. до н.э. население Угарита стало двуязычным – западносемитским и хурритским. Раскопками вскрыты руины жреческой и ряда других библиотек с многочисленными памятниками угаритской письменности (около 1450—1200 годов до н. э.). Угаритское письмо по форме знаков явно восходит к аккадскому. Среди тысяч глиняных табличек найдены экономические, юридические, дипломатические и хозяйственные документы, записанные на восьми языках с использованием пяти видов письма. Язык угаритских табличек близок к архаичной форме иврита. В его основе лежит один из древнейших алфавитов (точнее, абугида), состоящий из 30 клинописных знаков.

      Найденные в Угарите таблички содержат не только светские документы, но и литературные произведения. Религия Угарита, по-видимому, была во многом сходна с религией соседнего Ханаана. В текстах Рас-Шамры упоминаются более 200 богов и богинь. Верховным божеством был Илу, считавшийся отцом богов и людей, который представлялся в виде мудрого седобородого старца, далёкого от людей. Ваал (Баал), в противоположность ему, — сильный и честолюбивый бог, стремящийся повелевать другими богами и человечеством. Обнаруженные тексты, скорее всего, читались вслух во время религиозных праздников, таких, как Новый год и Праздник урожая. Однако точный смысл текстов неясен.
      В Угарите были распространены гадание, астрология и магия. Приметы и предзнаменования высматривались не только в небесных телах, но и в дефектах зародышей и внутренних органов убитых животных.
      Несмотря на экономическое процветание, Угарит всегда был зависимым государственным образованием. Город являлся северным аванпостом египетской державы Нового царства, начиная с фараонов XVIII династии Тутмоса III или Аменхотепа II, пока в XIV веке до н. э. на него, как и на остальное Восточное Средиземноморье, не стало претендовать Хеттское царство (Хатти).

      Об этом периоде свидетельствует Амарнский архив, в котором найдены письма в Египет угаритских царей Аммистамру II, Никмадду II и его супруги. Город упоминается в топографическом перечня Аменхотепа III ещё как египетский вассал, но уже вскоре вошёл в состав Хеттского государства. Угарит должен был платить хеттам дань и снабжать их войсками. Войска Угарита вместе с хеттами подавляли подстрекаемое египтянами антихеттское восстание царств Мукиш (Алалах), Нухашше и Ния. За это хеттский царь Суппилулиума I, победивший митаннийского царя Тушратту и установивший контроль над северной Сирией, даровал Угариту значительную часть земель Алалаха.
      При фараоне Хоремхебе (1319—1292 до н. э.) Угарит был возвращён в сферу египетского влияния, но временно. Но, в XIVв до н.э Египет уже не располагал достаточными силами, чтобы удержать Сирию под своим влиянием. В Угарите борются две партии: египетская и хеттская. Мисту, правитель Угарита и правитель Библа Риб-Адди писали фараону, что им угрожает нашествие хеттов. Объединившиеся аморейские племена во главе с Азиру, в союзе с хеттами пытаются вытеснить египтян, которые вынуждены сдать позиции и уйти из Сирии.
      Впоследствии, угаритские войска входили в хеттскую коалицию, сражавшуюся против Рамсеса II в битве при Кадеше в 1274 году до н. э. В XIII веке до нашей эры Угарит был одним из главных экономических центров Хатти и оказывал финансовую помощь в борьбе с Ассирией, а во второй половине столетия — и непосредственно военную. Когда вторгшиеся «мушки» начали опустошать Анатолию и северную часть Сирии, хетты использовали для своих военных целей войско и флот угаритского царя Никмадду III. Его преемник Аммурапи III писал царю Аласии (Кипра), что поскольку угаритские войска и колесницы находятся в хеттских землях в центре Малой Азии, а флот — в Лукку, то город лишился военной защиты.
      К тому же, незадолго (около 1200 года до нашей эры) перед непосредственным нападением «народов моря» город пострадал от сильного землетрясения; в результате, Угарит стал беззащитным и, не дождавшись внешней помощи, был полностью разрушен. Продолжаются споры, был ли Угарит разрушен до или после столицы хеттов Хаттусы.
      Обнаруженный в слоях периода уничтожения города египетский меч с именем фараона Мернептаха указывает, что это случилось после его восхождения на престол (1213 год до н. э.), а находка в 1986 году клинописной таблички — что после его смерти (1203 год до н. э.). Среди учёных общепризнанно, что к 8-му году правления Рамсеса III (1178 год до н. э.) Угарит был уже разрушен. Радиоуглеродный анализ позволяет отнести падение города к 1192—1190 годам до н. э.. Хотя на месте Угарита возникло небольшое поселение «народов моря», город уже никогда не имел прежнего значения и, фактически, история Угарита закончилась.
    • Муравьева Л. Л. Летописи Северо-Восточной Руси (конец XIII - середина XV в.)
      Автор: Saygo
      Муравьева Л. Л. Летописи Северо-Восточной Руси (конец XIII - середина XV в.) // Вопросы истории. - 1986. - № 11. - С. 88-101.
      Весной 1377 г. в Нижегородско-Суздальском княжестве появился список на 173 листах пергамента - "Книг ветшаных, глаголемых Летописец", который переписал местный монах Лаврентий. В послесловии к этому труду есть такие слова: "Радуется купец прикуп створив и кормьчий в отишье пристав и странник в отечество свое пришед, тако радуется и книжный списатель, дошед конца книгам"1. Теперь это - единственная рукопись, которая представляет собой общерусский свод начала XIV в., сыгравший большую роль в последующем развитии летописания Северо-Восточной Руси - одного из наиболее значительных и ярких вех многовековой и богатой отечественной письменной традиции.
      Какое содержание вкладывается в понятие "Северо-Восточная Русь"? Так принято называть земли, расположенные в основном в междуречье Волги и Оки. Это их обозначение имеет чисто литературное происхождение и используется преимущественно для противоположения русским регионам времени феодальной раздробленности, лежавшим на юге и западе страны. На северо-востоке располагалась давно обжитая область Руси, сложившаяся в XI - XIII вв., Владимиро (ранее - Ростово)- Суздальская земля2. В сфере ее влияния и ближних контактов были соседние земли - Новгородская, Псковская, Рязанская и Смоленская. В русских и византийских источниках XIII - XIV вв. весь этот район упоминается как "Русь Великая" и "Великая Русская земля"3. Для части данных земель в русских письменных памятниках конца XIV в. встречается название "Залесская земля". С XV в. эти земли именуются Московской Русью, территория которой, будучи в XIII - середине XV в. конфедерацией из многих княжеств и уделов, стала затем центром единой Великороссии.
      Северо-Восточная Русь конца XIII - середины XV в. приняла эстафету ведения летописи от Владимиро-Суздальской земли, которая опиралась на южнорусское летописное дело. Значение такой вехи русского летописания заключается прежде всего в том, что ее памятники обобщили опыт построения и истолкования исторического процесса современниками большого переломного периода в отечественной истории, охватывающего около полутора столетий. Это было время возрождения Русской земли и консолидации ее сил. После определенного спада, вызванного монголо-татарским нашествием, наметился и стал осуществляться общий подъем в жизни средневекового общества, означавший начало образования Русского централизованного государства.
      Еще в середине XIII в. на Руси обозначились три очага феодальной концентрации земель: Галицко-Волынское княжество; области, входившие в состав Великого княжества Литовского, Жмойтского и Русского; Великое княжение Владимирское. В результате исторического развития и конкретного соотношения сил на международной арене Галицкая Русь оказалась под властью Польского государства. В сферу его воздействия попало тогда и Великое княжество Литовское (уния 1385 г.). Великое же княжество Владимирское послужило основой создания централизованного Русского государства. Развитие российской государственности сопровождалось формированием великорусской народности, ее языка и культуры. Крепло и национальное самосознание русских земель: понимание единства исторических судеб, общности материальной и духовной культуры, бытового уклада, традиций и т. п.
      Единение русских земель протекало при дальнейшей феодализации общества, разрушении местной замкнутости, развитии новых крупных центров и общем экономическом оживлении. Оно отмечено и народными движениями. Возрождение Руси выявилось в отчетливо обозначившемся стремлении ее областей к национальной самостоятельности и в нарастании освободительной борьбы. Преодоление феодальной раздробленности на северо-востоке Русской земли проходило в трудных условиях господства Золотой Орды, территориальных претензий северных и западных соседей - Швеции, Литвы и ливонских рыцарей.
      Соперничество за первенство и обладание Владимирским столом "всея Руси" развернулось главным образом между тремя центрами великих княжеств - Тверью, Москвой и Нижним Новгородом, которые занимали ведущее положение в социально-экономическом и политическом развитии северо- восточного региона в целом. В середине XIV в. на первое место выходит Москва, а к началу следующего века ее князья уже играли руководящую роль в объединении русских земель и борьбе за независимость "Великой Руси". Возрождение Русской земли характеризовалось интенсивным развитием общественно-политической, философской и художественной мысли. Особое место заняла тогда историческая литература, включая летописание4.
      Летописное наследие конца XIII - середины XV в. служило "идеологическим фондом" единения Руси и его идейно-политического истолкования с точки зрения правящих кругов, а также различных ориентации, областных интересов и устремлений в общественно-политической жизни классового общества. Развитие летописной работы синхронно отражало процесс собирания русских земель5. Летописное дело имело официальное политическое назначение и являлось предметом специальных забот феодальных властей: оно было подчинено в основном практическим задачам времени и выражало общерусские интересы. В летописных сочинениях нашла отражение идейно-политическая подготовка создания Русского государства. Они отвечали потенциальной линии развития духовного творчества и свидетельствовали о накоплении национальных черт и элементов общерусской письменной культуры, лежали у ее истоков6.
      Летописи пополняли многие княжеские и монастырские библиотеки и имели, очевидно, достаточно активное бытование как книги для чтения в различных слоях населения. По всей видимости, их наряду с повестями, сказаниями, житиями тоже читали и слушали современники. "Древними повестями, книгами... говорить" и "говорить на основании книг"7, т. е. чтение вслух - явление, типичное для русского средневековья. Летописи распространялись в списках, их копировали, они включали обращения летописцев к своим читателям, в том числе с указанием об использованных ими литературных источниках. "Книжный списатель" Летописца начала XIV в. отметил: "чтите исправляя", "занеже Книги ветшаны", а другой летописец при составлении Московского свода начала XV в. указал: "И еще хощеши распытовати, разгни книгу, Летописец Великий руський и прочти"8.
      В. Н. Татищев, а затем Н. М. Карамзин упоминали о наличии в хранилищах России огромного числа рукописных книг и о возможностях их приобретения, в том числе на городских площадях9. Но сравнительно немного этой литературы, в первую очередь летописной, сохранилось до наших дней: множество ее погибло во время пожаров, вражеских набегов и др. Летописец, рассказывая о нашествии ордынского хана Тохтамыша на Москву в 1382 г., записал: "Книг же большое множество снесено со всего города и из его окрестностей и из сел и в соборных церквах до тропа наметано, собрано ради сохранения, то все без вести пропало". В начале XV в. во время нашествия ордынского князя Едигея на Москву сгорели большая часть митрополичьего архива и библиотека Успенского собора10.
      Северо-восточная летописная традиция до середины XV в. представлена сегодня только крупными памятниками: пергаменная Лаврентьевская летопись, ранее известная и как Пушкинская. Ее купил в 1792 г. собиратель древних рукописей А. И. Мусин-Пушкин. Она является копией свода, оканчивающегося 1305 г. и вышедшего из предшествующих владимиро-суздальских и ростовских летописных сочинений; в нем объединен начиная с 80-х годов XIII в. материал нескольких центров летописания, главным образом Твери. Сохранилась в отрывках пергаменная Троицкая летопись, в ее основании лежит Свод 1305 года. Этот памятник представляет собой Московскую летопись начала XV в.; ее заключала под 1408 г. Повесть о нашествии Едигея на Москву. В проростовской семье летописных сочинений находится Суздальская (по Московско-Академическому списку XV в.) летопись, содержащая Свод 1419 г., в котором широко использовано и московское летописание того времени, включая Свод 1408 года. Одной из первых обработок Троицкой летописи является доведенный до 1412 г. Рогожский летописец; другим его источником служит Тверская летопись третьей четверти XIV века11.
      Летописная традиция за изучаемое время не ограничивалась, естественно, названными летописными памятниками и была значительно богаче. В летописях более позднего времени встречаются прямые ссылки на письменный материал за XIII - середину XV в., находившийся в распоряжении сводчиков-летописцев. Страницы московских, тверских, ростовских и других летописей конца XV - XVI в. пестрят названиями использованных их составителями летописных источников предшествующего времени: Русский летописец, Князя летописец, Первый летописец, Летописцы старых списков, Другой старый летописец, Иной летописец, Летописец новый харатьяный12. В отношении некоторых из них высказываются только общие суждения. Представляют интерес упоминания составителей летописных компиляций о Летописце Великом Русском как источнике Троицкой летописи и о Владимирском Полихроне, согласно которому в Летописце Тверского княжения описаны события со времени Ростово-Суздальской Руси. В. Н. Татищев пользовался не дошедшей до нас Ростовской летописью 1318 г. и списком Симоновой летописи, который "кончен разорением Москвы от Тохтамыша"13.
      Воссоздание картины развития летописания на северо-востоке Руси в конце XIII - середине XV в. находится в тесной связи с изучением как современных, так и более поздних летописных памятников Московской Руси - Великороссии и их источников. XV век - время расцвета русского летописания, от него сохранилось довольно большое количество летописных сочинений. Бот некоторые из них: Московский свод 1479 г., который дошел до нас в списках XVI и XVIII вв.; он составлен из нескольких источников, в частности т. н. Свода 30-х годов XV в., отразившегося в Софийской первой (XV в.) летописи, а также Ростовской (первой четверти XV в.) и систематически ведшейся Московской летописи. Этот памятник лег в основу Воскресенской летописи, и с ним сходны Никоноровская и Вологодско-Пермская московские летописи. Тверской сборник XVI в. интересен наличием в его основе общего с Рогожским летописцем тверского летописного источника, охватывающего 1285 - 1375 годы. Симеоновская летопись (московский памятник XV - начала XVI в., в списке XVI в.) особенно примечательна тем, что на всем протяжении вплоть до 1390 г. имеет почти тождественный текст с утраченной главной летописью XIV - начала XV в., т. е. Троицкой. Никоновская летопись - тоже московский памятник XVI в., характеризующийся сложной комбинацией материала московской, тверской, новгородской, ростовской и других летописных традиций, в том числе за XIV - XV века. При ее составлении были привлечены, например, памятники троицко-софийской группы летописей; она правомерно используется для восстановления разных предшествующих этапов развития летописного дела14.
      Как известно, летописные своды многослойны по составу и архаичны в основном по содержанию. При их составлении придерживались строго определенных приемов. Непрерывность летописной традиции и ее. определенная "закономерность" позволяют исследователям проводить реконструкцию работы предшественников обследуемых летописных памятников и распутывать в списках XIV - XVI вв. легшие в их основу комбинации источников. Взгляд на летопись как исторически сформировавшийся памятник отчетливо определился в трудах А. А. Шахматова и развит в советское время исследованиями других ученых, широко применивших в своих изысканиях сравнительно-исторический метод и поставивших создание летописей в прямую зависимость от современных им эпох и этапов общественного развития России. Путь изучения древнерусских текстов в составе содержащего его памятника и в объеме всего цикла рукописного окружения оказался плодотворным: определены отношения сохранившихся летописей и соответственно главные вехи в развитии летописного дела, а также отдельные, наиболее крупные его этапы и связанные с ними конкретные памятники. Обогащена широкая система практики анализа летописных текстов за счет использования развивающихся методик вспомогательных исторических дисциплин: текстологии, палеографии, хронологии, генеалогии, кодикологии и дальнейшего изучения литературных сочинений в составе сводов, разделивших эволюцию их сложения15.
      Так, восстановление истории текста сводов находится в зависимости от полноты наших представлений о формировании определенного сочетания обозначений тем или другим летосчислением летописных статей. В русском летописании отразилось применение на Руси после принятия христианства византийского летосчисления от сотворения мира и удержание восточнославянского, весеннего, начала года с марта (а не с сентября). Летописи обнаруживают попеременное чередование мартовского, ультрамартовского (шестью месяцами ранее сентябрьского) и сентябрьского года в датировке событий. Такая вытекающая из смены хронологического обозначения событий особенность летописных памятников объясняется написанием их статей не по одному источнику, а по двум или нескольким, имеющим разное летосчисление. Составитель свода, как правило, следовал датировке главного источника. Сведение к одному стилю не проводилось, что порождало хронологические расхождения, дублирование материала, пропуски, разбивку событий одного года между разными статьями.
      Имело место сочетание разных систем отсчета и в летописях одной генеалогической линии: в пределах освещаемого периода для конца XIII - начала XIV в. характерно использование и смена мартовского года ультрамартовским, а для XV в. - мартовского сентябрьским в Лаврентьевской, Троицкой, Симеоновской и некоторых других летописях. Установление этого факта дает возможность исследователю не только точно перевести даты событий на современный январский год, но и, в частности, высказать предположение о более точном окончании Свода 1305 г., заключенного в упомянутых летописях, и его главном источнике. В заключительных статьях Свода 1305 г. содержатся тексты, обозначенные иным, мартовским годом, которого придерживался летописец предшествующего времени. Не случайно Н. М. Карамзин, работавший над рукописью Троицкой летописи, отмечал, что эта летопись в описании событий, связанных с великим княжением Андрея Городецкого, имела другой отсчет времени. Далее, после перерыва общего текста с Лаврентьевской (т. е. после 1304/05 г.), Троицкая и Симеоновская летописи сохраняют ультрамартовский стиль в границах еще двух статей - 1305/06 и 1306/07 годов. Тут можно видеть окончание Свода начала XIV в. (с учетом того, что потом ультрамартовский год практически не применялся). Данное обстоятельство раздвигает наши знания об общерусском Своде 1305 г. в целом.
      Уже в намеченной А. А. Шахматовым в общих чертах истории летописания был выделен крупный этап, относящийся к XIV веку. Над разработкой этого сюжета успешно трудились также А. Е. Пресняков, М. Д. Приселков, М. Н. Тихомиров, А. Н. Насонов, Д. С. Лихачев, В. Л. Комарович и др. Была предпринята реконструкция пергаменной Троицкой летописи16. Этот ценнейший памятник находился в научном обороте с конца 60-х годов XVIII в. вплоть до 1812 г., когда сгорело во время пожара хранилище Общества истории и древностей Российских при Московском университете. Название памятнику дал историограф Г. Ф. Миллер в соответствии с местом его хранения - в библиотеке Троице-Сергиева монастыря. Эту рукопись использовали в своих трудах и при подготовке летописных изданий А. А. Барсов, Х. А. Чеботарев, Н. Е. Черепанов, Р. Ф. Тимковский и Н. М. Карамзин. До нашего времени сохранился значительный корпус текстов утраченной летописи, главным образом по выпискам в "Истории государства Российского" Н. М. Карамзина. Сейчас работа по дальнейшему восстановлению Троицкой летописи продолжается17.
      Для освещения истории северо-восточного летописания сделано в отечественной литературе много. Но остаются еще не разработанные или мало разработанные вопросы, часть которых только поставлена. Необходимо продолжать источниковедческие и археографические разыскания. Все еще волнует исследователей возможность обнаружить в наших хранилищах если не самое Троицкую летопись, то во всяком случае ее копию. Ведь есть же свидетельство М. П. Погодина, который на своих лекциях говорил студентам, что Троицкая летопись уцелела в московском пожаре 1812 года. А в 1841 г. А. Ф. Бычков писал Погодину: "Следы существования летописи Троицкой снова находятся. Она теперь у вас, в Москве, в руках раскольника Рахманова. Быв куплена на аукционе у Лаптева одним из здешних раскольников, она потом была передана Рахманову"18. До сих пор существуют разные точки зрения о времени создания Троицкой летописи, ее точном составе и авторе.
      Не получила особой поддержки версия В. Н. Татищева, высказанная им на основании данных какого-то списка Степенной книги, о непосредственном участии в ее составлении церковного и политического деятеля митрополита Киприана и влиятельного архимандрита московского Спасо-Преображенского монастыря на Бору Игнатия19, побывавшего в Константинополе, Афоне и других местах. В последнее время предполагают и авторство писателя того времени Епифания Премудрого. Еще нет ясности, что представляла собой известная в XVIII - начале XIX в. ее рукопись - оригинал или список (как Лаврентьевская летопись) Свода 1408 года? То, что она была "харатейной" (по свидетельству Н. М. Карамзина), не снимает вопроса с повестки дня. Ведь пергамент еще использовался в XV в., хотя и редко (большинство рукописей писалось уже на бумаге).
      Благодаря научным изысканиям установлено, что первые московские и некоторые другие летописные своды связаны с Троицкой летописью начала XV в. и более поздними памятниками. Отчетливо проясняются их единое происхождение, взаимное влияние и сочетание на основе северо-восточной летописной работы XIV - середины XV века. Именно на данном рубеже появляются своды с комплексом традиций летописания Северо-Восточной Руси. Изучение основных закономерностей развития летописания в конце XIII - середине XV в. на северо-востоке Русской земли и близлежащих областей позволило выработать в основном общую точку зрения о главной линии его формирования, характере, специфике и особенностях работы по ведению летописей, о ее этапах и формах, содержании летописных сочинений того времени, в которых переплелись различные идеи и тенденции, выразившие определенное единство протекавших тогда общественных процессов. Направление и характер летописной работы на северо-востоке Руси определялись реальным состоянием самостоятельности ее отдельных земель, конкретным следованием по пути их объединения в системе Великого княжения Владимирского и образования в данном регионе единого государства. На протяжении XIII в. не утратили своего значения в качестве очагов летописания Ростов и Новгород Великий, избежавшие иноземного вторжения. Развивалось с некоторыми перерывами и владимирское летописание20.
      Летописное дело продолжалось в возрождаемой из пепла Рязани. В конце XIII в. следы летописной работы наблюдаются в Смоленске. В этом столетии возникло летописание в Пскове21. Складываются новые летописные традиции в столицах молодых крупных княжеств - Твери, Москве и Нижнем Новгороде. В первой половине XIV в. в Москве происходит становление митрополичьего летописания. Общественно-политическая структура Русской земли в тот период обусловила разнообразие и специфику отдельных летописных сочинений. В конце XIII - середине XV в. существовали семейно-княжеские, епископские, монастырские и митрополичий летописцы; появились областные летописи, владимирские великокняжеские и митрополичьи своды. Княжеское летописание находилось в прямом взаимодействии с епископским (Ростов, Смоленск, Рязань), владимирское (великокняжеское) - с епископским (Тверь, Нижний Новгород) и митрополичьим (Москва). Лаврентьевский список Свода 1305 г. составлялся, согласно свидетельству его "списателя" - нижегородского монаха, по совместной инициативе великого князя и местного епископа.
      Летописным памятникам был свойствен обычный провиденциализм литературных сочинений средневековья (божественное предначертание действий людей и хода событий). Вместе с тем их отличал уже явно светский характер. Они служили культурному и историческому престижу отдельных земель, отражая их возросший политический потенциал на Руси. Это обусловило определенное приурочение и ясно выраженную тенденциозность летописной работы. Летописное дело, будучи идеологическим предприятием господствующего класса, неизменно проповедовало божественность его власти и незыблемость принципа межкняжеских отношений в период феодальной раздробленности - суверенность и цельность "отчины". В памятниках летописания осуждалось нарушение "крестного целования", неуступчивость "молодших" князей старшим в роду. Через летописное слово в противовес местному сепаратизму, пролитовской ориентации, боярской оппозиции - "крамоле", удельной или областной автономии провозглашалась необходимость единой и сильной княжеской власти и прекращения междоусобиц. Летописец усматривает "великое зло" в "княжении руском и вся отечествиа своа", порожденное "и князи ради, зане живяху в которах межи собою много"22. Прославляя гегемонию княжеских династий, он утверждал также преемственность церковной власти на Руси от Византии.
      В летописных сочинениях как памятниках общественно-политической мысли Своего времени нашел отражение самый процесс развития Северо-Восточной Руси и связанных с ней земель по пути преодоления разобщенности ее территории, проходившего в условиях острого противоборства центробежных и центростремительных сил. В летописи, как ни в каких других сочинениях средневековой письменности, можно почувствовать дух эпохи, познакомиться с оценками и взглядами современников на те или иные события и факты в масштабе одного княжества, всего района и за его пределами. Живо откликаясь на происходящее вокруг, летописец понимает, что "сия вся написанная, аще и не лепа кому зрится, иже только о случившихся в нашей земли неговеине (события, действия, наносившие ущерб русским землям. - Л. М.) нам изглаголавшим", объясняя "мы бо не досажающе, не завидяще чести вашей", "тако бо обретаем начальнаго Летописца Киевьскаго,.. и первии наши властодержьци без гнева повелевающе вся добрая и не добрая прилучившаяся написовати... яко же и при Владимире Мономасе, онаго великаго Селивестра Выдобожьскаго, не украшаа пишущаго, почет почиеши. Мы же сим учащеся"23.
      Вместе с тем многие факты, в частности по истории межкняжеских связей, различных церковных перипетий, отношений с Литвой, каким-либо образом противоречащие интересам тех, в чьих руках находилось летописное дело, описаны коротко или вообще не нашли освещения. Имевшиеся в распоряжении летописцев источники подвергались редакционной и цензурной обработке, сокращению. Правда, приверженность к тому или иному центру нередко сочеталась в летописании с беспристрастным отношением к местным событиям, а изложение разных точек зрения на эти события переплеталось с заметными поисками политического равновесия между противоборствующими коалициями. Но, конечно, не все стороны общественного развития Русской земли были в равной степени освещены на страницах летописных сочинений. Так, официальный летописец мельком касается народных волнений, в частности выступлений "черных людей" против бояр, "крамольных" вечевых собраний; он обходит молчанием такой животрепещущий вопрос того времени, как еретические движения, социальная природа которых определялась классовыми интересами растущих демократических кругов города и отчасти крестьянства24.
      Читая сегодня памятники северо-восточного летописания того времени, мы видим постоянное расширение кругозора летописца: здесь можно познакомиться со многими событиями светской и церковной жизни различных русских городов - Владимира, Новгорода Великого, Нижнего Новгорода, Твери, Брянска, Москвы, Смоленска, Ростова Великого, Рязани, Суздаля, Торжка, Ярославля, Юрьева Польского, Костромы, Дмитрова, Серпухова, Переяславля, Галича и т. д. Кроме обычной княжеской хроники (рождения, вступления в права княжения, династические браки, поездки в Орду и др.), в ней много места уделяется описанию княжеских съездов, договорным отношениям между князьями разных областей, а также с другими странами, рассказам о военных действиях, связанных с междоусобицей или борьбой с иноземцами, и о разбоях новгородской вольницы - ушкуев, известиям о строительстве городов, церквей, соборов, монастырей, сведениям о стихийных бедствиях и эпидемиях, обрушивавшихся на русские земли; говорится о сменах на епископских и митрополичьей кафедрах на Руси и на ханском престоле в Орде, событиях в Царьграде (Константинополе) и пр.
      Многое из того, о чем повествуют памятники северо-восточного летописания, носит уникальный характер. Непреходяща ценность их свидетельств о великих живописцах Андрее Рублеве, Феофане Греке, Симеоне Черном, творивших в конце XIV - середине XV века. Автор Троицкой летописи отметил под 1405 г.: "Тое же весны почаша подписывати церковь каменую святое Благовещение на князя великого дворе, не ту иже ныне стоит, а мастеры бяху Феофан иконник Гречин, да Прохор старец из Городца, да чернец Андрей Рублев"; а под 1408 г.: "Того же лета мая в 25 начата подписывати церковь каменую великую соборную святая Богородица иже в Владимире повелением князя великаго, а мастеры Данило иконник, да Андрей Рублев"25.
      И сегодня имеют значение регулярные летописные сообщения о затмениях Солнца и Луны, кометах, различных природных явлениях, отмеченных, например, как "знамения" в небе: 1302 г. - "Того же лета во осенние явися звезда на западе луча имущи, яко и хвост к горе к полуденью лиц"26; 1321 г. - "Того же лета месяца июля 26 в третий час дне погыбе солнце и бысть, яко месяца двою дни, и по едином часе наполнися"; 1381 г. - "Тое же зимы и тое весны являшеся некое знаменье на небеси на востоце пред раньнею зарею, акы столп огнен, и звезда копейным образом", и др. Летописец ведет регулярно записи о пожарах, засухах, неурожаях, наводнениях, о море на людей и скот, голоде. Вот одна из них: 1365 г. - "Того же лета загореся город Москва от всех святых сверху от Черторьи, и погоре посад весь и Кремль и Заречье, бысть бо тогда засуха велика... Се же словет великий пожар"; или другая: 1371 г. - "Бысть же того лета и мгла велика поряду с два месяца и не видети было перед собою за две сажени человека в лице. Птицы же по воздуху не видяху летати, но падаху на землю и по земле хожаху. Бяше же тогда и жито дорого, лето бо бе сухо, жита посохли"27.
      Летописцы из разных центров не беспристрастны, фиксируя современные им события. Голоса их звучат то гневно, то печально, то вдохновенно. Правда, иногда материал при передаче известий сух и лаконичен, на нем лежит отпечаток сокращений и переделок сводчиков. Это относится прежде всего к местным известиям сводов, в частности ростовского или новгородского происхождения. Они во многом "погребены" в памятниках под сильным пластом московских или тверских текстов. Вместе с тем нижегородско-суздальская летопись выделяется обширностью сообщений, даровитостью изложения и незаурядностью литературной манеры в описании событий.
      Летописное дело в XIII в. возобновлялось в условиях ослабления общерусских связей и затем роста автономии земель как областное. Областное летописание оставалось типичным явлением и для XIV в., велось преимущественно в старых культурных центрах и носило характер местных хроник, иногда значительных, которые опирались на предшествующую летописную работу и представляли по своему составу компиляции. К таким областным компиляциям следует отнести выделяемые в разных летописных памятниках Ростовскую летопись 1365 г., Тверскую летопись 1375 г., Смоленскую летопись 1408 г., рязанский Летописец времени Ольговичей, тверской Свод времени епископа Арсения. Они бытовали наряду с небольшими по объему летописными сочинениями, написанными в столицах крупных княжеств или в их уделах и монастырях. Эти сочинения были их источником.
      Среди местных Летописцев выделяются личные княжеские или епископско-княжеские памятники типа смоленского Летописца Федора Черного, тверского Летописца Михаила Ярославича, Летописца Константина Ростовского, московского Летописца Даниловичей, Летописца Владимира Серпуховского, Летописца, Василия Ростовского, Летописца Юрия Смоленского. При ведении летописи в Ростове использовались устюжские, ярославские записи, в Рязани - пронские, муромские, в Смоленске - брянские и т. д. Вполне вероятно существование в XIV в. летописной работы в Устюге, Пронске, Муроме, Брянске, имевших собственные княжеские ветви и проявлявших большую политическую активность. Так, возросшая самостоятельность Кашинского удела, находившегося в составе Тверского княжества, пробудила в его столице интерес к летописной работе и составлению хроники с интерпретацией событий с позиции местных властей. Можно назвать такой центр летописания, как Троице-Сергиев монастырь. Следует говорить и о возможности составления местной хроники в нижегородском Благовещенском монастыре. Тот и другой монастыри являлись в XIV в. особо влиятельными церковными корпорациями.
      Областное летописание противостояло центральному, представленному вначале великокняжеской летописной работой. Великокняжеское владимирское летописание оказалось в руках великих князей новых и сильных княжеских домов Северо-Восточной Руси, с которыми было связано главное направление развития общественно-политической жизни всего региона в целом. Интенсивность формирования великокняжеских сводов была отличительной чертой летописания в рассматриваемый период. Создание Свода 1305 г., известного нам в Лаврентьевском списке 1377 г., положило начало возникновению владимирского великокняжеского летописания в Твери, Москве и, по всей видимости, Нижнем Новгороде. Есть основания говорить о бытовании переяславского Свода 1294/95 г. (времени князя Дмитрия Александровича), Свода 1305 г. (времени князя Михаила Ярославича и его сыновей), московских сводов 1340 г. и 1354/59 г. (времени Ивана Калиты и его сыновей), нижегородско-суздальского Свода 1383 г. (времени князя Дмитрия Константиновича) и, наконец, Летописца Великого Русского 1389 г. (времени Дмитрия Донского). Духу эпохи отвечала организация летописной работы "Великой Руси" при митрополичьей кафедре, опиравшейся на великокняжескую летопись. Первым таким официальным памятником был московский Свод 1408 г., представленный Троицкой летописью, а потом - Свод 1423 года. Появление и смена этих памятников центрального летописания находились в полном соответствии с изменением соотношения сил между ведущими княжествами, соперничавшими в борьбе за обладание столом всея Руси, утверждением особой роли Москвы в деле собирания земель и борьбы их за освобождение от иноземного ига и связанного с этим расширения власти московского великого князя и власти митрополита всея Руси.
      Великокняжеское, а затем митрополичье летописание, как и областное, играло большую роль в пробуждении умственных сил народа и его литературно- общественной мысли. На основе областных летописей составлялись идеологические памятники летописания общерусского значения. В наполненное бурными событиями время летописное слово приобретало нередко острое полемическое звучание. Оно постоянно слышится там, где повествуется об отношениях Великого княжения Владимирского с Новгородской феодальной республикой, куда приглашались на правление великие князья. И нередко можно прочесть, как "заратишася новгородци": "Таков бо есть, - по словам московского летописца, - обычай новгородцев: часто правают (говорят о своих правах. - Л. М.) ко князю великому, и паки рагозятся и не чудися тому: беша бо человеци суровы, непокорови, упрямчиви, непоставни... Кого от князь не прогневаша? или кто от князь угоди им, аще и Великий Александр Ярославич не уноровил им"28.
      В условиях раздробленности "Великой Руси" летописание поддержало идею общности и былой целостности ее земель; проявлялась и затем все более углублялась его антиордынская и антилитовская направленность. Об этом убедительно говорят как владимирские, так и областные летописные сочинения. Предмет постоянного внимания летописцев - отчина как часть "Руси", "Русская земля" и "вся Русская земля". Первые два обозначения противопоставляются третьему, с которым связывается территория, включавшая южные (вместе с Киевом) и западные русские земли. Название "Суздальская Русь", "земля Суздальская" упоминается редко и в основном до начала XIV века. Потом наибольшее распространение имеют обозначения владимиро-суздальских и соседних с ней областей в целом - "Русская земля" и "Русь", перенесенные когда-то с Юга. А. Н. Насонов отмечал: "Термин "Русская земля", который некогда применяли только по отношению к южнорусской земле, перешел со временем на всю страну. В этом новом, общерусском, смысле удержался он и тогда, когда южнорусская земля уже не господствовала над другими "землями"29. В его сохранении в период феодальной раздробленности ученый видел выражение представлений современников о единстве Руси.
      Летописное дело развивалось в тесной связи с общими достижениями письменной культуры, поглощая ее насыщенный "идейностью" литературный материал; исторические повести и рассказы, повествовавшие с большим пафосом о выступлениях против иноземцев за независимость и целостность русских земель, являлись составной частью разных летописных сочинений. За период конца XIII - середины XV в. в составе известных нам летописей выявлено более двух десятков разных сочинений исторического характера, имеющих московское, тверское, нижегородско-суздальское, смоленское, рязанское и иное происхождение. Летописец использовал их как современную описываемым событиям литературу. Благодаря этому на страницах летописных памятников среди действующих лиц все чаще появляются такие герои, как горожане "людие", тверичи, москвичи, новгородцы, дмитровцы, нижегородцы, коломенцы, смоляне, кашинцы, ржевичи, проняне; бояре и "черные люди", "чернь"; "весь народ".
      В каждом из литературных сочинений, перенесенных в летопись, слышится несмолкаемая скорбь современника, вызванная унижением и гибелью тысяч соплеменников, опустошением русских земель и их городов постоянными и жестокими набегами чужеземцев, наездами их "лютых послов", тяжестью татарской поголовной дани ("черный бор"), насилием баскаков. Резко звучит голос тверского летописца против тягот и насилия, чинимых Твери и Тверской волости, тверичам "гражанстим", и "всеа отчьствиа" "безбожными" ордынцами и их "беззаконным" царем-ханом. Гибель в Орде тверских князей оценивается как смерть святых мучеников за "многиа род христианьскый", "отчину свою" и "княжение русское". Ему важно оставить свидетельство того, что во время Дюденевой рати 1293 г. "тферичи целоваше крест, бояре к черным людем, такоже и черныя люди к бояром, что стати с единаго битися с татары". Летописец выражает взгляды не только великого князя, но и свое мнение, когда речь идет о "поругании" и "граблении" Твери, а его властитель призывает терпеть насилия со стороны чужеземцев. В Тверскую летопись им введена Повесть о Чол-хане, автор которой писал: "Народи же гражанстии, повсегда оскорбляеми от поганых, жаловахуса многажды великому князю, дабы их оборонил. Он же видя озлобление людии своих и не могу их оборонити, трьпети им веляше". И он выражает удовлетворение, что "и сего не трьпяше тверичи, искаху подобна времени... и поворотися град весь и весь народ", "и начаша избивати татар", "и самого Шевкала убиша и всех подряд".
      В нижегородско-суздальской летописи, включавшей Повесть о битве на Пьяне, описываются причины неожиданного поражения русского войска во время ордынского набега в 1377 г., когда "ополошися и небреженьем хожаху, доспехи своя на телеги своя въскладоша, а инии в сумы, а иных сулицы еще не насажены бяху, а щиты и копья не приготовлены, а ездят порты своя с плеч спускав, а петли растегав", "бе бо в то время знойно. А где наехаху в зажитьи мед или пиво, и испиваху, до пьяна без меры, и ездят пьяни, поистине за Пьяною пьяни, а старейшины их или князи их или бояре старейшиа, вельможи или воеводы, те все поехаша ловы деюще, утеху си творяще, мнящеся, аки дома. А в то время погании князи мордовьстии подведоша втаю рать татарскую из Мамаевой Орды на князей наших, а князем нашим не ведущим, и про то им вести не было", "и внезапу из невести удариша по нашу рать с тыла" и "татарове одолевше"30. Пройдут десятилетия, и уже в Повести о нашествии Едигея на Москву, рассказывавшей о "великом зле", причиненном ордынцами в 1408 г. русским городам, волостям и селам, летописец вновь запишет: "И быть тогда в всей Русской земли всем христианом туга велика и плачь неутешим и рыданье и кричанье, вся бо земля пленена бысть начен от земли Рязаньскые и до Галича и до Белоозера, вси бо подвизашася и вси смутишася, многы бо напасти и убыткы всем человеком здеяшася и большим и меньшим и ближним и далним, и не бысть такова, иже бы без убытка был, но вси в тузе искорби мнозе и печалью одержими"31.
      Радостью и торжеством отзывается московская летопись, когда Русь одерживает первые крупные победы над Ордой. 1378 г.: "Того же лета ордынский князь, поганый Мамай, собрав воя многы и посла Бегича ратью на князя великого Дмитрия Ивановича и на всю землю Русскую. Се же слышав князь великий Дмитрей Иванович", "поиде противу их в силе тяжце, и переехав за Оку, вниде в землю Рязаньскую. И сретошася с татары у реки Вожи... и удари на них с едину сторону Тимофей околничий, а с другую сторону Данилей Пронский, а князь великий удари в лице. Татарове же в том часе повергаша копья своя и побегоша за реку за Вожу, а..., инии в реце истопоша... Князь же великий Дмитрей, возвратися оттуду на Москву с победою великою"32.
      Большая творческая энергия повестей и рассказов, обращенная к современникам, была созвучна и поколению летописцев Переяславля и Твери, Рязани и Москвы, Смоленска и Нижнего Новгорода. Можно думать, что в Своде 1294/95 гг., например, читаются рассказы о Кодаевой и Дюденевой ратях, в Своде 1305 г. - Повесть о Курском княжении, в Своде 1327 г. - Повести о князе Михаиле Тверском и о Чол-хане, в Своде 1383 г. - Повесть о битве на Пьяне, в Своде 1389 г. - Рассказы о битве на Воже и "Об Ольгердовщине", в Смоленской летописи 1408 г. - Повесть о битве при Ворскле, в Летописце Ольговичей - Рассказ о пленении земли Рязанской от Мамая, Повесть о Рязанском побоище и др. Тема борьбы с Ордой, Мордовской землей и Волжской Булгарией заняла большое место у летописцев названных сочинений из Твери и Нижнего Новгорода, с Литвой и Ордой - из Рязани и Смоленска, с Ордой и немецкой землей - из Москвы и Новгорода Великого. Тема о Литве летописных сочинений - явление новое в литературе рассматриваемого периода, отражающее прежде всего прямой отклик современников на переход тогда литовских князей к активному наступлению на русские земли. В связи с этим представляет несомненный интерес антилитовско-антипольская "окраска" летописной работы, проводимой в Смоленске, вокруг которого возникали острые коллизии из-за экспансионистских действий со стороны Великого княжества Литовского.
      В центре внимания летописца-смолянина стоят события в пределах области в целом, интересы отчины и князей-братьев, порицание усобицы в княжестве и внутренней оппозиции бояр - "переветников", державших сторону Литвы. В этой областной летописи отчетливо выражено стремление Смоленска к союзу с Москвой, Новгородом Великим, Рязанью. Местный летописец рассказывает о "зле" от Литвы и "безбожных татар", "сечении людей" в Смоленской волости "иноверными ляхами" и считает необходимым указать, например, цель похода князя Святослава со смоленской ратью в 1386 г. на Мстиславль, "занеже Мстиславль преже того был город смоленский, но Литва отняли за себе; он же хотяше его от Литвы отняти". Летописец судит о "мятеже" и "крамоле" в Смоленске, когда "овии хотят Витовта, а друзие отчича; князь же Юрьи сослася с гражданы, гражданы же смоляни, не могущи терпети налоги насильства... и град ему отвориша", а "боляр, которые не хотели отчича, князя смоленьского, или бряньских, или смоленьских, тех всех посекоша"33.
      Великокняжеские и митрополичьи своды, представляя центральное летописание, являлись по сравнению с областной летописью усложненной формой исторического повествования и более высокой ступенью "исторических обобщений". Областное летописание (несмотря на достаточно широкий круг тем) было замкнуто в тесных рамках местного письменного творчества. Обращает на себя внимание только, может быть, попытка выйти за эти рамки в Рязани, где обнаруживаются, хотя и в незначительной степени, усилия ведения летописного дела Юго-Западной Руси. Не исключено подобное стремление на определенном этапе в Нижнем Новгороде, прибегавшем в борьбе с московскими князьями к помощи Новгорода Великого и Ростова (при поддержке Литвы). В памятниках областного летописания громко звучит призыв "седем кождо на своих отчинах" и голос большой боли об утраченных отчинах и в защиту самостоятельности "княжеств больших" как от ордынцев, так и от "сильных князей на Руси" и в поддержку тех, кто "не восхоте... покоритися великому князю". Мотивы протеста против укрепления власти великого владимирского князя проникли и в летописи, составленные в Твери и Нижнем Новгороде. Но это - недовольство равных соперников, противоборствующих за преобладание на Русской земле и терпящих здесь неудачи. Нижегородский летописец горячо полемизирует, когда пишет о борьбе с "неправдой", о "великой истоме", измене бояр и "многих напастях", которые претерпели суздальские князья за "свою отчину", о взятии "воли" над ростовскими, галицкими и стародубским князьями, о расправе с "доброхотами" русских князей и заключении их в "железные вериги" московским князем; ему близки действия местного князя, который "честно и грозно боронил" отчину свою "от сильных князей и татар". Но его волнуют и бедствия, переживаемые всей Русской землей, он отмечает не только содеянное "зло" и "злобу" в его Суздальской области, но и то, "что ея учинило на Руси", приветствует совместный поход нижегородской и московской ратей в 1375 г. на Булгары, когда "наша же никако же устрашающеся грозы их, но крепко противу сташа на бои и устремишася единодушно" и "всю свою волю вземше, а даригу (управитель. - Л. М.) и таможника посадиша"34.
      В великокняжеских и митрополичьих памятниках развивается также историческая концепция первенства Владимирского княжения в феодальном союзе русских областей, в котором "князе велиции русстии первоседание и стол земли Русскыа приемлют". Его столица, по свидетельству современника- летописца, - "славный град Володимер, стол земля Русскыа"35. В Троицкой летописи было записано под 1340 г.: "И седе князь великий Семен на столе в Володимере в велицей и сборней церкви святей Богородици, на великом княженеи всеа Руси"; или в московском Своде 1479 г. читаем под 1389 г.: "Того же лета месяца августа в 15 на Успение Богородицы седе на великом княжении в Володимири князь Василей Дмитриевич на столе отца своего и деда и прадеда, а посажен бысть царевым послом Шихоматом"36.
      В центральном летописании довольно рано и отчетливо определилась тенденция к воссозданию единой и независимой Руси и утверждению единодержавной власти над "всеми русскими князьями" владимирского князя всея Руси, вокруг которого началось собирание русских земель. Органической частью такой концепции была идея единства и неделимости православной митрополии Киевской и всея Руси. В конце XIV в. в памятниках центрального летописания, ставших тогда уже исключительно предметом забот Москвы как фактической столицы Владимирского княжения, московский великий князь провозглашается наследственным верховным "властодержцом" Русской земли. Не случайно великий князь литовский Витовт, воюя в 1399 г. вместе с ордынцами против Руси, "похвалився... сяду на Москве на великое княжении, на всей Русской земли"37. Однако первые владимирские великокняжеские своды XIV в., будучи близки политическим интересам той же Твери или другим центрам, по своему идейному содержанию вначале как бы несколько опережали конкретное развитие событий, отвечая общерусским задачам, которые еще только вставали перед великими князьями. Здесь проявлялась зависимость общего воздействия со стороны светской и церковной властей на поступательный ход общественного развития Руси.
      Примечательной особенностью организации летописного дела в Великом княжении Владимирском оказалось создание памятников типа Троицкой летописи, представлявших в нерасторжимом единстве выражение взглядов власти и церкви, великого князя и митрополита. Ей соответствовала разветвленная религиозно-политическая символика сводов, окрашивавшая в них наиболее значительные события на Руси. Имевший место в летописной работе культ "св. Богородицы" и "Дома Богородицы" служил целям усиления авторитета Москвы; поклонение ей в Русской земле олицетворяло надежду на ее единство и независимость. Этой особенностью отличалось "великое летописание" в Москве, где в наибольшей мере проявились усилия к написанию истории не одного княжества или отдельно Северо-Восточной Руси, а всей Русской земли, отвечавшие прогрессивным интересам развивавшихся тенденций государственности. Это находилось в тесной связи с тем, что "Иван Калита и митрополит Петр положили начало тому своеобразному соединению светской и церковной власти, которое, - по словам М. Н. Тихомирова, - было характерно для Москвы допетровского времени"38. Митрополит, покинув в 1300 г. Киев из-за "татарского насилия" и обосновавшись вначале во Владимире, в 1326 г. перевел свою кафедру в Москву; поэтому летописец обычно говорит: "Прииде Пимин митрополит на Русь из Царягорода, не на Киев, но на Москву" или "Киприан митрополит пришел от Киева, седе на Москве, на своей митрополии". Во второй половине XIV в. Византия признает на все времена исключительное право "Великой Руси" на обращение к патриарху в Константинополе с просьбой о кандидатуре митрополита и вслед за этим объявляет русскою столицей "единой власти духовной" Москву39.
      А. А. Шахматов обратил внимание на то, что термин "всея Руси" - происхождения нового: он впервые присоединен был к титулу митрополитов и притом, по-видимому, не ранее конца XIV века. Подражая митрополиту, великий князь владимирский присоединяет слова "всея Руси" к своему титулу не позднее начала XV века40. Очевидно, последнее не было простым "подражанием". Почти одновременное появление такого титулования церковного и светского "властодержцев" Руси не оказалось случайным явлением, а соответствовало сначала если не реальному состоянию ее общественно-политической жизни, то, во всяком случае, явному стремлению митрополита и владимирского великого князя осуществлять эту верховную власть. Подобное титулование - "иже великий князь всеа наименовается" летописец использовал для провозглашения Великого княжения Владимирского или, по его словам, "Великого княжения всея Руси" как главного центра Русской земли.
      Летописание Великого княжества Владимирского было одним из основных областей русской духовной культуры того времени, которая опиралась на литературно-художественное наследие Ростово-Суздальской земли XII - начала XIII в., уходившее, в свою очередь, корнями в культурное богатство Киевской Руси. Такой интерес к умственной жизни домонгольской Руси выражал не только творческую эстафету поколений: в условиях чужеземного ига и разобщения исторически связанных земель их духовные силы были обращены к письменным памятникам периода единства и независимости Руси, к ее героическому прошлому как неиссякаемому роднику обновления, стойкости к бедствиям, надежд. Развитие событий в Северо-Восточной Руси рассматривается там в зависимости от истории Древнерусского государства (со ссылками на начальный Летописец Киевский). В великокняжеских и митрополичьих летописных сочинениях повествование ведется через восприятие Повестью временных лет понятия "Русская земля", но идея единства и независимости проводится уже на основе новых успехов ее социально-экономического развития и крепнувших политических связей. Данные сочинения - прямое продолжение памятников владимирского летописания XIII в., введением к которым оставалась Повесть временных лет.
      Великокняжеская летописная работа времени Александра Невского и его сыновей Дмитрия и Андрея, составившая содержание Свода 1305 г., послужила первоосновой последовательно сменивших его сводов "великого летописания" при новых великих владимирских князьях Всеволодова дома. В этих сводах, создаваемых в центрах - отчинах великих князей (т. е. в Твери, Москве и Нижнем Новгороде), получили дальнейшее развитие традиции предшествующего летописания с его стремлением к общерусскому охвату событий на всей Русской земле и за ее пределами. Это наиболее последовательно проявилось затем в составленных при митрополичьей кафедре общерусских памятниках 1408 и 1423 годов. Но и до того великокняжеское летописание далеко не лишено было подобного стремления.
      В памятниках центрального летописания сводился воедино накопленный материал местного летописания, что позволяло полнее обрисовать положение дел на территории бывшей Ростово-Суздальской Руси, а также в Новгородской, Рязанской, Смоленской, Псковской и некоторых других землях, на которые распространялось влияние как Великого княжества Владимирского, так и Великого княжества Литовского. Писалась общая история "Великой Руси". На страницы сводов официальный летописец выносит описание всекняжеских съездов, военных действий великого князя Владимирского и "все князи, яже суть под ним" против непокорных, совместных выступлений "всех русских князей", "вси за един"41. против Орды и Литвы, церковного "мятежа" и затем мира в русской митрополии. Фиксируемое летописцами часто полно драматизма и большого накала, например, взаимоотношения Москвы и Твери. Под 1375 г. читаем: "Того же лета князь великий Дмитрей Иванович, подвижася с силою многою, собрав воя многы, в силе тяжце поиде ратью к Тфери на князя Михаила Александровича, а с ним... и все князи русстии кыиждо с своими ратьми, служаще великому князю"; "князь же Михаило Тферскый затворися в своем городе Тфери, и стоял князь великий Дмитрей с всею силою у города Тфери 4 недели, посад весь пожгоша около города, и волости, и села, и страны, и пределы Тферскыя повоеваша и пусто створиша, имениа пограбиша, а люди в полон поведоша"; "А по Новъгород князь великий посла, и новогородци... вскоре приидоша в 4 или 5 дни, и под Тферью всташа"; "князь же Михайло... посылаша послы своя с покорением и с поклонением"; "князь же великий ...взя мир с князем Михаилом на всей своей воли; и такое докончаша и грамоты написаша"42..
      Интерес к летописанию разных центров, география мест и круг освещаемых событий (например, повышенное внимание к строительной деятельности в городах) не остаются неизменными, а все время, от свода к своду, расширяются. Именно центральное летописание прежде всего вводит в обращение материал о Византии и Литве, в подчинении которой находилась часть русских областей. Исследователь может найти в этих сводах сообщения из истории разных периодов отношений Северо-Восточной Руси с соседней Литвой, на территорию которой распространялась власть митрополита и с князьями которой, случалось, вместе боролись с Ордой или завязывали династические связи.
      Для памятников центрального летописания становится характерным развертывание литературной основы. Развивается дальнейший процесс централизации исторической мысли. Состав сводов широко пополнялся историко-публицистическими сочинениями, как современными, так и теми, которые были в привлекаемых областных летописях. В первые московские великокняжеские своды включался литературный материал предшествовавших памятников летописания - Свода 1305 г. и Свода 1327 года. В дальнейшем в числе источников московской летописи, начиная с Летописца Великого Русского 1389 г., преобладают уже местные рассказы и повести, в том числе Повесть о Донском побоище 1380 г. - литературный цикл, посвященный освободительной борьбе и с возрастающей силой призывавший словом к единению Русской земли. В составе ранних московских памятников летописания были также сочинения, являвшиеся обычной для средневековья формой биографий крупных политических и церковных деятелей: Сказание об основании Высоцкого монастыря в Серпухове Сергием Радонежским, Житие митрополита Алексея, Повесть о митрополите Митяе-Михаиле, Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича; и др. Подобные сочинения встречаются и в Тверской летописи того времени. Тем самым обогащалось летописное творчество, что давало летописцам возможность глубже и ярче обрисовать общественно-политическую жизнь своего времени.
      Летописное дело занимало важное место в напряженной творческой деятельности русского народа, ставшего в XIV в. на путь образования единого и независимого государства. А параллельно складывались элементы национальной письменной культуры, неотъемлемой частью которой и были летописи.
      Примечания
      1. ПСРЛ. Т. 1. М. 1962, с. 487.
      2. Тихомиров М. Н. Средневековая Россия на международных путях (XIV - XV вв.). М. 1966, с. 7, 19 - 21; Пашуто В. Т. "И въскипе земля руская...". - История СССР, 1980, N 4; Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X - XIV вв. М. 1984, с. 3; и др.
      3. Повесть о Куликовской битве. М. 1959, с. 13; Памятники древнерусского канонического права. - РИБ. Т. 6. СПб. 1880, N 30, с. 204, 226; N 33, с. 234.
      4. См.: Лихачев Д. С. Культура Руси эпохи образования Русского национального государства. М. 1946; Тихомиров М. Н. Русская культура X - XVIII веков. М. 1968; Очерки русской культуры XIII - XV веков. Ч. 2. М. 1970; Муравьева Л. Л. Духовная культура Северо-Восточной Руси (XIV - первая половина XV в.). - Вопросы истории, 1973, N 10; и др.
      5. Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV - XV веках. М. 1960, с. 15 - 25 и др.
      6. Пашуто В. Т., Флоря Б. Н., Хорошкевич А. Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М. 1982.
      7. См.: Тихомиров М. Н. Русская культура X - XVIII веков, с. 239; ПСРЛ. Т. 18. СПб. 1913, с. 122.
      8. ПСРЛ. Т. 1, с. 487; Карамзин Н. М. Примечания к "Истории государства Российского". Т. 5. М. 1852, прим. 148.
      9. Татищев В. Н. История Российская. Т. 1. М.-Л. 1962, с. 123 - 125; Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 1. СПб. 1816, с. XXXVII - XXXVIII.
      10. Карамзин Н. М. Примечания к "Истории государства Российского". Т. 5, прим. 96, 292.
      11. См. об этом подробнее: Шахматов А. А. Симеоновская летопись XVI в. и Троицкая начала XV в. - ИОРЯС, СПб., 1900, т. 5, кн. 2; Насонов А. Н. Летописные памятники Тверского княжества. - Известия АН СССР, Л., 1939, NN 9 - 10; Приселков М. Д. История русского летописания XI - XV вв. Л. 1940; и др.
      12. ПСРЛ. Т. 5. СПб. 1851, с. 14; т. 15. М. 1965, с. 405, 465; т. 18, с. 172; т. 4, ч. I. СПб. 1848, с. 145, прим. "а"; т. 16. СПб. 1889, с. 173; т. 12. М. 1965, с. 63; т. 25. М.-Л. 1949, с. 225.
      13. Татищев В. И. История Российская. Т. 1, с. 45; Пекарский П. П. Новые известия о В. Н. Татищеве. - Записки Академии наук, СПб., 1864, т. 4, с. 58.
      14. См. об этом подробнее: Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV - XVI вв. М.-Л. 1938; Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. -Л. 1947; Клосс Б. М. Никоновский свод и русские летописи XVI - XVII веков. М. 1980; и др.
      15. Лихачев Д. С. Текстология. М. -Л. 1962; Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М. 1963; Муравьева Л. Л. Летописание Северо-Восточной Руси конца XIII - начала XV века. М. 1983; и др.
      16. Приселков М. Д. Троицкая летопись: реконструкция текста. М.-Л. 1950.
      17. Моисеева Г. Н. Древнерусская литература в художественном сознании и исторической мысли России XVIII века. Л. 1980; Муравьева Л. Л. Рукописи сочинения по истории России профессоров Московского университета А. А. Барсова и Х. А. Чеботарева. В кн.: Археографический ежегодник за 1982 год. М. 1983, с. 121 - 133; и др.
      18. Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 6. СПб. 1892, с. 110.
      19. Татищев В. Н. История Российская. Т. 5. М. -Л. 1965, с. 204 - 205.
      20. Приселков М. Д. История русского летописания XI - XV вв., с. 96 - 100; Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л. 1959, гл. 8.
      21. Псковские летописи. Вып. 2. М. 1955, с. 5.
      22. ПСРЛ. Т. 15, с. 44; т. 1, с. 481.
      23. ПСРЛ. Т. 15, с. 185.
      24. Клибанов А. И. Реформационные движения в России. М. 1960, с. 4 и др.
      25. Приселков М. Д. Троицкая летопись, с. 459, 466.
      26. ПСРЛ. Т. 1, с. 486.
      27. ПСРЛ. Т. 25, с. 167, 183, 186 - 187, 206.
      28. Карамзин Н. М. Примечания к "Истории государства Российского". Т. 5, прим. 148.
      29. Насонов А. Н. "Русская земля" и образование территории Древнерусского государства. М. 1951, с. 220.
      30. Приселков М. Д. Троицкая летопись, с. 346; ПСРЛ. Т. 15, с. 43; т. 18, с. 118 - 119.
      31. ПСРЛ. Т. 25, с. 239.
      32. См.: Приселков М. Д. Троицкая летопись, с. 415 - 416.
      33. ПСРЛ. Т. 4, ч. I, вып. 2. Л. 1925, с. 343, 379, 391.
      34. ПСРЛ. Т. 10. М. 1965, с. 228; т. 11. М. 1965, с. 148; т. 15, с. 34; т. 18, с. 117- 118; и др.
      35. ПСРЛ. Т. 18, с. 157, 159.
      36. Карамзин Н. М. Примечания к "Истории государства Российского". Т. 4. СПб. 1852, прим. 331; ПСРЛ. Т. 25, с. 218.
      37. Приселков. М. Д. Троицкая летопись, с. 450.
      38. Тихомиров М. Н. Древняя Москва (XII - XV вв.). М. 1947, с. 32.
      39. ПСРЛ. Т. 18, с. 138, 139; Памятники древнерусского канонического права. Т. 6, N 33, с. 226.
      40. Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV - XVI вв., с. 77.
      41. ПСРЛ. Т. 15, с. 34; т. 18, с. 143.
      42. ПСРЛ. Т. 18, с. 115 - 116.