Малышев А. А. Меоты

   (0 отзывов)

Saygo

Малышев А. А. Меоты // Вопросы истории. - 1991. - № 11. - С. 214-218.

В древности Азовское море называли Меотским, или Меотидой. Как сообщает Плиний1, название это происходит от наименования меотов - обитателей восточного и частично северовосточного побережья данного моря, народа многочисленного и самобытного. Упоминания о меотских племенах встречаются у ряда античных авторов. Однако составить целостное представление о жизни, занятиях и политической истории меотов по этим сведениям сложно. Информация, содержащаяся в трудах древних авторов - трактатах по истории, географии и военному делу (Геродот, Страбон, Полиэн), лоциях и путеводителях (Псевдо-Скилак, Помпоний Мела), - невелика. Эти сведения они получали от моряков и торговцев, а также использовали труды предшественников. Возникали путаница, несоответствие, разночтения. В результате нельзя установить даже названия меотских племен и размеры занимаемой ими территории. Фактически ничего не сообщают античные писатели и о происхождении меотов.

Первыми вступили в контакт с меотами и оставили некоторые сведения о них древнегреческие мореходы. С трудом шло освоение ими маршрутов по незнакомому и негостеприимному морю - заливу Понта Эвксинского. О самых ранних экспедициях к берегам Северного Причерноморья в античных источниках сохранились лишь смутные упоминания. Поэт Гиппонакт из Эфеса сообщает об одном из проливов возле современного Таманского полуострова - "синдской расселине", через которую греческие мореходы плавали уже с конца VII в. до н. э.2. Берега Таманского полуострова удобны для поселения: тихие бухты с многочисленными протоками, обильными рыбой. Эти протоки прикрывали переселенцев от внезапного нападения с суши. За короткое время на полуострове возникла цепочка греческих полисов: Фанагория, Кепы, Гермонасса и др. Устанавливаются торговые сношения греков с местными жителями, что вело к росту эллинского культурного влияния, к эллинизации синдов. Остальные меотские племена, воинственные и непримиримые, продолжали жить обособленно, порою вмешиваясь во внутренние дела Синдики и препятствуя тем самым упрочению здесь влияния правителей Боспорского царства, которые в V в. до н. э. распространили свое влияние на Восточное Приазовье и Нижнее Прикубанье.

Один из эпизодов местной политической истории описан в новелле Полиэна. Главная героиня его - воинственная меотка Тиргатао, жена низложенного синдского царя с греческим именем Гекатей. Боспорский тиран Сатир помог Гекатею вернуться к власти, но выдал за него свою прежнюю жену. Гекатей не захотел погубить Тиргатао и заточил ее в крепость, откуда она бежала в землю иксоматов к родственникам. Вскоре она вторглась в Синдику во главе отрядов иксоматов и других воинственных племен. Страна подверглась грабежу, население - резне. Ситуация усугубилась неудачной попыткой Сатира вероломно убить Тиргатао. И только просьбы сына Сатира, который явился к ней с богатыми дарами, спасли положение3. Все же в конце V в. до н. э. Синдика была включена в состав Боспорского царства.

Присоединение к нему остальных меотских племен произошло полувеком позже и сопровождалось длительными военными действиями. Итог борьбы был подведен в правление Перисада I (середина IV в. до н. э.), в титулатуре которого читаем: "Архонт Боспора и Феодосии, царь синдов, торетов, дандариев, псессов, фатеев, досхов и всех меотов"4. Вот практически все, что сообщают письменные источники о ранней истории меотов. Невыясненным остается вопрос об их происхождении и языке. В науке долгое время господствовало представление о киммерийской принадлежности древнего населения Восточного Приазовья и Прикубанья. Киммерийцы - один из самых древних народов, этническое название которых сохранилось. Они обитали в северопричерноморских степях в конце II - начале I тыс. до н. э. Прекрасные наездники и стрелки из лука, киммерийцы не раз вторгались в Малую и Переднюю Азию и оставили глубокий след в истории цивилизаций этого региона5. Некоторые ученые связывают киммерийцев с синдами, наиболее развитым и самобытным меотским племенем. Основанием тому служит сообщение Плутарха, что лишь часть киммерийцев покинула свою страну, тогда как основная их масса осталась на берегах Меотиды.

Археологи отметили сходство синдских погребальных сооружений - каменных ящиков, окруженных кольцевыми обкладками, - с подобного же рода памятниками горного Крыма, населенного в древности таврами, а также с восточнокрымскими погребениями6. Согласно мифологии индо-иранцев, кольца отгораживали покойника от живых, чтобы он не мог причинить им вред. В древнеиндийской "Риг-Веде" (X, 18,4) говорится в связи с могилой: "Я воздвиг это кольцо для защиты от живущих, чтобы никто другой из них не мог достигнуть этого предела". Это сравнение необходимо, ибо многие ученые считают киммерийцев и меотов ираноязычными.

Интересные выводы получены в результате лингвистического анализа названий меотских племен и топонимики. О. Н. Трубачев обосновал индоарийские корни языка синдов7. В археологической науке индоариев связывают также с катакомбной материальной культурой. Между Северным Причерноморьем и Индией выявлена полоса памятников с катакомбным способом погребения, которая, возможно, фиксирует передвижения индоариев, так как возраст этих памятников уменьшается по мере приближения к Индостану8. Часть киммерийцев могла, задержавшись на Северном Кавказе, ассимилироваться в результате этнических смешений. Поэтому кажется не случайным антропологическое сходство древнего населения Предкавказья катакомбного времени и современных адыгов9.

Основные черты протомеотской культуры сложились в VIII - VII вв. до н. э. Типичные памятники того времени - погребения Николаевского и Кубанского грунтовых могильников. В могилах среди сопутствующего инвентаря наряду с обычными для всех погребений северопричерноморских степей вещами (уздечный набор, наконечники стрел) встречаются и вещи с отчетливо выраженными местными чертами: черноглиняные ковши с налепами-рожками на вершине ручки, украшенные резным орнаментом, а также гальки. Прослеживаются генетические связи между слоями протомеотской и кобяковской культур позднебронзового века10. Спектральный анализ бронзы из меотских погребений тоже свидетельствует о местных корнях меотской культуры и отвергает возможность связей с киммерийскими формами конского снаряжения и вооружения11. Все культуры бронзового века на Северном Кавказе, включая кобяковскую, имели общие черты. Носителями этих культур были родственные между собой племена иберо- кавказской языковой группы12.

Больше известно о меотах того периода, когда они уже оказались в составе державы Спартакидов, правивших в Боспорском царстве V - II вв. до н. э. Из попыток локализовать племена, упомянутые древними авторами, на современной карте ничего (исключая синдов) не получилось. Границы меотской культуры очерчивают обширную территорию с 11 - 12 локальными группами13. На юге рубежом служил северный склон Кавказского хребта, на востоке граница доходила до Ставропольского плато (возле нынешней станицы Темижбековской), на западе - до моря. Выделяются памятники дельты Дона Со своеобразными чертами, сближающими их с памятниками скифов и сарматов. Вероятно, эту территорию в I в. до н. э. заселило меотское племя язаматов, не подчинявшееся боспорским правителям.

О занятиях меотов сохранился обширный материал. Грекам они известны как рыбаки. Многочисленные протоки, заросшие камышом, реки и каналы были удобны для рыбной ловли. Грузила от сетей, мощные прослойки из рыбьей чешуи и рыбьих костей - обычные находки на меотских поселениях. Благоприятные климатические условия и широкие степные просторы между реками способствовали развитию земледелия и скотоводства. Меоты вели в основном оседлый образ жизни. А их передвижения обусловливались воздействием степных племен, особенно в приграничье. Археологами установлено, что меоты сеяли бобы, горох, пшеницу мягких сортов, яровой ячмень и просо, выращивали лен. Урожай хранили в обмазанных изнутри глиною ямах либо в огромных глиняных сосудах-пифосах. Хлеб из Меотиды играл значительную роль в торговых операциях Боспорского царства со Средиземноморьем.

Укрепленные городища возникли у меотов в VI в. до н. э. Они сооружались на высоких террасах рек, центральная цитадель усиливалась подковообразным рвом. Заметна упорядоченность их размещения: на правобережье Кубани они сконцентрированы в гнезда по 8 - 15 городищ. Дома возводили из вязанок камыша, обмазывая снаружи конструкцию глиной. Диодор Сицилийский описал одно из таких городищ - резиденцию царя фатеев Арифарна: "Крепость стояла у реки Фат, которая обтекала ее и вследствие своей значительной глубины делала неприступной; кроме того, она была окружена высокими утесами и огромным лесом, так что имела всего два искусственных доступа, из которых один, ведший к самой крепости, был защищен высокими башнями и неприступными укреплениями, а другой, с противоположной стороны, находился в болотах и охранялся палисадами, здание же было снабжено прочными колоннами, так что жилые помещения оказывались над водой"14.

Распространенность каменного строительства - одна из особенностей синдских городищ. Крупнейшее из них Семибратнее возникло в конце VI - начале V в. до н. э. Позднее возвели мощные оборонительные стены высотою 3 - 4 м, сложенные из плит известняка с черновой отеской. Крепостные сооружения дополнялись прямоугольными башнями, выступающими за линию стен, что позволяло поражать осаждающего неприятеля с флангов. Свое название городище получило благодаря семи огромным курганам в его окрестностях. Они были раскопаны еще в конце прошлого века, но четыре из них, в том числе самый грандиозный - высотою 15 м, оказались ограбленными.

Археологический материал является свидетельством могущества синдской знати. Курганные насыпи скрывали гробницы из камня и сырцового кирпича. При погребенном имелся полный набор вооружения (чешуйчатые панцири, один из них украшен головой Медузы Горгоны, мечи, много наконечников стрел). В отдельных камерах либо в гробнице лежали отгороженные досками скелеты лошадей с бронзовыми и железными уздечными наборами. Большая часть погребального инвентаря греческого происхождения: серебряные чаши, амфоры, чернолаковая керамика, оружие. Многочисленные золотые украшения, выполненные в скифском зверином стиле, - изделия боспорских мастеров.

2.jpg.83b06e3cdd198c7b47fb5c24460a6629.j

Фигурки пегасов, служившие украшениями мужского головного убора. Курджипский курган. Раскопки В.М. Сысоева, 1896. Эрмитаж

3.thumb.jpg.78917abc06f9c4ade791f282978f

Колпачок из толстой золотой пластины с дважды повторенной группой двух воинов, один из которых держит за волосы отрубленную мужскую голову, а другой -меч. Курджипский курган. Раскопки В.М.Сысоева, 1896. Эрмитаж

4.thumb.jpg.ce6a7a4fe04f7f20803e7b5364f0

Панафинейская амфора. Курган станицы Елизаветинской. Раскопки Н.И. Веселовского, 1913. Эрмитаж

5.thumb.jpg.7fc4ebbb16c96f171ed6cbac14f9

Пластины с изображением оленя, рога которого украшены стилизованными головками грифонов. Аул Уляп, курган № 1. Раскопки А.М.Лескова, 1981. Государственный музей искусств народов Востока

6.thumb.jpg.3b93803534c47043c0206d23479c

Верхняя часть треугольной пластины от головного убора. Курган Карагодеуашх. Раскопки Е.Д.Фелицына, 1888. Эрмитаж

7.jpg.77deee2bfeb983d8550196a84f4d90be.j

Штампованная бляшка с изображением Медузы. Курган станицы Ивановской, 1967. Краснодарский музей

Это была синкретичная, но более варварская по своему расточительному изобилию и кровавым жертвоприношениям культура. В ней отразились пышные погребальные обряды скифов, возвращавшихся из походов в Переднюю Азию и оставивших на землях меотов захоронения своих вождей (Келермесские, Костромские и Ульские курганы). В Келермесской курганной группе выявлен раннемеотский грунтовый могильник второй половины VII - начала VI в. до н. э.15.

Захоронения в Семибратних курганах датируются серединой V - началом IV в. до н. э. В то время синды были наиболее развиты в социально-экономическом отношении среди меотов и потому наиболее восприимчивы к эллинизации. Вероятно, в конце V в. до н. э. они уже чеканили собственную монету, но на монетном дворе одного из греческих городов. Надпись на оборотной стороне монет свидетельствует, что у синдов существовало государство.

А спустя полвека богатые захоронения появились и у других меотских племен. Они отражены в курганах Елизаветинского могильника (Восточное Приазовье), Карагодеуахшском и Курджипском в Закубанье. Эллинизация охватывала все более широкие слои населения. Отсюда - обилие греческих изделий в рядовых погребениях (могильники Усть-Лабинский, Начерзий, Лебеди III). Античное влияние вообще оставило там глубокий след в сфере производства. К IV в. до н. э. у меотов получил распространение гончарный круг. Изготовление сероглиняной кружальной посуды приняло постепенно массовый характер, зачастую копировались греческие сосуды - ойнохои, канфара, разнообразные вазочки.

Об одежде меотов можно судить по изображениям на ювелирных изделиях и по каменным статуям. Некоторое представление о ней дают материалы курганов. В 6-м кургане Семибратней группы, в резном саркофаге на точеных ножках рядом с погребенным найдены остатки меховой шапки, на его груди - две золотые застежки и многочисленные бляшки в виде головы Медузы или сидящего сфинкса (ими был расшит несохранившийся кафтан, чей покрой прослеживается на каменной статуе в Краснодарском городском музее и по изображению мужских фигур на золотом колпачке из Курджипского кургана). Кафтан имел длинные рукава, полы запахивались одна на другую, образуя на груди косой угол. Меоты носили также просторные шаровары и короткие сапоги. Одежда воина, изображенного на золотом колпачке, покрыта точечным орнаментом, имитирующим вышивку бисером либо бляшки; борта кафтана подбиты мехом. Этнографические детали прослеживаются и на скульптурных изображениях синдов. Виден неэллинский тип персонажей: широкое лицо с короткой пушистой бородой и усами, длинные волосы, местное оружие. На ранних образцах синдских скульптурных надгробий изображены воины в высоких шапках и плащах до бедер. У полуфигуры воина, найденной на берегу Ахтанизовского лимана, под плащом заметна широкая полоса с ребристой поверхностью - часть скрытого под тканью доспеха16.

Важны сопутствующие обстоятельства, связанные с данной скульптурой. Она и ряд других обнаружены в фундаменте постройки I в. до н. э., возведенной сарматами- аспургианами в годы борьбы с боспорскими царями. Испытывая недостаток в камне, они использовали для строительства надгробные памятники синдских некрополей. Это было не первое вторжение сарматов в земли меотов. На рубеже VI - V и в начале IV в. до н.э. в Южном Приуралье формируется прохоровская культура как общесарматская. Появились сильные племенные объединения, передвигавшиеся на Северный Кавказ и в Скифию17 несколькими волнами. Так, соседом меотов оказалось в конце IV в. до н. э. сарматское племя сираков. Однако смены основных элементов хозяйственного уклада и культуры под напором пришлых сарматских племен не произошло. В Прикубанье по-прежнему доминировали традиции оседлого населения. Прослеживаются лишь изменения в погребальном обряде и в меотском керамическом комплексе, что свидетельствует о сарматской части населения.

На рубеже н. э. усилилось влияние сармато-меотских племен на Боспорское государство. Правитель дандариев Олфак помогал Митридату Евпатору в борьбе с Римской империей18. А в первые три века н.э. несколько раз у власти находились правители с именем Савромат (то есть сармат). Показательно и применение на Боспоре сарматских тамгообразных знаков в качестве царских эмблем. После подчинения Боспора Римом у меотов появились антиримские настроения. И в I в. н. э. они поддержали попытку отложиться от Рима, предпринятую Митридатом VIII. Однако брат Митридата, которого император Клавдий объявил с хитрой целью царем Боспора, и глава римских войск Аквила воспользовались несплоченностью сарматов и заключили союз с царем аорсов Евноном. Военные действия развернулись на Кубани. Римляне и аорсы оттеснили Митридата, захватили г. Созу, вторглись в области сираков и осадили г. Успу, находившийся в трех днях пути от Танаиса (древнее название Дона). Жители Успы были беспощадно истреблены19.

Когда же в III в. города Боспора, оставшиеся беззащитными, подверглись готскому разгрому, а в IV - начале V в. тут прошли гунны, большие территории с оседлым населением обезлюдели и стали сферой господства кочевых алан, болгар и тюркотов. Только в Закубанье сохранились традиции земледельцев на базе прочной оседлости адыгов (обитатели Гатлукайского, Пшекуйхабльского, Ново-Вочепшиевского и других городищ IV - V вв.)20. Меоты же исчезли. И только в средневековых хрониках Азовское море долго еще называлось Меотидой.

Примечания

1. PLIN. Hist, nat. IV, 88.

2. БЛАВАТСКИЙ В. Д. Древнейшее свидетельство о Синдике. - В кн.: Античная археология и история. М. 1985, с. 55 - 58.

3. POLYEN. VII, 55.

4. ГАЙДУКЕВИЧ В. Ф. Боспорское царство. М. - Л. 1949, с. 60.

5. ЛЕСКОВ А. М. Курганы: находки, проблемы. Л. 1981, с. 76, 84 - 86.

6. МАСЛЕННИКОВ А. А. Население Боспорского государства в VI - II вв. до н. э. М. 1981, с. 26 - 27.

7. ТРУБАЧЕВ О. Н. О синдах и их языке. - Вопросы языкознания, 1976, N 4, с. 51.

8. КЛЕЙН Л. С. Откуда арии пришли в Индию. - Вестник Ленинградского университета, 1980, вып. 4, N 20, с. 35 сл.

9. ШЕВЧЕНКО А. В. Антропология населения южнорусских степей в эпоху бронзы. - В кн.: Антропология современного и древнего населения европейской части СССР. Л. 1986, с. 205.

10. ШАРАФУТДИНОВА Э. С. Раскопки в зоне Краснодарского водохранилища. - В кн.: Археологические открытия в 1984 году. М. 1986, с. 111.

11. ЧЕРНЫХ Е. Н. Спектральные исследования бронзовых предметов из Николаевского могильника (предварительный отчет). - В кн.: Сборник материалов по археологии Адыгеи. Т. III. Майкоп. 1972, с. 62.

12. КРУПНОВ Е. И. Древняя история и культура Кабарды. М. 1957, с. 8.

13. КАМЕНЕЦКИЙ И. С. Локальные варианты меотской культуры. - В кн.: Всесоюзная археологическая конференция "Достижения советской археологии в XI пятилетке". Ч. 1. Баку. 1985, с. 162 - 165.

14. DIOD. XX, 22.

15. ГАЛАНИНА Л. К. Раскопки Келермесских курганов. В кн.: Археологические открытия в 1982 году. М. 1984, с. 113.

16. СОКОЛЬСКИЙ Н. И. К вопросу о синдской скульптуре. В кн.: Культура античного мира. М. 1967, с. 193 сл.

17. СМИРНОВ К. Ф. Сарматы и утверждение их политического господства. М. 1984, с. 117 сл.

18. PLUT. Mithr., 16.

19. TAC. Ann., XII, 15 - 18.

20. АНФИМОВ Н. В. Из прошлого Кубани. Краснодар. 1958, с. 89; История народов Северного Кавказа с древнейших времен до конца XVIII в. М. 1988, с. 95.


1 пользователю понравилось это


Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Интересно, что боевые платформы-рамбады на галерах в середине 16 века и позднее временами сами оснащались крышей, превращаясь в этакие "домики". Penón de Velez. 1575 Интересно, как такая конструкция в деталях выглядела?
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Так. Сейчас глянул - для 50-фунтовки на конец 16 века указан калибр в 7,25 дюйма, то есть 18,4 см.   
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Вся фишка в том, что калибр в фунты из миллиметров каждый раз пересчитывается с изрядным трудом.  Просто математически можно прикинуть, не более того.
    • Белое движение в России
      Думаю, 800 - это общий штат ВСЕХ контрразведок (полагалась частям от полка и выше, а учитывая разное происхождение белых группировок в Приморье, их никто распускать в своих частях не спешил). А как называть служащего в контрразведке? Контрразведчиком, если я не забыл русский язык. Посмотреть посмотрю, как будет возможность выделить на это достаточно времени. Так а разница? Естественно, что не всегда в ней столько было народу. Дату приказа не помню - надо смотреть. Думаю, 1921 г., но когда - это уточнять надо. Не страшно - у красных были полки по 180 человек, и ничего. И роты по 500... Все было очень нестабильно. Борьба за упорядочение штатов была вечной. Со всех сторон. Более менее штаты подогнали только в РККА к середине 1920-х, после расформирования и сокращения ряда частей и создания более или менее полноценных частей и соединений в ходе военной реформы. Но это другая тема.
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Приведите точную цитату, где говорится об обобщении. Значит Вы школьную математику забыли напрочь. 100*1,02100
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Эпоха киммерийцев
      Автор: Неметон
      Киммерийцы были, по всей вероятности, племенами, родственными иранским, а, возможно, и фракийским, жившим по берегам Черного моря. Древневосточные источники называют киммерийцами племя или племенной союз, обитавший первоначально, по-видимому, в Прикубанье и в Крыму. Греческие источники говорят, что киммерийцы были согнаны со своих мест скифами, которых, в свою очередь, вытеснили из Закавказья массагеты и исседоны, а тех аримаспы. «Аримаспы изгнали исседонов из их страны, затем исседоны вытеснили скифов, а киммерийцы, обитавшие у Южного (Черного) моря, под напором скифов покинули свою родину», - свидетельствует Геродот.


      «Спасаясь бегством от скифов в Азию, киммерийцы, как известно, заняли полуостров там, где ныне эллинский город Синопа. Известно также, что скифы в погоне за киммерийцами сбились с пути и вторглись в Мидийскую землю. Ведь киммерийцы постоянно двигались вдоль побережья Понта, скифы же во время преследования держались слева от Кавказа, пока не вторглись в землю мидян. Так вот, они повернули в глубь страны. Это последнее сказание передают одинаково как эллины, так и варвары».

      Возможно, что в VIII в. до н.э киммерийцы двинулись на юг вдоль Кавказского побережья, хотя некоторые исследователи считают более вероятным их движение через Мамисонский и Клухорский перевалы во время правления царя Урарту Русы I (735 — 714 гг. до н.э) из степей Северного Причерноморья. Обосновавшись в Западной Грузии, они начали совершать набеги на сопредельные страны.

      Киммерийское войско, состоявшее из конницы, владело незнакомой народам древнего Востока массовой конно-стрелковой тактикой. Их военным успехам так же сопутствовало присоединение к ним некоторых полукочевых племен скотоводческих племен Закавказья и Малой Азии, обитавших на периферии больших государств, и, вероятно, беглых рабов и земледельцев. Однако, киммерийцы не сразу научились брать крепости, чем и воспользовался Руса I, вынудив конные потоки киммерийцев направиться в Малую Азию. В 680-660 гг. до н.э они совершали активные набеги на территорию Фригийского царства, Ассирии и Урарту. Согласно легенде, Мидас, потерпев от них поражение, покончил жизнь самоубийством, а Фригийское царство в VII в. до н. э. распалось. На глиняной табличке периода царствования Асархаддона есть упоминание о внешних угрозах, которые испытывала Ассирия. Царь вопрошает, обращаясь к гадателю о возможных агрессивных действиях у города Кишассы: «…будь то Каштариту (руководитель восстания в ассирийской провинции Бит-Кари, в результате которого впоследствии возникла Мидия) вместе со своим войском, будь то войско киммерийцев, будь то войско мидян, будь то войско маннаев, будь то какой бы то ни было враг – что они задумывают, что замышляют?» Хотя возможно, что восточные источники под киммерийцами понимают скифов, продвижение которых в Мидии в нач. VII в. до н. э. достоверно известно.
      В 680 г. до н.э. Асархаддон разбил киммерийцев, а их вождь Теушпа погиб. Оставшиеся в живых разделились: часть ушла на службу к победителям-ассирийцам (в ассирийских памятниках встречается упоминание «начальника киммерийского полка»); часть – к фригийскому царю, с которым они совершили (или планировали) набег на «железный путь» в районе Мелитены. Затем, вероятно, эту часть киммерийцев царю Урарту Русе II удалось склонить на свою сторону в войне с коалицией Фригии, Мелитены и малоазийского народа халдов-халибов. Используя нейтралитет Ассирии, в 675 г. до н.э. Руса II одержал победу и отдал Фригию на разграбление союзникам-киммерийцам, которые опустошали страну вместе с вторгшимися около 645 г. до н. э.  с Балкан трерами, скотоводческими племенами фракийского происхождения, еще более 20 лет. Их поддержали ликийцы – горские племена, жившие на юго-западе малой Азии и сохранившие сильные пережитки матриархата.   От набегов пострадали так же и некоторые греческие города Малой Азии.

      На глиняной призме, обнаруженной при раскопках Ниневии в 1878 году Ормузом Рассамом и датируемой 636 г. до н.э., известной, как «Летопись Ашшурбанапала» сказано:
      «Гуггу, царю Лудди (Лидии)…с тех пор, как он обнял ноги моей царственности (посольство 665 г. до. н.э), он победил теснивших народ его страны гимиррайцев (киммерийцев), которые не боялись моих отцов и, что касается меня, не обнимали ног моей царственности. С помощью Ашшура и Иштар, богов моих владык, из вождей гимиррайцев, которых он победил, двух вождей он заковал в колодки, железные оковы, железные цепи и вместе со своими тяжелыми дарами прислал ко мне»
      Опираясь на этот союз, Гигесу удалось одержать победу над киммерийцами. Однако вскоре Лидия нашла себе других союзников в лице Египта и Вавилона, жаждущих освободиться от власти Ассирии, и, вероятно, приняла участие в обширном антиассирийском движении в середине VII века до н. э., беспощадно подавленном Ашшурбанапалом:
      «Гонца своего, которого он постоянно присылал приветствовать меня, он прекратил посылать. Ввиду того, что слово Ашшура, бога, моего создателя, он не соблюл, он понадеялся на свои собственные силы и ожесточил сердце, послал свои рати для союза к Пишамильку (Псамметиху I), царю страны Мусур, который сбросил ярмо моего влычества… Гимаррайцы, которых именем моим он топтал под собою, поднялись и ниспровергли всю его страну»
      На Лидию, видимо по наущению Ассирии, устремились полчища киммерийцев, в сражении с которыми Гигес потерял трон и жизнь, а вся страна и ее столица Сарды к 654 г. до н. э. были захвачены этими грозными кочевниками. Об этом же свидетельствует Геродот:
      «Я упомяну Ардиса, сына Гигеса, который царствовал после него. Ардис завоевал Приену и пошел войной на Милет. В его правлении в Сардах киммерийцы, изгнанные из своих обычных мест обитания скифами-кочевниками, проникли в Азию и захватили Сарды (кроме акрополя)».
      Хотя захватчики сожгли город, но неприступный акрополь лидийской столицы взять все же не смогли. Там и отсиделся наследник Гигеса — новый царь Ардис, которому удалось избавиться от киммерийцев ценой подтверждения власти Ассирии над Лидией. В «Летописи Ашшурбанапала» царь говорит:
      «После него его сын сел на его трон. Он…обнял ноги моей царственности, говоря: «Царь, которого знает бог, - ты! Отца моего ты проклял, и с ним случилось зло. Меня, раба, чтящего тебя, благослови, и да буду я влачить твое ярмо»
      Ардис (652-615 гг. до н. э.) вел осторожную внешнюю политику на своих восточных границах, ибо киммерийцы продолжали беспокоить страну. Используя ассирийскую помощь и ослабление киммерийцев из-за столкновений со скифами, лидийцам удалось одержать верх в борьбе. В 50-х гг. VII в. до н.э. скифский царь Мадий во время войны 654-652 гг. до н.э. между Ассирией и Вавилоном ворвался в Малую Азию, истребив потерявших боеспособность из-за длительных грабежей киммерийцев. Остатки народа осели в восточной части Малой Азии, где постепенно слились с местным населением и исчезли с исторической арены. Но, кем являлись киммерийцы, с позиций археологии?

      С начала I тысячелетия до н. э. основной областью обитания киммерийцев были Восточный Крым, степные районы Причерноморья и Таманский полуостров. Упоминание о могилах киммерийских царей у г. Тиры в устье Днепра мы находим у Геродота, причем он сам указывает на то, что этой версии произошедшего он доверяет в большей степени:
      «Кочевые племена скифов обитали в Азии. Когда массагеты вытеснили их оттуда военной силой, скифы перешли Аракс и прибыли в киммерийскую землю (страна, ныне населенная скифами, как говорят, издревле принадлежала киммерийцам). С приближением скифов киммерийцы стали держать совет, что им делать пред лицом многочисленного вражеского войска. И вот на совете мнения разделились. Хотя обе стороны упорно стояли на своем, но победило предложение царей. Народ был за отступление, полагая ненужным сражаться с таким множеством врагов. Цари же, напротив, считали необходимым упорно защищать родную землю от захватчиков. Итак, народ не внял совету царей, а цари не желали подчиниться народу. Народ решил покинуть родину и отдать захватчикам свою землю без боя; цари же, напротив, предпочли скорее лечь костьми в родной земле, чем спасаться бегством вместе с народом. Ведь царям было понятно, какое великое счастье они изведали в родной земле и какие беды ожидают изгнанников, лишенных родины. Приняв такое решение, киммерийцы разделились на две равные части и начали между собой борьбу. Всех павших в братоубийственной войне народ киммерийский похоронил у реки Тираса (могилу царей там можно видеть еще и поныне). После этого киммерийцы покинули свою землю, а пришедшие скифы завладели безлюдной страной».

      Однако в археологии все еще нерешенной остается проблема соотнесения киммерийцев как этноса с определенной археологической культурой. До сих пор сложно выделить археологическую культуру киммерийцев. К исторически известным киммерийцам относили кобанскую культуру горного Кавказа, позднекатакомбные памятники и срубную культуру.

      Такой подход не оправдал себя, так как киммерийцы — название, видимо, собирательное и распространялось на доскифское население обширной территории степей Причерноморья.
      На территории, которую исторические источники связывали с киммерийцами, обнаружены предметы предскифского периода.

      Это бронзовые кельты с округлыми ушками и плоские двулезвийные ножи с плоским перекрестием, крюкастые серпы, наконечники копий с коротким листовидным пером. Кроме того, к киммерийскому времени относятся клепаные котлы и кубки с зооморфными ручками. Выделяется тип предскифских удил с двумя кольцами на концах (иногда с крестообразными или колесовидными знаками) и псалии со шляпками, относящиеся ко второй половине VIII — первой половине VII в. до н. э. Однако комплекс вещей, рассматриваемый как киммерийский, не настолько велик по количеству и составу, чтобы его можно было определить, как археологическую культуру именно киммерийцев. В переходный период эпохи бронзы и раннего железного века на территории, заселенной киммерийцами, а позднее и скифами, существовало несколько археологических культур.

      К предскифскому времени в Северном Причерноморье относятся собатиновская и белозерская срубные культуры, датируемые X — серединой VIII в. до н. э. Курганы и бескурганные погребения предскифского времени известны по берегам Днепра до Молдовы на западе. В этот период возрастает роль кочевого скотоводства, меняется быт, возникает обычай при погребении всадника класть рядом с ним сбрую и оружие.
      В низовьях Дона известна кобяковская культура (поселения Кобяково, Хапры, Сафьяново). Она просуществовала с конца X до начала VIII в. до н. э. Вероятно, носители этой культуры наряду с другими племенами вошли в состав киммерийцев. Зафиксировано проникновение киммерийцев на запад, на территорию современной Румынии и Болгарии. В лесостепной зоне Восточной Европы в предскифский период возникает чернолесская культура.

      Последний ее этап, саботиновский, связан уже со скифской эпохой. Здесь распространены погребения с трупосожжением в урнах или в ямах; имеются и трупоположения. Наряду с курганами встречаются и грунтовые могильники. На саботиновском этапе появляются наземные глинобитно-каркасные дома, глиняные жертвенники, бронзовые орудия труда, предметы вооружения и браслеты из бронзы, лощеная керамика, миски с прямым или загнутым внутрь краем. Часть керамики украшена заштрихованными треугольниками, ромбами и зигзагами. Здесь прослеживается влияние культуры фракийско-балканского мира.

      Считать какую-либо из этих культур чисто киммерийской нельзя. Они, скорее, принадлежали как киммерийцам, так и другим предскифским племенам, а также, вероятно, и собственно скифам. Видимо, в предскифский период господствующей силой в Причерноморье были киммерийцы, которых в последующем сменили скифы, а название «киммерийцы» относится не столько к какой-то отдельной археологической культуре, сколько к целой хронологической эпохе.
      Т.о, можно подвести некоторые итоги истории киммерийцев:
      1. Они, по всей вероятности, являлись племенами, родственными иранским, а, возможно, и фракийским, жившим по берегам Черного моря.
      2. первоначально, по-видимому, обитали в Прикубанье и в Крыму, откуда были вытеснены скифами, спасавшимися от нашествия исседонов и массагетов.
      3. Во время правления царя Урарту Русы I (735 — 714 гг. до н.э) двинулись через Мамисонский и Клухорский перевалы из степей Северного Причерноморья. Обосновавшись в Западной Грузии, они начали совершать набеги на сопредельные страны.
      4. Киммерийское войско, состоявшее из конницы, владело незнакомой народам древнего Востока массовой конно-стрелковой тактикой. Их военным успехам так же сопутствовало присоединение к ним некоторых полукочевых племен скотоводческих племен Закавказья и Малой Азии, обитавших на периферии больших государств (например, треров и ликийцев)
      5. В 680-660 гг. до н.э (после разгрома в 680 г. до н.э ассирийским царем Асархаддоном) они принимали участие в различных коалициях или выступали в качестве наемной конницы на стороне Урарту (в царствование Русы II), Ассирии, Фригии, являясь, тем самым мощным дестабилизирующим фактором в регионе и орудием в руках ведущих держав.
      6. В 675 г. до н.э совместно с Урарту киммерийцы разгромили Фригию и являлись ее хозяевами на протяжении 20 лет.
      7. В 654 г. до н. э. киммерийцы, видимо, по наущению Ашшурбанапала, стремившегося наказать царя Лидии Гигеса за измену, захватили столицу Лидийского царства Сарды.
      8. Сын Гигеса Ардис (652-615гг. до н. э.) используя ассирийскую помощь и ослабление киммерийцев после поражения, нанесенного им скифским царем Мадием во время войны 654-652 гг. до н.э. между Ассирией и Вавилоном, оттеснил их в восточную часть Малой Азии, где остатки народа постепенно слились с местным населением и исчезли с исторической арены.
      9. Археологическую культуру киммерийцев выделить сложно. К исторически известным киммерийцам ранее относили кобанскую культуру горного Кавказа, позднекатакомбные памятники и срубную культуру.
      10. Киммерийцы — название, видимо, собирательное и распространялось на доскифское население обширной территории степей Причерноморья.
      11. Комплекс вещей, рассматриваемый как киммерийский, не настолько велик по количеству и составу, чтобы его можно было определить, как археологическую культуру именно киммерийцев. В переходный период эпохи бронзы и раннего железного века на территории, заселенной киммерийцами, существовало несколько археологических культур.
      12. К доскифскому времени в Северном Причерноморье относятся собатиновская и белозерская срубные культуры, датируемые X — серединой VIII в. до н. э.
      13. В низовьях Дона известна кобяковская культура (поселения Кобяково, Хапры, Сафьяново). Она просуществовала с конца X до начала VIII в. до н. э. Вероятно, носители этой культуры наряду с другими племенами вошли в состав киммерийцев.
      14. Зафиксировано проникновение киммерийцев на запад, на территорию современной Румынии и Болгарии. В лесостепной зоне Восточной Европы в доскифский период возникает чернолесская культура.
      15. Считать какую-либо из этих культур чисто киммерийской нельзя. Они, скорее, принадлежали как киммерийцам, так и другим доскифским племенам, а также, вероятно, и собственно скифам. Видимо, в доскифский период господствующей силой в Причерноморье были киммерийцы, которых в последующем сменили скифы, а название «киммерийцы» относится не столько к какой-то отдельной археологической культуре, сколько к целой хронологической эпохе.

    • Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи // Исторический формат. - 2016. - № 4. - С. 159-168.
      Обстоятельства правления хана Крымского улуса Золотой Орды Бек-Суфи, а также его происхождение вызывают в исследовательской среде многочисленные вопросы, некоторые ответы на которые мы постараемся озвучить в данной статье.
      Изучение личности тукай-тимурида было положено М. Б. Северовой, рассмот­ревшей его монетную эмиссию 822-825 г.х. (1419-1422 гг.) и попытавшейся уточнить генеалогическое древо (Северова 1994: 90). Её гипотезу о том, что Бек-Суфи является сыном Бектута - Данишменда - Байана - Тука-Тимура - Джучи развил и дополнил в своих работах Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180-182; Сабитов 2014: 63-74). Позиция исследователей была критически переосмыслена А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: с. 169-176).
      Поскольку четкая фиксация происхождения, по нашему мнению, является определяющей для понимания политического статуса хана, то обратимся к рассмотрению предложенной версии Северовой-Сабитова: Бек-Суфи - Бектут - Данишменд - Байан - Тука-Тимур. Представленная генеалогия фигурирует в «Джами ат-таварих» Рашид ад-Дина (начало XIV в.); персоязычном сочинении «Муизз ал-ансаб», составленном при дворе Шахруха к 1427-м году, а также в тюркоязычной хронике XVI в. «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме».
      У Рашид ад-Дина линия выглядит следующим образом: Тука-Тимур - Баян - Данишменд. Про последнего уточнено, что он не имел детей (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77). Отсутствие Бектута, вероятно, можно увязать с молодостью последнего дина ста.
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - Байан - Данишманд - Бик-тут - Бик-Суфи - Мухаммад-Суфи, Барат-Суфи (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Байан - Даштиманд (назван также Дашмендом - прим.) - Бек-Тут - Бек-Суфи - Барат-Суфи, Мухаммад-Суфи (Материалы по истории казахских ханств 1969: 42-43).
      Наличие небольшого количества звеньев в генеалогии заключает в себе определенные сомнения в возможности видеть указанного династа в первой четверти XV века. Б таком же духе высказался и Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180; Сабитов 2014: 63-64). Однако исследователь счел возможным поддерживать позицию М. Б. Северовой, приведя в качестве примера династийную историю казахских ханов XVI-XVIII вв., а также сообщив о том, что отец Бек-Суфи Бектут являлся полководцем при Токтамыш-хане (Сабитов 2009:180; Сабитов 2014: 64).
      Приводимый Ж. М. Сабитовым аргумент о долговременном правлении казахских ханства в конце XVI-XVIII вв. вряд ли можно распространить на более раннюю историю Золотой Орды, посольку в XIII-XV вв. такие случаи в генеалогиях не фиксируются.
      Обратимся к личности полководца Токтамыш-хана Бектута. Сведения о нем отражены в отечественном летописании. Никоновская летопись под 1391 годом сообщает: «Того же лета царь Тахтамыш посла царевичя своего Бектута на Вятку ратью; он же, шед, Вятку взя и люди изсече, а иных, пленив, во Орду отведе к Тахтамышу царю» (ПСРЛ. Т. 11 1897: 125). Чуть ниже летопись сообщила о сражении Тимура и Токтамыша и о бегстве последнего (ПСРЛ. Т. 11 1897: 127). Персидские источники, описывая битву на Кундурче, не упоминают Бектута среди подчиненных хану огланов (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 321; Мирта леев 2007: 31, 50). Его дальнейшая судьба остается открытой.
      Помимо упомянутого царевича в письменных источниках зафиксирован еще один династ с таким именем. В «Истории Вассафа» при описании событий 718 г.х. (05.03.1318 - 21.02.1319 гг.) во время вторжения Узбек-хана на Кавказ, отмечены два царевича Иасавур и Бектут, «которые в этом году без (ханского) йарлыка расположились на зимовке в Мазандеране» (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: с. 175). Примечательно, что составители списка имен для сборника назвали упомянутого царевича сыном Даштиманда (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 492). Вероятно, упомянутых сведений недостаточно для отождествления царевича с вышеупомянутым отцом Бек-Суфи, но появление Бектута на исторической арене в 1318-1319 гг. полностью укладывается в количество приводимых источниками поколений. Можно предположить, что на момент составления Рашид ад-Дином списков царевичей, искомый персонаж либо не родился, либо был слишком мал. В данном случае нет необходимости искусственно старить эту ветвь тука-тимуридов. Мысль о том, что упомянутый исследователями Бек-Суфи мог жить в середине XIV века, является вполне обоснованной1.
      Новый вариант генеалогии Бек-Суфи был представлен А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: 169-176). В источниках она выглядит следующим образом.
      Рашид ад-Дин: Тука-Тимур - Урунк - Сарича - Куичек (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77).
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - ... Тулак-Тимур - Джаниса - Баш-Тимур - Даулат-бирди. В «Муиззе» имеется цепочка Урунгбаш - Сарича - Куйунчак, однако, они являются предками Тохтамыш-хана (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44-45).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Уз-Тимур - Сарыджа - Кончак - Тулек-Тимур - Джине - Баш-Тимур (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39-40). В тексте отмечен сын Таш-Тимура Девлет-берди.
      Подобный вариант был предложен А. Л. Пономаревым на основании изучения бухгалтерских книг генуэзской колонии Каффы. В бухгалтерской книге от 16 декабря 1422 года сказано о преподнесении эксения (подношения - прим.) в виде новены господину Таулатбирди (Девлет-берди - прим.) брату Императора (Пономарев 2013: 174, прим. 26). Исследователем было сделано предположение, что искомый «Император» - это недавно умерший Бек-Суфи, а обозначение «брат» в данном случае предполагает родственные связи. Соответственно, Бек-Суфи сын Таш-Тимура и брат Девлет-берди. В данном случае позицию А. Л. Пономарева поддержал В. П. Гулевич, резонно заметивший, что в источниках отсутствует информация о Девлет-берди как креатуре Витовта (помимо текста тенденциозной «Похвалы Витовту» и её более подробных вариантов, отраженных в западнорусском летописании - прим.), упомянув при этом, что предки Таш-Тимура несколько раз были наместниками Солхата (Гулевич 2014:176).
      Проблема выдвижения подобной генеалогии действительно представляется сложной. На первый взгляд, неосновательно рассуждать о близким родственных связях двух династов, особенного с учетом того факта, что о братстве в массарии упомянуто спустя почти 1,5 года после смерти Бек-Суфи.
      Данное обстоятельство побуждает к поиску иных доказательств в поддержку новой версии генеалогии.
      Впервые Бек-Суфи упоминается в начале января 1411 года, когда он в составе войска сына Токтамыша Джалал ад-Дина изгнал войска Идегея из Крыма. Массария зафиксировала подношение даров ему и Джалал ад-Дину. В латинском тексте Бек-Суфи зафиксирован как Becsuff ogolano (Пономарев 2013: 165, прим. 12). В дальнейшем, как предполагает А.Л. Пономарев, Бек-Суфи остался в Крыму, однако В.П. Гулевич подверг сей тезис сомнению (Гулевич 204: 170), указав при этом, что крымские беки были настроены в поддержке нового хана. В июле 1411 г. в Крым пришло известие об успешном занятии Сарая Джалал ад-Дином. Гипотетически можно предположить, что Бек-Суфи мог остаться в Крыму в качестве наместника.
      Чуть позже имя Бек-Суфи всплывает в связи со смутами в Золотой Орде. Несмотря на очередные успехи, положение Идегея становится шатким: в марте 1419 года между Дервиш-ханом, ставленником Идегея и князем литовским Витовтом заключен мирный договор (Codex epistolaris Vitoldi 1882: 442-443). Конкретные результаты, помимо общих положений переговорного процесса, озвучены не были, однако вряд ли стоит исключать естественное желание Витовта распространить свое политическое влияние на восток, включая и Крым. Идеологическое обоснование подобной политики было предпринято в сообщениях корпуса западнорусских летописей: «И по мнозе времени гонзне за живот, иныим же старейшинам ординьским послаша послы свои с великим дарьми к славному господарю и просиша у него иного царя, он же дал им иного царя, именем Малого Салдана. Сему же малому Салдану седшу на царство никако же не сме ослушатися славнаго господаря: где коли ему повелит, и он туда кочюет. По мале времени велиции же князи ордыньскии никако не смеша розгневати славнаго господаря великаго князя Витовта, дабы не от его рукы поставити им царя, и послаша великою честию и просиша у него царя. Он же дал им иного царя, именем Давлад-Бердия» (ПСРЛ. Т.35 1980: 76).
      Серия летописных сообщений, в основе которых т.н. «Похвала Витовту», составленная в 1428-м году, где сказано прямо, что литовскому князю служили «восточные великии цри Татарский» (ПСРЛ. Т.17 1907: 417-420), несмотря на гиперболизацию роли Витовта, служит отличным примером его заинтересованности в крымских делах. О «императоре Солкатском, друге Витовта» сообщает путешественник Гильбер де Ланноа: фламандец прибыл в Крым в качестве посла от литовского князя с целью вручить императору «богатые подарки» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 43). Поскольку «император только что умер», то, по утверждению путешественника, «между татарами этой Татарии и Татарией великого хана, императора Орды, возник вопрос важнейший в мире для татар, касательно того, кого сделать императором» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 42-43). Бек-Суфи предположительно умер в августе-сентябре 1421 г. (Гулевич 2014: 173). Показательно, что посол Витовта не путал статус двух императоров: в подобном виде титулование фигурирует и на страницах бухгалтерских книг.
      Вышеприведенные источники позволяют предположить, что умерший «император Солхатский» и «Малый Салдан» - одно и то же лицо. К. К. Хромов предлагает видеть в нем Бек-Суфи (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 402). После сравнительного анализа нумизматических и письменных источников, предпринятого исследователем, такая атрибуция может считаться достоверной.
      К. К. Хромовым было обращено внимание и на особенности титулования Бек-Суфи на монетах (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 387) как «султан, сын султана». В. П. Гулевич объясняет такую особенность наследственными правами (Гулевич 2014: 172). В рамках предложенной А. Л. Пономаревым гипотезы под искомым «Султаном» угадывается личность Таш-Тимура, крупного военачальника при хане Токтамыше (Миргалеев 2003: 125), чеканившего монеты в Крыму в 1395-1396 гг. (Лебедев 2000:18). Ю. В. Зайончковский утверждает, что все известные монеты Таш-Тимура отчеканены в Крыму в 796 г.х. (06.11.1393 - 26.10.1394 гг.), а его правление может быть отмечено 1395-м годом (Зайончковский 2016:104,109). Также исследователь поддержал мнение М. Г. Сафаргалиева и В. П. Лебедева об изгнании Токтамышем Таш-Тимура из Крыма в 1396-м году (Лебедев 2000: 18: Сафаргалиев 1960: 174-175). Ибн ал-Фурат сообщает, что в марте 1397 года в Египет пришло известие об осаде Токтамышем Каффы (История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005: 267).
      Способствовать решению проблемы братства Бек-Суфи и Девлет-берди может монетная эмиссия последнего. К. К. Хромов приводит монеты с именами династов, датируемые 825 г.х. (1421-1422 гг.) (Хромов 2006: 372, рис. 5; Хромов 2013: 387). По предположению В. П. Гулевича, новый хан использовал для чеканки монет штемпели своего предшественника (Гулевич 2014: 174-175). Хождение подобных монет в Каффе, по нашему мнению, создало прецедент, по которому Девлет-берди титуловался «братом Императора». Несомненно, генуэзские чиновники знали о личностях тука-тимуридов намного больше, нежели фиксировали в документации, поэтому не раскрывали смысл содержания титула.
      Рассуждения о родственных связях двух крымских правителей вызвало критику со стороны исследователей (Рева 2015: 92, прим. 16; Сабитов 2014: 66-69). Критикуя А. Л. Пономарева по вопросу братства, Ж. М. Сабитов ссылается при этом на сюжет «Умдат ат-таварих» Кырыми, добавляя, «что зачастую даже двоюродных братьев в тюркских народах называли братьями в разных источниках» (Сабитов 2014: 68-69). Исследователю осталось только уточнить, какое отношение бухгалтерская книга, составленная генуэзским чиновником, имеет к тюркским народам.
      Имя Бек-Суфи всплывает в начале 30-х гг. XV в. в имени одного из татарских союзников литовского князя Свидригайло - Саид-Ахмада, которого в письме от 3 сентября 1432 года к великому магистру Тевтонского ордена именуют как Sydachmacht Bexubowitz / Саидахмат Бексуфович (Пономарев 2013: 169). Нетрудно увидеть в тексте письма Бек-Суфи.
      В имеющихся генеалогиях для первой четверти XV века зарегистрированы два Саид-Ахмада: сын (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45), либо внук (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39) Токтамыша. В «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме» отмечен еще один династ с таким именем2. Р. Ю. Рева и Н. М. Шарафеев предположили, что за последним скрывался неизвестный ранее эмитент, чеканивший монету в 819 г.х. (Рева, Шарафеев 2005: 57-59; Трепавлов 2015: 278). Вероятно, о нем упоминает Иоасафат Барбаро (Барбаро и Контарини 1971: 140).
      Упоминание о Бексуфовиче обычно связывают с Бетсубом / Бетсубуланом, фигурировавшем на страницах польских хроник. Последнего в исторической литературе связывают либо с Кепеком (Почекаев 2012: 245; Сабитов 2014: 70), либо с Бек-Суфи (Беспалов 2013: 35; Пономарев 2013: 169-170; Хромов 2013: 367-368). К отождествлению Бетсабула с Кепеком склонился и автор данной статьи (Парунин 2015: 292-293). При этом в настоящей работе автор допускает мысль о том, что упомянутый царевич может быть никак не связан с Бек-Суфи, ни с Кепеком. Искомого династа следует искать среди детей Токтамыш-хана: в частности, была предложена кандидатура Абу Са'ида (Бу Са'ида) (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45-46; Материалы по истории казахских ханств 1969: 39).
      Сообщает о двух Саид-Ахматах османский историк Хурреми. Правление старшего династа отмечено между Джаббар-берди и Дервишем; второй упомянут под именем «Сейид-Ахмед-Кючук» как правитель Крыма (Негри 1844: 381). Несмотря на лаконичность текста, предположительно его можно связать с сыном Бек-Суфи.
      В оценке политического статуса Бек-Суфи автор солидарен с Б.П. Гулевичем. Бек-Суфи не был полностью независимым правителем, но обладал широкими полномочиями. Его политическое могущество было оценено наличием его имени вместе с Дервишем и Идегеем на монетах. При этом Бек-Суфи, очевидно, признавал статус Улуг Мухаммада как золотоордынского хана, но характер их отношений неизвестен. Крайне редкое упоминание в нумизматическом материале титула «султан сын султана» породило споры вокруг его генеалогии. Приведенные размышления позволяют не согласиться с мнением М.Б. Северовой и Ж.М. Сабитова, и принять трактовку Бек-Суфи как сына Таш-Тимура.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Схожее мнение было озвучено В. В. Трепавловым (Трепавлов 2015: 279).
      2. Тука-Тимур - Уз-Тимур - Абай - Менгасир - Мамки - Саид-Ахмад (Материалы по истории казахских ханств 1969: 41).
      ЛИТЕРАТУРА
      Барбаро и Контарини 1971 - Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV в / ред. сост. Е.Ч. Скржинская. Л.: Наука, 1971.276 с.
      Беспалов 2013 - Беспалов Р. А. Литовско-ордынские отношения 1419-1429 годов и первая попытка образования Крымского ханства // Материалы по археологии истории античного и средневекового Крыма / ред. сост. М. М. Чореф. Вып. V. Севастополь; Тюмень, 2013. С. 30-52.
      Гулевич 2014 - Гулевич В. П. Крым и «императоры Солхата» в 1400-1430 гг.: хронология правления и статус правителей // Золотоордынское обозрение. 2014. NM (6). С. 166-197.
      Зайончковский 2016 - Зайончковский Ю. В. Джучидский хан Таш-Тимур и его монеты // Золотоордынская цивилизация. 2016. № 9. С. 102-112.
      История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005 - История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном / ред. Б. Е. Кумеков, А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2005. 711 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том III. Му'изз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии) / отв. ред. А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 672 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным / отв. ред. М. Х. Абусеитова. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 620 с.
      Лебедев 2000 - Лебедев В. П. Корпус монет Крыма в составе Золотой Орды (сер. XIII - нач. XV в.) // Вестник Одесского музея нумизматики. 2000. № 2. С. 12-34.
      Материалы по истории казахских ханств 1969 - Материалы по истории казахских ханств XV- XVIII веков (Извлечения из персидских и тюркских сочинений) / сост. С.К. Ибрагимов и др. Алма-та: Наука, 1969. 655 с.
      Миргалеев 2003 - Миргалеев И. М. Политическая история Золотой Орды периода правления Токтамыш-хана. Казань: Алма-Лит, 2003.164 с.
      Миргалеев 2007 - Миргалеев И. М. Материалы по истории войн Золотой Орды с империей Тимура. Казань: Институт истории АН РТ, 2007.108 с.
      Негри 1844 - Негри А. Извлечения из одной турецкой рукописи общества, содержащей историю крымских ханов // Записки Одесского Общества Истории и Древностей. 1844. Т. 1. С. 379-392.
      Парунин 2015 - Парунин А. В. Сыновья Тохтамыш-хана на страницах польско-литовских хроник // Исторический формат. 2015. № 4. С. 288-296.
      Пономарев 2013 - Пономарев А. Л. Первые ханы Крыма: хронология смуты 1420-х годов в счетах Генуэзского казначейства Каффы // Золотоордынское обозрение. 2013. № 2. С. 158-190.
      Почекаев 2012 - Почекаев Р. Ю. Цари Ордынские. Биографии ханов и правителей Золотой Орды. СПб.: Евразия, 2012. 464 с.
      ПСРЛ. Т. 11 1897 - ПСРЛ. Т. 11. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. СПб., 1897. 254 с.
      ПСРЛ. Т. 17 1907 - ПСРЛ. Т. 17. Западнорусские летописи. СПб.: Типография М. А. Александрова, 1907. 650 с.
      ПСРЛ. Т. 35 1980 - ПСРЛ. Т. 35. Летописи белорусско-литовские. М.: Наука, 1980. 306 с.
      Путешествия Гильбера де Ланноа 1873 - Путешествия Гильбера де Ланноа в восточные земли Европы в 1413-14 и 1421 годах // Университетские известия. Киев. 1873. № 8. С. 1-46.
      Рашид-ад-Дин. Том II1960 - Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Том II. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1960. 253 с.
      Рева 2015 - Рева Р. Ю. Мухаммад-Барак и его время. Обзор нумизматических и письменных источников // Нумизматика Золотой Орды. 2015. № 5. С. 80-104.
      Рева, Шарафеев 2005 - Рева Р. Ю., Шарафеев Н. М. Неизвестный Сайид Ахмад // Тринадцатая Всероссийская нумизматическая конференция. Москва, 11-15 апреля 2005 г. Тезисы докладов и сообщений. М.: Альфа-Принт, 2005. С. 57-59.
      Сабитов 2009 - Сабитов Ж. М. Золотоордынский клан Бек-Суфи: история и вопросы генеалогии // Золотоордынское наследие. Материалы международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Сборник статей. Вып. 1 / отв. ред. и сост. И. М. Миргалеев. Казань: Фэн, 2009. С. 180-182.
      Сабитов 2014 - Сабитов Ж. М. К вопросу о генеалогии золотоордынского хана Бек-Суфи // Крим від античності до сьогодення: Історичні студії. Київ: Інститут історії України, 2014. С. 63-74.
      Сафаргалиев 1960 - Сасфаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск: Мордовское книжное издательство, 1960.279 с.
      Северова 1994 - Северова М. Б. Об имени золотоордынского хана на монетах Крыма 822-823 г.х. / 1419-1420 гг. // Тезисы докладов II Всероссийской нумизматической конференции. СПб., 1994. С. 98- 100.
      Трепавлов 2015 - Трепавлов В. В. Степные империи Евразии: монголы и татары. М.: Квадрига, 2015. 368 с.
      Хромов 2006 - Хромов К. К. Правления ханов в Крымском улусе Золотой Орды в 1419-1422 гг. по нумизматическим данным // Історико-географічні дослідження в Україні. 36. наук, праць. Число 9. К.: Інститут історії України НАН України, 2006. С. 366-372.
      Хромов 2013 - Хромов К. К. О хронологии правления Давлат Берди хана в Крымском улусе по нумизматическим данным (последние джучидские серебряные монеты Крыма) // От Онона к Темзе. Чингисиды и их западные соседи: К 70-летию Марка Григорьевича Крамаровского / ред. сост. В. П. Степаненко, А. Г. Юрченко. М.: Издательский дом Марджани, 2013. С. 378-416.
      Codex epistolaris Vitoldi 1882 - Codex epistolaris Vitoldi Magni Ducis Lithuaniae 1376-1430. Cracoviae: Acad. Literarum, 1882.1113 p. + CXVI s.
    • Парунин А. В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции // Золотая Орда: история и культурное наследие: сборник научных материалов / Отв. ред. А. К. Кушкумбаев. Астана: ИП «BG-print», 2015. - С. 51-61.
      [51]
      Результаты успешных монгольских операций в Азии и в Европе повергли в шок европейских интеллектуалов своего времени, которые мыслили о грядущей опасности в эсхатологическом ключе. Итогом таких интеллектуальных раздумий явилась дипломатическая миссия монахов-францисканцев под руководством Иоанна де Плано Карпини в Каракорум в 1245 г. Характер посольства носил вполне прагматичный характер, а его итогом явилось создание двух сочинений. Одно из них, наиболее известное, в русском переводе звучало как «История монгалов», содержащее подробные историко-этнографические зарисовки жизни и быта Монгольской империи. Второе, менее известное, «История татар» брата ц. де Бридиа, представляется, по мысли А. Г. Юрченко, литературным памятником, вобравшим в себя имперский культурный код. В «Истории татар» Чингис-хан и его армия, вторгаясь в мифологическое пространство, столкнулись с народами, его заселявшими. Итог вторжения был неутешителен – Чингис-хан погибает от удара грома [Юрченко А. Г. [ред.]. 2002, C. 104-109]. Отметим, что переход в область иррационального был вызван оглушительными успехами в борьбе с реальным врагом, а также процессы сакрализации образа Чингис-хана. Попытка осуществить мировую экспансию, выйдя за пределы реального пространства, могла быть воспринята как нарушение мирового порядка, в результате чего Небо восстановило баланс. Гипотеза А. Г. Юрченко в данном отношении выражалась в наличии неких представителей интеллектуальной элиты Монгольской империи того времени, которые литературно передали сакральные механизмы функционирования политической власти [Юрченко А. Г., 2002, C. 26-27].
      Таким образом, мы фиксируем редкое явление, когда внешний источник использует сведения внутреннего информатора без их культурной переработки. Вряд ли францисканцы застали период формирования имперского политического мифа, транслируемого монгольской интеллектуальной элитой. Его первоначальный продукт выразился еще в «Современном Сказании», создание которого приписывается Шиги-Кутуху, активно участвовавшем в формировании делопроизводства у монголов. В данном сочинении имперский миф выражается в трансляции сакральной генеалогии, о чем свидетельствуют многочисленные примеры («Борте-Чино, родившийся по изволению Вышнего Неба»; дети Алан-гоа, рожденные от «светлорусого человека», сон Дэй-сэчэна, запекшийся сгусток крови при рождении Темучжина и др [Козин С. А., 1941, C. 79-86]. Центральной линией идет также и сакрализация личности Чингис-хана. Впоследствии сформированный мифологический образ хана был творчески переработан интеллектуальной элитой покоренных стран. По мнению А. Г. Юрченко, литературное оформление эти мифы приобрели в трудах историков, описывавших историю покоренных монголами стран [Юрченко А. Г., 2006, C. 14]. Этому же исследователю принадлежит и обширное монографическое исследование о формировании политической мифологии Монгольской империи, а также составление списка первоисточников, транслирующих легендарный образ Чингис-хана [Юрченко А. Г., 2006, C. 15-16].
      К позиции А. Г. Юрченко внешне примыкает позиция В. П. Юдина. Однако подходы обоих исследователей не совпадают. Если А. Г. Юрченко стремится исследовать имперские символы политической власти в средневековых нарративах, то В. П. Юдин уделил внимании обоснованию выработанного им понятия «чингисизм», одним из центральных направлений которого стало формирование генеалогических легенд с первопредком. По замечанию исследователя, история стала делиться на два этапа – до Чингис-хана и после, а генеалогическое древо чингисидов как «центр человечества» [Юдин В. П., 1983, C. 110-111]. Несмотря на разность взглядов, исследователей несомненно объединяет в одно – формирование представлений об имперском культурном коде и трансляция его на окружающий мир.
      Эти соображения общего характера ставят перед нами следующий вопрос: распространялся ли имперский миф на потомков Чингис-хана, как он видоизменялся и какие приобретал формы.
      По нашему мнению, транслятором вышеуказанной легенды о Чингис-хане выступает «Чингиз-наме» хорезмского сказителя Утемиша Хаджи. Впервые рукопись исследовал В. В. Бартольд, отметивший ее значение, а также прошибанидскую направленность [Бартольд В. В., 1973, C. 164-169]. В. П. Юдин, подготовивший перевод текста и комментарии к нему, приписывал [52] «Чингиз-наме» большую роль в плане решения существовавшей к тому времени проблемы определения Ак-Орды и Кок-Орды [Юдин В. П., 1983, C. 120-124]. К этой стороне вопроса обратился и автор настоящего исследования, но об этом ниже.
      Сперва об источниковедческой составляющей сочинения. Еще В. В. Бартольд отметил устный характер повествования: автор собирал предания о прошлых временах; эти предания «он взвешивал на весах разума» и отвергал то, что не выдерживало этой критики» [Бартольд В. В., 1973, C. 165]. Сам Утемиш Хаджи так обосновывал свой «методологический инструментарий»: «В хрониках, которые я видел, записаны имена [лишь] меньшей части их, и все. Благодаря чему и при каких обстоятельствах становились они ханами, упомянуто не было и не были упомянуты даже имена большей части их. Так как у меня было стремление надлежащим образом знать об их обстоятельствах, то по этой причине именно направлялся я непременно к [любому] человеку, о котором говорили, что такой-то хорошо знает предания, и устанавливал истину и вызнавал у него, и, взвесив на весах разума, приемлемое сохранял в памяти, а неприемлемое отвергал. Так получилось, что когда на любом собрании заходила речь о давних государях и возникало затруднение, то стали приходить и вызнавать и устанавливать истину у нас, бедняка» [Утемиш Хаджи, 1992. C. 90].
      Отметим, что такой подход не вызвал серьезных критических реакций в современной историографии. Так, В. П. Юдин в рамках своей гипотезы о чингисизме, счел необходимым относить данное произведение как т.н. «устной степной историологии» (наряду еще с рядом сочинений. – прим.), в котором воспроизводится устное историческое знание народов, населявших Дешт-и-Кипчак [Юдин В. П., 1983, С. 121-122]. Как об «историческом повествовании, несомненно, обладающим устоявшейся достоверностью» высказался А. К. Кушкумбаев [Кушкумбаев А. К., 2012, C. 214].
      В современной исследовательской литературе предпринята попытка отойти от трактовки сюжета сочинения как результата устной исторической традиции. Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ рассматривают «Чингиз-наме» как достоверный исторический источник [Кавагучи Т, Нагаминэ Х., 2010, C. 48-49]. Гипотеза исследователей состояла в попытке выявления возможных источников, которыми пользовался Утемиш Хаджи. Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ указали на наличие упоминаний в тексте «хроник хазрат Дуст-султана». На этом основании предложено считать сочинение исторически достоверным, а Утемиша Хаджи историком, взаимодействовавшим с конкретным источником [Кавагучи Т, Нагаминэ Х., 2010, C. 49]. Наличие цитат из этой хроники отметил еще В. П. Юдин [Утемиш Хаджи, 1992, C. 7].
      Интересно и само обстоятельство использования упомянутых хроник: «Некоторые говорят, что в этом войске был [сам] Хулагу-хан. Когда войско это было разгромлено, он был убит. Никто [однако] не знал о его гибели. Но в хрониках хазрат Дост-султана говорится: “С тоски по этому войску, что было разгромлено в походе, он заболел и через два месяца умер”. А впрочем, Аллах лучше ведает» [Утемиш Хаджи, 1992, C.98]. Действительно, автор не был удовлетворен устным преданием, и воспользовался письменной информацией. Впрочем, такой случай не представляется закономерным.
      Зерно исторической критики было заложено работами А. Г. Юрченко. Рассматривая сюжеты с принятием ислама Берке, а также с завоеваниями Чингис-хана, исследователь утверждает, что происходящее носит не реальный, а мифологический характер [Юрченко А. Г., 2006, C. 321; Юрченко А. Г., 2012, C. 89-92].
      Анализируя текст «Чингиз-наме», сложно увидеть в нем строгий исторический источник, где легенды и фольклорные элементы были бы отделены от исторического ядра. Этот факт ярко просматривается на идеализации образа Берке-хана как правоверного мусульманина. Даже его рождение было символическим: «Когда он появился на свет, он не сосал молока [ни] своей матери, [ни] молока других женщин-немусульманок. По этой причине показал [его Йочи] своим колдунам и ведунам. Когда те сказали: “Он — мусульманин. Мусульмане не сосут молока женщин-немусульманок”, — то разыскали и доставили женщину-мусульманку. Ее молоко он начал сосать» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 96]. Перед нами прямая отсылка к популярной легенде об Огуз-хане [Абулгази, 1906. C. 12].
      Вся жизнь Берке представлена как цельный фольклорный сюжет. Победа хана в одиночку над целым войском Хулагу трактуется как «чудо». Причем выжившие объясняли «чудо» следующим образом: «По обеим сторонам от того человека, что находился на бугре, стояли два громадных войска. Сколько ни всматривались [мы, так и] не смогли разглядеть ни конца тех двух войск, ни края. Потому-то мы и построились вдали. Когда тот человек на холме помчался на нас, [53] ринулись [на нас] и те два громадных войска. Почудилось нам, будто рухнули на нас земля и небо. Потому [-то вот] не устояли мы и бросились бежать» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 98].
      Помимо всего прочего текст сочинения буквально наполнен всевозможными притчами и фольклорными сюжетами, объясняющими читателю действия и поступки ханов, а также их благородный характер. К подобным элементам можно причислить и процесс принятия ислама Узбеком. Фрагмент сюжета с невредимостью святого Баба Тукласа преподносится Утемишем Хаджи как сугубо символический, подтверждающий торжеством ислама над остальными религиями [Утемиш Хаджи, 1992, C. 105-107]. В. П. Костюков, специально рассматривавший данный сюжет, отметил его исторический контекст, в котором было вписано агиографическое начало, знаменовавшее победу ислама [Костюков В. П., 2009, C. 78-79].
      Все вышесказанное представляет нам сочинение в несколько ином свете. В первую очередь, это продукт бытовавших в Средней Азии в XVI веке легенд, получивших распространение среди государств, основателями которых являлись потомки Джучи. Среди них особо выделяются мифологические образы Чингис-хана как основателя нового миропорядка, а также Берке и Узбека, положивших начало культу новой государственной религии – ислама.
      К подобному продукту мы относим и легенду об Ак-Орде и Кок-Орде, вопросы интерпретации и географического определения которых постоянно затрагиваются в современной историографии. Представляется, что Утемиш Хаджи зафиксировал исходные данные легенды, а иные средневековые авторы – ее развитие.
      Без исторического контекста сюжет выглядит следующим образом: «Когда они (дети Джучи. – прим) прибыли на служение к своему [деду] хану (Чингис-хан – прим.), хан поставил им три юрты: белую юрту с золотым порогом поставил для Саин-хана; синюю орду с серебряным порогом поставил для Иджана; серую орду со стальным порогом поставил для Шайбана». Здесь же следует отметить следующий момент: «Наутро, устроив совет с беками, [Чингизхан] в соответствии с ханской ясой отдал Саин-хану правое крыло с вилайетами на реке Идил, [а] левое крыло с вилайетами вдоль реки Сыр отдал Иджану» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 92, 93].
      В данном случае цветовая символика юрт определила иерархию среди детей Джучи, а решение Чингис-хана сформировало новое политическое пространство на территории Евразии: Ак-Орда («белая юрта») стала доменом Бату, Кок-Орда («синяя юрта») территорией Орду-Эджена.
      Небезынтересно отметить использование схожей цветовой символики в огузском героическом эпосе, произведения которого были крайне популярны на Востоке в средневековье. По мнению В. М. Жирмунского и А. Н. Кононова, «Книга о деде Коркуте» «является записью и литературной обработкой эпических сказаний, слагавшихся и передававшихся у этих народов (туркмены, азербайджанцы и турки – прим. авт) в творческой устно-поэтической традиции на протяжении многих веков, с IX по XV в» [Жирмунский В. М., Кононов А. Н. [сост.]., 1962. С. 5]. Приведем отрывок: «Хан ханов, хан Баюндур, раз в год устраивал пир и угощал беков огузов. Вот он снова устроил пир, велел зарезать лучших коней-жеребцов, верблюдов и баранов; в одном месте велел водрузить белое знамя, в одном – черное, в одном – красное. Он говорил: «У кого нет ни сына, ни дочери, то поместите у черного знамени, разложите под ними черный войлок, поставьте перед ними мясо черного барана, станет есть – пусть ест, не станет – пусть поднимется и уйдет. У кого есть сын, того поместите у белого знамени, у кого есть дочь – у красного знамени; у кого нет ни сына ни дочери, того проклял всевышний бог, мы тоже проклинаем его, пусть так и знают» [Жирмунский В. М., Кононов А. Н. [сост.]., 1962. С. 14].
      Отметим схожесть некоторых элементов. Устроение «корунуша» (курултая – прим. авт) Чингисханом и пира Баюндуром, на котором собираются беки и родственники. Символическое использование числа 3 и цвета как манифестация социальной, либо политической дифференциации. Учитывая популярность сочинения в среднеазиатской интеллектуальной среде, им вполне мог воспользоваться и Утемиш Хаджи.
      Распределение властных полномочий предварял очередной фольклорный сюжет, выразившийся в разговоре Бату и Орду-Эджена: “Верно, что я старше тебя летами. Но наш отец очень любил тебя и вырастил баловнем. До сих пор я лелеял тебя и покорялся тебе. [Но] может [статься так], что я, если стану ханом, [уже] не смогу по-прежнему покоряться тебе, так что между нами возникнет война [и] ненависть. [Так] будь же ханом ты. Я снесу твое ханствование, ты же моего ханствования не перенесешь”. Много раз предлагал [Саин] своему старшему брату, говоря: “Что это за слова?! Как подобает мне стать ханом, когда у меня есть старший по йасаку брат?!” Когда тот не согласился и когда [Саин] сказал: “В таком случае давай что-нибудь предпримем. Давай пойдем к нашему великому деду Чингиз-хану. И я изложу свои слова, и вы изложите ваши [54] слова. Каково бы ни было повеление нашего деда, по тому и поступим”, — [тот] одобрил эти слова и принял [их]» [Утемиш Хаджи, 1992, C.92]. На наш взгляд, это ключевой момент повествования, ибо по характеру диалога создается будущая иерархия среди джучидов. Налет искусственности очевиден: сюжет был создан с целью обоснования выделения улусов в Монгольской империи. С точки зрения генеалогии, Бату и Орда-Эджен никогда не были равными друг другу1.
      В сочинении Утемиша Хаджи Золотая Орда представлена как идеальное государство, подтверждение которому мы видим в многочисленных примерах. Чингис-хан раздает вилайеты своим сыновьям и внукам; Бату и Орда-Эджен, дабы избежать кровопролитной войны, направляются к деду, чтобы он определил кто из них будет главным; Берке-хан назидательными притчами и личной отвагой отвел от трусости собственное войско и обратил в бегство недругов; верные сановники хитростью скрывают душевную болезнь Туда-Менгу. Когда умирает Токта, и золотоордынский престол захватывает Баджир Ток-Буга из омака уйгур, тем самым нарушая установленный миропорядок, кыйат Исатай хитростью смещает самозванца, способствуя выдвижению наследника Золотого рода Узбека. Установленный порядок начинает рушиться, когда Бердибек-хан «своих родственников и огланов своих в страхе, что оспорят они ханство у него» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 108]. Приход к власти шибанида Хызра знаменует собой символический крах наследия Чингис-хана: разлом золотой юрты и раздел частей между казаками, которые мыслятся в данном контексте как представители маргинального мира, приводит к краху государственности и всеобщему хаосу. Здесь же мы можем зафиксировать двойственное отношение автора к роду Шибанидов: с одной стороны, он уделяет значительное внимание уму и доблести огланов из улуса Шибана, с другой – прозрачно намекает, что именно они причастны к началу краха «идеального государства».
      Не совсем ясно значение улуса Шибана в конструируемой политической иерархии ханов-чингизидов. Отметим сразу, что в «Чингиз-знаме» Шибану за его военные заслуги Бату «в вилайеты Крыма [и] Кафы» [Утемиш Хаджи, 1992, C.95]. О том, что улус Шибана не был самостоятельным политическим объединением, свидетельствуют и обстоятельства прихода Узбека к власти: «Когда [Узбек-] хан в гневе на этих огланов отдал [их] в кошун Исатаю, то и Исатай воздал огланам Шайбан-хана уважение за отца их, передал [им] буйрак и карлык, кои суть двусоставный эль, и предоставил их самим себе. Рассказывают, что пребывали они в юртах, назначенных им Саин-ханом» [Утемиш Хаджи, 1992, C.105]. Отметим поразительный факт – подтверждением статуса Шибанидов занимается не новоиспеченный хан, а его сановник, формально не имеющий полномочий для проведения подобных мероприятий. Представленная картина плохо согласуется с утверждением, что «Чингиз-наме» имело прошибанидскую направленность. Соответственно, и рассуждения В. П. Юдина о Серой Орде лишены необходимых оснований [Юдин В. П., 1983, C. 133-138].
      Ж. М. Сабитов и А. К. Кушкумбаев также склонны отождествить Боз-Орду с улусом Шибана (Сабитов Ж. М., Кушкумбаев А. К., 2013, C. 67-68], приводя в качестве дополнительного аргумента поздние варианты ногайского героического эпоса, где упоминается т.н. «биiк боз орда» (большая серая орда) [Валиханов Ч. Ч., 1904, С. 226]. Однако выводы исследователей относительно Серой Орды нуждаются в корректировке.
      Характерно, что упоминания об Ордах относительно жизни и деятельности Эдиге зафиксированы в ногайском героическом эпосе, первые варианты которого были составлены еще в начале XV в., и получили широкое распространение на территории Сибири и Средней Азии [Жирмунский В. М., 1974, C. 374-375]. Ч. Ч. Валихановым был записан джир середины XIX в. [Валиханов Ч. Ч., 1904, C. 223; Жирмунский В. М., 1974, C. 351]. Татарский народный эпос «Идегей» была записан в начале XX века.
      Джир и песнь полностью соответствуют сюжету эпических преданий, причем в джире приведена и сакральная генеалогия Эдиге, возводящая его к легендарному исламизатору Баба-Туклесу [Валиханов Ч. Ч., 1904, C. 231-232], а от него – к халифу Абу-Бакру. Интерес представляют сообщение джира об Ак-Орде: «Золотом насеченную твою белую орду, из серебра выбитыя двери» [Валиханов Ч. Ч., 1904, C. 246], практически полностью совпадающее об установке для Бату белой юрты в «Чингиз-наме». В другом месте один из богатырей Тохтамыша, Кен-Джабай говорит:
      [55]
      «Эй, Идыге, ты однако (кажется) воротишься и переплывешь назад Волгу.
      В высоко-верхой белой орде, склоняясь, отдай-ка ты свой салям»
      [Валиханов Ч. Ч., 1904, C.247].
      Безусловно, речь в обоих отрывках идет о ставке предводителя.
      В эпосе «Идегей» Ак-Орда представлена иначе. Тохтамыш вспоминает о ней в прошедшем времени:
      «Вспомни, была Золотая Орда,
      Белая Большая Орда» [Усманов М. А. [науч. ред.]., 1990, C.13].
      В двух других отрывках Ак-Орда также фигурирует как государство:
      «Не поклонюсь я (Идегей – прим.) Белой Орде»
      Ведя разговор с Нур-ад-Дином, Идегей сообщает:
      «Воедино собрал народ
      Слил его я с Белой Ордой» [Усманов М. А. [науч. ред.]., 1990, С. 74, 207].
      Из-за лаконичности упоминания не совсем ясно, что здесь упоминается под Ак-Ордой – реальное действующее государство на момент повествования эпоса, либо же некогда существовавшая территория улуса. Сложно судить и об источниках цитировавшихся упоминаний, особенно в свете того, что списки дастанов многочисленны, а их локальные варианты значительно разбросаны по территории Евразии.
      Удовлетворительного объяснения появления Серой Орды быть не может. Политическая мифология сочинения подразумевала только двухкрыльевое деление завоеванного пространства. Несмотря на военные достижения Шибана, его потомки были инкорпорированы во властные структуры Ак-Орды, но не стали его особенной частью. Несмотря на кажущуюся симпатию к Шибанидам, Утемиш Хаджи не обозначает особое место этого рода среди прочих.
      Ни о каком особом статусе не сообщили иные прошибанидские настроенные авторы – Махмуд бен Вали и Абулгази. Вали в своем сочинении «Бах ал-асрар» изобразил процветающий улус с безболезненной сменой правителей, являющий собой локальный вариант «идеального государства» Утемиша Хаджи, в котором сын Шибана Бахадур «повелев собраться близким родственникам, племенам и четырем каучинам, он выбрал для зимовок и летовок Ак-Орду, которая известна также как Йуз-Орда» [Сулейменов Б. [отв. ред.], 1969, С. 347]. Что же действительно скрывается под термином «Йуз-Орда» нас на данном этапе исследования не интересует (подробнее см.: [Юдин В. П., 1983, C. 133-140]). Вали фактически признает, что у Шибанидов не было своего улуса, пока они не «влились» в состав Ак-Орды. В таком случае соблазнительно было бы видеть в Боз (Серой) Орде ставку хана-джучида, на что намекает Ж. М. Сабитов и А. К. Кушкумбаев [Сабитов Ж. М., Кушкумбаев А. К., 2013, C. 68], но реального подтверждения такая гипотеза пока не получила.
      В сочинении Абулгази «выбор» Бахадура выглядит совершенно по-иному: «он (хан Менгу-Тимур. – прим) действовал согласно распоряжениям Бату-хана, а потом владение в Белой Орде отдал он Багадур-хану, сыну Шибан-ханову; области Кафу и Крым отдал Уран-Тимуру. Уран-Тимур был сын Тукай-Тимура» [Абулгази, 1906, C.152]. Хивинский историк также не выделяет особого статуса для Шибанидов: в его реальности улусы потомков Шибана соотнесены с конкретными географическими пространствами [Абулгази, 1906, C. 157-163].
      Касаясь роли Шибанидов, небезынтересно отметить и следующий момент: «Одним словом, в трех отношениях огланы Шайбан-хана гордятся и похваляются перед огланами Тохтамыш-хана Тимур-Кутлы и Урус-хана, говоря: “Мы превосходим вас”. Во-первых, это — юрта. [Они] говорят: “Когда после смерти нашего отца Иочи-хана наши отцы отправились к нашему великому деду Чингизхану, то он после Иджана и Саина поставил юрту [и] для нашего отца Шайбан-хана. Для вашего [же] отца [он] не поставил даже и [крытой] телеги. И во-вторых,— говорят [они],—когда Узбек-хан, разгневавшись, проявил милость к Кыйату Исатаю и отдал [ему] в качестве кошуна всех своих огланов вместе с их родами и племенами, он, опять оказав нам почет и уважение, дал нам двусоставный эль, сказав: “[Они] — огланы богатыря Шайбана, рубившего саблей [и] покорявшего юрты”. Один из них — карлык, другой — буйрак. [Мы] взяли те два эля, [и он] предоставил нас самим себе в нашем юрте, определенном [нам] Саин-ханом. Мы, когда [прочие огланы] укладывали камни [и] кирпичи в мавзолей того Джир-Кутлы и когда [они] стояли в кругу перед дверьми [юрты] его сына Тенгиз-Буги [и] преклоняли колена во время [исполнения] гимна в его честь, нас в тех делах не было”. Так [было], что, когда при Бердибек-хане сгинули огланы Саин-хана, Тай-Дуали-бегим, мать Джанибек-хана, решив, что теперь юрт и ханство достанутся огланам Шайбан-хана, призвала Хызр-хана, сына Мангкутая [и] сделала [его] ханом в вилайете [56] Сарая. “После огланов Саин-хана ханствование на троне того хана досталось нам”,— говорят [они]» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 92-93].
      Нетрудно заметить, что Шибаниды здесь отмечены в негативном ключе. Мотивы их гордости перед другими джучидами очевидны: утверждение на престоле Золотой Орды Хызра означает выход из формального подчинения властителей Ак-Орды: улус Шибана перестал быть его частью, претендуя на узурпацию власти в Золотой Орде. На возникновение хаоса среднеазиатский писатель намекал в символическом уничтожении золотой юрты Хызром. Возможен парадоксальный вывод: легенда об утверждении Чингис-ханом иерархии среди детей Джучи могла быть создана как попытка объяснить политическую самостоятельность Шибанидов.
      Суммируя все вышесказанное, можно предположить, что обстоятельства общения Чингис-хана с детьми Джучи являются продуктом политической мифологии. Факт распределения юрт был использован автором как манифестация иерархии, одновременно попытка избежать возможной междоусобицы. Контекст повествования приводит нас к мысли о формулировке Утемишем Хаджи концепции «идеального государства», где мудрость и хитрость правителей позволяла избегать конфликтных ситуаций, например, попыток узурпации законного престола. Делегирование власти Шибанидам привело к символическому краху государства.
      Замечания по указанной проблеме позволяют сформулировать иной подход к терминах Ак-Орда и Кок-Орда.
      Наиболее раннее упоминание о двух Ордах, как ни странно, лежит не в средневековом историческом сочинении, а в поэтическом произведении «Хосрау и Ширин» Кутба, составленном в Золотой Орде в 40-х гг. XIV века и преподнесенном Тинибеку, сыну золотоордынского хана Узбека.
      «Красавица Хан-Мелек – источник того счастья,
      Ак-Орда – ее царство, она – украшение трона»
      [Кляшторный С. Г., Султанов Т. И., 1992. С. 192].
      Исследовавший текст поэмы, Э. Н. Наджип сделал ряд важных выводов. По предположению исследователя, само сочинение было написано на территории Золотой Орды, ибо оно посвящено Тинибеку, а не правившему в то время Джанибеку, что могло считаться неуважением по отношению к правящему династу [Наджип Э. Н., 1979. С. 32]. Весьма характерно, что сама рукопись тюркоязычна [Наджип Э. Н., 1979. С. 37].
      Следующий источник, на который необходимо особо обратить внимание – «Мунтахаб ат-таварих-и Муини («Аноним Искандера»), составленный Муин ад-ином Натанзи в 1413-1414 гг.
      Обстоятельная источниковедческая работа проведена К. З. Ускенбаем [Ускенбай К. З., 2013. С.84-92]. Исследователь, вслед за своими предшественниками В. В. Бартольдом, А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным, счел возможным говорить о ином характере известий Натанзи [Бартольд В. В., 1963. С.103; Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006. С.249-250; Ускенбай К. З., 2013. С. 86]. Исследователи сошлись во мнении, что Натанзи использовал не дошедшие до нас сочинения, написанные, вероятно на тюркском языке. Само же сочинение носит в себе оттенки эпического характера и отличается от подобных ему в тимуридской персоязычной историографии.
      Опубликованный В. Г. Тизенгаузеном отрывок из сочинения Натанзи, можно условно разделить на три части. Первый сообщает нам о разделении улуса Джучи и знаменует собой сюжет об отношениях ханов Ак-Орды и Кок-Орды, вплоть до воцарения Урус-хана. В дальнейшем, упоминание об Ордах отсутствует.
      Во втором отрывке описываются события в период от воцарения Урус-хана до правления старшего сына золотоордынского хана Тохтамыша Джалал ад-дина. Отметим последовательность изложения и отсутствие сколько-нибудь противоречащих деталей. Единственные сложности возникают в связи с упоминанием некоего Султан-Мухаммада, брата Джелал ад-Дина2. Он фигурирует лишь в сочинении Натанзи, но отсутствует в иных, в том числе генеалогических сочинениях.
      Третий фрагмент описывает перипетии взаимоотношений Урус-хана, Тимура и Тохтамыша, а также возвышение последнего.
      Сочинение Натанзи, в первую очередь, интересно тем, что территории, вошедшие в состав Ак-Орды и Кок-Орды локализованы достаточно четко: «После этого улус Джучи разделился на две части. Те, которые относятся к левому крылу, то есть пределы Улуг-тага, Секиз-Йагача и Каратала до пределов Туйсена, окрестностей Дженда и Барчкенда, утвердились за потомками [57] Ногайа, и они стали называться султанами Ак-Орды; правое же крыло, к которому относится Ибир-Сибир, Рус, Либка, Укек, Маджар, Булгар, Башгирд и Сарай-Берке, назначили потомками Токтайа и их назвали султанами Кок-Орды….. В то время когда взошел на престол царь Тогрул, сын Токты, современником его был Сасы-Бука, сын Нокайа, правитель улуса Ак-Орды» [Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006. С. 251-252, 255]. Цитируемый отрывок нашел самые широкие комментарии в исследовательской литературе (см., например, [Сафаргалиев М. Г., 1960, C. 14; Юдин В. П., 1983, C. 125-126; Кляшторный С. Г., Султанов Т. И., 1992, C. 193-194]), связанные, в первую очередь, с неверным географическим расположением Орд.
      К. З. Ускенбай, придающий сочинению большую историческую ценность, процитировал иной вариант отрывка, приводимый по т.н. «шахрухской» редакции. Для полноты картины приведем его полностью: «Когда Тукай (= Туктай) тоже покинул этот бренный мир, его сыновья разделились на две группы. Одно их племя стало называть себя Арм Кан [Ун Кул] или Кок Ордой. Они захватили области Урус, Джеркез, Ас, Мохши, Булар [Булгар], Маджар, Укек, Башгирд, Либтай, Хаджи Тархан и Ак Сарай. Другое племя захватило Джанд, Барчканд, Сагнак и стало называть себя Сул Кул и Ак Ордой. Это правило действовало до времен Бердибека, сына Джанибека.
      Когда Бердибек прервал потомственную цепь султанов Кок Орды, эмиры улуса привезли в Кок Орду и посадили на царствование Ирзана, который происходил из Ак Орды. И таким же образом, вплоть до наших дней, потомки султанов Ак Орды управляют обоими улусами, а к нашему времени захватил [власть] Джакире (Чекре – прим) Оглан» (цит по [Ускенбай К.З., 2013, C.92]).
      В этом отрывке интересны два момента. Во-первых, самоназвание сыновей «Токты». Под «Токтой» вероятнее всего следует считать Чингисхана, что сближает нас с сюжетом «Чингис-наме» о формировании крыльев. Во-вторых, установленный порядок был нарушен смертью Бердибека, приведший и краху установленной политической системы. Если в «Чингис-наме» междоусобица показана символично (в виде уничтожении золотой юрты)3, то Натанзи высказался более буднично: кризис в его интерпретации лишь привел к смене политических элит.
      Рукопись, приводимая В. Г. Тизенгаузеном относительно смуты, выглядит более подробной: «Смута Бердибека, Джанибека и Кельдибека была в его время (Чимтай – прим). После этого эмиры Кок-Орды письмами и посольствами звали его на свое царство, но он не захотел, а послал тут своего брата Орда-Шайха с несколькими огланами. Эмиры до истечения одного года соглашались на царство Орда-Шайха. После этого один из неизвестных и недалеких людей в порыве невежества сказал: «Как это уруг султанов Ак-Орды станет властителем трона Кок-Орды». Среди ночи он одним ударом ножа покончил его дело» [Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006, C. 256-257]. Здесь интересна фиксация Орд не только как самоназвания, но и их будничное использование.
      Помимо сообщения о выделении Бахадуру владения в Ак-Орде, Абул-Гази вспоминает и про Кок-Орду: «Замечаем, что резиденция Джучи-хана была в Дешт-Кипчаке, в стране, которая называется Синяя Орда» [Абулгази, 1906, C.151]. Лаконичность упоминания вполне можно связать с постепенным угасанием устной исторической традиции, в которой аккумулировались чингизидские генеалогические легенды. Вряд ли можно установить первоисточник указанной цитаты. Сам Абулгази утверждает о наличии у него «осьмнадцать свитков, в которых заключаются исторические разсказы о потомках Чингиз-хановых, властвовавших в Иране и Туране» [Абулгази, 1906. С. 1-2]. Исследовавший сочинения хивинского хана, А. Н. Кононов счел возможным отметить, что «Абул-Гази прекрасно знал народные предания, родословные племен, широко распространенные среди туркмен, а также эпические сказания, из которых в первую очередь следует отметить очевидное влияние эпических сказаний, связанных с именем легендарного патриарха огузов «деда Коркута» [Кононов А. Н., 1958. С. 22].
      К. З. Ускенбай счел возможным утверждать, что сочинения Махмуда бен Вали, Абулгази, а также Муниса и Агехи «Фирдаус ал-икбал» (в котором упомянуто буквально следующее о Бату: «завоевав те страны, вернулся в столицу, которая была названа Кок-Орда» (цит по: [Ускенбай К. З., 2013, C.96] являют собой иную историческую традицию, сложившуюся в среднеазиатских землях [Ускенбай К. З., 2013, C.95]. С этим тезисом согласны и мы, с одним лишь замечанием – традиция в первую очередь была устная.
      [58] Сведения о местоположении Орд фигурируют в сочинении Гаффари, но они практически дословно воспроизводят написанное Натанзи [Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006, C.403], поэтому здесь вряд ли стоит говорить о самостоятельном произведении.
      К формированию легенды об Ордах причастны и русские летописи. Наиболее подробные выписки из источников приведены А. К. Кушкумбаевым и К. З. Ускенбаем [Кушкумбаев А. К., 2012, C. 128-129; Ускенбай К. З., 2013, C. 107-109], что лишает нас необходимости подробного цитирования.
      Остановимся на попытке географического отождествления Кок Орды, упомянутой в общерусском летописании в связи с приходом Тимура из Средней Азии в 1395-м году. О событиях упомянутого года Никоновская летопись сообщает буквально следующее: «….в 15-е же лето царства Болшиа Орды Воложскиа царя Тахтамыша, в седмое же лето княжениа великого князя Василья Дмитриеевичя, в 14-е лето по взятии Мосовском от Тахтамыша царя, бысть замятня велика в Орде: приде некий царь Темир-Аксак с восточныя страны, от Синиа Орды, от Самархийскиа земли, и много смущениа и мятеж воздвиже во Орде и на Руси своим пришествием. О сем убо Темир-Аксаце, яко исперва не царь бе, ни сын царев, ни племини царска, ни княжьска, ни боарска, но тако от простых нищих людей, от Заяицких Татар, от Самархийскиа земли, от Синиа Орды, иже бе за Железными враты; ремеством же бе кузнец железный; нравом же и обычаем немилостив и злодействен, и хищник, и ябедник, и тат….. И многи области и языки и княжениа и царствиа покори под себе, и царя Турскаго Баозита плени и царство его за себе взя. А се имена тем землям и царством, еже попленил Темир-Аксак: Чегадай, Горусани, Голустани, Китай, Синяа Орда, Ширазы, Азпаганы, Арначи, Гинен, Сиз, Шибрен, Шамахии, Савас, Арзунум, Тевризи, Теолизи, Гурзустани, Обези, Багдаты, Темирьбаты, решке Железнаа врата, и Асирию великую, и Вавилонское царство, идеже бысть Навходоносор царь, иже пленил Иерусалим и трие отроцы, Ананию, Азарию, Мисаила, и Данила пророка, и Севастию град, идеже было мучение святых мучеников 40-тих, и Армению, идеже бысть святый Григорей епископ,  и Дамаск Великий, идеже был Иоанн Дамаскин, и Сарай Великий. И со всех тех земель и царьств дани и оброки даяху ему, и во всем повиновахуся ему, и на воинству хожаху с ним; и царя Турскаго Баозита в клетке железной вожаще с собою славы ради и страха землям и царствам» [ПСРЛ Т. 11, 1897. C. 158-159].
      Столь пространная цитата служит отличной иллюстрацией агиографического характера отрывка. Рассуждения летописца о Тохтамыше и Тимуре – прямая вставка из «Повести о Темир Аксаке», составленной по мнению Б.М. Клосса в 1412-1414 гг. [Клосс Б. М., 2001, C. 65; Данилевский И. Н. [сост.]., 2010, C. 117-124]. Исследовав семантическое значение Повести, Д. А. Ляпин приходит к выводу о ее конкретной идеологической цели: «показать особую роль Москвы как «нового Иерусалима» и закрепить культ Богородицы, оказывавшей русской столице особое покровительство» [Ляпин Д. А., 2015, C. 97-113]. Исследователь также указывает и на «псевдоисторичность» произведения, поскольку в его сюжете часто просматривается семантика используемых чисел («15-е лето» и др.). Его эсхатологическая составляющая хорошо прослеживается в эпизоде, где Богородица награждает князя Василия Дмитриевича отвагой для борьбы с иноземным злом, в результате чего «город наш Москва цел и невредим остался, а Темир Аксак-царь возвратился назад, ушел в свою землю [Данилевский И. Н. [сост.]., 2010, C. 122-124)] Все вышесказанное заставляет с осторожностью относиться к упоминанию Синей Орды в русских летописях (хотя бы в данном конкретном эпизоде), и уж тем более на этой основе реконструировать ее географическое положение. Вряд ли возможен поиск исторических данных в Повести, поскольку ее текст, безусловно имевший конкретный протограф, является литературной переработкой. Иначе нам пришлось бы признать, что Тимур действительно завоевал Ассирию и Вавилонское царство.
      В этом свете кажется объяснимым, почему русские летописцы не знали о существовании Белой Орды. Это кажется необъяснимым, учитывая тот факт, что Белая Орда – Золотая Орда. Вся история взаимоотношений русских княжеств и Золотой Орды никак не проявила себя в цветовой символике. Улус Джучи именовался либо Большой, либо Золотой Ордой. В современной исследовательской литературе этот вопрос никак не озвучен, его предпочитают обходить. Показательно, что и летописные свидетельства относительно Синей Орды зафиксированы под событиями второй половины XIV века, когда легенда о двух Ордах начинала свое оформление.
      Современная историографическая ситуация относительно Ак-Орды и Кок-Орды представляется весьма малопродуктивной. Основные позиции исследователей свелись к определению достоверности сведений Натанзи, а также спору вокруг размещения улуса Шибана, в возможности существования Боз Орды [Ускенбай К. З., 2005, C. 355-382; Ускенбай К. З., 2013, [59] C. 81-113; Кушкумбаев А. К., 2012, C. 122-137; Сабитов Ж. М., Кушкумбаев А. К., 2013, C. 60-72; Сабитов Ж. М., 2014, C. 147-149]. Солидный источниковедческий экскурс в изучение «Анонима Искандера» сделал К. З. Ускенбай, но остальные сведения (включая и русские летописи) проанализированы не были, оставив значительную лакуну в изучаемой проблематике.
      Ак-Орда и Кок-Орда неизвестны до середины XIV века. О них ничего не сообщают монахи-францисканцы, персидские историки второй половины XIII – начала XIV вв. Арабский путешественник Ибн Батута, побывавший почти во всех городах Золотой Орды, зафиксировавший повседневный быт низших слоев и сановников государства, ничего не сообщает нам о конкретном названии страны. Сообщая об Орде (Урду), Батута подразумевает ставку хана – «большой город, движущийся со своими жителями». Сообщая о Сарае, путешественник указывает, что «это столица султана Узбека», тем самым совмещая личность хана с названием государства [Кумеков Б. Е., Муминов А. К. [ред.]., 2005, C. 216, 217, 231].
      Персоязычная и арабоязычная историческая литература XV века также не содержит никаких известий об Ордах. Примечательно, что источниками известий для подобных авторов (например, ал-Хавафи, Самарканди или Ал-Айни) являются официальные сообщения – сведения торговцев, дипломатические посольства, визиты беглых царевичей (например, Барак-оглана ко двору мирзы Улугбека).
      Не сообщает ничего и собственно шибанидская историография начала XVI в. В частности, «Тварих-и Гузида-йи нусрат-наме», сочинение которого приписывается Мухаммеду Шейбани [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C. 10-11], и «Шейбани-наме» Бинаи [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C. 93-94] ничего не знают о самоназвании улуса Шибана: ничего не сообщается и в параграфе о генеалогиях. Среди источников, использованных при создании сочинения, отмечаются хроники Джувейни, Казвини, Шами, Самарканди и пр. – источники, носящие сугубо официальный характер и приводящие официальные сведения, без добавления каких-либо сюжетов из устной эпической традиции. Сообщая об источниках «Бахр ал-асрар», В. П. Юдин замечает, что бен Вали использовал некие тюркские источники, «скорее всего устные предания, бытовавшие в среде аштарханидов и их окружения» [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C. 327]4.
      Как видимо, корпус официальных хроник и устные предания обусловили появления упоминаний об Ордах в среде среднеазиатских сочинений. Однако объем статьи не позволяет нам вплотную коснуться вопросов использования цветных Орд в сочинениях Вали и Абулгази на фоне исторических сочинений официального круга. Считаем, что это проблематика для отдельного исследования.
      Легенда об Ак-Орде и Кок-Орде формировалась крайне неравно. Первое упоминание, отнесенное к середине XIV века, зафиксировано в поэтическом романе Кутба «Хосров ва Ширин». В более полном виде зафиксирована в тимуридской историографии начала XV века, в частности, в «Анониме Искандера». Вполне вероятно, Натанзи запечатлел либо неполный, либо локальный вариант легенды, оттого его рассказ получился сбивчивым и неточным. Несколько позже (в 20-х гг. XV века) составитель «Муизз ал-ансаб» указал, что Кок Орда относится к улуса Орда-Ичена. В наиболее полном и логически законченном виде легенда нашла отражение в сочинении Утемиша Хаджи. Сочинитель не только объяснил причины формирования Орд, но и вписал их в политическое пространство потомков Джучи. Несмотря на внешне историческое обрамление легенды, ее наполнение содержало в себе набор литературных приемов, легенд и преданий. Сформированный исследователем мифологический мир Золотой Орды стал отражением тех культурных традиций, что происходили в государствах-преемниках Золотой Орды, где правящие роды, принадлежавшие к «Золотому роду» пытались осмыслить причины неудачи государства. В самом тексте был выполнен скрытый намек на «Великую Замятню», когда установившийся порядок вещей был нарушен и наследством Чингис-хана оказалась под угрозой, а потомки Тука-Тимура и Шибана привели к его символическому краху. Столь неожиданный вывод позволяет отказаться отождествления Утемиша-Хаджи как прошибанидски настроенного автора. Сюжет его сочинения более сложен, а позиция к Шибанидам дифференцирована.
      Еще один вариант легенды (в укороченном виде) был запечатлен Махмудом бен Вали. Представляя улус Шибана как цельный политический организм, где ханы правят справедливо, а власть передается по наследству без экцессов, хронист относит его  Ак-Орде, акт воссоединения с [60] которой преподносится как сознательный выбор местной элиты. Прошибанидски настроенного хивинского историка Абулгази легенда об Ордах уже не интересовала, ибо его сочинение уже находится в иной политической плоскости: историк пользуется по большей части не устными преданиями, а историческими трудами, поэтому Шибаниды у него находятся не в мифологической Ак Орде, а в Туране, Мавераннахре и Хорезме. Золотоордынское наследие в устной исторической традиции прерывается окончательно.
      Примечания
      1. Вопрос о том, почему 2-й сын Джучи, а не 1-й стал преемником отца, в контексте сюжета «Чингиз-наме» принципиальной роли не играет. Спор двух братьев носит сугубо символический характер, имеет значение лишь в мифологической картине мира, конструируемой Утемишем Хаджи. Подробнее о причинах выдвижения Бату см.: [Почекаев Р. Ю., 2007, С. 46-52].
      2. Подробнее см.: [Парунин А. В., 2013. С. 114-120].
      3. Абулгази высказывается не менее поэтично: «Бирди-беком кончилась прямая линия детей Саин-хановых. Ныне между Узьбеками есть пословица: «в Бирди-беке ссечен ствол гранатоваго дерева» [Абулгази, 1906, C. 156]. Это ли не прямая фиксация устных исторических преданий?
      4. Отметим, что влияние «Чингиз-наме» на последующую шибанидскую историографию. Гаффари и Хейдар Рази почерпнули свои сведения о Золотой Орде из «Анонима Искандера», а пользовавшийся степными преданиям Махмуд бен Вали ничего не заимствовал из сочинения Утемиша Хаджи. Можно согласиться с  Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ в том плане, что «Чингиз-наме» оказала значительное влияние на историческую традицию, формировавшуюся в Волго-Уральском регионе [Кавагучи Т., Нагаминэ Х.,, 2010, C. 50].
      Литература
      Абул-Гази, 1906. Родословное древо тюрков. – Казань.
      Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006. История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В.Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным – Алматы.
      Бартольд В. В., 1963. Туркестан в эпоху монгольского нашествия // Сочинения. Том I. – М.
      Бартольд В. В., 1973. Отчет о командировке в Туркестан // Сочинения. Том VIII. – М.
      Валиханов Ч. Ч., 1904. Сочинения. – СПб.
      Данилевский И. Н. [сост.]., 2010. Памятники общественной мысли Древней Руси: В 3-х т. – Т. 2: Период ордынского владычества. – М.
      Жирмунский В. М., 1974. Избранные труды. Тюркский героический эпос. – М.
      Жирмунский В. М., Кононов А. Н. [сост.]., 1962. Книга моего деда Коркута. Огузский героический эпос. – М.:-Л.
      Кляшторный С. Г., Султанов Т. И., 1992. Казахстан. Летопись трех тысячелетий. – Алма-Ата.
      Клосс Б. М., 2001. Избранные труды. Том II. Очерки по истории русской агиографии XIV-XVI веков. – М.
      Кавагучи Т., Нагаминэ Х., 2010. Некоторые новые данные о «Чингиз-нама» Утемиша-Хаджи в системе историографии в Дашт-и Кипчаке // Золотоордынская цивилизация. Сборник статей. Выпуск 3. – Казань.
      Козин С. А., 1941. Сокровенное сказание. Том I. – М.:-Л.
      Кононов А. Н., 1958. Родословная туркмен. Сочинение Абу-л-Гази хана хивинского. – М.:-Л.
      Костюков В. П., 2009. Историзм в легенде об обращении Узбека в ислам // Золотоордынское наследие. Материалы Международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Казань, 17 марта 2009 г. Вып. I. – Казань.
      Кумеков Б. Е., Муминов А. К. [ред.]., 2005. История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном. – Алматы.
      Кушкумбаев А. К., 2012. «Алтун босагалы ак оргэнi Сайын-хангэ салды….» (крыльевая модель в военно-политической организации империи Джучидов) // Военное дело улуса Джучи и его наследников. – Астана.
      Ляпин Д. А., 2015. Семантика образов и чисел «Повести о Темир-Аксаке» // Русский книжник. - № 14.
      Муминов А. К. и др. [ред.]., 2006. История Казахстана в персидских источниках. Том III. Муизз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии). – Алматы.
      Наджип Э. Н., 1979. Историко-сравнительный словарь тюркских языков XIV века. На материале «Хосрау и Ширин» Кутба. Книга I. – М.
      Парунин А. В., 2013. Политическая биография Чекре – хана Золотой Орды начала XV века // Военное дело кочевников Казахстана и сопредельных стран эпохи Средневековья и Нового времени: сборник научных статей. – Астана.
      Почекаев Р. Ю., 2007. Батый. Хан, который не был ханом. – М.
      ПСРЛ. Т. 11., 1897. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. – СПб.
      Сабитов Ж. М., Кушкумбаев А. К., 2013. Улусная система Золотой Орды в XIII-XIV веках: к вопросу о локализации Ак-Орды и Кок-Орды // Золотоордынское обозрение. – №2.
      Сабитов Ж. М., 2014. Рецензия на монографию: Ускенбай К. З. «Восточный Дашт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории улуса Джучи // Научный Татарстан. - № 4.
      Сафаргалиев М. Г., 1960. Распад Золотой Орды. – Саранск.
      Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969. Материалы по истории казахских ханств XV-XVIII веков (извлечения из персидских и тюркских сочинений). – Алма-Ата.
      Ускенбай К. З., 2006. Улусы первых Джучидов. Проблема терминов Ак-Орда и Кок-Орда. // Тюркологический сборник 2005: Тюркские народы России и Великой степи. – М.
      Ускенбай К. З., 2013. Восточный Дешт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории Улуса Джучи. – Казань.
      Усманов М. А. [науч. ред.]., 1990, Идегей. Татарский народный эпос. – Казань.
      Утемиш-Хаджи, 1992. Чингиз-наме. – Алма-Ата. 1992.
      Юдин В. П., 1983. Орды: Белая, Синяя, Серая, Золотая… // Казахстан, Средняя и Центральная Азия в XVI-XVIII вв. – Алма-Ата.
      Юрченко А. Г., 2002. Империя и космос: реальная и фантастическая история походов Чингис-хана по материалам францисканской миссии 1245 года. – СПб.
      Юрченко А. Г., 2006. Историческая география политического мифа. Образ Чингис-хана в мировой литературе XIII-XV вв. – СПб.
      Юрченко А. Г., 2012. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). – СПб.
      Юрченко А. Г. [ред.]. 2002. Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. – СПб.
    • Характер связей Египта с Сирией и Палестиной в период Древнего и Среднего царства по данным археологии
      Автор: Неметон
      Связи Египта в додинастическую и раннединастические эпохи с Сирией и Палестиной носили обширный характер, что подтверждается данными археологии. Обнаружение в различных населенных пунктах Палестины алебастровых сосудов времен I династии, фрагментов сосудов с именем Нармера позволило некоторым ученым предположить прямое господство Египта I династии над Палестиной. Однако, данные находки свидетельствуют о существовании контактов между Египтом и Палестиной, что подтверждается наличием палестинской керамики в царских могилах Абидоса. О египетском присутствии на Синае в эпоху первых двух династий данных нет, но, вероятно, что использование полезных ископаемых Синайского полуострова было начато фараонами уже в додинастическую эпоху с обработки меди и бирюзы.

      Если в период Древнего царства III – VI династий имеются следы египетского присутствия на Синае в виде эпиграфических и изобразительных граффити на скалах близ рудников, то в Палестине достоверно датируемых памятников нет. Контакты с Сирией ограничивались, по-видимому, Библом, как важнейшим центром торговли ливанским кедром, в котором нуждался Египет для архитектурных построек, сооружения саркофагов, украшения храмов. Раскопки, проведенные в Библе в 1937-1958 гг. выявили контакты Библа с Египтом начиная со II династии, подтверждаемые находками фрагмента каменного сосуда с именем Хасехемун и развивавшиеся в классический период с разной степенью интенсивности. Находки разнообразны: каменные сосуды всевозможных форм, вотивные таблицы, цилиндрические печати и верхняя часть статуи фараона Ниусерре (V династия). Библ находился в особом положении по отношению к Египту: его правители носили титул «господин чужестранных земель», а между богинями города Баалат Гебал и египетской Хатхор должны были существовать самые тесные связи.
      В Египте свидетельством контактов с восточным Средиземноморьем являются изображения прибытия торговых представителей в заупокойных храмах Сахуры и Ниусерре, фараонов V династии; отрывок из знаменитой биографии Уни (нач. VI династии) – рассказ о военном походе в Южную Палестину, а также текст времен VI династии, обнаруженный в погребении Хеви в Асуане, в котором Хнумхетеп, подчиненный Хеви, утверждает, что совершил 11 путешествий в Библ и Пунт. В 1977 году при раскопках в Эбле были найдены фрагменты каменных сосудов, выполненные из алебастра и т.н. «диорита Хефрена», указывающие на их египетское происхождение. Аналогичные предметы (алебастровые, диоритовые чаши и цилиндрические сосуды) были найдены в царских могилах I и II династий в Саккаре, погребальном комплексе (IV династия),

      среди остатков погребальных принадлежностей Хетепхерес – матери Хеопса, а также в погребальных комплексах Микерина и гробницах жен Пиопи I. Кролме того, в царском дворце Эблы были найдены горлышки двух диоритовых сосудов,  надписанных именем Хефрена (IV династия),

      и круглая алебастровая крышка с высеченным царским картушем с частью титула Пиопи I (VI династия): «Любимый Обеими Землями, царь Верхнего и Нижнего Египта, сын Хатхор, правительницы Дендеры, Пиопи».

      Главная проблема заключается в выяснении того, как эти изделия попали в Северную Сирию. На этот счет существует ряд гипотез:
      - через Библ оказались в Сирии в результате торговли.
      - Сосуды попали в Эблу в качестве военной добычи после конфликта с городом – портом.
      - Посредством прямой связи Египта и Эблы, как центра лесозаготовки, производства шелка, обработки и сортировки лазурита.

      Обнаружение фрагментов сосудов Пиопи I и Хефрена, разделяемых двумя столетиями, в царском дворце Эблы, может означать, что они хранились как особо древние изделия, ценность которых определялась дороговизной чужеземного камня и/или подарками известного правителя древнего мира. В случае их происхождения из Библа, можно предположить, что сосуды Хефрена могли хранится в Библе до времени Пиопи I, а затем попали в Эблу в результате торгового обмена или в качестве военной добычи.
      Период между кон. VI – нач. XII династии характеризуется перерывом в контактах Египта с Сирией и Палестиной. В «Поучении египетского мудреца», автор сетует на прекращение морских путешествий, доставлявших необходимые материалы для изготовления саркофагов и бальзамирования. К нач. XII династии возобновляются походы к рудникам Синая, связи с Палестиной и Сирией расширяются. Обломки статуй частных лиц из Египта, датируемые Средним царством, были найдены в палестинских поселениях Телль Эль – Аджжула, Мегиддо, Гезер. Было обнаружено подножие статуи принцессы Себекнефру XI династии, скарабеи и печати правителей XII династии Сесостриса I,

      Сесостриса II,

      Сесостриса III

      и Аменемхета III.

      Присутствие фараонов и лиц царского дома времен Среднего царства особенно заметно в Сирии: в Угарите были найдены бусины Сесостриса I и два сфинкса Аменемхета III (еще один был найден близ Алеппо); в Катне - сфинкс дочери Аменемхета II; в Бейруте - сфинкс Аменемхета IV;

      в Кафр-Джарре – сфинксы Сесостриса I и Сесостриса II.
      Наиболее значимые находки были сделаны в Библе, в гробницах вельмож Абишему и Ипшемуаби, где обнаружены ларчики с именами Аменемхета II и Аменемхета IV. В безымянной гробнице найдена пектораль Аменемхета III. Свидетельством о ближневосточном присутствии в Египте Среднего царства является повесть о Синухете, Тексты проклятий, изображения азиатов на стенах гробницы в Бени-Хасане, граффити на Синае, пекторали Аменемхета III из Дахшура, биографии египетских вельмож, военные походы на территорию Палестины Сесостриса III против Сихема, клад в фундаменте храма в Тоде эпохи Аменемхета II (ювелирные изделия, чаши, слитки золота и серебра, фигурки и цилиндрические печати из лазурита с клинописными надписями).
      В период XIII династии связи Египта с Палестиной не прерывались: в Иерихоне обнаружены два скарабея Хетипибра; в Телль Эль-Аджжуле – скарабей Неферхотепа I; в Библе – рельеф Неферхотепа I

      и скарабей Уахибра; у Баальбека – подножие статуэтки Себекхетепа IV.

      Египетские изделия, обнаруженные в Эбле, были привезены в период XIII династии. В 1978 году в слоях, относящихся к 1800-1650 гг. в «Гробнице принцессы», «Гробнице повелителя коз» и «Гробнице с цистернами» были обнаружены изделия египетских ремесленников или находящиеся под египетским влиянием. Особый интерес представляла находка из «Гробницы повелителя коз» - рукоять парадной булавы, выполненная из белого известняка, на которой было обнаружено имя фараона XIII династии Хетепибра (1771-1765 гг. до н.э), что позволили датировать и другие находки из подземелий Эблы. Этот фараон известен также по надписям на камне из Аснута в Среднем Египте и на подножии статуи из Телль Эд-Даба в восточной Дельте, которые имеет интересную особенность: в текстах он назван «сыном азиата» или «сыном крестьянина». На памятнике из Телль Эд-Даба он назван «возлюбленным Птаха-к–Югу-от-Его-Стены». В первом случае имя показывает его простонародное происхождение; второе указывает на Птаха Мемфисского и первоначально статуя должна была находиться в храме божества в древней столице, что говорит о силе фараона.
      Заключительный этап XIII династии и период гиксосов представлен в Эбле скарабеем с искаженным именем Дедумеса Джеднефера и цилиндрической печатью в гиксосском стиле периода Среднего царства.

      Вопрос о связях Эблы и Египта должен рассматриваться в общем контексте политической ситуации 1 пол. II тыс. до н.э, сложившейся в долине Нила и восточном Средиземноморье. На этот счет существует несколько теорий:
      - У.Ф. Олбрайт считал возможным прямое господство Египта над Сирией и Палестиной в эпоху Среднего царства

      - Д.А. Уильсон и У.А. Уорд считали, что отношения носили торгово-дипломатический характер
      - Д. Вейнстайн считал, что египетские изделия могли оказаться в Палестине через торговые города Библ и Угарит
      - В. Хельк считал, что только именные подарки фараонов местным правителям были доставлены в эпоху Среднего царства (уже упоминавшиеся ларчики с именами Аменемхета II и Аменемхета IV из царских гробниц в Библе).  Все остальные предметы привезены гиксосами, грабившими дворцы и храмы.

      Теория У.Ф. Олбрайта сомнительна, в то время, как теория В. Хелька может объяснить, почему статуя Хетепибра, посвященная храму Птаха, оказалась перенесена в столицу гиксосов в восточной Дельте. Но она не учитывает влияния Египта II тыс. до н.э на восточное Средиземноморье, что нашло отражением использовании в сирийской глиптике египетских иероглифических мотивов. В этой связи теория Д. Вейнстайна представляется более обоснованной. Библ, как и в эпоху Древнего царства, пользовался особыми привилегиями, фараоны посылали ценные дары местным правителям, носившими египетские титулы и украшавшими свои вещи египетскими надписями. Угарит также поддерживал тесные связи с египетским двором XII династии.
      Т.о, прибрежные города Библ, Угарит и Бейрут распространяли египетские изделия на Ближнем Востоке. Кроме того, важную роль играли Катна и Нейраб близ Алеппо. Эбла, несмотря на уменьшение могущества по сравнению с аккадским периодом, оставалась важным центром международной торговли. Не исключено, что Египет поддерживал с этими городами прямые дипломатические отношения. Среди находок в Сирии наиболее полно представлены предметы XII династии, что свидетельствует об усилении египетской экспансии в Сирии и Палестине по мере укрепления династий Сесострисов и Аменемхетов. Дальнейшее развитие отношений в эпоху XIII династии является признаком относительной стабильности внутреннего положения в Египте.

    • Нестеренко А. Н. Даниил Романович Галицкий
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Даниил Романович Галицкий // Вопросы истории. - 2016. - № 6. - С. 21-52.
      Жизнь Даниила Романовича Галицкого похожа на приключенческий роман, в котором одна интрига сменяет другую, не давая главному герою ни минуты покоя. Его биография, перефразируя слова галицко-волынского летописца, — это рассказ о великих деяниях, о бесчисленных сражениях, о многих заговорах и мятежах1. С раннего детства жизнь Даниила представляла собой калейдоскоп событий, состоявших из череды взлетов и падений. Но, благодаря умелой дипломатии, осторожности и счастливому стечению обстоятельств, он, вопреки всем обрушившимся на него невзгодам судьбы, обрел власть и могущество. В возрасте четырех лет, Даниил с младшим братом Василько оказался игрушкой в руках многочисленных претендентов на наследство их отца Романа Мстиславича. Но, вопреки обстоятельствам, Даниил не только не стал с возрастом, как Иван Грозный, параноиком, садистом и патологическим убийцей, но разительно отличался даже от своего жестокого и беспринципного отца, который для укрепления собственной власти не брезговал никакими средствами.
      Основным источником сведений о жизни и деяниях Даниила Романовича является Галицко-Волынская летопись, входящая в состав Ипатьевской летописи. Данная летопись по своему содержанию представляет собой не что иное, как жизнеописание Даниила Галицкого, и от ее авторов трудно ожидать объективности и непредвзятости. Летописец преследует две задачи: прославить князя и доказать, что борьба боярства против княжеской власти обусловлена корыстными эгоистическими стремлениями и ведет к анархии и социальным катаклизмам. Описываемые в летописи события — лишь фон для составления портрета отважного и благородного рыцаря, во всех отношениях превосходящего своих современников, достойного того, чтобы стать единоличным властителем в Галицко-Волынской Руси. Однако некоторые факты, изложенные в летописи, позволяют сделать вывод, что литературный образ Даниила приукрашен, а он сам далеко не так идеален, как это принято представлять в отечественной историографии. Очевидно, что если бы существовали источники, отражающие точку зрения не придворного летописца князя, а боярской оппозиции, то те же события в них рассматривались бы совершенно с иной точки зрения.
      Отсутствие альтернативных источников наложило отпечаток на последующую историографию, посвященную Даниилу Галицкому. Пожалуй, это единственный князь Древней Руси, который удостаивается только положительных, если не восхищенных, отзывов историков. Так, Н. И. Костомаров, характеризует Даниила как «отважного, неустрашимого, но вместе с тем великодушного и добросердечного до наивности». «Во всех его действиях мы не видим и следа хитрости, даже той хитрости, которая не допускает людей попадаться в обман. Этот князь представляет совершенную противоположность с осторожными и расчетливыми князьями восточной Руси, которые, при всем разнообразии личных характеров, усваивали от отцов и дедов путь хитрости и насилия и привыкли не разбирать средств для достижения цели»2. Не менее восторженную характеристику князю дает С. М. Соловьёв: «С блестящим мужеством, славолюбием, наследственным в племени Изяславовом, Даниил соединял способность к обширным государственным замыслам и к государственной распорядительности; с твердостью, уменьем неуклонно стремиться к раз предположенной цели он соединял мягкость в поведении, разборчивость в средствах, в чем походил на прадеда своего, Изяслава, и резко отличался от отца своего, Романа»3.
      Кровавые деяния отца преследовали Даниила большую часть жизни, возбуждая против него ненависть соседей, не забывших зло, причиненное им или их близким Романом Мстиславичем. Однако Даниил, столь непохожий не только на своего тирана отца, но и на современных ему князей, умел добиваться их расположения, и бывшие враги становились его союзниками не из-за страха лишиться власти и жизни, а в силу притворного или искреннего обаяния его личности. Например, Владимир Рюрикович Киевский не мог простить Даниилу то, что его отца Роман лишил престола и постриг в монахи. Однако со временем он стал не только союзником, но и другом Даниила.
      Следует отметить и нетипичные для эпохи отношения Данила с младшим братом Василько, который не был конкурентом и соперником в борьбе за власть, а стал верным союзником и наперсником старшего брата. Хотя некоторые эпизоды биографии Романовичей позволяют заподозрить Даниила в том, что он прикрывался своим братом, выставляя его вместо себя в наиболее опасных ситуациях. Тем не менее, правление Даниила де-факто было дуумвиратом, в котором, в ряде случаев, младший брат играл более важную роль, чем фактический властелин Галицкой земли.


      Даниил и Василько были сыновьями Романа Мстиславича от второго брака с Анной, которая была венгерской или византийской принцессой. Галицкая летопись в одном месте называет Анну невесткой венгерского короля Андраша II, а в другом — польского князя Лешека Белого (Роман Мстиславич Галицкий приходился ему двоюродным братом)4. В. Н. Татищев придерживается гипотезы, что Анна была дочерью сестры короля Андраша II5. Эта версия объясняет активное участие венгров в делах Галича на стороне Даниила во время разгоревшейся борьбы за наследство его отца Романа Мстиславича. Дж. Фаннел выдвигает гипотезу о том, что мать Даниила был дочерью императора Исаака II Ангела и падчерицей сестры венгерского короля Андраша II6.
      После гибели Романа галичане присягнули на верность его сыну (1205 г.)7. Согласно Галицко-Волынской летописи, Даниилу в это время исполнилось четыре года, а его брату Василько — два. Но власть юного наследника престола оказалась под угрозой: «началась великая смута в Русской земле». Узнав о гибели своего врага, киевский князь Рюрик, не осмеливавшийся при жизни Романа Мстиславича что-либо предпринять для своего избавления, снял с себя монашество и вновь занял киевский престол. Движимый местью за то, что Роман лишил его княжения, постриг в монахи и отправил в монастырь его дочь (свою первую жену), Рюрик Киевский вместе с черниговскими князьями и половцами двинулся на Галич. На помощь Романовичам венгерский король, который принял Даниила «как милого сына своего», выслал многочисленный «защитный отряд», возглавляемый опытными военачальниками, с помощью которого нападение союзников на Галич было успешно отбито (1205 г.)8. По сообщению Лаврентьевской летописи, которая не упоминает о венгерском отряде, пришедшем на защиту Анны и ее сыновей, галичане бились с Рюриком и Ольговичами у города и нанесли им поражение: «Надобившись ничего Ольговичи со срамом великим вернулись восвояси»9.
      Но это было только начало длительной борьбы за Галич. Ненависть к Роману Мстиславичу объединила русских князей, и уже на следующий год киевский князь Рюрик Ростиславич со своими сыновьями Ростиславом и Владимиром, с берендеями, половцами и другими кочевниками, соединившись с Ольговичами (черниговским князем Всеволодом Чермным, новгород-северским князем Владимиром Игоревичем, смоленским князем Мстиславом Романовичем), выступили на Галич10.
      Поляки, в свою очередь, двинулись на Владимир-Волынский. Узнав об этом, венгерский король со своей армией перешел через Карпаты (1206 г.). Вдовствующая княжна Анна, не дожидаясь, кто из противников первым достигнет стен Галича, и не доверяя галицким боярам, бежала во Владимир, где власть принадлежала великим боярам ее покойного мужа11. В свою очередь, Рюрик Ростиславич, узнав о походе венгров, не осмелился идти к Галичу. До боевых действий дело не дошло, стороны разошлись каждый в свою землю, но галицкий престол оказался вакантным.
      По совету венгерского короля галичане, оставшиеся без князя, послали в Переяславль за Ярославом Всеволодовичем. Напрасно прождав две недели, «испугавшись, что полки возвратятся на них опять, а князя у них нет, послали по Владимира Игоревича», который был от них в двух днях пути12. В результате Владимир Игоревич прибыл в Галич на три дня раньше, чем Ярослав, и последнему пришлось ехать назад.
      Н. М. Карамзин высказывает следующее предположение о том, что инициатором избрания сына Всеволода Большое Гнездо на княжение в Галиче была вдова Романа Мстиславича, надеявшаяся, что ему удастся обуздать галицких бояр, и со временем престол возвратится Даниилу. Но этому воспротивились черниговские князья, имевшие свои интересы в Галиче и поддержку со стороны боярства13.
      Если бы Ярослав Всеволодович стал тогда галицким князем, то он не стремился бы любой ценой подчинить Новгород, не было бы кровопролитной Липецкой битвы, а владимиро-новгородские рати пришли на Калку, что могло бы привести русско-половецкое войско к победе. У Ярослава, получи он Галич, не было бы повода интриговать за великокняжеский стол против старшего брата и в итоге предать его в момент отражения нашествия Батыя. Наоборот, его галицко-волынские дружины могли прийти на помощь Юрию, и совместными усилиями Всеволодовичей монголы могли быть разгромлены в битве на реке Сить. Но три дня, мгновение по историческим меркам, кардинально изменили ход дальнейшего развития событий.
      Тем временем, в Галич возвратились изгнанные отцом Даниила бояре, которые убеждали вече послать за сыновьями Игоря Святославовича Северского (героя «Слова о полку Игореве»). Игоревичи охотно откликнулись на просьбу галицких бояр. Ипатьевская летопись приписывает князю Владимиру Игоревичу планы с помощью «безбожных галичан» «истребить род Романа14. По совету галицких бояр он послал к владимирцам с посольством некого попа, угрожая уничтожить город, если Романовичи не будут выданы. Одни хотели посла убить, другие заступились за него, что галицкий летописец расценил как свидетельство того, что владимирцы замыслили предательство. Опасаясь того, что требование Владимира будет исполнено, Анна, спасая сыновей, тайно бежала под покровом ночи.
      Карамзин, впечатленный летописным свидетельством об этом побеге, пересказывает его в жанре мелодрамы: «...вдовствующая Княгиня, опасаясь злобы Галичан, измены собственных Вельмож и легкомыслия народного, по совету Мирослава, пестуна Даниилова, решилась удалиться и представила трогательное зрелище непостоянной судьбы в мире. Любимая супруга Князя сильного, союзника Императоров греческих, уважаемого Папою, Монархами соседственными, в темную ночь бежала из дворца как преступница, вместо сокровищ взяв с собою одних милых сыновей. Мирослав вел Даниила, Священник Юрий и кормилица несли Василька на руках; видя городские ворота уже запертые, они пролезли сквозь отверстие стены, шли во мраке, не зная куда; наконец достигли границ Польских и Кракова»15.
      Беглецы почему-то бежали не в Венгрию, а в Польшу, где попросили убежища у краковского князя Лешека Белого, несмотря на то, что Роман Мстиславич был убит на войне с поляками, и с ними не был заключен мир. Удача и родственные связи были на стороне Романовичей: «Лестько [Лешек] не попомнил вражды, но с великой честью принял свою невестку и ее детей, сжалился над ними и сказал: “Дьявол посеял эту вражду между нами”»16. Возможно, Лешеком двигало не рыцарское благородство, а стремление вмешаться в раздел наследия Романа Мстиславича в качестве легитимного представителя его законных наследников. Василько и княгиню король оставил при себе, а Даниила отправил к венгерскому королю со словами: «Я забыл ссоры с Романом — он был другом и тебе. Вы клялись, если останутся живы дети, иметь к ним любовь. Ныне же они в изгнании. Давай теперь пойдем, отвоюем и вернем им их отечество»17.
      В Венгрии Даниила чуть было не женили на дочери короля Андраша II, у которого было три дочери, но не было сына. Брак не состоялся, возможно, потому, что уже в 1208 г. у Андраша родился сын Коломан, и династический союз с галицким изгнанником стал неактуальным18.
      Галицко-Волынская Русь отличалась от других княжеских вотчин тем, что княжеская власть в ней была ограничена вече — институтом реализации интересов боярской олигархии. Могущество многочисленного галицкого боярства основывалось на разработке залежей соли и посреднической торговле с Западом и опиралось на процветающие города Галицко-Волынской земли, среди которых выделялись столичные Галич и Владимир-Волынский. Боярское вече, расчетливо играя на противоречиях между князьями, стремилось не допустить усиления княжеской власти: «Бояре галицкие, привыкшие к крамолам, находившие свою выгоду в беспорядке, в возможности переходить от одного князя к другому»19.
      «Галицкие князья находились в такой зависимости от веча, что оно судило не только их политическую деятельность, но и домашнюю жизнь. Таким образом, когда Ярослав (Ярослав Владимирович Осмомысл, князь Галицкий, 1153—1187 гг. — А.Н.), не взлюбивши своей жены Ольги, взял себе в любовницы какую-то Анастасью, галичане не стерпели такого соблазна, сожгли Анастасью и принудили князя жить с законною женою»20.
      Согласно Галицко-Волынской летописи, Игоревичи, укрепляя свою власть, «сговорились против галицких бояр, как бы их перебить» и учинили резню, в которой погибло 500 представителей самых знатных боярских родов. Другим удалось спастись бегством. Группа влиятельных галицких бояр бежала в Венгрию, где попросила короля: «Дай нам в князья Даниила, уроженца Галича, чтобы мы с ним отняли Галич у Игоревичей». Король с великой охотою послал хорошо вооруженных воинов21.
      По Татищеву, Игоревичи настроили против себя весь народ тем, что вместо того, чтобы судить и управлять, завладели имуществом многих знатных галичан, и насиловали жен и девиц. Галичане, боясь открыто изгнать братьев, опасаясь мести черниговских князей, хотели их тайно отравить. «Однако не могли того учинить, поскольку служители княжие и приятели, ведая на князей великую ненависть, крепко за тем наблюдали и некоторых, неопасливо дерзнувших, обличив, казнили». Поэтому галичане послали за помощью к венгерскому королю, прося прислать войско, подкрепив свою просьбу обещанием посадить на престол его сына. Венгры немедленно отправили четырехтысячное войско, которое неожиданно для Игоревичей подошло к Галичу. «Галичане, совокупясь, тотчас князей поймали, били их и ругали с женами и детьми, а потом Романа и Владимира повесили пред градом, служителей же их и льстецов галичан всех побили, а иных, ограбив, отпустили»22.
      Костомаров полагает, что повешены были два младших брата: Святослав, плененный в Перемышле, и Роман, захваченный в Звенигороде, а старшему Владимиру удалось благополучно бежать из Галича23. По сообщению летописца, князей пленили венгры, которые хотели их отослать своему королю, но их выкупили галицкие бояре, специально для того, чтобы совершить расправу24. Польские источники приписывают инициативу расправы плененными над Игоревичами польскому князю Лешеку Белому, который, по словам Мачея Стрыйковского, за это преступление «был также убит, и род его не получил продолжения»25.
      Беспрецедентный случай казни князей по решению бояр должен был стать наглядным уроком и юному Даниилу, возведенному Галицкими и владимирскими боярами на престол вместо казненных Игоревичей (1211 г.). То, что малолетний Даниил играл роль номинального правителя, а подлинная власть принадлежала боярству, продемонстрировали следующие события. В Галич повидать своего сына Даниила приехала княгиня Анна. Однако Даниил был так мал, сообщает летописец, что и матери своей не узнал26.
      Через некоторое время галичане прогнали княгиню Анну, опасаясь, что она хочет лишить их власти (1212 г.)27. Даниил, не желая оставаться в Галиче без матери, собрался ехать вместе с ней. «Даниил не хотел расставаться со своей матерью и плакал о ней, еще молод он был. И приехал Александр, шумавинский тиун, и взял за повод его коня. Даниил извлек меч и, замахнувшись на него, ударил коня под ним. Мать же, взяв меч из его рук, уговорила его остаться в Галиче, а сама уехала в Белз, оставив его у коварных галичан...»28
      Анна обратилась за помощью к венгерскому королю. Венгерское войско вошло в Галич, схватив бояр, обвиняемых в изгнании княгини. Главного из них, боярина Володислава, увели в Венгрию. Но как только венгры ушли, галичане призвали пересопницкого князя Мстислава Ярославича Немого. Даниил с матерью вынужден был в очередной раз бежать в Венгрию. Венгерский король собрал войско и выступил в поход на Галич. В пути на него было совершено покушение — в монастыре, где король остановился, его попытались убить «неверные бояре»29. Андраш II остался жив, но, воспользовавшись его отсутствием, заговорщики убили его жену Гертруду (1213 г.). Это заставило Андраша оставить Галич и вернуться в Венгрию.
      Тем временем, Мстислав, испугавшись «великого королевского войска», бежал из Галича. Вместо него на галицком столе оказался отпущенный на свободу венгерским королем боярин Володислав, «и тогда в Галиче, после недавней казни князей, произошло событие, также небывалое на Руси со времени утверждения Рюрикова дома: боярин Володислав, не принадлежавший к княжескому роду, назвался князем в Галиче»30.
      Карамзин предполагает, что Володислав воспользовался тем, что венгерский король в тех обстоятельствах не мог думать ни о чем, кроме своей безопасности, и убедил его в том, что «отрок Даниил, сын отца, ненавистного народу, не в состоянии мирно управлять Княжением, или, возмужав, не захочет быть данником Венгрии; что Андраш II поступит весьма благоразумно, ежели даст Наместника Галиции, не природного Князя и не иноплеменника, но достойнейшего из тамошних Бояр, обязав его в верности клятвою и еще важнейшими узами столь великого благодеяния»31.
      Даниил же с матерью, обманутые в своих надеждах на покровительство Андраша II, перебрались в Польшу, где князь Лешек принял их «с великой честью»32. Карамзин полагает, что польский король принял сторону Романовичей, потому что завидовал тому, что богатая Галиция «сделалась почти областью Венгрии»33. Заручившись поддержкой польского короля, княгиня Анна с сыном отправилась к Василько в Каменец, где властвовали верные «великие бояре» покойного Романа Мстиславича. Лешек, совместно с дружиной Даниила, в которой были «все великие бояре его отца», и дружиной князя Мстислава Пересопницкого выступили на Галич. Володислав вышел им на встречу. «Была большая битва, и одолели ляхи и русские. Даниил тогда был еще ребенком, но уже мог ездить на коне; Володислав бежал, а многие из его воинов были убиты»34. Но, несмотря на победу в бою под стенами города, взять Галич союзникам не удалось.
      Боярину Володиславу не суждено было стать родоначальником новой княжеской династии. Лешек отправил венгерскому королю следующее послание: «Не подобает боярину княжить в Галиче: возьми дочь мою за сына своего Коломана и посади его в Галиче»35. На последовавшей за этим личной встрече краковского князя и короля Венгрии трехлетняя дочь Лешека Соломея была выдана за шестилетнего сына Андраша II Коломана, а также произошел раздел Галицко-Волынской Руси. Галич получил Коломан. Лешек забрал Перемышль. Василько с матерью удалился в Каменец. Даниилу, которому исполнилось 11 лет, был передан Владимир (1214 г.). Боярин Володислав был схвачен венграми и умер в заточении36.
      На следующий год, по неуказанным причинам, венгерский король отнял у князя Лешека Перемышль. Краковский князь обратился за помощью к Мстиславу Удалому, который в это время княжил в Новгороде: «Ты мне брат. Приди и сядь в Галиче»37. Мстислав оставил Новгород и двинулся на Галич38. Галицкий летописец утверждает, что галичане послали за Даниилом, но тот не успел приехать, и Мстислав «сел в Галиче»39.
      Стрыйковский связывает призвание Мстислава Удалого в Галич не с конфликтом интересов между поляками и венграми, а с возникшим в Галиче недовольством, вызванным притеснениями боярства и православного духовенства католическими епископами, прибывшими в Галич в свите Коломана40.
      Чтобы укрепить свое положение в Галиче, Мстислав Удалой решил породниться с Романовичами и выдал свою дочь Анну за Даниила — «и родились от нее сыновья и дочери. Первенец его был Ираклий, за ним — Лев, затем Роман, Мстислав, Шварн и другие, которые в младенчестве покинули этот свет»41. Поскольку Галицко-Волынская летопись относит это событие к следующему году после занятия Мстиславом Галича, то, следовательно, брак был заключен в 1216 г., когда Даниилу исполнилось пятнадцать лет. Но, он мог быть заключен и позднее — в 1218 или 1219 гг., так как с конца 1215 по 1218 г. Мстислава Удалого в Галиче не было. В это время он находился в Новгороде, где участвовал в войне с другим своим зятем Ярославом Всеволодовичем.
      Даниил сразу же попытался извлечь выгоду из этого союза и обратился к зятю за помощью против краковского князя Лешека Белого, удерживавшего волынские города, которые Романовичи считали своей наследственной вотчиной. Но Мстислав отказался принять чью-нибудь сторону, ответив: «Сын, ради прежней любви не могу пойти против него [Лешека]; поищи себе других»42. Тогда Даниил и Василько на свой страх и риск захватили волынские города. Лешек, который «сильно разгневался на Даниила», попытался сопротивляться, но был разбит волынскими боярами, которые сопровождали в польских походах еще его отца Романа Мстиславича.
      Лешек решил, что за захватом волынских городов Даниилом стоит Мстислав Удалой. Жаждущий мести краковский князь возобновил союз с венграми, ради чего даже отказался от Галича в пользу своего зятя Коломана, сообщив в послании венгерскому королю, что удовлетворится изгнанием Мстислава из Галича43. Совместное войско поляков и венгров захватило Перемышль. Мстислав, в свою очередь, призвал на помощь черниговских князей. Даниила он попросил оборонять Галич. Венгры и поляки осадили город, но взять не смогли, зато им удалось нанести поражение Мстиславу и изгнать его из Галицкой земли (1219 г.)44. Мстислав передал Даниилу, чтобы тот покинул Галич и шел на соединение с его силами. Даниил со своими боярами исполнил приказ. Но путь пришлось пролагать мечами. В жестоком сражении, которое продлилось весь день и всю ночь, Даниил впервые участвовал лично и, по словам летописца, проявил себя как мужественный воин. Несмотря на то, что многие из его дружины бросились бежать, он присоединился к тем боярам, которые вышли навстречу врагу. В какой-то момент сражения юный Даниил оказался один среди врагов, но те, «не смели на него напасть»45. Возможно, князя спасло то, что его просто не узнали и приняли за одного из своих.
      Даниилу удалось соединиться с зятем, который принял его с большим почетом: «Мстислав же великую честь воздал Даниилу, и дары ему преподнес богатые, подарил своего резвого сивого коня и сказал ему: “Иди, князь, во Владимир, а я пойду к половцам, — отомстим за свой позор”. И Даниил уехал во Владимир»46.
      Стороны стали готовиться к решительным действиям, накапливая силы и собирая союзников. В конце 1219 г. «прислали князья литовские к великой княгине Романовой и к Даниилу с Васильком, предлагая мир»47. Летописец, оценивший эти переговоры как промысел Божий, старательно перечисляет два десятка имен прибывших литовских князьков. Был заключен мирный договор, позволивший литовцам расширить экспансию на земли Польши, обезопасив себя со стороны владений Романовичей, что уже через несколько лет вынудило князя Конрада Мазовецкого обратиться за помощью к Тевтонскому Ордену. Летописец полагает, что благодаря этому договору, Даниил получил возможность направить литовцев на поляков48.
      Тем временем, в Галич прибыли новые силы венгров во главе с воеводой Фильнием, который был настолько самоуверен, что «надеялся охватить землю, осушить море»49. «Один камень избивает множество глиняных сосудов. Острый меч, борзый конь и Русь у моих ног», — перефразируя летописца, передает Карамзин слова венгерского воеводы50. Мстислав со своим двоюродным братом Владимиром Рюриковичем и половцами в жестокой битве разгромил польско-венгерско-галицкое войско и пленил Фильния, который вышел из Галича, оставив под защитой его стен юного Коломана. Затем Мстислав взял Галич, захватив сына венгерского короля и его жену. Заключив мир с венграми, Мстислав занял галицкий престол. Новгородский летописец относит эти события к 1219 году51.
      Даниил в этих событиях участия не принимал и никакой помощи тестю не оказал. Карамзин предположил, что он просто опоздал и поэтому не смог помочь Мстиславу в этом сражении: «Лешек воспрепятствовал Даниилу соединиться с тестем до битвы: сей юноша славолюбивый успел только видеть свежие трофеи Россиян на ее месте»52.
      Одержав победу, Мстислав, по версии Карамзина, «не любя тамошних Бояр мятежных и нелюбимый ими», хотел возвратить Галич Даниилу. Но галицкие бояре убедили Мстислава в том, что, получив из его рук свое наследственное владение, Даниил не будет высказывать признательности тестю. Было заключено соглашение, по которому младший сын венгерского короля Андраша II королевич Андраш женится на дочери Мстислава, получив в качестве приданого Галицию, так как всем обязанный милости Мстислава он, в отличие от Даниила, «не дерзнет ни в чем его ослушаться или в противном случае легко может быть лишен Княжения»53.
      Вынужденные довольствоваться Владимиром, Романовичи заключили с князем Лешеком мир, по которому тот отошел от своего тестя Александра Бельзского, поддержавшего венгров против Мстислава. Даниил с Василько ночью напали на окрестности Бельза и подвергли их страшному разорению54. Конфликт был прекращен благодаря вмешательству Мстислава55. По словам Карамзина, великодушие Мстислава спасло бельзского князя, уважив тестя Даниил вернулся к матери, которая после этих событий, «видя его уже способного править землею, обуздывать Вельмож, смирять неприятелей, удалилась от света в тишину монастырскую»56. Возможно, именно с этого момента Даниил стал самостоятельным политиком, а не проводником воли своей матери и ее окружения из «великих бояр» Романа Мстиславича.
      За год до битвы на Калке Даниил, по сообщению летописи, принял важное решение, направленное на укрепление своей власти: с целью стать менее зависимым от боярства, он основал «по божественному изволению» княжескую резиденцию Холм57. В ней, окруженный дружиной и населением, получившим жительство по княжеской милости, Даниил был в большей безопасности от возможных происков бояр58.
      В 1223 г. Даниил участвовал в княжеском съезде в Киеве, на котором принималось решение оказать помощь половцам против «безбожных моавитян, называемых татарами»59.
      Придворный летописец подробно описывает деяния Даниила в битве при Калке, выставляя его одним из главных действующих лиц и объясняя столь значительную роль Даниила безапелляционным утверждением о том, что «был он отважен и храбр, от головы до ног не было у него изъянов»60. Дж. Феннел в этой связи отмечает, что подвиги Даниила «вполне могли быть плодом воображения летописца»61. В сухом остатке, из летописного описания событий следует, что Даниил бахвалился перед битвой, но как только дело приняло серьезный оборот, вся его показная храбрость мгновенно улетучилась, и он бросился бежать, думая только о своем спасении.
      Накануне битвы, узнав о приближении татарского разведывательного отряда, «Даниил Романович поскакал, вскочив на коня, посмотреть на невиданную рать; и бывшие с ним конники и многие другие князья поскакали смотреть на нее»62. Татары отступили. В отличие от галицкого воеводы Юрия, который оценил их как хороших воинов и стрелков, по понятным причинам, не названные поименно летописцем «другие», наоборот, утверждали, что татары — недостойный противник, воины даже худшие, чем половцы63. Уверенные в легкой победе безымянные «молодые князья» убедили Мстислава Удалого и Мстислава Черниговского в том, что необходимо перейти Днепр и преследовать татар в половецкой степи. Вслед за ними последовали и все остальные князья.
      Дойдя до реки Калки, Мстислав Удалой приказал Даниилу переправиться, затем последовал за ним. Встретив татар, они вступили с ними в бой, не предупредив своих союзников, видимо, надеясь одержать легкую победу, не желая ни с кем делиться будущей славой и добычей. В ходе начавшегося сражения восемнадцатилетний (по словам летописца) Даниил был ранен в грудь, но «по молодости и храбрости не почувствовал ран на теле своем»64. Преследуя отступавшие передовые татарские отряды, союзники оказались перед лицом превосходящих сил и были вынуждены бежать: «Даниил, увидев, что разгорается сражение, и татарские лучники усиленно стреляют, повернул своего коня под напором противника», — пишет летописец, не преминув напомнить, что Даниил был ранен, но не заметил этого «из-за мужества»65. Был ли Даниил действительно ранен в начале битвы, как это утверждает летописец? Его же слова о том, что Михаил Немой бросился на помощь Даниилу, «подумав», что он ранен, заставляют в этом усомниться66.
      Следует отметить, что грудь была самой защищенной доспехом частью тела. Даже удар тяжелым рыцарским копьем не ранил облаченного в металлический доспех всадника, а только выбивал его из седла. Складывается впечатление что, сообщая о ранении Даниила, летописец пытается реабилитировать его бегство с поля боя.
      Поражение на Калке, одной из причин которого было то, что Даниил, вопреки приписываемому ему летописцем мужеству, в действительности проявил малодушие, возможно, стало причиной его конфликта с Мстиславом Удалым. Этим не преминул воспользоваться двоюродный брат Романовичей Александр Бельзский. «Услышав, что Мстислав не любит зятя своего, князя Даниила, обрадовался он и стал подстрекать Мстислава к войне»67. Карамзин объясняет эту усобицу тем, что Мстислав был обманут некими «злобными внушениями» Александра Бельзского и, возненавидев Даниила, «хотел отнять у него владение»68.
      Даниил призвал на помощь краковского князя Лешека, вместе с которым вышел против своего тестя, заставив его вернуться в Галич. Ранее Даниилу удалось перехватить князя Александра, который пытался соединиться с Мстиславом, загнать его обратно в Бельз, но сам город ему взять не удалось. Заставив противника перейти к обороне, Романовичи с поляками «разорили землю Галицкую около Любачева и пленили всех в землях Белзской и Червенской, даже тех, кто оставался дома. А Василько князь захватил много добычи, стада коней и кобыл, так что ляхи позавидовали ему»69.
      Мстислав призвал на помощь половцев Котяна и киевского князя Владимира Рюриковича. До войны Мстислава с Романовичами дело не дошло, так как противники решили договориться, обвинив в происходящей усобице Александра, который якобы «всегда замышлял на брата своего, говоря Мстиславу так: “Зять твой убить тебя хочет”». На переговорах, где Александра, который не посмел приехать сам, представлял посол, Мстислав обвинил белзского князя в том, что по его вине «Даниил второй раз напускает на меня ляхов»70.
      Неявку Александра на встречу расценили как признание им своей вины и обвинили его в клевете на Даниила, которому в качестве компенсации «за позор» предложили забрать Белз. В ответ Даниил применил в дальнейшем не раз востребованный им прием показного альтруизма: «А он, любя брата своего (Александр Белзский приходился Романовичам двоюродным братом. — А.Н.), не взял волости его, и все его за это похвалили». После чего «Мстислав принял зятя своего с любовью, почтил его великими дарами, подарил ему своего борзого коня актаза (белого арабского жеребца. — А.Н.), такого, каких не было в то время; и дочь свою Анну одарил богатыми дарами»71. Мир, восстановивший статус-кво, между Александром, Мстиславом и Романовичами был заключен.
      Однако, несмотря на знаки примирения, Мстислав, видимо, видел в Данииле потенциального соперника. Об этом свидетельствует то, что Мстислав, выполняя ранее достигнутые договоренности, передал Галич в качестве приданого своей дочери сыну венгерского короля Андраша II королевичу Андрашу (1226 или 1227 г.). Летописец приписывает этот поступок козням «лукавых» галицких бояр, которые убедили Мстислава в том, что он не сможет княжить в Галиче сам, поскольку бояре его не хотят. Мстислав, якобы решив отказаться от Галича, больше всего хотел передать его именно Даниилу, но бояре «не позволяли ему отдать Галич Даниилу, говоря ему: “Если отдашь королевичу, то, когда захочешь, сможешь взять у него. Если отдашь Даниилу, не будет вовек твоим Галич”»72.
      Согласно «Родословной книге всероссийского дворянства», в 1226 г. Василько сочетался браком с дочерью великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича княжной Добравой73. Ни галицкий, ни владимирский летописец об этом событии не упоминает. Таким образом, Романовичи породнились с двумя конкурирующими княжескими родами — смоленскими Ростиславичами и суздальскими Юрьевичами, что давало им возможность играть на противоречиях между ними.
      В 1226 г. луцкий князь Мстислав Немой (тот самый, что бросился Даниилу на помощь в битве на Калке) перед смертью завещал свои владения Даниилу и поручил ему своего сына Ивана. Княжич Иван в том же году умер, а Луцк занял Ярослав Ингваревич, сын старшего брата Мстислава Немого, отец которого, Ингвар Ярославич, до Мстислава княжил в Луцке.
      Даниил отобрал у Ярослава Луцк, причем, по словам летописца, проявил при этом рыцарское благородство. Произошло это таким образом: верные Даниилу бояре предлагали захватить Ярослава с семьей в то время, как они оказались одновременно в монастыре на богомолье. Даниил отказался это делать, мотивируя свой поступок так: «Я приехал сюда, чтобы сотворить молитву святому Николаю, и не могу этого сделать»74. Когда в очередной раз Ярослав вместе с женой выехал из города, он был захвачен одним из бояр Даниила. После этого Луцк сдался Романовичам. Князя Ярослава Ингваревича братья впоследствии не только отпустили, но и наделили его уделом.
      Затем летопись кратко сообщает о том, как Даниил с братом отражал набег ятвигов, лично участвуя в схватке. Возможно братья и проявили при этом личное мужество, но удачными их действия назвать нельзя: хотя Даниил якобы нанес одному из противников четыре ранения и выбил из его рук копье, тому удалось бежать, несмотря на то, что его пытался преследовать Василько75.
      После сообщения об этом набеге летописец возвращается к описанию того, как Романовичи продолжали настойчиво расширять свои владения. Даниил послал Мстиславу жалобу на то, что пинские князья не по праву владеют расположенным по соседству с Луцком Черторыйском. Мстислав ответил: «Сын, согрешил я, что не дал тебе Галич, а отдал иноплеменнику по совету лживого Судислава (галицкий боярин, один из лидеров боярской оппозиции Романовичам. — А.Н.) обманул он меня. Но если Бог захочет, пойдем на него. Я приведу половцев, а ты — со своими. Если Бог даст его нам, ты возьми Галич, а я — Понизье, а Бог тебе поможет. А о Черторыйске — ты прав». Получив согласие от Мстислава, Романовичи захватили Черторыйск (1228 г.), взяв в плен сыновей пинского князя Ростислава. Летописец не преминул отметить, что во время осады конь Даниила «застрелен был с города»76.
      В том же году умер Мстислав Удалой. Галицкий летописец в этой связи пишет: «Он очень желал видеть сына своего Даниила. Но Глеб Зеремеевич (галицкий боярин. — А.Н.), побуждаемый завистью, не пускал его. Мстислав хотел поручить свой дом и своих детей князю Даниилу, ибо имел он к нему великую любовь в своем сердце»77. В свете предыдущих событий утверждения летописца о «великой любви» Мстислава к Даниилу выглядят преувеличением.
      Тем временем, князь пинский Ростислав, которого галицкий летописец обвиняет в том, что он «непрестанно клеветал», создал коалицию против Романовичей, в которую вошли киевский князь Владимир Рюрикович, Михаил Черниговский, половцы хана Котяна, князья Северский и Туровский. Участие в союзе против Даниила князя Михаила Черниговского летописец объясняет тем, что он якобы «имел великую боязнь в своем сердце: “Потому что его отец постриг в монахи моего отца”»78. Даниил пытался при посредничестве митрополита Кирилла замириться со своими противниками, но безуспешно. Союзники осадили Каменец. Даниил призвал на помощь поляков и перекупил половцев. Романовичи с поляками выступили на Киев, и уже Владимир и Михаил вынуждены были просить мира.
      По мнению Костомарова, «...Данило уничтожил все замыслы соперников, и этот успех еще более поднял его в ряду русских князей: не только все прежние области остались за ним, но и пинские князья сделались его подручниками, а Владимир Рюрикович с этих пор является постоянным другом и союзником Данила»79.
      В 1227 г. «по совету коварных бояр» был убит Лешек Белый80. Брат покойного, князь Конрад, обратился к Романовичам с просьбой о помощи против изменников. Даниил с братом повели дружины вглубь Польши (1229 г.). «Никакой другой князь не входил так далеко в землю Ляшскую, кроме Владимира», — гордо сообщает об этом летописец81.
      Союзники осадили город Калиш. Поначалу осажденные оказывали ожесточенное сопротивление: «С городских стен летели камни, как сильный дождь, — они стояли в воде, но скоро стали стоять, как на суше, на брошенных камнях». Потом было решено вступить в переговоры. Горожане просили Конрода прислать к ним двух его воевод. Поскольку, как сообщает летописец, одному из них Конрод не доверял, то он попросил Даниила о том, чтобы тот инкогнито присутствовал на этих переговорах. Даниил, прикрыв лицо шлемом, встал за спиной воеводы Пакослава, которому было поручено вести переговоры от имени Конрода. Переговорщики со стороны осажденных попытались внести разлад в стан союзников: «Так и скажите великому князю Кондрату [Конроду] — этот город разве не твой? Мы, воины, изнемогающие в этом городе, не чужеземцы, мы твои люди, ваши братья! Почему вы не пожалеете нас? Если русские нас захватят, — какая слава будет Кондрату? Если русское знамя водрузится на городских стенах, кому воздашь честь? Не Романовичам ли? А свою честь умалишь! Теперь мы брату твоему служим, а завтра твоими будем. Не дай славы русским, не погуби этот город!»82
      Пакослав пошутил в ответ: «Кондрат рад был бы оказать вам милость, но Даниил весьма зол на вас: не хочет уходить, не взяв города». И, рассмеявшись, промолвил: «А вот он сам стоит. Говорите с ним». Князь же ткнул его древком копья и снял с себя шлем. Они закричали с городской стены: «Прими нашу покорность, молим тебя — заключи мир!» «Он много смеялся, беседовал с ними, взял у них двух мужей и поехал к Кондрату»83.
      Калиш сдался. Даниил получил в качестве платы за оказанную «великую помощь» Конроду «много челяди и боярынь». При этом была достигнута договоренность о том, что впредь в случае усобицы «не брать ляхам русской челяди, а русским — ляшской»84.
      Возвратясь из польского похода, Даниил, получив послание от галичан «Судислав (галицкий боярин, один из руководителей боярской оппозиции Романовичам в Галиче. — А.Н.) ушел в Понизье, а королевич остался в Галиче, приходи скорее», решил захватить Галич (1230 г.)85. Хотя Даниил выслал отряд против Судислава, а сам поспешил с малой дружиной к Галичу, захватить город сходу ему не удалось, так как «галичане затворили город», а дружина Даниила, захватив пригородную усадьбу этого боярина, обнаружив там большие запасы вина, перепилась. Поэтому Даниил не рискнул разбивать лагерь у города и по льду перешел на другой берег Днестра. Той же ночью Судислав вернулся в Галич. Вскоре к Даниилу подошли с войсками верные ему галицкие бояре и, окружив город, начали осаду. Галичане, обессилив, сдались.
      Даниил, «вспомнив о дружбе с королем Андреем (королем Андрашем II. — А.Н.)», отпустил взятого в плен венгерского королевича Андраша. С ним ушел и его соправитель в Галиции боярин Судислав, изгнанию которого особенно радовались галичане, бросали в него камнями и кричали: «Уходи из города, мятежник земли!»86.
      В Венгрии Судислав призывал, пока Даниил не укрепил свою власть, отбить у него Галич87. Со словами «Не может устоять город Галич. Никто не может избавить его от руки моей» старший сын венгерского короля Бела с большим войском двинулся на Романовичей88.
      Однако поход закончился неудачно. Из-за начавшихся сильных дождей венгерское войско преодолело Карпаты с большими потерями. Когда Бела подошел к стенам Галича, город, вопреки его ожиданиям, не капитулировал. Даниил тем временем получил помощь от поляков и половцев. Дожди продолжались, в венгерском войске началась эпидемия. Бела был вынужден отступить: «король покинул Галич из-за неверности галицких бояр, а Даниил с Божьей помощью вернул себе город свой»89.
      Хотя летописец и декларирует то, что Галич — город Даниила, в действительности его владычество над галицкой землей еще не стало бесспорным. Не случайно летописец свой рассказ о последующих событиях предваряет словами: «После этого расскажем про многие мятежи, великие обманы, многочисленные войны»90.
      Галицкие бояре, противники Романовичей, организовали заговор с целью убийства Даниила и передачи власти Александру Белзскому. Случай помог этот заговор раскрыть. К заговорщикам, собравшимся обсудить план поджога княжеского дворца, вошел Василько и, по словам летописца, играя, обнажил меч. Участники заговора, испугавшись, что их замыслы раскрыты, бежали из Галича.
      Вслед за первым заговором летописец описывает второй. На этот раз Даниила планировали убить во время пира в замке одного из бояр. Он был уже в пути, когда его нагнали с сообщением: «Это недобрый пир, потому что задумано безбожным твоим боярином Филиппом и племянником твоим Александром — быть тебе убитым. Услышав об этом, возвратись назад и держи стол отца своего»91.
      Вернувшись в Галич, Даниил послал Василько против Александра, который бежал к своим сообщникам, оставив Белз. Было захвачено двадцать восемь бояр, обвиненных в измене. Летописец удивляется, что Даниил не предал их заслуженной, по его мнению, казни: «Но не смерть они приняли, а милость получили; а ведь некогда, когда князь веселился на пиру, один из тех безбожных бояр плеснул в лицо ему чашей вина, и то он стерпел»92.
      На следующий год Даниил с верными ему боярами собрал вече, на котором спросил разрешения идти на Александра: «Будете ли верны мне, чтобы я мог выйти против моих врагов?» Они же воскликнули: «Верны мы Богу и тебе, господин наш! Выходи с Божией помощью!»93 Александр, узнав о том, что Даниил выступил против него, бежал из Перемышля в Венгрию.
      Совместно с галицкими изгнанниками во главе с боярином Судиславом венгерский король вновь организовал поход на Галич, который на этот раз увенчался успехом. Города сдавались без боя. Галицкие бояре, по словам Карамзина, «не чувствительные к редкому милосердию Даниила, простившего им два заговора», все переметнулись на сторону венгерского короля94. В Галиче вновь сел венгерский королевич Андраш, а князь Александр Всеволодович вернул себе Белз (1232 г.)95.
      Таким образом, к началу тридцатых годов XIII в. ситуация в Галицкой Руси выглядела так: Романовичи упорно добиваются власти, но местные элиты (летописные «безбожные бояре») готовы поддержать кого угодно, только не потомков Романа Мстиславича. Венгерская корона, в свою очередь, поддерживает местный сепаратизм, опасаясь возникновения у своих границ единого государства под властью одного князя.
      Тем временем, Даниил вмешался по просьбе киевского князя Владимира Рюриковича в его конфликт с Михаилом Черниговским. За это Владимир уступил ему Торческ, который Даниил отдал обратно «за добрые дела вашего отца» своим шуринам, детям покойного Мстислава Удалого96. Королевич Андраш выступил на стороне Михаила Черниговского и двинул рать на Киев, которая была разбита в стычке со сторожевым отрядом Даниила. Венгры развернулись к Галичу, но по пути были настигнуты дружинами Романовичей (1233 г.)97. Даниил провел переговоры с королевичем Андрашем, во время которых «сказал ему некое хвастливое слово, которого Бог не любит». Возможно, летописец имеет в виду, что Даниил, в очередной раз, недооценил силы противника. Вместо заключения мира, надеясь на легкую победу, он решил продолжить войну. Очевидно, Даниил рассчитывал на то, что, разбив войска Андраша, он откроет себе путь на Галич. На следующий день дружины Даниила переправились через реку у Шумска. «Узнал об этом королевич Андрей [Андраш], исполчил свои полки и вышел против него, то есть на битву»98.
      Даниил, по описанию летописца, проявил себя в этом сражении как полководец и отважный воин. Он, вопреки советам, оставил выгодные позиции на господствующих высотах, чтобы самому напасть на неприятеля, стоявшего на равнине. Даниил возглавлял самый мощный центральный полк, состоявший «из одних храбрецов со сверкающим оружием». В ходе битвы, когда венгры обратили в бегство его полк левой руки, Даниил ударил им в тыл, а потом пришел на помощь брату, бившемуся на правом фланге. При этом «многих он ранил, а иные от его меча погибли»99. Василько не отставал от старшего брата. Свидетельством его доблести было окровавленное копье с изрубленным мечами древком. Далее в рассказе о сражении появляются подробности, которые заставляют усомниться в воспеваемом летописцем личном мужестве Даниила и его полководческих талантах. Княжеский полк, тот самый, который состоял из «одних храбрецов» и был самым многочисленным в войске Романовичей, вместе с Даниилом бежал с поля боя. Несмотря на то, что враг не преследовал отступающих, собрать их удалось только на следующее утро, когда выяснилось, что венгры потерпели поражение. Василько, в отличие от своего старшего брата, с поля боя не только не бежал, а, наоборот, разбил венгров, которые вынуждены были отступать до самого Галича100. В описание битвы есть еще один эпизод, красочно характеризующий Даниила. В ходе самого сражения он обратился в бегство даже не от вражеских воинов, а от отроков, держащих коней, когда те попытались мечами посечь его коня101. Впрочем, эти факты не помешали С. М. Соловьёву утверждать, что в этой битве Даниил, в отличие от своей дружины, проявил храбрость102.
      Все это (бахвальство перед боем, а затем бегство с поля битвы) с Даниилом уже было десятью годами ранее на реке Калке. Но в этот раз поражения удалось избежать благодаря мужеству Василько и его дружины. Успех в битве против венгров заставил Александра Белзского, которого Соловьёв называет «заклятым врагом Романовичей», искать с ними мира103. Он переходит на их сторону и совместно они захватывают принадлежащий боярскому роду Плеснеск — хорошо укрепленный город Волынской Руси, расположенный на пути из Владимира в Галич.
      В том же году венгры и галицкие бояре попытались взять реванш: «Королевич и Судислав привели на Даниила Дьяниша» (венгерский воевода). Даниил съездил в Киев и привел против них половцев и князей Владимира Рюриковича Киевского и Изаслава Владимировича (предположительно внука Игоря Северского. Татищев называет его Изяславом Мстиславичем Смоленским). По каким-то причинам Изяслав нарушил договор, «велел грабить землю Даниила» и захватил один из волынских городов, после чего ушел к себе, покинув союзников. Предательство Изяслава произвело такое сильное впечатление на летописца, что, обличая его поступок, он приводит цитату из Гомера: «О, обман зол, сладок он до обличения, а после обличения горек. Того, кто следует ему, злая кончина постигнет». И далее от себя восклицает: «О, зло это злее зла!»104
      Романовичи с Владимиром и половцами приняли бой с венграми у волынского городка Перемиль. Ни одна из сторон не добилась решающего успеха. Венгры вернулись в Галич, а союзники Романовичей ушли восвояси.
      После этих событий боярин Глеб Зеремеевич, один из галицких «политических тяжеловесов», который в свое время убеждал Мстислава Удалого передать Галич венгерскому королевичу, неожиданно переметнулся к Даниилу. По версии Соловьёва, причиной перехода в стан Романовичей части боярства стала достигнутая между ними договоренность о разделе галицких земель в случае вокняжения в Галиче Даниила, которую эти бояре не могли получить от королевича Андраша105. Романовичи не преминули воспользоваться тем, что, по словам летописца, «лучшая половина Галича» перешла на их сторону. Разделив галицкие земли между поддержавшими их боярами, Даниил и Василько вместе с Александром Белзским осадили Галич. Осада продолжалась девять недель. В городе начался голод. Боярин Судислав, действуя на стороне королевича Андраша, вступил в переговоры с князем Александром Белзским, пообещав ему отдать Галич, если он уйдет от Романовичей. Были предприняты попытки переманить и тех галицких бояр, которые перешли на сторону Даниила. Однако неожиданная смерть по неуказанным причинам двадцатитрехлетнего королевича Андраша сорвала планы боярина Судислава. Он был вынужден бежать в Венгрию, а горожане послали за Даниилом (1233 г.). Александр Белзский, «убоявшись своего злого дела», якобы попытался укрыться у своего тестя в Киеве, что было с его стороны опрометчивым поступком, учитывая тот факт, что у Романовичей сложились доверительные отношения с Владимиром Рюриковичем. Каким-то образом о бегстве Александра стало известно в Галиче. Даниил с дружиной бросился в погоню, которая продолжалась три дня и три ночи. Белзский князь был пленен106. О дальнейшей его судьбе источники умалчивают. Возможно, остаток жизни он провел в заточении107.
      После этого, киевский князь вновь обратился за помощью к Даниилу в борьбе против Михаила Черниговского и Изяслава Владимировича. По мнению Татищева, причиной междоусобицы стало то, что Владимира Рюриковича настроили против Михаила и Изяслава «злые льстецы». Татищев обвинил их в том, что они губят русскую землю: «Возмутили злые льстецы князей, каждый своего князя выхвалял, говоря: тебе по достоинству будет Русской землей и Киевом владеть, ты старейший в братии, у тебя войск много, они дают победы прежде, нежели неприятеля видят, и прежде, нежели победили, уже области и богатства других делят. О горе льстецам и клеветникам тем, которые для получения себе чести или имения к неправедным войнам и пролитию крови христианской и погублению людей, государству нужных, князей возмущают и землю Русскую губят»108.
      Отогнав Мстислава от Киева, союзники пытались, используя осадные машины, овладеть Черниговом, но город устоял, возможно, потому, что Даниилу и Владимиру пришлось вернуться в Киев, поскольку киевскую землю атаковали половцы, которых привел Изяслав109. В дальнейших событиях, приведших к потере Галича, летописец обвиняет всех, кроме Даниила, которого пытается представить как мужественного витязя, превосходящего свое окружение.
      В последующем противостоянии с коалицией черниговского, новгород-северского князей и половцев Даниил и Владимир потерпели поражение (1235 г.). Причину этого поражения летописец объясняет значительным численным превосходством противника и тем, что «Даниил и его воины были сильно утомлены» в ходе войны в Черниговской земле. Даниил собирался отступать лесами, но поддался на уговоры Владимира выступить против половцев, которые вторглись в пределы Киевской земли. Далее уже Владимир предлагал отступить, но Даниил настаивал на том, чтобы принять бой, говоря, что воину следует либо погибнуть, либо победить110. В сражении под Торческом (окрестности современной Белой Церкви), где «была сеча лютая», Даниил и Владимир потерпели сокрушительное поражение. Владимир попал в плен, а Даниил в очередной раз сбежал с поля боя. Летописец бегство князя оправдывает так: «Даниил преследовал половцев, пока не был ранен стрелой его гнедой конь. А до этого половцы других обратили в бегство. Увидев, что его конь бежит раненый, Даниил тоже обратился в бегство». Новгородский летописец сообщает, что в этой битве галичан пало «без числа», а Даниил «едва ушел»111.
      На этот раз Даниил «прибежал» в Галич, где его ждал Василько, прибывший из Владимира со своей дружиной. Некоторые бояре, как это утверждает летописец, распространили слух, что Изяслав и половцы идут на Владимир. Даниил отправил брата «стеречь» Владимир. Как только тот ушел, бояре подняли мятеж. Даниил, испугавшись за свою жизнь, бежал в Венгрию за помощью112.
      Карамзин объясняет действия Даниила тем, что в Венгрии после смерти Андраша II на трон взошел его старший сын Бела. «Вероятно, что он (Даниил. — А.Н.) тогда, надеясь с помошию Андреева (Андраша II. — А.Н.) преемника удержать за собою Галич, дал ему слово быть данником Венгрии: ибо, участвуя в совершении торжественных обрядов Белина коронования, вел его коня (что было тогда знаком подданства). Уничижение бесполезное! Даниил возвратился к брату с одними льстивыми обещаниями»113.
      С помощью венгров Романовичи безуспешно попытались отбить Галич114. В ответ на нападение Романовичей галичане, соединившись с болховскими князьями, разграбили окрестности Каменца. Владимир Киевский прислал Романовичам на помощь торков. Не дождавшись помощи от Данаила защитники Каменца вышли из города и, соединившись с торками, сокрушили «коварных галичан», пленив болховских князей115. Пленных князей привели во Владимир к Даниилу (1236 г.) Мстислав с Изяславом потребовали освободить их, угрожая войной. Совместно с польским королем Конрадом (который, несмотря на ранее оказанную ему Даниилом помощь, по каким-то причинам принял сторону его врагов) и половцами они вторглись во владения Романовичей. Союзники хотели соединить свои силы, чтобы идти на Владимир, но, по счастью для Даниила, этого не случилось. Половцы, «разорив всю галицкую землю», отказались идти на Даниила и ушли. Услышав об этом, Михаил Черниговский вернулся в Галич, а Конрад бежал в Польшу. В ответ Романовичи с венграми в очередной раз безуспешно попытались взять Галич. В итоге стороны заключили мир, закрепивший сложившееся статус-кво, по которому Галич остался во власти Михаила Черниговского (1237 г.).
      В следующем году Михаил Черниговский, изгнав из Киева Ярослава Всеволодовича, ушел из Галича, оставив там вместо себя своего сына Ростислава. Когда Ростислав Михайлович с дружиной пошел в поход на Литву, Даниил выступил из Холма и через три дня был у Галича. «Подъехал он к городу и сказал им: “О, городские мужи! До каких пор будете терпеть власть чужеземных князей?” Они же воскликнули, говоря так: “Это наш властелин, данный нам Богом!” И бросились к нему, как дети к отцу, как пчелы к матке, как жаждущий воды к источнику»116. Ростислав, узнав о том, что город сдался Даниилу, бежал в Венгрию (1239 г.).
      Когда татары появились под Киевом, Мстислав Черниговский, вслед за своим сыном, бежал в Венгрию. В Киеве сел сын князя смоленского Ростислав Мстиславич. «Даниил же пошел походом против него, и взял его в плен, и оставил в Киеве Дмитра (галицкий тысяцкий. — А.Н.); он поручил Дмитру Киев — оборонять его от иноплеменных язычников, безбожных татар». Почему Даниил не остался в Киеве сам или не поручил его оборону брату Василько, неизвестно. Узнав о том, что Ярослав Всеволодович захватил жену Михаила Черниговского, которая была сестрой Романовичей, Даниил попросил его передать пленную ему: «Отпусти сестру ко мне, потому что Михаил замышляет против нас обоих»117. Ярослав просьбу Даниила исполнил и вернул ему сестру.
      Михаил Черниговский, изгнанный из Венгрии, ушел в Польшу, откуда прислал к Даниилу послов, предлагая забыть старые обиды: «Я много раз грешил перед вами, много раз делал тебе зло. Что тебе обещал, того не сделал. Если хотел жить в согласии с тобой, коварные галичане мне не давали. Сейчас же клятвой клянусь тебе, что никогда не буду с тобой вражды иметь»118.
      Романовичи, видимо надеясь, что союз с Михаилом укрепит их перед лицом татарского вторжения, вернули черниговскому князю жену, пообещали отдать Киев, а его сыну Роману — Луцк. Опасаясь татар, Михаил в Киев не вернулся, а когда узнал о его падении, вновь бежал в Польшу. Даниил в это время был в Венгрии и, по словам летописца, «еще не слышал о приходе поганых татар на Киев»119. В свете изложенного выше поручения Даниила своему наместнику Димитру оборонять Киев от татар, утверждение о неведенье князя о нашествии татар выглядит неуклюжим оправданием его бегства в Венгрию. Василько тоже не стал дожидаться прихода Батыя и с детьми и женой Даниила, княгиней Анной Мстиславовной, бежал в Польшу. Оправдывая дальнейшее бездействие Даниила при нашествии татар на его владения, летописец утверждает, что Батый пошел на Владимир, узнав о том, что Даниил находится в Венгрии, тем самым, давая понять, что если бы не отсутствие князя, то татары не напали бы на галицко-волынские земли120.
      Летописную версию о том, что Даниил отбыл в Венгрию еще до нашествия, Карамзин не рассматривает, высказывая гипотезу о том, что он, наоборот прибыл в Венгрию именно с целью заключения антиордынского союза: «Даниил уже знал Моголов: видел, что храбрость малочисленных войск не одолеет столь великой силы, и решился, подобно Михаилу, ехать к Королю Венгерскому, тогда славному богатством и могуществом, в надежде склонить его к ревностному содействию против сих жестоких варваров». С этой целью он будто бы даже «изъявил намерение вступить с ним (Белой. — А.Н.) в свойство и сына своего, юного Льва, женить на дочери Королевской»121.
      Проводником Батыя в галицкую землю был взятый в плен в Киеве тысяцкий Димитр, которому летописец приписывает спасительную для Галицко-Волынской Руси идею направить Орду на Венгрию под предлогом, что промедление приведет к тому, что венгры соберут силы для отпора122.
      Узнав, наконец, о вторжении татар в свои владения, Даниил, по словам летописца, «не мог пройти в Русскую землю, потому что с ним было мало дружины»123. Он двинулся в Польшу, где соединился с Василько. Встретившись, братья «порадовались о своем соединении и горевали о поражении земли Русской и о взятии множества городов иноплеменниками» и, по предложению Даниила, решили уйти вглубь Польши, где оставались до тех пор, пока опасность не миновала124.
      Результаты подобного вклада Романовичей в отражение нашествия сказались уже в первом же городе, оказавшемся на их пути при возращении на Русь (Дорогичин на реке Буг), — горожане не открыли перед братьями ворота125. В других городах такой проблемы не возникло, потому что в них не осталось выживших после нашествия. Романовичи расположились в Холме, который «сохранил Бог Холм от безбожных татар» (хотя, скорее, это был не счастливый случай, а умысел татарского проводника Димитра)126.
      За время отсутствия Романовичей Галицко-Волынская Русь фактически распалась на отдельные боярские владения: «Галицкие бояре называли Даниила своим князем, а сами всю землю держали». Летописец упрекает бояр в том, что они занимались грабежом, а Даниил, не в силах ничего предпринять против них, «опечалился и молился Богу об отчине своей, что эти нечестивые держат ее и владеют ею»127.
      Костомаров так описывает сложившееся после татарского нашествия положение в Галицко-Волынской Руси: «Несмотря на добродушие Данила, бояре галицкие никак не могли полюбить его. Они видели в нем князя, который, как только утвердится, тотчас сломит их силу, и это будет тем удобнее, что простой народ оказывал Данилу расположение. Бояре, захвативши в свои руки всю Галичину, поделили между собою все доходы, хотели или лучше быть вовсе без князя или иметь такого, который находился бы у них совершенно в руках. Но того и другого достигнуть им было трудно, потому что хотя все они и дорожили своим сословным могуществом, но жили между собою в несогласии. Один теснил и толкал другого: у каждого являлись свои виды, и потому один хотел того князя, другой — иного; всякий надеялся посредством князя возвыситься над своими соперниками»128.
      В этих условиях время работало на Даниила: бояре, враждуя между собой, искали поддержки у князя, донося друг на друга и, в результате, оказались в руках князя, приказавшего схватить главных из них. После этого Даниил «предал огню» семь болоховских городов, якобы за то, что они выступили на стороне Ростислава Михайловича (1241 г.). Скорее всего, подлинной причиной этого похода было то, что болоховские города не пострадали от татарского нашествия и, поэтому, были желанной целью для грабежа со стороны разоренных Ордой галичан. Не случайно летописец пишет, что после нападения галичан «не осталось ничего в их городах, что бы ни было пленено»129.
      В 1242 г. сын Михаила Черниговского Ростислав, которому Романовичи обещали Луцк, при поддержке галицких бояр захватил Галич. Романовичи, собрав дружины, двинулись на город. Ростислав и его сторонники, узнав об их приближении, «не выдержали» и бежали. Романовичи, бросившиеся в погоню за ними, прекратили преследование, получив весть о том, что татары из Венгрии идут в Галицкую землю130. Даниил, узнав о приближении Батыя, оставил захваченный у Ростислава Галич и бежал к Василько во Владимир. Татары, не встречая сопротивления, разорили галицкие земли131.
      Когда опасность миновала, Даниил и Василько «устанавливают порядок в земле», рассылая по городам своих наместников. В связи с этим летописец сообщает о событии, красноречиво говорящем о том, как Романовичи это делали: один из их воевод ограбил и «как узника» привел князю «знаменитого певца Митусу, когда-то из гордости не захотевшего служить князю Даниилу»132.
      В 1243 г. Романовичи начали войну с Краковским князем Болеславом V, вторгшись в его владения «четырьмя дорогами», и «разграбили землю Люблинскую до самой реки Вислы и Сана». После ответного нападения поляков на Волынь, Романовичи «со всеми воинами и пороками» двинулись на Люблин. «Как дождем» засыпав город стрелами и камнями, нападавшие принудили его защитников к сдаче. После чего «Даниил с братом вернулись, пограбив ту страну»133.
      Тем временем, Ростислав Михайлович уговорил своего тестя, венгерского короля, напасть на волынский Перемышль. Это нападение было отбито, и Ростислав бесславно вернулся в Венгрию. Затем последовало успешное отражение набегов на волынские земли литовцев и ятвигов. В ходе последнего отличился Василько, выступив на врага из Владимира, в то время как Даниил был в Галиче134. Эти события стали преддверием решающей битвы за Галич между Ростиславом Михайловичем и Романовичами.
      В 1245 г. Ростислав с венграми и поляками осадил город Ярослав. Романовичи с половцами выступили на помощь осажденным. Описание последующего сражения — достаточно подробное, но не информативное — содержит намеки на какие-то события, возможно бросающие тень на Даниила. Так, в ходе битвы при неуказанных обстоятельствах Даниил попал в плен к венграм. Не менее таинственным образом ему благополучно удалось вырваться из рук противника, после чего он в гневе казнил венгерского воеводу Фильнея, у которого находился в плену во время сражения135.
      Отечественная историография оценивает значение Ярославского сражения, как окончательное торжество Даниила над своими противниками, ознаменовавшее победное окончание длительной борьбы Романовичей за Галич136. В действительности это был всего лишь финальный эпизод бессмысленного соперничества галицких, смоленских и черниговских князей, которое вынуждено было прекратиться с подчинением русских князей Орде137. Реальным полновластным властителем в Галицко-Волынском княжестве Даниил стал только после успешного визита в Орду, превратившись сразу же в одну из самых авторитетных фигур в регионе138.
      Таким образом, нашествия Орды на Галицко-Волынскую Русь Романовичи благополучно переждали в Венгрии и Польше. В дальнейшем они воевали с сыном Михаила Черниговского, болоховскими князьями, поляками, венграми, литовцами, ятвигами — в общем, с кем угодно, только не с татарами.
      В 1245 г. к Романовичам прибыл татарский посол, чтобы потребовать: «Дай Галич»139. Братья посовещались, и Даниил, сказав: «не отдам половину своей отчины, поеду к Батыю сам», отправился в Орду140. После визита в Орду Даниила Мстиславича князья Юго-Западной Руси ее больше не посещали, ярлыков на княжение не получали. Батый принял Даниила исключительно любезно, демонстрируя ему свое уважение: не заставлял раболепствовать и не требовал демонстративного проявления покорности. Даже предложил ему пить вино вместо непривычного князю кумыса. А самое главное, не выдвигал больше требования отдать ему половину княжества. Но, даже такой «радушный» прием в ханской ставке и успешное завершение миссии галицкий летописец описывает как тяжкое бремя и невыносимое унижение.
      Но, несмотря на притворные стенания летописца о том, что «злея зла честь татарская», вряд ли власть Орды действительно настолько тяготила Даниила141. Ничего не известно о том, какие она накладывала на него обязательства, кроме участия в военных походах и запрет на укрепление городов. Последний, как показал случай с неудачной попыткой Бурундая овладеть Холмом, можно было обойти, а совместные походы с монголами на Литву и Польшу были выгодны Даниилу даже в большей степени, чем ордынцам.
      Роль Даниила Галицкого в сопротивлении Орде отечественная историография преуменьшает, считая ее неудачной: Даниилу не только пришлось капитулировать перед Ордой, но и признать власть Папы. Однако подобная оценка представляется ошибочной и вот почему: номинальное признание вассалитета от Орды и принятие короны от Папы способствовало укреплению власти Романовичей в Галицко-Волынском княжестве и, в этом смысле, их политика была не только прагматичной, но также эффективной и успешной.
      Отношения Даниила с Ордой и Римом — лишь эпизоды, обусловленные продолжением борьбы Романовичей за власть в Галицко-Волынской Руси, а не реализация плана по созданию международной антимонгольской коалиции, как это представляет отечественная историография. Задача получения ярлыка на княжение от хана и короны от Папы — легимитизация княжеской власти, которая теперь опиралась на поддержку ордынских туменов и европейских союзников142.
      Получение ордынского ярлыка позволило Романовичам начать активно участвовать в европейской политике. В 1248 г. Даниил и Василько с половцами совместно с польским князем Земовитом Мазовецким участвовали в походе на ятвигов и пруссов, красочно описанном летописцем: «И многих христиан Даниил и Василько избавили от плена, и те пели им песнь славы, ведь Бог им помог, и вернулись они со славой в свою землю, следуя пути своего отца, великого Романа, который некогда устремлялся на поганых, как лев, так что им половцы пугали детей»143.
      В 1248 или начале 1249 г. к Даниилу за помощью обратился венгерский король Бела IV, воевавший с «немцами» (чешским королем Пшемыслом-Оттокаром). Даниил прибыл на встречу с венгерским королем, который приветствовал его лестными словами: «Твой приезд дороже мне тысячи серебра»144. Летопись сообщает только об участии Даниила в переговорах Белы с немецкими послами. Видимо этим его помощь королю и ограничилась.
      В то же время в Литве началась междоусобица, чем решили воспользоваться Романовичи, послав посольства в Ригу, Польшу, к ятвигам и жмуди145. Даниил оказал поддержку литовскому князю Тевтивилу против Миндовга.
      В 1252 г. Бела IV, желая «захватить Немецкую землю», отправил Даниилу предложение: «Пошли мне сына своего Романа, и я отдам за него сестру герцога и передам ему Немецкую землю». Потом он послал к Даниилу, сказав: «Ты мне родственник и сват, помоги мне против чехов». Даниил откликнулся на призыв Белы, по словам летописца, «ради славы», потому что ни один русский князь до него не воевал в Чехии146.
      В бою у приграничного чешского городка Опава у Даниила внезапно заболели глаза. Летописец сообщает, что по этой причине город взять не удалось. Другой городок, окруженный невысоким валом и защищенный только еловым палисадом, хотели поджечь, но этому помешал сильный ветер и отсутствие дров и соломы, которых не оказалось в окрестностях уже преданных огню147.
      Разграбив все, что было возможно, и, захватив лишь один из моравских городков, жители которого предпочли сдаться на милость победителей, Романовичи закончили кампанию, которая так и не принесла им вожделенной славы.
      Следующий год летопись начинает с сообщения о папских послах, которые венчали Даниила королевской короной. В связи с этим летописец не преминул подчеркнуть, что до этого Даниилу уже присылали корону от Папы, но он отказался ее принять, пока ему не будет обещана помощь против татар. Да и в этот раз принять корону его убедили только настойчивые уговоры матери и польских князей и бояр, обещавших ему свою помощь против «поганых»148. Другим аргументом, склонившим Даниила к принятию короны, стало то, что сам Папа Иннокентий выступил как защитник православной веры от «хулителей»149.
      Сообщение Плано Карпини о встрече с Романовичами, которые буквально насильно удерживали его у себя, позволяет усомниться в достоверности такой интерпретации, цель которой — оправдать в глазах отличающейся религиозной нетерпимостью православной аудитории переговоры Даниила с Папой. Из свидетельства Карпини следует, что инициатива переговоров с Ватиканом исходила непосредственно от Романовичей, и они отправили послов к Иннокентию IV еще за пять-шесть лет (в 1246—1247 гг.) до того, как состоялась описанная в летописи встреча папских послов с Даниилом в его владениях150.
      Полагаясь на поддержку поляков, Даниил, ведя одновременно войну с ятвигами, отправил своего сына Льва в Бакоту, где последний пленил татарского баскака, потребовав от него присягнуть Даниилу. В ответ темник Куремса попытался взять близлежащий Каменец (1254 г.)151.
      Конфликтом Даниила с татарами решил воспользоваться князь Изяслав Мстиславич, предложивший Куремсе пойти на Галич. Куремся отказался, якобы заявив, что «князь Даниил лют. Если он захочет отнять у тебя жизнь, то кто тебя спасет?»152 Конечно, слова Куремсы, приписываемые ему летописцем, не свидетельствуют о его слабости и бездеятельности, как это видится Костомарову, а говорят о том, что у него не было полномочий лишать Даниила ярлыка на Галич и наделять им другого претендента. Более того, то, что Романовичам стало известно о намерении Изяслава, и его, не ожидающего нападения, перехватили по дороге, может свидетельствовать о том, что Даниила предупредил Куремса.
      Даниил, сам предаваясь охоте на вепрей под Владимиром, выслал против Изяслава своего сына Романа, который неожиданно напал на Изяслава и пленил его после того, как тот спустился с церковных сводов, где со своими воинами пытался укрыться. Описанные события говорят о том, что это был не военный конфликт, а попытка переворота: Изяслав, видимо, полагал, что его появление в Галиче будет достаточным поводом для смещения Даниила. Из этого следует, что положение Даниила в Галиче и после победы в Ярославском сражении, получении ордынского ярлыка и папской короны было не столь прочным, и многие галичане продолжали относиться к Романовичам так же, как «знаменитый певец» Митуса.
      Тогда же сын литовского князя Миндовга Войшлек заключил мир с Романовичами и скрепил этот союз династическим браком своей сестры с сыном Даниила Шварном. После этого, передав свои владения Роману Данииловичу, Войшлек принял монашество и удалился в монастырь.
      Зимой 1254—1255 гг. Романовичи совместно с дружинами польских князей совершили большой поход против ятвигов, в котором участвовали и три сына Даниила: Лев, Шварн и Роман. Войско союзников было таким большим, что «можно было болота ятвяжские наполнить этими полками»153. Целью войны был геноцид ятвигов: встреченные на пути поселения уничтожались вместе с жителями, все, что воины не могли унести, сжигалось154. Избежавшие расправы прятались в болотах и на островах. Понимая, что не могут оказать сопротивления объединенному русско-польскому войску, ятвиги пришли с просьбой о мире, прося не убивать пленных. Победители взяли заложников, дань серебром и мехами и «по Божьей милости, с честью и славой вернулись в свою землю, одолев врагов своих»155. Это поражение ятвигов означало начало исчезновения этой народности, которая была вынуждена искать убежища у родственных пруссов и литовцев и, в конечном итоге, была ими ассимилирована.
      В ответ на нападение Куремсы на Каменец Даниил «начал войну против татар» (в действительности против неподвластных Романовичам городов Киевской земли), в которой ему обещал оказать содействие Миндовг156. Рассматривать эти действия как антитатарское выступление — большое допущение. Видимо речь идет о том, что Даниил обложил данью города, которые в результате нашествия оказались в буферной зоне и не платили дань ни Орде, ни русским князьям.
      Литовцы же Миндовга, не успевшие поучаствовать в набеге, довольствовались тем, что разграбили окрестности Луцка. Горожане преследовали их и загнали в озеро: «И набралось в озере трупов, и щитов, и шлемов столько, что местные жители имели доход, вытаскивая их. Страшную резню устроили литовцам!»157
      В том же 1255 г. летописец сообщает о «внезапном» нападении Куремсы. Романовичи стали собирать войска. Даниил был в своей резиденции в Холме, когда там внезапно вспыхнул сильнейший пожар по вине «окаянной бабы». Пожар был виден даже из Львова. «Люди подумали, что город был зажжен татарами, разбежались по лесам и после этого не могли собраться». В свою очередь, Куремса попытался взять Луцк, но неудачно и, не преуспев ни в чем, вернулся в степь158.
      Даниил был занят восстановлением Холма после пожара, когда к нему явились послы от Бурундая, требуя принять участие в походе на Литву. Даниил послал вместо себя Василько, мотивируя такое решение тем, что, если поедет он сам, то «не будет добра»159. Видимо, во время этого похода, погиб сын Даниила Роман, который княжил в пожалованных ему ранее Войшлеком литовских городах. Романа пленил Войшлек и, возможно, он был казнен из-за того, что Романовичи нарушили мир, выступив против литовцев вместе с татарами. После этого Даниил с сыном Львом тоже присоединился к Василько и татарам Бурундая, надеясь захватить Войшлека (1258 г.).
      На следующий год Бурундай обратился к Романовичам: «Если вы мои союзники, встретьте меня. А кто меня не встретит, тот мой враг». Василько с сыном Даниила Львом, взяв «дары многие и угощения», поехал к Бурундаю, а Даниил сам ехать не осмелился и вместо себя послал холмского епископа Иоанна. На состоявшейся встрече Бурундай «сильно гневался» и потребовал: «Если вы мои союзники, разрушьте все укрепления городов своих»160.
      Епископ Иоанн передал Даниилу требование Бурундая. О реакции князя на это известие летописец повествует лаконично: «Даниил испугался, и бежал в Ляшскую землю, и из Ляшской земли побежал в Угорскую»161. Обвинение Даниила в том, что он оказался трусом, перечеркивает все предыдущие старания летописца представить его как мужественного воина, достойного продолжателя дела своего отца Романа Мстиславича.
      Но непонятно, почему летописец утверждает, что причиной бегства Диниила был страх. Ведь, если он и испугался, то это случилось тогда, когда он не решился лично предстать перед Бурундаем, послав вместо себя брата, старшего сына и холмского епископа. Казалось бы, после того как эта встреча состоялась, и Бурундай высказал свои требования, Даниилу лично уже ничего не угрожало. Тем не менее, именно после этого он бежал, причем не в Венгрию к своему свату, а сначала в Польшу, на которую собрался напасть Бурундай. Тогда бегство Даниила вызвано не испугом, а его нежеланием участвовать в уничтожении укреплений городов по требованию Бурундая и намерением предупредить польских князей о предстоящем нападении татар. Последующие события показали, что мудрая политика Романовичей, согласно которой Даниил бежит от татар, а Василько с ними сотрудничает, оказалась эффективной.
      Василько Романович и Лев Данилович с необычайным рвением исполняли волю Бурундая, уничтожая городские укрепления (1259 г.). Хитростью Василько удалось спасти только укрепления княжеской резиденции Холма. А Бурундай двинулся на Польшу, где уничтожил Сандомир вместе со всеми жителями. Князья Василько и Лев не только приняли участие в этом походе, но и стали, по словам Карамзина, «невольным орудием в злодействах» татар на польской земле162.
      Однако после сандомирской резни поляки не предприняли ответного нападение на владения Романовичей. Этого не произошло именно благодаря «бегству» Даниила в Польшу. Видимо, Даниилу, обладавшему даром расположить к себе, удалось убедить польских князей в том, что Василько и Роман вынуждены участвовать в татарском походе, чтобы спасти свои жизни и не допустить нового разорения Ордой Галицко-Волынской Руси. В результате, когда Бурундай ушел в степь, русские и польские князья собрались в Тернаве (1262 г.). В этом съезде участвовал Даниил с сыновьями Львом и Шварном и Василько с сыном Владимиром. Князья заключили договор, содержание которого летописец не раскрывает.
      Это предпоследнее упоминание о Данииле в Галицко-Волынской летописи. Следующая запись сообщает о его смерти в результате «тяжелой болезни» и о том, что Даниил был похоронен в Холме (1264 г.). «Этот король Даниил был князь добродетельный, храбрый и мудрый, создал много городов, построил церкви и украсил их различными украшениями. И еще он прославился братолюбием с братом своим Васильком. Этот Даниил был вторым после Соломона»163. Это все, что мог сказать летописец в качестве эпитафии на смерть Даниила Романовича. Ни слова про то, на что Даниил потратил практически всю свою жизнь, — борьбу за Галич. Это ли не иллюстрация к изречению Соломона, с которым летописец сравнивает Даниила, о том, что все суета сует?
      Примечания
      1. «Начнем рассказывать о бесчисленных ратях, и о великих деяниях, и о частых войнах, и о многих крамолах, и о частых восстаниях, и о многих мятежах; смолоду не было покоя Даниилу и Васильку». Ипатьевская летопись. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. СПб. 1908, с. 750.
      2. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей в 2-х книгах. Кн. 1. М. 1995, с. 125.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Кн. II. М. 1988, с. 125.
      4. ПСРЛ, т. 2, с. 717, 719.
      5. ТАТИЩЕВ В.Н. Собрание сочинений в 8-ми томах. История Российская. Т. IV. М. 1994, с. 332.
      6. ФЕННЕЛ ДЖ. Кризис средневековой Руси 1200—1304. М. 1989, с. 61.
      7. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 332.
      8. ПСРЛ,т. 2, с. 717.
      9. Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. 1. М. 1997, л. 143об.
      10. Там же, л. 144.
      11. «Романовичи видя мятеж великий испугались и, не дождавшись короля, бежали из Галича в свою вотчину Владимир». ПСРЛ, т. 1, л. 144.
      12. Там же, л. 144—144об.
      13. «Может быть, сама вдовствующая супруга Романова убедила Короля Венгерского согласиться на сие избрание, в надежде, что отец Ярославов сильный Всеволод Георгиевич, вообще уважаемый, обуздает там народ мятежный и со временем возвратит Даниилу достояние его родителя. Но Черниговские Князья имели в Галиче доброхотов, в особенности Владислава, знатного Вельможу, бывшего изгнанником в Романово время. Он вместе с другими единомышленниками представлял согражданам, что Ярослав слишком молод, а Великий Князь слишком удален от их земли; что им нужен защитник ближайший; что Ольговичи без сомнения не оставят Галицкой области в покое, и что лучше добровольно поддаться одному из них». КАРАМЗИН Н.М. История государства Российского. Т. 3. СПб. 1818, с. 116-117.
      14. ПСРЛ, т. 2, с. 718.
      15. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 118.
      16. ПСРЛ, т. 2, с. 718.
      17. Там же, с. 719.
      18. «Когда Даниил был в Угорской земле, король Андрей (Андраш II. — А.Н.), бояре угорские и вся земля хотели отдать королевскую дочь за князя Даниила — они оба были еще детьми, — потому что у короля не было сына». ПСРЛ, т. 2, с. 723.
      19. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 127.
      20. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 103.
      21. ПСРЛ, т. 2, с. 723-724.
      22. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. IV, с. 342.
      23. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 106.
      24. «Князья Роман, Святослав и Ростислав были захвачены, и угры хотели отвести их к королю, а галичане из мести просили, чтобы их повесили. Они подкупили угров большими подарками, и были преданы на повешенье князья Игоревичи». ПСРЛ, т. 2, с. 717.
      25. СТРЫЙКОВСКИЙ М. Хроника польская, литовская, жмудская и всей Руси. Т. I. Кн. 6. URL: vostlit.info/Texts/rus7/Stryikovski_2/text6.htm.
      26. ПСРЛ, т. 2, с. 727.
      27. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. «Хронольогія подій Галицько-волинської літописи». Записки Наукового товариства імені Шевченка. Т. 41. Львів. 1901. litopys.org.ua/hrs/hrs06.htm
      28. ПСРЛ, т. 2, с. 727.
      29. Там же, с. 729.
      30. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 107.
      31. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 165.
      32. ПСРЛ, т. 2, с. 729.
      33. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 166.
      34. ПСРЛ, т. 2, с. 730.
      35. Там же, с. 731.
      36. «Король послал захватить Владислава в Галиче и заточил его; и тот в заточенье умер: он причинил большое зло всему своему роду и детям своим ради княжения». ПСРЛ, т. 2, с. 731.
      37. Там же.
      38. Новгородская летопись сообщает о добровольном отказе Мстислава Удалого от княжеского престола и его отъезде в Киев под 1215 годом. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. ПСРЛ. Т. 3. М. 2000, л. 80.
      39. ПСРЛ, т. 2, с. 732.
      40. «Коломан, примерно одновременно со входом в Галич, велел католическим епископам, которых привел с собой из Паннонии, помазать и короновать себя, величая и титулуя королем Галации, а супругу свою Саломею — королевой, ибо так научил его отец, венгерский король. Когда Коломан совершил такое, не посоветовавшись с русскими, это оттолкнуло их сердца, и без того непостоянные, наполнив их ненавистью и смущением, ибо они подозревали, что эта коронация приведет к погибели и их обряда, и их народа. Все сговариваются против Коломана, и когда войско Коломана, которое сопровождало его в Галич, вернулось в Венгрию и Коломан чувствовал себя в безопасности, князь Руси Мстислав Мстиславич при поддержке русских и половцев подошел к Галичу». СТРЫЙКОВСКИЙ М. Ук. соч., т. I, кн. 6.
      41. ПСРЛ, т. 2, с. 732.
      42. Там же, с. 732.
      43. Лестьку (Лешеку) показалось, что Даниил захватил Берестье по совету Мстислава, и послал Лестько сказать королю: «Не хочу я части в Галиче, отдай его зятю моему». ПСРЛ, т. 2, с. 733.
      44. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      45. ПСРЛ, т. 2, с. 734.
      46. Там же, с. 735.
      47. Там же.
      48. «Но ляхи не переставали вредить — и Даниил навел на них литву; те повоевали ляхов и многих среди них перебили». ПСРЛ, т. 2, с. 736.
      49. Там же.
      50. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 180.
      51. НПЛ, л. 92; Ипатьевская летопись, с. 737.
      52. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 183.
      53. Там же, с. 184.
      54. «И в ту ночь в субботу Даниил и Васильке разорили окрестности Белза и Червена, и вся страна была разорена, боярин боярина грабил, смерд смерда, горожанин горожанина, так что не осталось ни одной деревни не разграбленной. Так говорится в Писании: «Не оставлю камня на камне». Эту ночь белжане называют злой ночью, ибо эта ночь сыграла с ними злую игру — они были разорены до рассвета». ПСРЛ, т. 2, с. 739.
      55. «Мстислав же сказал: “Пожалей брата Александра”, и Даниил воротился во Владимир, уйдя от Белза». ПСРЛ, т. 2, с. 739.
      56. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 186.
      57. ПСРЛ, т. 2, с. 740.
      58. Грушевский полагает, что Холм был основан позднее — около 1237 года. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      59. ПСРЛ, т. 2, с. 740-741.
      60. Там же, с. 744.
      61. ФЕННЕЛ ДЖ. Ук. соч., с. 102.
      62. ПСРЛ, т. 2, с. 742.
      63. «Это простые люди, хуже половцев». Там же, с. 742.
      64. Там же, с. 744. Здесь летописец противоречит своему же утверждению о том, что, когда погиб отец Романа Мстиславича (1205 г.), его сыну было четыре года. ПСРЛ, т. 2, с. 717. Следовательно, к 1223 г. Даниилу было не восемнадцать, а двадцать два года. Возможно, в данном случае летописец специально приуменьшает возраст князя, чтобы оправдать его безрассудное поведение в битве на Калке.
      65. ПСРЛ, т. 2, с. 744.
      66. «Даниил крепко боролся, избивая татар. Увидел это Мстислав Немой и, подумав, что Даниил ранен, сам бросился на них, ибо был он муж сильный...» Там же, с. 744.
      67. Там же, с. 745.
      68. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 252-253.
      69. ПСРЛ, т. 2, с. 746.
      70. Там же.
      71. Там же.
      72. Там же, с. 750.
      73. ДУРАСОВ В. «Родословная книга всероссийского дворянства». СПб. 1906, с. 42, 48.
      74. ПСРЛ, т. 2, с. 751.
      75. Там же.
      76. Там же, с. 752.
      77. Там же.
      78. Там же, с. 753.
      79. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 108.
      80. JASIŃSKI К. Rodowód Piastów maiopołskich i kujawskich. Poznań-Wrocław. 2001, p. 26-27.
      81. ПСРЛ, т. 2, c. 758.
      82. Там же, с. 755, 757.
      83. Там же, с. 757.
      84. Там же.
      85. Там же, с. 758. Сообщение галицко-волынского летописца о захвате Галица Даниилом следует за сообщением о том, что Василько Романович «поехал на свадьбу своего шурина в Суздаль, к великому князю Юрию», а Лаврентьевская летопись это событие относит к 1230 году. ПСРЛ, т. 1, л. 157.
      86. Там же, т. 2, с. 760.
      87. «Андрей пришел к отцу своему и брату, а Судислав непрестанно говорил: “Идите на Галич и захватите землю Русскую. Если не пойдете, они станут сильнее нас”». ПСРЛ, т. 2, с. 760.
      88. Там же.
      89. Там же, с. 761.
      90. Там же, с. 762.
      91. Там же, с. 762—763.
      92. Там же, с. 763.
      93. Там же.
      94. КАРАМЗИН. Н.М. Ук. соч., с. 270.
      95. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.; С.М. Соловьёв относит эти события к 1231 году. Ук. соч., с. 128—129.
      96. ПСРЛ, т. 2, с. 766.
      97. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      98. ПСРЛ, т. 2, с. 767.
      99. Там же, с. 768.
      100. Даниил утром собрался, но не знал о брате, где он и с кем. Там же, с. 769.
      101. «Даниил же приблизился к ним, чтобы вызвать на бой, и не увидел у них воинов, а только отроков, держащих коней. Те же, узнав его, пытались мечами убить его коня. Милостивый Бог вынес его из вражьих рядов без ран, только концом острия меча на бедре его коня срезана была шерсть». ПСРЛ, т. 2, с. 769.
      102. «... но дружина Даниилова не отвечала храбрости князя своего и в конце дела обратилась в бегство...» СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 129.
      103. «Потом прислал Александр к братьям Даниилу и Васильку с речью: “Нехорошо мне быть без вас”. Они же приняли его с любовью». ПСРЛ, т. 2, с. 770.
      104. Там же, с. 770.
      105. «Глеб Зеремеевич перешел на его сторону, после чего Даниил и Василько немедленно отправились к Галичу, где были встречены большею частию бояр: ясно, что переход Глеба произошел с согласия целой стороны боярской; Даниил занял всю волость, роздал города боярам и воеводам (как видно, с этим условием они и призвали его, не надеясь получить того же от венгров. — А.Н.) и осадил королевича с Дианишем и Судиславом в Галиче». СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 129.
      106. ПСРЛ, т. 2, с. 771-772.
      107. «Неизвестно, что сделал Данило с этим человеком, так бесчестно поступавшим с ним много раз, но с тех пор имя его не упоминается в летописях». КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 111.
      108. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 372.
      109. «Бой был у Чернигова лют, даже таран против него поставили, метали камни на полтора перестрела, а камень был таков, что поднять его под силу было четырем мужам сильным». ПСРЛ, т. 2, с. 772.
      110. «Не подобает ли воину, устремившемуся на битву,— или завоевать победу, или погибнуть в бою? Я удерживал вас. Теперь же вижу, что трусливую душу имеете. Не говорил ли я вам, что не следует усталым воинам идти против свежих? А теперь что смущаетесь? Выходите против них!» Там же, с. 773.
      111. Там же, с. 773; т. 3, л. 119об.
      112. «Даниил прибежал в Галич, Василько был в Галиче с полком и встретил своего брата. Борис Межибожский, по совету Доброслава и Збыслава, послал к Даниилу сказать: “Изяслав и половцы идут к Владимиру”. Это был обман. Даниил велел сказать брату. “Стереги Владимир”. Когда галицкие бояре увидели, что Василько с полком ушел, подняли мятеж. Судислав Ильич сказал: “Князь, слова галичан лживы, не погуби себя, уходи отсюда!” Даниил, узнав про их мятеж, ушел в Угорскую землю». ПСРЛ, т. 2, с. 774.
      113. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 272-273.
      114. «Когда наступила зима, Василько пришел к Галичу, взяв ляхов. Даниил тогда пришел к своему брату из Угорской земли. Повоевали они, не доходя до Галича, и вернулись к себе». ПСРЛ, т. 2, с. 774.
      115. «Данииловы бояре, выйдя из Каменца, соединились с торками и догнали галичан. И побеждены были коварные галичане. И все князья болоховские были схвачены, и привезли их во Владимир к князю Даниилу». Там же, с. 775.
      116. Там же, с. 777.
      117. Там же, с. 782—783.
      118. Там же, с. 783.
      119. Там же, с. 786.
      120. «Батый же, взяв Киев, узнал, что Даниил в Угорской земле, пошел сам на Владимир и подошел к городу Колодяжну». ПСРЛ, т. 2, с. 786.
      121. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч. Т. 4. СПб. 1819, с. 11,20.
      122. «Дмитр, киевский тысяцкий Даниила, сказал Батыю: “Не медли так долго на этой земле, пора тебе идти на угров. Если замедлишь, земля та укрепится! Соберутся против тебя и не пустят тебя в свою землю”. Он так сказал потому, что видел, как гибнет Русская земля от нечестивого. Батый послушал совета Дмитра и пошел на угров». ПСРЛ, т. 2, с. 786.
      123. Там же, с. 787.
      124. «Даниил сказал так: “Нехорошо нам оставаться здесь, близко от воюющих против нас иноплеменников”. Он пошел в землю Мазовецкую к Болеславу, сыну Кондрата. И дал ему князь Болеслав город Вышегород. И оставался он там до тех пор, пока не пришла весть, что ушли из Русской земли безбожные». Там же, с. 787-788.
      125. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      126. ПСРЛ, т. 2, с. 789.
      127. Там же, с. 789—790.
      128. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 112.
      129. ПСРЛ, т. 2, с. 793.
      130. Там же, с. 793.
      131. «Когда Даниил был в Холме, прибежал к нему половчанин по имени Актай, говоря: “Батый вернулся из Угорской земли и послал двух богатырей искать тебя — Манымана и Балая”. Даниил запер Холм и поехал к брату своему Васильку, взяв с собой митрополита Кирилла. Татары разорили все до Валдавы и по озерам много зла учинили». Там же, с. 794.
      132. Там же, с. 794.
      133. Там же, с. 795—797.
      134. «И нещадно избивали их, и гнали их много поприщ, и было убито сорок князей, и многие другие были убиты, и не устояли ятвяги. И послал Василько весть об этом брату своему в Галич. И была большая радость в Галиче в тот день». Там же, с. 799.
      135. «Тогда же и Филя (венгерский полководец Филней. — А.Н.) Гордый был взят в плен дворским Андреем, и был приведен к Даниилу, и был убит Даниилом. Жирослав же привел Владислава, злого мятежника земли. В тот же день и он был убит, и многие другие были убиты в гневе». ПСРЛ, т. 2, с. 804.
      136. «Ярославская победа окончательно утверждала Даниила на столе галицком: с этих пор никто из русских князей уже не беспокоил его более своим соперничеством; венгры также оставили свои притязания; должны были успокоиться и внутренние враги народа, бояре, не имея более возможности крамолить, не находя соперников сыну Романову». СОЛОВЬЁВ. С.М. Ук. соч., с. 168.
      137. «Возникает вопрос, что побудило смоленских, черниговских и галицких князей к такому неистовому и, по всей видимости, бессмысленному соперничеству. Жадность? Стремление превзойти своих предшественников и достичь власти над всем югом Руси? Или же это было просто тщеславное желание занять престол в городе, все еше считавшемся матерью городов русских? Какова бы ни была причина, результаты налицо: к 1239—1240 годам, времени последнего нападения татар на Русь, даже уже к 1237 году Ольговичи и Ростиславичи истощили свои военные ресурсы. Даже Даниилу, оказавшемуся самым сильным и правившему в эти годы Галицкой землей и Киевским княжеством, необходимо было время, чтобы восполнить потери в людях и имуществе». ФАННЕЛ ДЖ. Ук. соч., с. 114.
      138. «Между тем Государи соседственные, устрашенные его дружественною связию с Ордою, начали оказывать к нему гораздо более уважения... Боясь, чтобы Моголы, как покровители Даниила, вторично не явились за горами Карпатскими, Бела предложил ему тесный союз и выдал меньшую дочь, именем Констанцию, за его сына, Льва». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 39.
      139. Галицко-Волынская летопись относит это событие к 1250 году. ПСРЛ, т. 2, с. 805; Ярославское сражение — к 1249 г.; отражение набега ятвигов — к 1248 г.; двух набегов литвы — к 1246—1247 гг.; поход Романовичей на Люблин — к 1245 году.
      140. ПСРЛ, т. 2, с. 806.
      141. Там же, с. 807.
      142. «Подчинение хану, хотя, с одной стороны, унижало князей, но зато, с другой, укрепляло их власть. Хан отдавал Данилу, как и другим князьям, земли его в вотчину. Прежде Данило, как и прочие князья, называл свои земли отчинами, но это слово имело другое значение, чем впоследствии слово вотчина. Прежде оно означало не более, как нравственное право князя править и княжить там, где княжили его прародители. Но это право зависело еще от разных условий: от воли бояр и народа, от удачи соперников, в которых не было недостатка, от иноплеменного соседства и от всяких случайностей. Князья должны были постоянно беречь и охранять себя собственными средствами. Теперь князь, поклонившись хану, предавал ему свое княжение в собственность, как завоевателю, и получал его обратно как наследственное владение; теперь он имел право на покровительство и защиту со стороны того, кто дал ему владение. Никто не мог отнять у него княжения, кроме того, от кого он получил его. Вечевое право, выражаемое волею ли бояр, волею ли всего народа, необходимо должно было смолкнуть, потому что князь мог всегда припугнуть непокорных татарами. Соседний князь не отваживался уже так смело, как прежде, выгонять другого князя, потому что последний мог искать защиты в сильной Орде. Князья становились государями». КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 217.
      143. ПСРЛ, т. 2, с. 813.
      144. Там же, с. 814.
      145. «Сейчас время идти христианам на язычников, потому что у них война между собой». Там же, с. 815.
      146. «А Даниил-князь хотел идти воевать и ради короля, и ради славы — ведь не было прежде в Русской земле никого, кто бы завоевывал Чешскую землю: ни Святослав Храбрый, ни Владимир Святой». Там же, с. 821.
      147. «Ветер сильно дул на город, а город был построен из елового леса, вал же был низким. Воины ездили взад-вперед, искали дров и соломы, чтобы забросить в город, и ничего не нашли. Все пожег Владислав в окрестности и поблизости, и поэтому не смогли поджечь город». Там же, с. 825.
      148. Прислал папа почетных послов, принесших венец, скипетр и корону, которыми выражается королевское достоинство, с речью: «Сын, прими от нас королевский венец». Он еще до этого присылал к нему епископа береньского и Каменецкого, говоря: «Прими венец королевский». Но в то время Даниил их не принял, сказав: «Татарское войско не перестает жить с нами во вражде, как же могу я принять от тебя венец, не имея от тебя помощи?» Опизо пришел и принес венец, обещая: «Будет тебе помощь от папы». Он, однако, не желал, и убедили его мать его, Болеслав, Семовит, ляшские бояре, чтобы он принял венец, говоря ему: «А мы будет тебе в помощь против поганых». Там же, с. 826—827.
      149. «Иннокентий предавал проклятью тех, кто хулил православную греческую веру, и хотел собрать собор об истинной вере, о воссоединении церквей». Там же, с. 827.
      150. «Даниил и Василько, брат его, устроили нам большой пир и продержали нас против нашей воли дней с восемь. Тем временем, они совещались между собою, с епископами и другими достойными уважения людьми о том, о чем мы гопорили с ними, когда ехали к Татарам, и единодушно ответили нам, говоря, что желают иметь Господина Папу своим преимущественным господином и отцом, а святую Римскую Церковь владычицей, и учительницей, причем подтвердили все то, о чем раньше сообщали по этому поводу чрез своего аббата, и послали также с нами касательно этого к Господину Папе свою грамоту и послов». ПЛАНО КАРПИНИ. История Монголов. СПб. 1911, с. 61.
      151. ГРУШЕВСЬКИЙ М.С. Ук. соч.
      152. ПСРЛ, т. 2, с. 827.
      153. Там же, с. 831.
      154. «И жгли дома их, и разоряли села их»; «А что не смогли съесть сами и кони их — все сожгли». Там же, с. 834.
      155. Там же, с. 835.
      156. Там же, с. 838.
      157. Там же, с. 840.
      158. Там же, с. 840—842.
      159. Там же, с. 846.
      160. Там же, с. 849.
      161. Там же, с. 850.
      162. «Так, сии Князья (Василько и Лев. — А.Н.) уговорили Сендомирского начальника сдаться, обещая ему и гражданам безопасность; но с горестию должны были видеть, что Моголы, в противность условию, резали и топили народ в Висле». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 85.
      163. ПСРЛ, т. 2, с. 862.