Мордвинцева В. И. Сарматы, Сарматия и Северное Причерноморье

   (0 отзывов)

Saygo

На карте мира, составленной Марком Випсанием Агриппой в I в. до н. э., терри­тория, известная ранее под названием Скифия, обозначена как Сарматия. Поскольку два народа выглядели практически одинаково в глазах представителей античной ци­вилизации, встает вопрос о причинах смены одного этнического топонима другим. Название «Сарматия» возникло в рамках инокультурной нарративной традиции, поэтому внешним наблюдателем в качестве эпонима для этого региона могла быть выбрана наиболее активная часть варварского населения этого региона, с которой контактировали, вели переговоры, заключали союзы представители греко-римской цивилизации. Скорее всего, этнонимом «сарматы» была обозначена некая элитарная группа, являющаяся субъектом международной политики. Этот вывод косвенно под­тверждается письменными и эпиграфическими свидетельствами.

 

Сарматы, Сарматия и Северное Причерноморье - неразрывно связанные между собой дефиниции. Северное Причерноморье - понятие, под ко­торым историки античности и археологи обычно понимают побережье Черного и Азовского морей, от устья Дуная на западе до Геленджикской бухты на востоке с основанными здесь греческими колониями1. К прибрежной полосе с очагами античной цивилизации примыкали земли, заселенные варварами, ограни­ченные с севера, согласно античным представлениям, легендарными Рифейскими (или Рипейскими) горами и Ледовитым океаном2. О глубине проникновения греков на варварскую территорию можно судить по данным географических руководств, упоминающих названия рек, поселений и урочищ, которые греки узнавали в ходе торговых и/или политических контактов с местным населением.

 

agrippa_map.gif
Реконструкция карты Марка Випсания Агриппы
1280px-1578_Europae_Octava_Tabula_Mercator.jpg
Европейская Сарматия. «Восьмая карта Европы». Составлено по «Географии» Птолемея. Отпечатано: Страсбург (1513 г.)
Map_of_Colchis%2C_Iberia%2C_Albania%2C_and_the_neighbouring_countries_ca_1770.jpg
Вторая карта Азии заключает Сарматию, находящуюся в Азии. Отпечатано: Лондон (1770 г.)
1024px-Ancient_Greek_Colonies_of_N_Black_Sea_rus.svg.png

 

Выделение учеными этой части Понта Евксинского в особый субрегион грече­ской цивилизации не случайно. Северо-восточная периферия Средиземноморско-­Черноморского бассейна, «Нашего моря», как называли его древние географы3, с его развитым морским сообщением является одновременно западной оконечностью степного пояса Евразии, по которому проходили сухопутные маршруты. Здесь греки - земледельцы, мореплаватели, торговцы - познакомились с совер­шенно иным типом культуры - жителями степи, подвижными скотоводами, воинами-всадниками. Культурное своеобразие данного региона выразилось в том, что он стал ареной столкновения культур с разными типами ментальности, которые в ходе контактов и взаимоадаптации фактически соединились в симбиозе4.

 

Все побережье Понта представлялось человеку античной культуры как одно целое, как далекая периферия ойкумены5, население которой называли в общем «Pontici», т. е. «понтийцы»6. Каждый причерноморский город обладал своей специ­фикой, и вряд ли северопричерноморские колонии представляли собой в сознании греков некую обособленную территорию внутри понтийского региона. Специфику северопричерноморской территории определяют, таким образом, скорее не грече­ские поселения, а их варварское окружение, которое в разное время в греко-рим­ской нарративной традиции называли скифами или сарматами, а населенную ими территорию - Скифией или Сарматией.

 

Ионийские авторы дали этой части древней ойкумены имя Скифия. Ее запад­ные пределы Геродот ограничивал устьем Истра, южные - горами Крыма, восточ­ные - озером Меотида и Танаисом, северные - территорией, занимаемой племе­нами агафирсов, невров, андрофагов и меланхленов7. Но в более поздней римской традиции практически тот же регион определен как Сарматия. На карте Агриппы конца I в. до н. э., известной через Плиния Старшего, Сарматия и Скифия Таврика занимали земли между Днепром и Волгой, а также Северный Кавказ8. Помпоний Мела (середина I в. н. э.) описывал Сарматию как большую страну, расположенную восточнее Германии, между Вислой и Истром9, земли же к западу от Танаиса он заселял разными племенами, первыми из которых названы скифы10. Клавдий Пто­лемей (II в. н.э.) разделил Сарматию на Европейскую и Азиатскую части. Он опре­делил границы Европейской Сарматии Сарматскими горами (Карпаты), Германией и рекой Висла на западе, Боспором Киммерийским, Меотийским озером и рекой Танаис на востоке, Понтийским морем на юге, Венедским заливом Сарматского океана и неизвестной землей на севере11. Азиатскую Сарматию он разместил меж­ду Европейской Сарматией на западе и Скифией с частью Каспийского моря - на востоке, государствами Кавказа - на юге и неизвестной землей - на севере (Ptol. III. 8. 32.). Неустойчивость в определении западной и восточной границ Сарматии в греко-римской нарративной традиции, возможно, отражает динамику этнополитической ситуации, фиксируемой в различные периоды истории.

 

Топоним «Сарматия» является этнохоронимом, т. е. обозначает обширную исто­рическую область, примыкающую к северному побережью Черного и Азовского морей (объект номинации), названную по одному из обитавших в ее пределах народов (признак номинации) в силу существующего к нему интереса (мотив номинации). Известно, что подобные наименования формируются в течение дли­тельного времени в условиях относительной политической стабильности, после чего закрепляются в письменной традиции12. Важно отметить, что название «Сар­матия» появилось как экзохороним, т. е. было генерировано в иноэтничной, внеш­ней по отношению к ее обитателям среде, где существовала развитая литературная традиция и были разработаны первые графические карты мира. После того как этот хороним был отображен на римских картах, которые использовались, прежде всего, в политико-пропагандистских и дидактических целях13, в сознании челове­ка греко-римской культуры он стал прочно ассоциироваться с конкретной терри­торией. Созданные в Римской империи карты, в отличие от словесных описаний маршрутов в периплах и периэгесах, видимо, стали структурировать сознание ее жителей и фактически формировать реальность14. Как и в случае с колониальной политикой Нового времени, древние карты выполняли также задачу разграниче­ния мест обитания народов, указывая их территориальные пределы там, где они находились согласно политической ситуации15.

 

Обозначение Восточной Европы как «Сарматии» восходит к карте мира, со­ставленной по «Хорографии» римского политического деятеля Марка Випсания Агриппы в конце I в. до н. э.16 У авторов I в. н.э. этот этнотопоним упоминается как уже вполне устоявшийся термин, хотя название «Скифия» для обозначения того же региона никогда полностью не выходит из употребления. Видимо, к I веку до н. э., т. е. перед тем, как топоним «Сарматия» был зафиксирован на графической карте мира, он уже получил признание в устной традиции, поскольку в древности введение новых фактов в научную литературу воспринималось современниками с подозрением, предпочтение отдавалось сведениям, освященным временем и авторитетом великих имен17.

 

Естественным образом встает вопрос о причинах смены одного этнохоронима (Скифия) другим (Сарматия). Одним из возможных объяснений этого может быть усиление в данном регионе уже существующей или появление новой группы на­селения, название которой стало эпонимным для всей территории, занимаемой варварскими народами к северу от черноморского побережья.

 

Поскольку название «Сарматия» возникло в рамках инокультурной нарратив­ной традиции, то внешним наблюдателем в качестве эпонима могла быть выбрана наиболее активная часть варварского населения этого региона, с которой кон­тактировали, вели переговоры, заключали союзы представители греко-римской цивилизации. Скорее всего, этнонимом «сарматы» была обозначена некая эли­тарная группа, являющаяся субъектом международной политики, объединенная сознанием собственной общности и, видимо, в стремлении мобилизовать вокруг себя большее число сторонников, генерирующая групповые черты и символы18. Интересно, что М. И. Ростовцев, выделяя «сарматские» памятники Приуралья, под сарматами имел в виду «господствующий класс населения»19, хотя это его мнение выражено кратко, без развернутого обоснования.

 

Этот вывод косвенно подтверждается письменными и эпиграфическими сви­детельствами, которые относятся к эпохе, предшествующей появлению топонима «Сарматия» (IV-II вв. до н. э.). К сожалению, источники этого времени малочисленны20.

 

В сочинении Полибия (Hist. XXV. 2.12-13) упоминается факт участия одного «из владык Европы сармата Гатала», а также представителей Херсонеса, в заклю­чении договора 180/179 г. до н. э. между малоазийскими правителями. Видимо, в данном случае европейские сарматы в лице их лидера выступили одним из гаран­тов мирного соглашения. По мнению С. Р. Тохтасьева, это упоминание могло озна­чать политический контроль сарматов над европейскими территориями, в то время как само место их локализации могло оставаться в районе Танаиса и Меотиды21. М. И. Ростовцев относил к тому же времени события легенды о сарматской царице Амаге, переданной Полиэном, который, видимо, опирался на некий херсонесский источник22. По легенде царица защищает Херсонес, находящийся под протектора­том сарматов, от напавших на него скифов.

 

Ольвийский декрет в честь Протогена (IOSPE I2, 32), датирующийся 20-10 го­дами III в. до н. э.23, подробно описывает угрожающее положение Ольвии. В источ­нике прямо не называются сарматы, хотя упомянутые в декрете этнонимы саи и савдараты некоторые ученые относят к сарматским племенам24. В соответствии с текстом декрета регулярную дань с этого города получал царь Сайтафарн, который в случае недовольства ее размером мог выступить против него военным походом.

 

Ю. Г. Виноградов в херсонесском декрете «о несении Диониса» (IOSPE I2, 343) восстанавливает чтение «сарматы» по окончанию -prnav и возможно предваряю­щей их букве р, отпечаток верхней части которой сохранился, по его мнению, на эстампаже25. Упоминанием сарматов может также считаться херсонесский декрет времени Диофанта, в котором говорится о нападении скифов и «са...» на город Калос Лимен (IOSPE I2, 353).

 

Все эти источники в той или иной мере свидетельствуют о наличии института «покровительства» контролирующих степь этнополитических группировок гре­ческим полисам, прежде всего Херсонесу и Ольвии. Эффективными средствами воздействия этих группировок на оседлое население Северного Причерноморья были, с одной стороны, организация военных набегов, с другой - защита от по­добной опасности. Этот вывод в какой-то мере подтверждает собственная тради­ция ираноязычных кочевников, благодаря консервативности условий обитания сохранившаяся в горных районах Северного Кавказа (Нартовский эпос осетин), которая упоминает о грабительских набегах нартов на причерноморские города26. Примеры подобных взаимоотношений оседлого земледельческого и подвижного кочевого населения хорошо известны в мировой истории27.

 

Таким образом, смена названия исторической области «Скифия» хоронимом «Сарматия» свидетельствует, видимо, о смене политических партнеров эллинских городов в конце III - начале II в. до н. э., но не должно с необходимостью означать заселение степи Северного Причерноморья новыми, «сарматскими», племенами в это время28. Более того, эта территория могла быть населена многими этниче­скими группами, как это показывают сведения VII книги «Географии» Страбона, источники которой восходят к этому времени29.

 

Письменные и эпиграфические источники отражают, по-видимому, взгляд на события в Северном Причерноморье со стороны представителей эллинских госу­дарств, расположенных в береговой зоне, с присущим им набором стереотипов, обусловленных уровнем социально-культурного развития их общества. То есть содержащаяся в них информация фрагментарна и однобока. Более полные и объ­ективные сведения могут быть получены путем интерпретации археологических источников. При этом изначально встают, по крайней мере, две проблемы: 1) отли­чить памятники «греков» от памятников «варваров»; 2) отличить памятники «сар­матов» от памятников «других варваров». Однако отождествление конкретных археологических памятников именно с сарматами является только вероятностным, в частности, по причине того, что античные авторы, помимо общегеографического смысла, употребляли этноним «сарматы» в разных значениях (причем обычно в нескольких одновременно), которые можно условно обозначить как:

 

1. Позитивно-этническое: конкретно-этническое (как отдельный народ, напри­мер савроматы) и собирательно-этническое (как группа родственных племен)30.

 

2. Негативно-этническое: не-германцы31.

 

3. Профессионально-нарицательное: кочевники-всадники, всадники-воины (не обязательно кочевники)32.

 

Но при попытках оценить с этих же позиций археологический материал возни­кают труднопреодолимые проблемы методического характера.

 

Общность любой группы людей, вне зависимости от того, осознают они ее или нет, может найти свое отражение в материальной культуре в виде ее общих элементов. Однако материальная культура обществ прошлого представлена в ар­хеологических остатках фрагментарно, как в силу частичной их утраты, так и эво­люции культуры. Поэтому соотнесение материальных остатков культур прошлого с определенным типом человеческих сообществ вызывает сложности. В меньшей степени это касается хозяйственно-культурных типов, которые тесно связаны с ландшафтом и другими естественными условиями проживания человеческих кол­лективов (климат, наличие полезных ископаемых и др.). В большей степени про­блематична этническая атрибуция конкретных археологических реалий, посколь­ку этнос - это лишь одна из возможных форм самоидентификации групп людей, и суть этнических различий находится в ментальной сфере.

 

В связи с этим, если понимать под сарматами конкретное этническое объеди­нение, то приходится признать, что шансов выделить его средствами археологии среди других одновременных этнических групп населения Северного Причерно­морья немного. Кроме того, отсутствуют подробные этнографические описания «сарматского этноса», прежде всего детали, которые позволили бы сопоставить конкретные материальные остатки именно с сарматами, а не с какими-то другими народами той же языковой или хозяйственно-территориальной общности.

 

Несмотря на ограниченные возможности археологического материала для созда­ния этнических реконструкций при отсутствии подробных исторических данных, именно этническая модель была изначально применена и используется в настоя­щее время при идентификации археологических памятников сарматов33. На осно­ве стереотипов, сформировавшихся при обобщении нарративной традиции, были выработаны представления о территории обитания сарматских племен, основных этапах их этнополитической истории, и даже конкретных признаках материаль­ной культуры34. Определились также основные направления исследования: поиск материальных следов завоевания Скифии сарматами; выявление отдельных волн миграций с востока и сопоставление каждой из них с новым сарматским этносом, что отразилось в хронологии и периодизации «сарматской археологической куль­туры»; выделение признаков «сарматизации» в материальной культуре других вар­варских народов Северного Причерноморья, а также населения греческих городов. Главным недостатком этнической модели является то, что в инновациях, появляю­щихся в материальной культуре различных областей Северного Причерноморья в течение сарматской эпохи, непременно видят свидетельство физического при­сутствия/перемещения представителей конкретного этноса, отказывая тем самым в возможности влияния других факторов (социального, политического, экономи­ческого, религиозного) на культурные изменения. Это ведет к тенденциозности и запрограмированности выводов. В итоге археологические источники выступают лишь как иллюстративный материал и не используются как полноценный источ­ник объективной информации.

 

Хозяйственно-культурная модель представляется более перспективной для интерпретации изменений, фиксируемых в Северном Причерноморье в сармат­скую эпоху. В понимании большинства археологов сарматы - в первую очередь кочевники35. Трудами этнографов установлено, что кочевнический культурно­хозяйственный тип мало изменялся с течением времени, поскольку практически не менялись или менялись незначительно, природные условия, основной состав стада (конь, овца), орудия производства. Условия жизни кочевников таковы, что археологическими следами их жизнедеятельности могут быть остатки временных стоянок (зимников) и погребальные памятники. На подвижный образ жизни долж­ны указывать, следовательно, преобладание курганов и чрезвычайно малое число поселений со слабо выраженным культурным слоем, или же их отсутствие36. Вы­явление памятников кочевников позволило бы определить границы и проследить динамику распространения их культуры.

 

Для решения этой задачи по отношению к Сарматии рассмотрим вкратце архео­логическую ситуацию, которая в сарматскую эпоху, т. е. с III в. до н. э. по середину III в. н. э., сложилась в двух регионах степи Восточной Европы: Нижнем Поволжье («прародина» сарматов, согласно традиционной точке зрения) и Северном При­черноморье (территория, на которую, как полагают, была направлена «сарматская экспансия»).

 

Степи Нижнего Поволжья - регион, который считается большинством исследо­вателей родиной сарматов, эталоном при сравнении с материалами других терри­торий. Широкомасштабные раскопки многочисленных экспедиций ИА и ЛОИА АН СССР / РАН, а также местных научных организаций - Волгоградского государственного педагогического института и Волгоградского государственного уни­верситета, проведенные в 1950-1990-е годы, дали обширный материал, который в большой своей части опубликован, в том числе в монографиях37. Основными археологическими памятниками на этой территории в IV в. до н. э. - IV в. н. э. яв­ляются погребения в курганах. Здесь обнаружено также несколько находок вещей в курганных насыпях без человеческих остатков II-I вв. до н. э. (так называемые «ритуальные клады»). Материал представлен практически одной категорией па­мятников, что делает возможным их более или менее корректное сопоставление между собой. Соответственно, по изменениям в погребальном обряде в «развитии культуры» выделяется три этапа: раннесарматский, или «прохоровский» (IV-III - I в. до н. э.; с выделением особого «развитого» этапа середины - второй половины II в. до н. э. - I в. до н. э.); среднесарматский (I в. - середина II в.); позднесарматс­кий (вторая половина II-IV в.)38.

 

К IV-III вв. до н. э. относится небольшое число погребальных комплексов. Их сложно датировать, поскольку они очень бедны погребальным инвентарем. По­строив шкалу относительной хронологии погребений, В. М. Клепиков выделил группу комплексов III в. до н. э.39 Примерно с середины II в. до н.э. количество курганных некрополей в Нижнем Поволжье значительно возрастает. Большинство их непрерывно использовалось до III в. н. э., что говорит об относительной ста­бильности здешнего населения. Формы погребальных сооружений разнообразны: узкие прямоугольные могилы, ямы с заплечиками, подбойные могилы и катаком­бы. В одном могильнике и даже в одном кургане могут быть представлены разные формы могил. Погребения, как правило, впущены в курганные насыпи более ран­него времени. Погребенные лежат на спине, вытянуто, головой на юг, хотя ориен­тировка может сильно варьировать, особенно в курганах, где могилы расположены по кругу. Стандартный набор погребальных приношений состоит из ноги барана с ножом и лепного сосуда. Реже в погребениях людей обоего пола находят лепные курильницы, бронзовые зеркала (часто во фрагментах). Мужские захоронения со­провождает оружие (меч, кинжал, стрелы), оселки, пряжки. В женских погребени­ях находят украшения (бусы, височные подвески или серьги), пряслица, туалетные ложечки. При этом отмечены женские погребения с оружием и мужские погребе­ния с бусами и пряслицами. Многочисленные в этот период детские погребения обычно безинвентарны, либо содержат только стандартный набор погребальных приношений.

 

В III - первой половине II в. до н. э. социальная стратификация слабо выражена в погребальном обряде. Мужские погребения различаются по составу и количеству оружия, женские - количеством и разнообразием украшений. Элитные захороне­ния (погребения с особенно пышным погребальным инвентарем) в это время не зафиксированы.

 

Ситуация изменяется в середине - второй половине II в. до н. э. Появляются ком­плексы, которые по составу и качеству инвентаря резко отличаются от большинства захоронений. В женских погребениях элиты обнаружены разнообразные золотые украшения, в том числе браслеты с зооморфными окончаниями, драгоценные чаши и т. д. Наибольшее число импортных статусных вещей указывает на связи с Прикубаньем, некоторые предметы связаны по происхождению с эллинистическим Вос­током (прежде всего с селевкидским Ираном). К этому периоду относится также несколько детских погребений, которые также могут быть интерпретированы как комплексы элиты. В них обнаружены золотые браслеты и золотые височные под­вески. Наличие детских погребений с предметами социального престижа может служить свидетельством наследования социального статуса в обществе40.

 

В мужских захоронениях элиты появляются новые, не известные ранее кате­гории вещей: золототканая и расшитая золотыми бляшками одежда, мечи в укра­шенных золотом ножнах, деревянные чаши с золотыми обкладками, деревянные резные, покрытые золотом пластины (так называемые «ритуальные жезлы»)41, поясные наборы, украшения упряжи. Особенно показательны находки поясных пластин разнообразных форм и выполненных из различных материалов (золота, серебра, бронзы, гагата). Аналогичные артефакты происходят из погребальных комплексов евразийских степей от Урала до Монголии и Китая42. До II в. до н. э. у населения Нижнего Поволжья была, видимо, другая традиция ношения поясов: вместо поясных пластин и пряжек использовались заканчивающиеся ворворками завязки43.

 

Интересное явление, зафиксированное только для района Волго-Донского междуречья и Волжского Левобережья, представляют собой находки в курганах ритуальных захоронений вещей без человеческих остатков: в Жутово, курган 2744, и Качалинской45. В этих «кладах» представлены в основном украшения и детали упряжи, а также фрагментированные драгоценные сосуды.

 

Особое место среди мужских комплексов элиты занимает погребение 1 Косики второй половины I в. до н. э.46 Оно было совершено вне курганного могильника, в естественном холме («бугор Бэра») и содержало большое количество статусных вещей. Часть из них, очевидно, имеет прикубанское происхождение: серебряная ложка с головкой хищника на конце, золотые браслет-наручь, малые бляхи-фалары, футляр для бритвы. К этому комплексу относится также целая серия импорт­ных серебряных сосудов, в том числе эллинистическая полусферическая чаша с позолоченным гравированным орнаментом, таз италийского производства, сосуд с крышкой и ручками в виде кабанов, а также пиксида с гравированным орнамен­том. Чаша, судя по схеме орнамента, происходит, видимо, из эллинистического Ирана47. Гравированные изображения на сосуде с зооморфными ручками и на пиксиде также говорят в пользу их иранского производства48. Там же были изготовле­ны, по-видимому, седельные парные фалары49. Ножны меча с выступами по краям имеют аналогии в памятниках Алтая50. Поясные пряжки традиционно соотносят­ся с предметами из Сибирской коллекции, хотя точное их происхождение трудно установить с определенностью51. Ложковидные подвески встречаются в поясных наборах на широкой территории Евразийской степи: в Западном Прибайкалье52, в Хакасско-Минусинской котловине (тагарско-таштыкский этап II-I вв. до н. э.)53. Самой удивительной находкой в этом погребении являются золотые листья погребального венка54. Венки играли важную роль в погребальной практике греков и римлян55. Их находят в греческих и римских погребениях начиная с классического периода до конца римского времени, в том числе в некрополях греческих горо­дов Северного Причерноморья. На варварской периферии Боспора, в могильниках Нижнего Поволжья, Прикубанья и Северного Кавказа остатки погребальных венков не известны. Захоронение Косики - редкий случай использования этого типично греческого элемента погребального ритуала на обширной варварской тер­ритории от Кубани до Волги.

 

Таким образом, женские и мужские погребальные комплексы элиты этого перио­да показывают различное направление связей. В женских погребениях превалиру­ют предметы социального престижа, указывающие на контакты с Прикубаньем и эллинистическим Ираном. Мужские погребения выявляют связи с культурами Ал­тая и Минусинской котловины, а также с эллинистическим Ираном и Прикубаньем.

 

Период с I по середину II в. н. э. отмечен определенными изменениями в погре­бальном обряде. Археологические памятники этого периода представлены исклю­чительно курганными погребениями. Формы могильных ям остаются прежними, но в это время впускные погребения в курганы более раннего времени постепенно сменяются основными погребениями под небольшими индивидуальными насы­пями. Резко уменьшается число детских погребений. Стандартный набор погре­бальных приношений практически не меняется, но среди посуды преобладают гончарные сосуды, обычно представленные миской и кувшином.

 

В то же время изменяется качественный состав погребального инвентаря ком­плексов элиты. В них преобладают вещи, изготовленные в Северном Причерно­морье, хотя часто и по восточным образцам. В комплексах высшей элиты среди «дальних» импортов, современных погребениям, большую долю составляет те­перь римская бронзовая и серебряная посуда. Специфика погребений элиты дан­ного региона представлена чашами с зооморфными ручками.

 

В период со второй половины II до IV в. н. э. наблюдается определенная стан­дартизация погребального обряда. Погребения совершаются в курганах под ин­дивидуальными насыпями. Среди форм могильных ям преобладают подбойные и узкие прямоугольные могилы. Умерших кладут в могилу головой на север. Мно­гие черепа носят следы искусственной деформации. При этом стандартный состав погребальных приношений не меняется. По-прежнему это глиняная посуда и ко­сти передней ноги овцы с ножом. Вновь увеличивается процент лепной посуды. В это время количество погребений элиты значительно сокращается, среди них нет выдающихся погребений, демонстрирующих дальние социальные связи.

 

Обзор археологических памятников Нижнего Поволжья позволяет сделать следующие выводы. Стандартные погребения в этом регионе в течение всей сар­матской эпохи отличает наличие животной пищи в виде ноги барана и посуды - лепной или гончарной. Для мужских ординарных погребений характерно наличие оружия, для женских - украшений (височные кольца, бусы), пряслиц, зеркал.

 

Сравнение состава погребальных комплексов элиты различных хронологиче­ских периодов показывает изменение вектора социально-политических контактов примерно с середины I в. до н. э. До этого времени элита Нижнего Поволжья была связана, видимо, в основном, с Прикубаньем и культурами евразийской степи. Во второй половине I в. до н.э. в Нижнем Поволжье впервые появляются элитные погребения с особенно богатым и разнообразным инвентарем (Косика), которые особенно хорошо представлены комплексами I в. н. э. (курганные могильники Жутово, Октябрьский, Барановка, Бердия и др.). Наличие в этих погребениях боль­шого количества импортов италийского и провинциально-римского производства, а также гончарной керамики и ювелирных изделий северопричерноморского про­исхождения указывает на переориентацию политической элиты нижневолжского региона на центры античной цивилизации. Находка китайского лакового изделия в одном из погребений могильника Октябрьский, расположенного на месте древней волго-донской переволоки56, свидетельствует также о том, что местные племена выступали посредниками в трансевразийской торговле, объединяющей степь и бассейн Средиземного моря. Появление элитных погребений маркирует ситуацию перегруппировки политической элиты, централизации власти, борьбы за сферы влияния и доступ к благам цивилизации57. Исчезновение со второй половины II в. н. э. погребений с особо пышными погребальными приношениями может означать дезинтеграцию элит, что могло быть вызвано определенной потерей интереса ан­тичных центров к этой территории, нарастанием конфликтов между самими этими центрами и началом упадка Римской империи, сопровождавшегося неспособно­стью контролировать ситуацию на всех ее границах.

 

Теперь обратимся к памятникам собственно Северного Причерноморья, т. е. тер­ритории, которая фигурировала в античной нарративной традиции как Сарматия - степи между Днепром и Доном, примыкающей к северному побережью Черного и Азовского морей. В этом регионе археологические памятники сарматской эпохи представлены поселениями, курганными и грунтовыми погребениями, а также ри­туальными кладами. Разнообразие памятников, видимо, является причиной того, что до сих пор не создана единая непротиворечивая периодизация, учитывающая все их категории. К этой территории обычно применяется периодизация, разрабо­танная на материале памятников волго-уральских кочевников58, что в известной степени искажает реальную картину.

 

ПОСЕЛЕНИЯ

 

В рассматриваемый хронологический период на территории, прилегающей к северному побережью Черного и Азовского морей, В. П. Былкова выделяет две основные группы поселений: так называемые «позднескифские» городища и го­родища сельской округи Ольвии59. Под позднескифской культурой исследователи понимают в основном остатки материальной культуры скифов, которые продвину­лись из степей Нижнего Днепра в Крым в результате предполагаемого сарматского завоевания60. «Позднескифскими» называют также памятники Северного Причер­номорья (Нижнее Поднепровье), которые, судя по их типам (поселения, грунтовые могильники) не могли быть оставлены кочевниками. А поскольку за эталон сар­матской культуры приняты кочевнические памятники Нижнего Поволжья, с точки зрения авторов публикаций нижнеднепровские городища не могли принадлежать сарматам. В конце сарматской эпохи (II - начало III в. н. э.) в западной части регио­на появляются неукрепленные поселения (селища) черняховской культуры61.

 

«Позднескифские» городища располагаются в северной части Нижнего При­днепровья. К моменту их основания уже прекратили свое существование более ранние «скифские» городища. «Скифскими» в данном контексте называются па­мятники археологической культуры, распространенной на территории Северного Причерноморья в VII-IV вв. до н. э.62

 

Поселения ранней «скифской» группы находились на левобережье Днепра, по берегам р. Конки и ее притоков, а на правобережье - по берегам р. Пидпильной и ее притоков. Наиболее известное среди них - Каменское городище63. Они были основаны в начале IV в. до н. э. и просуществовали не позднее, чем до конца пер­вой - начала второй четверти III в. до н. э.64 Прекращение жизни на скифских посе­лениях Днепра произошло довольно резко и практически единовременно, по всей видимости, в результате какой-то катастрофы.

 

Новые поселения были основаны в целом на той же территории, но на новых местах при отсутствии четко выраженного культурного слоя «скифского» времени65. «Позднескифские» городища располагаются преимущественно на правом берегу Днепра, его притоках и протоках, а на левобережье - на берегу р. Конки. Временем возникновения «позднескифских» городищ обычно считают III-II века до н. э.66 До рубежа II-I вв. до н. э., по мнению С. В. Полина, они существовали как открытые селища, которые затем были укреплены оборонительными сооружениями67. В. П. Былкова, напротив, синхронизирует строительство фортификационных сооружений со временем основания новых поселений68. Судя по датировкам культурного слоя, «позднескифские» городища возникают не ранее второй половины II в. до н. э., и существуют до I-II вв. н. э.69

 

Объединяют раннюю («скифскую») и позднюю («позднескифскую») группы нижнеднепровских поселений находки, связанные с добычей и обработкой железа. Отличия же между ними прослеживаются в пространственной структуре, особен­ностях строительства фортификационных сооружений, жилых и хозяйственных построек. «Скифские» поселения расположены большей частью на мысах и окру­жены земляными валами и рвами. При этом большая часть площади внутри форти­фикационных сооружений оставалась незастроенной. Какой-либо системы в пла­нировке жилых и хозяйственных построек не наблюдается70. «Позднескифские» городища обычно ограничены с трех сторон естественными преградами (обрыви­стый берег, глубокие овраги), а с четвертой стороны - глубоким рвом. Вторая линия укреплений включает каменные стены и башни71. В планировке и застройке памят­ников «позднескифской» группы (регулярная планировка кварталов, некоторые типы построек, например «мегарон с антами») обычно видят античное влияние72.

 

Сравнивая ранние и поздние городища на Нижнем Днепре можно сделать вы­вод об отсутствии преемственности оставившего их населения. При этом в обоих случаях одним из основных направлений хозяйственной деятельности было желе­зоделательное производство, основанное на добыче на месте болотной руды73.

 

Городища сельской округи Ольвии расположены в низовьях Днепровского, Бугского и Березанского лиманов, в бассейне Среднего и Нижнего Ингульца74. Здесь В. П. Былкова выделяет: 1) ранние поселения, возникшие практически одновремен­но с основанием греческих колоний на северном побережье Черного моря (конец VI-V в. до н. э.) и просуществовавшие до III в. н. э., и 2) укрепленные поселения, появившиеся в римское время75.

 

Ранние поселения вытянуты вдоль берега. Фортификационные сооружения этого времени представляют собой несколько линий обороны (внешнюю и внут­ренние) в виде валов и рвов; в некоторых случаях они включают каменные стены (цитадели по обеим сторонам городища Глубокая Пристань)76. В последние деся­тилетия IV в. до н.э. на нижнеднепровских поселениях, а на рубеже 330-320 гг. до н. э. на нижнебугских, происходит смена строительных периодов77, но жизнь на них не прерывается.

 

Городища поздней группы с искусственными укреплениями возникают на мы­сах в I в. до н. э.78 Эти поселения располагаются вокруг Ольвии в определенной последовательности, что предполагает наличие четко продуманной системы обороны79. В. П. Былкова не исключает, что основание новых поселений в I в. до н.э. связано с появлением здесь нового населения. При этом сопровождавшиеся мас­совой гибелью жителей пожары и разрушения не прослеживаются ни на одной из групп поселений80. В середине III в. н. э., когда в пожаре гибнут почти все здания Ольвии81, большинство городищ и укреплений Ольвийской округи также гибнет и запустевает82.

 

Поселения Черняховской культуры появляются в западной части региона во II в. н. э., когда прекращают свое существование некоторые из «позднескифских» городищ на Нижнем Днепре, и функционируют до IV-V в. н. э. Они располагаются в поймах рек и на пологих склонах балок83 и представляют собой неукрепленные селища с регулярными рядами жилых построек - наземных домов и землянок.

 

По сравнению с предшествующим скифским периодом, погребальные памятни­ки сарматской эпохи в данном регионе малочисленны. Если сравнить карту памят­ников IV в. до н.э. с картой комплексов III - первой половины I в. до н. э.84, то сокра­щение их числа очевидно. При этом находок, датирующихся собственно III веком до н.э., или ничтожно мало, или их невозможно выделить археологически из-за отсутствия датирующего материала85. Для периода со II в. по первую половину I в. до н. э. какие-либо крупные курганные или грунтовые могильники неизвестны. Закрытые комплексы непоселенческого характера представлены в это время оди­ночными погребениями в курганах и так называемыми ритуальными кладами. Со второй половины I в. до н. э. на территории Нижнего Поднепровья, Поднестровья и Северного Приазовья ритуальные клады исчезают, а наряду с одиночными погре­бениями в курганах и на территории городищ появляются курганные и грунтовые некрополи, которые в первую половину II в. н. э. прекращают существование. Со второй половины II в. н. э. количество могильников на территории Северного Причерноморья сокращается, памятники II-IV вв. н. э. концентрируются в основном на периферии региона: в Нижнем Подунавье и Приазовье86. Крупных могильников этого времени в Поднепровье неизвестно.

 

ГРУНТОВЫЕ НЕКРОПОЛИ

 

Грунтовые могильники расположены вдоль излучины Днепра. Они связываются как правило с оседлым или полуоседлым населением («позднескифская» культу­ра), в отличие от подкурганных погребений кочевников. На правобережье Нижнего Днепра исследованы три грунтовых могильника: у с. Золотая Балка87, с. Николаевка88 и у совхоза Красный Маяк89 Херсонской области. Они датируются от рубежа эр до II в. н. э. Погребения Золотобалковского могильника совершены в катакомбах (большинство) и узких прямоугольных ямах. Стандартными находками в погребе­ниях, вне зависимости от пола и возраста погребенного, являются фибулы, бусы на груди, руках и ногах, ножи, камни под телом и около него. Посуда, лепная и гон­чарная, и кости животных зафиксированы в единичных случаях. В захоронениях мужчин редко встречается оружие (мечи, копья, стрелы), пряжки, оселки, кремни. Для женских погребений характерны пряслица, зеркала, височные кольца, румяна. Инвентарь детских могил как правило ограничен стандартным набором.

 

Помимо исследованных могильников на территории нижнеднепровских горо­дищ были обнаружены отдельные погребения, впущенные в культурный слой. Особо следует отметить погребение на территории Знаменского городища. Здесь обнаружены наглазники и нагубники из золотой фольги. При погребенном нахо­дились также золотые пронизи, мегарская чаша, лепная мисочка и бусы. Комплекс датируется II веком до н. э.90, по составу погребального инвентаря его можно срав­нить только с захоронениями Мавзолея Неаполя Скифского в Крыму, где были погребены представители варварской знати. На другом «позднескифском» городище Золотая Балка, под зданием № 45, был захоронен подросток, поперек ног которо­го лежала фрагментированная амфора, а у южной городской стены обнаружено захоронение мужчины без инвентаря. Оба погребения ориентированы головой на восток91. Два погребения I в. н. э. были зафиксированы на месте древнего рва горо­дища у с. Гавриловка92.

 

КУРГАННЫЕ ПОГРЕБЕНИЯ

 

Большая часть археологического материала, полученного в результате ши­рокомасштабных раскопок, развернувшихся на территории Украины и Ростов­ской области в 1950-1970-х годах, была обобщена в вышедшей посмертно книге К. Ф. Смирнова93, а также в работах В. И. Костенко94, А. В. Симоненко95, В. Е. Максименко96. Курганные могильники традиционно связываются с культурой сарматов97. Существует также мнение, что в курганах хоронили наиболее зажиточных обитателей городищ98. Большинство курганных могильников сосредоточено в северном Приазовье - в бассейне Северского Донца и на р. Молочной. На пра­вом берегу Днепра открыт курганный могильник у с. Усть-Каменка99. Благодаря новостроечным работам на юге Украины стали известны также отдельные подкурганные погребения в Самаро-Орельском междуречье, Северном Приазовье, в междуречье Днестра и Дуная100.

 

Курганные захоронения III-I вв. до н. э. как правило одиночны и не входят в со­став крупных могильников (всего известно около 50 погребальных комплексов). В основном они представлены узкими прямоугольными могилами. Эти погребения содержат обычно один глиняный сосуд (лепной или гончарный), нож, фибулу. Кости животных отсутствуют. Поскольку антропологические определения костяков в большинстве случаев не упоминаются, специфику мужских и женских наборов определить затруднительно. Возможно, могилы с оружием (мечи, копья, стрелы), кремневыми отщепами и оселками были мужскими, а те, в которых встречались бусы, пряслица и фрагменты зеркал, - женскими.

 

Погребальные комплексы элиты этого времени - женские захоронения у с. Соколово (Червона могила, группа II, курган 1)101, с. Васильевка Старобешевского района Донецкой области (курган 1)102, случайная находка на распаханной дюне у с. Солонцы103. Комплексы датируются второй половиной II в. до н. э. В их состав, помимо предметов, характерных для стандартных погребальных приношений, входили веретенообразные унгвентарии, золотые украшения, подражающие гре­ческим образцам (серьги, украшенные головкой льва, медальоны с изображением греческих божеств), броши с двуигольным аппаратом застежки, фибулы среднелатенской схемы.

 

В I в. до н. э. в северном Приазовье, в долине р. Молочной, появляются новые курганные могильники (Аккермень, Ново-Филипповка), которые использовались до II в. н. э. Здесь, помимо узких прямоугольных могил, представлены также погре­бения в подбоях, квадратных могилах и ямах с заплечиками. В ранних захоронени­ях этих могильников к стандартному набору погребальных приношений относят­ся кости передней ноги овцы с ножом, лепной или гончарный сосуд. В мужских комплексах найдены предметы вооружения (меч, стрелы). В женских - бусы на груди.

 

Наиболее массовые погребения I-II вв. н. э. обнаружены в Калантаевском и Усть-Каменском могильниках104. В большом курганном могильнике в окрестностях Бе­лозерского городища Г. П. Скадовским раскопано 52 кургана, где были открыты впускные погребения рубежа и первых веков н. э.105 Часть погребений обнаружена в окрестностях современного г. Кривого Рога, другая - на Никопольщине106.

 

В Усть-Каменском могильнике погребения датируются от I в. до н. э. до начала II в. н. э. Они совершены в подбойных, квадратных, узких прямоугольных моги­лах. Стандартный набор погребального инвентаря, независимо от пола и возраста погребенного, включает лепную и гончарную посуду (типичен набор «миска и уз­когорлый сосуд»), переднюю ногу овцы с ножом, фибулы. В могилах с погребен­ными обоего пола изредка встречаются также оселки, обработанные куски мела. Для мужских могил характерно оружие (меч, кинжал, стрелы), пряжки, ворворки, кремни. В отдельных случаях встречаются предметы конской узды. В женских комплексах отмечены бусы на груди, руках, поясе и ногах, пряслица, иглы, лепные курильницы, зеркала. Детские захоронения как правило содержат стандартный набор либо безинвентарны.

 

В I в. н. э. в регионе зафиксированы курганные элитные погребения. Это жен­ские захоронения в Соколовой Могиле (окрестности Ольвии)107 и Чугуно-Крепинке (Северное Приазовье)108 и мужские погребения в Запорожском кургане109 и в Цветне (правый берег Днепра)110. Женские комплексы содержали ювелирные украшения средиземноморского происхождения, предметы роскоши, привезенные из дальних стран Китая, Ближнего Востока, Римской империи. В разрушенном мужском погребении Запорожского кургана обнаружены поясные пластины и де­тали конской упряжи, форма и стиль которых подражают изделиям, известным по находкам от Сибири до Китая111. Из раскопанного крестьянами кургана в Цветне происходят, помимо серебряной чаши, драгоценного поясного набора и других украшений, бронзового литого котла с костями животных, крупной греческой ам­форы, фрагментов железного чешуйчатого панциря и наконечников стрел, также золотые листики погребального венка - элемент греческого и римского погребаль­ного обряда.

 

Погребения второй половины II-III вв. н. э. немногочисленны (до двух десят­ков комплексов), большая часть их найдена в курганном могильнике Брилевка112. В этом могильнике погребальный обряд отличается от обряда других курганных захоронений: основные подбойные могилы, северная ориентировка костяков, наличие оружия. Погребальные комплексы, обнаруженные на других могильни­ках, как правило, одиночны (не образуют кладбищ), погребенные ориентированы в восточный сектор, среди стандартного погребального инвентаря преобладают лепные сосуды и бусы.

 

РИТУАЛЬНЫЕ КЛАДЫ

 

Особым видом археологических памятников, обнаруженных на территории Се­верного Причерноморья, являются «клады» - захоронения вещей в насыпях курга­нов и естественных возвышенностях при отсутствии костей человеческого скелета. Большинство предметов в этих комплексах находят в поломанном виде. Они датиру­ются в рамках от III до I в. до н. э. Впервые эти захоронения вещей назвал «кладами» А. А. Спицын, опубликовавший наиболее полную на то время подборку таких нахо­док на территории юга Российской империи113. «Клады» содержали редкие вещи, в том числе серебряные фалары конской упряжи с художественными изображениями.

 

Не сразу было обращено внимание на то, что речь идет об особой группе археоло­гических памятников. Называя публикуемые находки «кладами», А. А. Спицын не подразумевал какого-то особого ритуала, связанного с захоронениями этих вещей. Скорее всего, употребление им этого термина объясняется тем, что большинство комплексов было открыто случайно и приобретено частными коллекционерами или Императорской археологической комиссией для главных музеев страны - Эр­митажа (Санкт-Петербург) и Исторического музея (Москва). Не исключено, что подобные находки фигурировали как «клады» и у лиц, профессионально занимав­шимися их поисками. М. И. Ростовцев, пристально интересовавшийся фаларами Южной России, не придавал особого значения контексту, в котором они были най­дены, и называл эти комплексы просто «находками» - «finds»114.

 

Впервые на необычные обстоятельства обнаружения фаларов указал Н. Феттих. Он провел параллель с дакийскими находками, подчеркнув, что некоторые катего­рии вещей (серебряные гривны, фибулы и другие украшения) редко встречаются в дакийских погребениях, но они дошли до нас в памятниках особого рода: «их не клали с умершим владельцем, а уничтожали после его смерти, и в этом состоянии хоронили в фамильных кладах»115.

 

Эта идея поначалу не нашла приверженцев в отечественной науке. Фалары продолжали считаться «безусловно» происходящими из разрушенных богатых погребений, инвентарь которых полностью не сохранился116. Но вскоре стали об­наруживаться новые клады с фаларами, теперь уже открытые или доследованные археологами117, что привело к интерпретации их как особой группы памятников - ритуальных кладов, которым М. Б. Щукин дал название «странные комплексы»118.

 

Первый суммарный анализ кладов провел А. В. Симоненко119. Он обоснованно выделил в их составе три основные категории предметов: украшения и функцио­нальные части конского снаряжения (фалары, удила, псалии), вооружение (оружие, шлемы) и предметы роскоши (металлическая и стеклянная посуда, украшения). Исследователь также особо подчеркнул тот факт, что ни в одном случае авторы раскопок не отмечали останков человека. По его наблюдениям, этот круг памятни­ков объединяет также топография находок: они выявлены в большинстве случаев в насыпях курганов или в естественных возвышенностях. В итоге, А. В. Симоненко интерпретировал рассматриваемые клады как памятники поминального характера, связанные с воинским культом120. То, что эти комплексы не являются погребаль­ным инвентарем, он аргументировал тем, что в них часто входят несколько ком­плектов удил и псалиев, а в погребениях даже высшей знати этого и последующего времени не содержится более одного уздечного набора121. Этот аргумент, однако, можно оспорить. Uberausstattung - захоронение необычно большого количества предметов одного функционального назначения (особенно это касается предметов престижа) - является одним из вероятных признаков погребений элиты, подчер­кивающих особый статус погребенного122. К тому же надо обратить внимание на тот факт, что в период с III по I в. до н. э. на территории Северного Причерно­морья мужские погребения элиты, за исключением комплекса в культурном слое Каменского городища, не известны. Погребальные памятники вообще чрезвычай­но малочисленны - исследовано всего несколько десятков погребений123. Такая ситуация привела некоторых исследователей к выводу, что эта территория вообще не была заселена (несмотря на наличие целого ряда городищ на Нижнем Днепре). Так, Ю. П. Зайцев считает, что «вотивные клады» могли маркировать основные пути сообщения через незаселенную территорию, и являются остатками неких обрядовых действий, совершенных во время следования караванов124.

 

Для интерпретации этого особого вида археологических памятников важное зна­чение имеют обстоятельства их обнаружения (характер места находки и состояние, в котором были найдены вещи, - целые или поломанные) и состав комплекса125. Все памятники этого типа находились вдалеке от поселений, поблизости от мест погребений или даже в насыпях курганов. Большинство предметов испорчено. Эти признаки свидетельствуют о том, что речь идет о преднамеренном захоронении вещей, совершенном без цели их последующего использования. То есть очевидно, что эти «клады» имели сакральный характер. Мотивом захоронения такого ком­плекса могло быть вотивное приношение неким сверхъестественным силам или посвящение умершему для загробной жизни. Вотивные приношения кельтов богам описаны Цезарем (Gall. VI. 17.3-5) и Тацитом (Ann. XIII. 57). Сакральные клады как часть погребального ритуала упоминаются в древнегерманских сагах126.

 

Чтобы выяснить, к какому типу ритуальных кладов относятся северопричерно­морские комплексы, обратимся к их составу. Большинство таких находок состоит из предметов упряжи и ее декоративных элементов, серебряных чаш для питья и фрагментов амфор, оружия, защитного доспеха, реже украшений. В некоторых случаях есть сведения о том, что вещи были сложены в некое вместилище - брон­зовый сосуд или шлем. Следовательно, захоронение вещей было одноразовой акцией, связанной с каким-то конкретным событием. В некоторых сопредельных Северному Причерноморью местностях, где традиция погребения подобных «кла­дов» получила распространение (Нижний Дон, междуречье Волги и Дона, Прикубанье), состав этих комплексов аналогичен погребальному инвентарю погребений элиты - воинов-всадников. Следовательно, событием, к которому было приурочено зарывание сакрального «клада», скорее всего, была смерть представителя элиты. Наличие одновременно нескольких наборов упряжи не противоречит, а укрепляет этот вывод.

 

Ритуальные клады Северного Причерноморья, скорее всего, являлись пред­намеренными захоронениями предметов, связанными с погребальным обрядом. Ничтожно малое число погребений в Северном Причерноморье в период с III по I в. до н. э. может свидетельствовать о том, что в данном регионе был распростра­нен погребальный обряд, при котором археологически невозможно зафиксиро­вать останки погребенного (водное, воздушное погребение и т. п.). Обряд, состав ритуальных кладов и типы обнаруженных в них вещей демонстрируют близость культуры Северного Причерноморья позднеэллинистического времени культурам круга Латена на территории современной Болгарии, Румынии и Венгрии. В этих землях также была распространена традиция захоронения ритуальных кладов с драгоценными фаларами конской сбруи, серебряными чашами и т. д. Вполне оче­видно, что данные регионы Восточной Европы, в том числе Нижнее Поднепровье, были включены в одну систему политических связей.

 

Из проведенного анализа памятников Северного Причерноморья можно сделать следующие выводы.

 

Археологическая ситуация в Северном Причерноморье по многим параметрам существенно отличается от картины, наблюдаемой в Нижнем Поволжье. В период с III до начала I в. до н. э. здесь, видимо, существовали погребальные обычаи, которые слабо отражены в археологическом материале. Причем те немногие захоронения, которые зафиксированы для этого промежутка времени, существенно отличаются от погребальных комплексов степи к востоку от Дона. В них отсутствует животная пища, почти не представлено оружие, в костюме используются фибулы среднелатенской схемы. Наличие же в этом регионе населения документируется существо­ванием городищ, которые появились не позднее II в. до н. э. Следовательно, это на­селение вряд ли можно охарактеризовать как практикующее кочевой образ жизни. Состав погребальных приношений в комплексах элиты (ритуальные «клады») сви­детельствует о включенности региона в систему социально-политических связей с культурами латенского типа, распространенными на территории современных Ру­мынии, Болгарии и Венгрии. Погребение в культурном слое Каменского городища указывает на существование контактов с варварами Крыма. Связей с культурами «кочевого типа», распространенными к востоку и юго-востоку от Дона, наоборот, не отмечено. Так что если под «сарматами» иметь в виду кочевников, памятниками культуры которых являются курганные некрополи нижневолжского облика, то до I в. до н. э. нет никаких археологических данных о проживании в Северном При­черноморье населения соответствующего хозяйственно-культурного типа.

 

Памятники, по погребальному обряду (курганные некрополи, типы могильных ям) и стандартному составу погребальных приношений (нога барана с ножом, сосуд) сходные с поволжскими комплексами, появляются здесь не ранее I в. до н. э. (комплексы в Северном Приазовье, Усть-Каменка на Нижнем Днепре). Они функционировали одновременно с грунтовыми могильниками нижнеднепровских городищ, характеризующимися иным погребальным обрядом, причем в некоторых случаях курганные и грунтовые некрополи располагались недалеко друг от друга. Мужские погребения элиты отмечены появлением в них инсигний, связанных по происхождению с кочевым менталитетом (браслеты с зооморфными окончаниями, поясные пластины и детали упряжи в зверином стиле). Все элитные погребения Северного Причерноморья I в. н. э., как и аналогичные комплексы Нижнего Повол­жья, содержат импортные предметы роскоши, попавшие сюда как с востока, так и с запада, что является свидетельством объединения политий, располагавшихся между двумя великими империями древности (Китай и Рим) в одну мир-систему социально-политических связей.

 

В последующий период (II-III вв. н. э.) в Северном Причерноморье по-прежнему сосуществовало несколько отличающихся друг от друга погребальных обрядов, которые, возможно, принадлежали обществам с различным хозяйственно-культур­ным укладом. Как и в случае с Нижнем Поволжьем, отсутствие элитных погребе­ний в этот период связано, видимо, с общим ослаблением контроля Римской импе­рии над этой территорией, следствием чего было прекращение потока ценностей в данном направлении. В западной части региона в это время происходит формиро­вание Черняховской культуры, комплексы восточной части (Северное Приазовье) по своему облику тяготеют к памятникам Нижнего Дона (городища и некрополи в дельте Дона), культура которых в это время переживает свой расцвет.

 

В итоге можно сделать вывод о том, что в Северном Причерноморье после того, как внезапно исчезли памятники «скифской» культуры, имевшие в целом кочевни­ческий облик, появилось некое оседлое население, сходное с носителями культур латенского круга Северо-Западного и Западного Причерноморья. Кочевые группы появились здесь, видимо, только в I в. до н. э., причем на одной и той же террито­рии наряду с кочевым проживало оседлое население. Такая ситуация сохранялась до конца сарматской эпохи.

 

Остановимся теперь на ключевой и одной из наиболее сложных проблем исто­рии Северного Причерноморья, а именно - на проблеме завоевания Скифии сар­матами - и сопоставим ее с данными проведенного сравнительного анализа.

 

Рассказ Диодора Сицилийского (I в. до н. э.), собравшего множество разнород­ных историй, о народе савроматов, который «полностью опустошил большую часть Скифии, уничтожая все на своем пути и превратив большую часть страны в пусты­ню» (II. 43.6-7), обычно расценивается как очевидное свидетельство завоевания сарматами Скифии, произошедшего на рубеже IV-III или в первые десятилетия III в. до н. э.127 Предполагается, что это завоевание должно было оставить следы в материальной культуре Северного Причерноморья соответствующего времени.

 

В качестве материального доказательства проникновения сарматов на террито­рию «Скифии Геродота» М. И. Ростовцев интерпретировал находки определенных вещей в некоторых погребальных комплексах Среднего Приднепровья и Прикубанья IV-III вв. до н. э.128 Уже во II в. до н. э., по мнению ученого, сарматы появились в Южной России компактными массами, одно племя за другим, и освоили степи Южной России сначала от Урала до Днепра, и затем до Дуная. Их продвижение маркировано почти полным исчезновением скифских могил и постепенным рас­пространением новых форм погребений, «похожих на них, но ни в коем случае не идентичных скифским»129. Великая Скифия пала, скифы были оттеснены в Крым и в Добруджу130. В построении своей концепции М. И. Ростовцев приме­нил метод выявления этнической принадлежности археологических комплексов по «этноопределяющим» признакам материальной культуры - некоторым катего­риям вещей (фалары, поясные крюки, броши) или декоративным особенностям отдельных объектов (полихромия, звериный стиль). Выбор именно этих категорий и свойств был обусловлен его представлениями о характере отражения историче­ского процесса в предметах материальной культуры. Для доказательства восточно­го происхождения «этноопределяющих» категорий и качественных характеристик предметов М.И. Ростовцев широко применял метод аналогий - поиск подобия между разнородными объектами по одному или нескольким признакам. При этом исследователь оперировал лишь отдельными находками, не делая анализа всей совокупности материала.

 

В советский период, когда в результате широкомасштабных раскопок появился массовый археологический материал и на основе изучения памятников Нижнего Поволжья и Южного Приуралья была выделена сарматская культура, проблема ар­хеологического подтверждения завоевания Скифии сарматами вновь стала обсуж­даться. В памятниках Северного Причерноморья стали искать комплексы, анало­гичные обнаруженным на «родине сарматов», в Нижнем Поволжье и Приуралье.

 

Согласно концепции К. Ф. Смирнова, в Северном Причерноморье в III в. до н. э. должны были появиться погребения, соответствующие «эталонным» сарматским комплексам. Передвижение сарматских племен из Поволжья-Приуралья в Нижнее Поднепровье связывалось с роксоланами131. Однако в 1950-е годы к западу от Дона по-прежнему было известно мало погребений времени предполагаемого прихода сюда поволжско-приуральского населения. И даже они демонстрировали сущест­венные отличия от культуры Поволжья-Приуралья. К. Ф. Смирнов расценивал эту ситуацию как «самое слабое место в советском сарматоведении»132, полагая, что причина, вероятно, кроется в недостаточной степени изучения Северного Причер­номорья, не позволяющей «проследить это первое продвижение савроматов»133. Впрочем, отсутствие археологических доказательств этого продвижения никак не повлияло на общую концепцию.

 

В специальной работе, посвященной ранним сарматским памятникам Украины, основное число собранных для анализа погребений, имеющих общие черты с по­волжскими комплексами, относилось ко времени после I в. до н. э.134 К периоду же завоевания сарматами Скифии, т. е. к III в. до н. э., М. П. Абрамова отнесла группу кладов, которые она, вслед за К. Ф. Смирновым, интерпретировала как богатые погребения135. Эти богатые погребения/клады, наряду с единичными находками бедных захоронений, она расценила как подтверждение «свидетельства древних авторов о начавшемся в это время массовом передвижении сарматских племен»136, несмотря на весьма слабое их сходство с поволжскими комплексами.

 

Идея о том, что клады являются неопровержимым свидетельством перемещения сарматов из Нижнего Поволжья в Поднепровье, была затем более подробно изло­жена в вышедшей посмертно книге К. Ф. Смирнова137. Именно этим комплексам он отводил роль одного из индикаторов сарматского поступательного продвиже­ния с востока на запад. Изучая материалы кладов, исследователь столкнулся с не­которыми категориями вещей, совершенно нехарактерными для раннесарматской культуры Поволжья/Приуралья - кельтскими шлемами, фибулами среднелатенской схемы, а также с выделенными М. И. Ростовцевым в качестве важного признака «первой сарматской волны» фаларами, которые до сих пор не играли значительной роли в системе доказательств К. Ф. Смирнова.

 

Окончательный вывод книги совпадает с позицией исследователя, высказан­ной в других его работах. Мощные союзы племен, сформировавшиеся в Южном Приуралье и Поволжье, в IV-III вв. до н. э. «настолько усилились и окрепли, что оказались способными на крупные завоевания и переселения на Северный Кав­каз и в политически ослабленную Скифию»138. Радикальное отличие облика ар­хеологической культуры Северного Причерноморья от «эталонного» региона К. Ф. Смирнов объяснял тем, что «возможно, сарматы-“прохоровцы” несколько из­менили культуру, перекочевав в другие районы, как это мы обычно наблюдаем в среде кочевников, все более терявших связи с прежней родиной»139.

 

Отсутствие в Северном Причерноморье погребальных комплексов, аналогич­ных поволжско-уральским, в период предполагаемого активного завоевания это­го региона сарматами, а также резкое исчезновение скифских курганов с начала III в. до н. э., за которым последовало почти полное исчезновение археологических памятников - погребальных и поселенческих, обусловило формирование другого взгляда на проблему завоевания Скифии сарматами. С. В. Полин отрицает появле­ние сарматов в Северном Причерноморье ранее второй половины II в. до н. э.140, а прекращение скифской культуры объясняет тем, что в III в. до н. э. степь опустела из-за резкой аридизации климата141. Исследователь проанализировал комплексы степи Северного Причерноморья, относимые к IV-III и III в. до н. э., и пришел к выводу, что датировку одних необходимо понизить до конца IV в. до н. э., а дру­гих - повысить до II в. до н. э.142, совершенно исключив, таким образом, III век до н.э. из хронологической шкалы. Сходная ситуация, по его мнению, наблюдается и на соседних территориях - в Прикубанье, Подонье и Волго-Донском междуречье, а также в более отдаленных регионах - Центральном Казахстане, Южном Прибал­хашье и Туве143.

 

Эта концепция подверглась критике как со стороны археологов, так и историков144. С одной стороны, хронологический анализ, проделанный С. В. Полиным, выглядит недостаточно последовательным, некоторые комплексы должны опре­деленно датироваться III веком до н. э.145 С другой стороны, археологические па­мятники Нижнего Днепра, датированные II-I вв. до н. э., также образуют очень небольшую группу, и отличаются от поволжских, донских и кубанских. Таким образом, когда сарматы, в соответствии с исторической парадигмой, основанной на письменных источниках, должны были достичь Дуная, в степях между Дунаем и Доном отсутствуют памятники, сравнимые с распространенными на территории сарматской «родины» - Поволжья и Приуралья.

 

Проведенный выше обзор письменных свидетельств и анализ археологических памятников Нижнего Поволжья и Северного Причерноморья позволяет по-иному взглянуть на эту проблему. Поскольку специфику Северного Причерноморья в глазах представителей греко-римской цивилизации определяло кочевое население этого региона, которое одни авторы идеализировали, а другие описывали с устрашающими подробностями, то под обобщающими понятиями «сарматы» и «Сарматия» могли фигурировать различные группы населения, в том числе принад­лежащие к разным культурно-хозяйственным типам. Как уже отмечалось, смена названия исторической области Скифия хоронимом Сарматия могла произойти в результате появления новых политических партнеров греческих городов в конце III - начале II в. до н. э., которые вовсе не обязательно должны были населять степи Северного Причерноморья. Достаточно было политического контроля со стороны новых лидеров над этой территорией, которая могла быть населена другими наро­дами.

 

В связи с этим необходимо вспомнить другой пласт сведений о событиях в Се­верном Причерноморье в III-II вв. до н. э. В декрете в честь Протогена упомина­ются угрожающие Ольвии галаты и скиры146. Это сообщение сопоставляется со сведениями о восточной экспансии кельтов. Так, в 279 г. до н.э. кельты вторглись в Македонию, затем во Фракию, Грецию и Малую Азию. На территории Фракии в 279-213 гг. до н. э. существовало кельто-фракийское царство. Дальнейшее кельт­ское продвижение на восток, видимо, привело к разгрому сельской округи Ольвии и положило начало хозяйственному кризису этого города, поскольку полис потерял основную часть своей земледельческой территории, составлявшей его экономиче­ский базис147. Косвенным свидетельством нашествия с запада, сопровождающе­гося переменами в этническом составе населения, может также считаться упоми­нание Страбоном в регионе между Дунаем и Доном племен гетов, тирагетов и бастарнов, а также бастарнов, смешанных с фракийцами. Облик археологической культуры, распространенной на территории Северного Причерноморья в III-I вв. до н. э., также указывает на западное направление социально-политических кон­тактов его населения.

 

Распространение археологических памятников кочевников в степи Северного Причерноморья в I в. до н. э. могло быть обусловлено изменениями в политиче­ской истории этого региона, связанного с расширением Римской империи и дея­тельностью понтийского царя Митридата VI Евпатора. В своей борьбе с Римом он обратился за поддержкой к правителям варваров (скифов), соседствующих с Боспорским царством. Вероятно, дипломатические подарки, династические браки и другие политические средства воздействия повлияли на консолидацию варвар­ского и особенно кочевого, мира в восточной части Северного Причерноморья, что выразилось в возвышении новых центров власти и привело к появлению элитных погребений, сопровождавшихся особенно пышными погребальными приношения­ми на всей территории, прилегающей к северному и северо-восточному побере­жью Черного и Азовского морей. Видимо, это изменило равновесие политических сил, и кочевой мир качнуло к центрам античной цивилизации.

 

В целом, можно предполагать, что на культуру населения степной части Евро­пейской и отчасти Азиатской Сарматии (территорий, прилегающих к северным берегам Черного и Азовского морей) в сарматскую эпоху существенное, структу­рирующее влияние оказывали соседние «очаги цивилизации». Само их наличие, а также происходившие в них политические и экономические изменения являлись одними из основных экологических факторов148, во многом обусловивших наблю­даемые изменения материальной культуры на «варварской» территории.

 

Примечания

 

1. Скржинская 1977, 37.
2. Подосинов 2002, 29.
3. Mela I.1-5, 7, 19. См. Подосинов, Скржинская 2011, 21.
4. Khazanov 1984, 84; Di Cosmo 1999, 38; Крадин, Скрынникова 2006, 49, 59; Ivantchik 2007, 7-13; 2010, 38-40.
5. Подосинов 2002, 29.
6. Mela I.14. См. Подосинов, Скржинская 2011, 78, комм. 73.
7. Herod. IV. 99-101.
8. Подосинов 2002, 57.
9. Mela III. 33.
10. Mela II. 2.
11. Ptol. III. 5.1-18.
12. Моця 2011, 10-12.
13. Подосинов 2002, 15.
14. Андерсон 2001, 189.
15. Андерсон 2001, 192.
16. Подосинов, Скржинская 2011, 123 комм. 249.
17. Подосинов 2002, 27.
18. Тишков 2003, 117.
19. Ростовцев 1918, 81.
20. Rostowzew 1931, 6–8; Столба 1993, 56.
21. Тохтасьев 2005, 295.
22. Pol. VIII. 54; Rostowzew 1931, 116-118, 123.
23. Виноградов 1989, 182.
24. Harmatta 1970, 11-12; Смирнов 1984, 67; Симоненко, Лобай 1991, 76-79; Щукин 1994, 97; Виноградов Ю.Г. 1997, 106; Полин, Симоненко 1997, 92-93; Пуздровский 2001, 87; Тохтасьев 2005, 295.
25. Виноградов 1997, 115.
26. См., например, «Последний поход Урызмага»: Сказания о нартах 1981, 84 сл.
27. Khazanov 1984, 84.
28. Тохтасьев 2005, 295.
29. Rostowzew 1931, 37.
30. См., например, Strabo XI. 6. 2; Tac. Hist. III. 5; Ios. Flav. De bell. VI. 3; Ptol. III. 8. 34.
31. См. Tac. Germ. 46.
32. См. Strabo VII. 3. 2; 3. 17; XI. 3. 3; Tac. Ann. VI. 33; XII. 29; Hist. I. 79; III. 5; Amm. Marc. XVI. 10. 20; XXVI. 4. 5; XXIX. 6. 8.
33. Mordvintseva 2013.
34. Так, М. И. Ростовцев при поиске сарматских памятников к востоку от причерномор­ской Скифии опирался на представление о том, что сарматы - это новые иранские племена, связанные по происхождению с парфянским Ираном, и поэтому признаками их матери­альной культуры должны были стать такие особенности прикладного искусства как поли­хромия и звериный стиль, огненные ритуалы, особый тип вооружения (Rostovtzeff 1922, 121-124). Многие исследователи в качестве типично сарматских (этнических) признаков рассматривают археологические свидетельства высокого положения женщины в обществе (Граков 1947; Скрипкин 1990; 1997).
35. Мошкова 1989, 164; Скрипкин 1990, 3.
36. Бунятян 2002, 158.
37. См., например, Шилов 1959; 1975; Смирнов 1960; Максименко 1983; Мамонтов 2000; Сергацков 2002.
38. Скрипкин 1990.
39. Клепиков 2002.
40. Renfrew, Bahn 1991, 176; Иванова 2000, 392.
41. Мордвинцева, Хабарова 2006.
42. Brosseder 2012, 350. Fig. 1.
43. Клепиков 2002, 78-79.
44. Мордвинцева 1994.
45. Сергацков 2009.
46. Дворниченко, Федоров-Давыдов 1993; Treister 2005.
47. Pfrommer 1987, 155-156, KTK 8-9. Pl. 11-12.
48. Фон Галль 1997, 174.
49. Mordvinceva 2001, 38; Мордвинцева 2003, 52.
50. Кубарев 1991, 76. Рис. 17; Могильников 1997, 171. Рис. 41, 9; Кызласов 1960, 109. Рис. 36, 16, 18.
51. Мордвинцева 2003, 44.
52. Угольков, Уголькова 2001. Табл. CIII, 1.
53. Кызласов 1960, 82. Рис. 29, 8.
54. I Tesori... 2005. Cat. 79-85.
55. Kurtz, Boardman 1971, 163.
56. Мордвинцева, Мыськов 2005.
57. Quast 2009.
58. Simonenko 2008, 12-16.
59. Былкова 2007.
60. Артамонов 1948, 57; Дашевская 1991; Попова 2011.
61. Магомедов 2001, 133-134.
62. Граков 1971; Ильинская, Тереножкин 1983.
63. Граков 1954.
64. Былкова 2007, 110.
65. Былкова 2007, 42, 110.
66. Погребова 1958, 121-122, 235-236; Гаврилюк, Абикулова 1991, 5-8, 22.
67. Полин 1992, 107-108.
68. Былкова 2007, 44, 114.
69. Былкова 2007, 111-114.
70. Былкова 2007, 41.
71. Дашевская 1991, 143; Колтухов 1999, 49-51, 59-63.
72. Крыжицкий 1993, 228.
73. Былкова 2007, 39.
74. Буйских, Иевлев 1986, 64.
75. Былкова 2007, 29.
76. Былкова, Буйских 1993.
77. Былкова 2007, 28.
78. Буйских 1991, 76-77.
79. Буйских, Иевлев 1986, 66.
80. Былкова 2007, 29.
81. Крапивина 1993, 154.
82. Буйских 1991, 140; Буйских, Иевлев 1986, 74.
83. Елисеев, Клюшенцев 1982, 154.
84. Мордвинцева 2013, 35-36. Рис. 1-2.
85. Дискуссию по этому поводу см. Виноградов и др. 1997; Клепиков, Скрипкин 1997; Зуев 1999; Бруяко 1999a.
86. Симоненко 1993б, 99.
87. Вязьмитина 1972.
88. Ebert, Schlitz 1913; Сымонович 1967.
89. Горшкевич 1913; Вязьмитина 1972, 4, 7.
90. Погребова 1956.
91. Вязьмитина 1972, 8.
92. Бреде 1960, 203.
93. Смирнов 1984.
94. Костенко 1977; 1978; 1980; 1983; 1993.
95. Симоненко 1981; 1993б.
96. Максименко 1983.
97. Ковпаненко 1986, 7.
98. Вязьмитина 1972, 8.
99. Костенко 1993.
100. Костенко 1977; 1978; 1980; 1983; 1993; Симоненко 1993б.
101. Смирнов 1984, 107.
102. Михлин 1975.
103. Былкова 1993; Симоненко 1993б, 17-18.
104. Костенко 1993, 7.
105. Скадовский 1897.
106. Костенко 1993.
107. Ковпаненко 1986.
108. Simonenko 2008, 17-20, 35, 65-66. Taf. 56-66.
109. Mantsevich 1982.
110. ОАК за 1896 г., 88-89, 213-216; Minns 1913, 147-148. Fig. 38.
111. Мордвинцева 2003, 44, 52; Brosseder 2012.
112. Симоненко 1993б, 94-98.
113. Спицын 1909.
114. Rostovtzeff 1922, 136.
115. Fettich 1953, 128. Anm. 1.
116. Костенко 1978; Смирнов 1984, 80-81, 86.
117. Дзис-Райко, Суничук 1984; Редина, Симоненко 2002; Зарайская и др. 2004.
118. Щукин 1994, 97.
119. Симоненко 1993а.
120. Симоненко 1993а, 89.
121. Симоненко 2001, 95.
122. Hansen 2002.
123. Симоненко 1993б, 7-29.
124. Зайцев 2012, 71.
125. Schmauder 2002, 35-36.
126. Thule III. 171-172, 14. 33-34.
127. Тохтасьев 2005, 292.
128. Ростовцев 1918, 78-80.
129. Rostovtzeff 1929, 43.
130. Rostovtzeff 1922, 98.
131. Смирнов 1948; Вязьмитина 1954, 242.
132. Смирнов 1954, 209.
133. Смирнов 1957, 18; 1984, 56, 69, 114.
134. Абрамова 1961.
135. Смирнов 1954, 213; Абрамова 1961, 93.
136. Абрамова 1961, 94-95.
137. Смирнов 1984.
138. Смирнов 1984, 115.
139. Смирнов 1984, 77.
140. Полин 1992, 80.
141. Полин 1992, 104, 117.
142. Полин 1992, 66, 145-146.
143. Полин 1992, 66-72, 104.
144. Виноградов Ю.Г. 1997, 106-107; Бруяко 1999б.
145. См., например, Клепиков 2002.
146. Rostowzew 1931, 39; Виноградов 1997, 106.
147. Рубан 1985, 43-44.
148. Маретина 1987, 89.

 

Литература

 

1. Абрамова М. П. 1961: Сарматские погребения Дона и Украины. II в. до н. э. - I в. н. э. // СА. 1, 91-110.
2. Андерсон Б. 2001: Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении на­ционализма / Пер. с англ. В. Г. Николаева. М.
3. Артамонов М. И. 1948: Скифское царство в Крыму // Вестник Ленинградского университета. 8, 56-78.
4. Бреде К. А. 1960: Розкопки Гаврилівського городища рубежу нашої ери // Археологічні пам’ятки
УРСР. IX. Кiïв, 191–203.
5. Бруяко И. В. 1999a: От диорамы к панораме (О перспективах на пути решения проблемы северо-понтийского кризиса III в. до Р.Х.) // Стратум плюс. 3, 325-332.
6. Бруяко И. В. 1999б: О событиях III в. до н. э. в Северо-Западном Причерноморье (Четыре концеп­ции кризиса) // ВДИ. 3, 76-91.
7. Буйских С. Б. 1991: Фортификация Ольвийского государства (первые века нашей эры). Киев.
8. Буйских С. Б., Иевлев М. М. 1986: О топографии городищ Нижнего Побужья первых веков нашей эры // Античная культура Северного Причерноморья в первые века нашей эры / В. А. Анохин (ред.). Киев, 64-76.
9. Бунятян К. П. 2002: До реконструкції способу життя скотарив степової смуги Північного Надчорномор’я // Наукові Записки Національного Університету «Києво-Могилянська Академія», 20, 155-160.
10. Былкова В. П. 1993: Комплекс сарматского времени из с. Солонцы Херсонской обл. // СА. 1, 164­168.
11. Былкова В. П. 2007: Нижнее Поднепровье в античную эпоху (по материалам раскопок поселений). Херсон.
12. Былкова В. П., Буйских С. Б. 1993: Раскопки Глубокой Пристани // Археологічні дослідження в
Україні 1991 р. Луцьк: Надстир’я, 15–16.
13. Виноградов Ю.А., Марченко К. К., Рогов Е. Я. 1997: Сарматы и гибель «Великой Скифии» // Дон­ские древности. 5, 6-27.
14. Виноградов Ю. Г. 1989: Политическая история Ольвийского полиса (Историко-эпиграфическое исследование). М.
15. Виноградов Ю. Г. 1997: Херсонесский декрет о «несении Диониса» IOSPE I (2) 343 и вторжение сарматов в Скифию // ВДИ. 3, 104-124.
16. Вязьмитина М. И. 1954: Сарматские погребения у с. Ново-Филипповка // Вопросы скифо-сармат­ской археологии / Д. Б. Шелов (ред.). М., 220-244.
17. Вязьмитина М. И. 1972: Золотобалковский могильник. К.
18. Гаврилюк Н. А., Абикулова М. И. 1991: Позднескифские памятники Нижнего Поднепровья. Киев.
19. Горшкевич В. И. 1913: Древние городища по берегам низового Днепра // ИАК. 47, 135-138.
20. Граков Б. Н. 1947: Γυναικοκρατουμενοι: пережитки матриархата у сарматов // ВДИ. 3, 100-121.
21. Граков Б. Н. 1954: Каменское городище на Днепре (МИА, 36). М.
22. Граков Б. Н. 1971: Скифы. М.
23. Дашевская О. Д. 1991: Поздние скифы в Крыму (САИ, Д1-07). М.
24. Дворниченко В. В., Федоров-Давыдов Г. А. 1993: Сарматское погребение скептуха I в. н. э. у с. Косика Астраханской области // ВДИ. 3, 141-179.
25. Дзис-Райко Г., Суничук Е. 1984: Комплекс предметов скифского времени из с. Великоплоское // Ранний железный век Северо-Западного Причерноморья / И. Черняхов (ред.). Киев, 148-161.
26. Елисеев В. Ф., Клюшенцев В. Н. 1982: Новые памятники первых веков н.э. в междуречье Ингульца и Березанки // Памятники римского и средневекового времени в Северо-Западном Причерномо­рье / А. В. Гудкова (ред.). Киев, 149-154.
27. Зайцев Ю. П. 2012: Северное Причерноморье в III-II вв. до н. э.: ритуальные клады и археологиче­ские культуры (постановка проблемы) // Древности Северного Причерноморья III-II вв. до н.э. / Н. П. Тельнов (ред.). Тирасполь, 67-72.
28. Зарайская Н. П., Привалов А. И., Шепко Л. Г. 2004: Курган раннего железного века у пос. Острый // Донецкий археологический сборник. 2, 130-144.
29. Зуев В. Ю. 1999: О путях решения «проблемы III в. до н. э.» в периодизации археологических памятников сарматской эпохи // Stratum plus. 3, 305-324.
30. Иванова С.В. 2000: О социальном устройстве ямного общества Северо-Западного Причерномо­рья // Stratum plus. 2, 388-403.
31. Ильинская В. А., Тереножкин А. И. 1983: Скифия VII-IV вв. до н. э. Киев.
32. Клепиков В. М. 2002: Сарматы Нижнего Поволжья в IV—III вв. до н. э. Волгоград.
33. Клепиков В. М., Скрипкин А. С. 1997: Ранние сарматы в контексте исторических событий Восточ­ной Европы // Донские Древности. 5, 28-41.
34. Ковпаненко Г. Т. 1986: Сарматское погребение I в. н. э. на Южном Буге. Киев.
35. Колтухов С. Г. 1999: Укрепления Крымской Скифии. Симферополь.
36. Костенко В. И. 1977: Сарматские памятники в материалах археологической экспедиции ДГУ // Курганные древности степного Поднепровья III-I тыс. до н. э. / И. Ф. Ковалева (ред.). Днепропет­ровск, 114-137.
37. Костенко В.И. 1978: Комплекс с фаларами из сарматского погребения у с. Булаховка // Курган­ные древности степного Поднепровья III-I тыс. до н. э. / И.Ф. Ковалева (ред.). Днепропетровск, 78-85.
38. Костенко В. И. 1980: Культ огня и коня в погребениях сарматского времени междуречья Орели и Самары // Курганы степного Поднепровья / И. Ф. Ковалева (ред.). Днепропетровск, 83-89.
39. Костенко В. И. 1983: Сарматские погребения Приорелья // Древности степного Поднепровья / И. Ф. Ковалева (ред.). Днепропетровск, 61-65.
40. Костенко В. И. 1993: Сарматы в Нижнем Поднепровье по материалам Усть-Каменского могиль­ника. Днепропетровск.
41. Крадин Н. Н., Скрынникова Т. Д. 2006: Империя Чингис-хана. М.
42. Крапивина В. В. 1993: Ольвия. Материальная культура I-IV вв. н. э. Киев.
43. Крыжицкий С. Д. 1993: Архитектура античных государств Северного Причерноморья. Киев.
44. Кубарев В. Д. 1991: Курганы Юстыда. Новосибирск.
45. Кызласов Л. Р. 1960: Таштыкская эпоха в истории Хакасско-Минусинской котловины. М.
46. Магомедов Б. В. 2001: Черняховская культура. Проблема этноса. Люблин.
47. Максименко В. Е. 1983: Савроматы и сарматы на Нижнем Дону. Ростов-на-Дону.
48. Мамонтов В. И. 2000: Древнее население Левобережья Дона (по материалам курганного могиль­ника Первомайский VII). Волгоград.
49. Маретина С. А. 1987: Роль природного и социального окружения в экосистемах горных народов Южной Азии // Страны и народы Востока / Д.А. Ольдерогге (ред.). М., 89-106.
50. Михлин Б. Ю. 1975: Сарматское погребение в Южном Донбассе // СА. 4, 185-192.
51. Могильников В. А. 1997: Население Верхнего Приобья в середине - второй половине I тысячелетия до н. э. М.
52. Мордвинцева В. И. 1994: Серебряные фалары из Жутовского курганного могильника // Петербург­ский археологический вестник. 8, 96-101.
53. Мордвинцева В. И. 2003: Полихромный звериный стиль. Симферополь.
54. Мордвинцева В. И. 2013: Исторические сарматы и сарматская археологическая культура в Север­ном Причерноморье // Крым в сарматскую эпоху / И. Н. Храпунов (ред.). Симферополь, 14-43.
55. Мордвинцева В. И., Мыськов Е. П. 2005: Погребение с остатками китайской лаковой шкатулки из могильника Октябрьский // Нижневолжский археологический вестник. 8, 314-318.
56. Мордвинцева В. И., Хабарова Н.В. 2006: Древнее золото Поволжья. Симферополь.
57. Моця О. 2011: Українці: народ і його земля (етапи становлення). К Кiïв.
58. Мошкова М. Г. 1989: История изучения савромато-сарматских племен // Степи евразийской части СССР в скифо-сарматское время. М., 158-164.
59. Погребова Н. Н. 1956: Погребение на земляном валу акрополя Каменского городища // КСИИМК. 1, 94-97.
60. Погребова Н. Н. 1958: Позднескифские городища на Нижнем Днепре // Памятники скифо-сармат­ского времени в Северном Причерноморье (МИА, 64) / К. Ф. Смирнов (ред.). М.-Л., 103-247.
61. Подосинов А. В. 2002: Восточная Европа в римской картографической традиции. Тексты, перевод, комментарий. М.
62. Подосинов А. В., Скржинская М. В. 2011: Римские географические источники: Помпоний Мела и Плиний Старший. Тексты, перевод, комментарий. М.
63. Полин С. В. 1992: От Скифии к Сарматии. Киев.
64. Полин С. В., Симоненко А.В. 1997: Скифия и сарматы // Донские древности. 5, 87-95.
65. Попова Е. А. 2011: Позднескифская культура: история изучения, проблемы, гипотезы // Вестник Московского университета. 1, 136-147.
66. Пуздровский А. Е. 2001: Политическая истории Крымской Скифии во II в. до н. э. - III в. н. э. // ВДИ. 3, 86-118.
67. Редина Е. Ф., Симоненко А. В. 2002: «Клад» конца II-I вв. до н. э. из Веселой Долины в кругу ана­логичных древностей Восточной Европы // Материалы и исследования по археологии Кубани. 2. Краснодар, 78-95.
68. Ростовцев М. И. 1918: Курганные находки Оренбургской области эпохи раннего и позднего элли­низма (МАР, 37). Пг.
69. Рубан В. В. 1985: Проблемы исторического развития Ольвийской хоры в IV—II вв. до н. э. // ВДИ. 1, 26-45.
70. Сергацков И. В. 2002: Сарматские курганы на Иловле. Волгоград.
71. Сергацков И. В. 2009: Клад II в. до н.э. из окрестностей станицы Качалинской // РА. 4, 149-159.
72. Симоненко А. В. 1981: Сарматы в Среднем Поднепровье // Древности Среднего Поднепровья / И. И. Артеменко (ред.). Киев, 52-69.
73. Симоненко А. В. 1993а: Клады снаряжения всадника II-I вв. до н. э.: опыт классификации и этни­ческой интерпретации // Вторая Кубанская археологическая конференция / И. И. Варченко (ред.). Краснодар, 89-90.
74. Симоненко А. В. 1993б: Сарматы Таврии. Киев.
75. Симоненко А. В. 2001: Погребение у с. Чистенькое и «странные» комплексы последних веков до н.э. // Нижневолжский археологический вестник. 4, 92-106.
76. Симоненко А. В., Лобай Б. И. 1991: Сарматы Северо-Западного Причерноморья в I в. н. э. (погребе­ния знати у с. Пороги). Киев.
77. Скадовский Г. П. 1897: Белозерское городище Херсонского уезда Херсонской губернии // Труды VIII Археологического съезда. М., 75-107.
78. Сказания о нартах 1981. Владикавказ.
79. Скржинская М. В. 1977: Северное Причерноморье в описании Плиния старшего. Киев.
80. Скрипкин А. С. 1990: Азиатская Сарматия. Проблемы хронологии и ее исторический аспект. Саратов.
81. Скрипкин А. С. 1997: Этюды по истории и культуре сарматов. Волгоград.
82. Смирнов К. Ф. 1948: О погребениях роксолан // ВДИ. 1, 213-219.
83. Смирнов К. Ф. 1954: Вопросы изучения сарматских племен и их культуры в советской археоло­гии // Вопросы скифо-сарматской археологии (по материалам конф. ИИМК АН СССР 1952 г.) / Д. Б. Шелов (ред.). М., 195-219.
84. Смирнов К. Ф. 1957: Проблема происхождения ранних сарматов // СА. 3, 3-19.
85. Смирнов К. Ф. 1960: Быковские курганы // Древности Нижнего Поволжья (Итоги работ Сталинградской археологической экспедиции) (МИА, 78) / Е. И. Крупнов, К. Ф. Смирнов (ред.). М., 167­268.
86. Смирнов К. Ф. 1984: Сарматы и утверждение их политического господства в Скифии. М.
87. Спицын А. А. 1909: Фалары южной России // ИАК. 29, 18-53.
88. Столба В. Ф. 1993: Демографическая ситуация в Крыму в V-II вв. до н.э. (По данным письменных источников) // Петербургский археологический вестник. 6, 56-61.
89. Сымонович Е. А. 1967: Погребения I-III вв. н. э. Николаевского могильника на Нижнем Днепре // Археологические открытия за 1966 г. М., 232-233.
90. Тишков В. А. 2003: Реквием по этносу: исследования по социально-культурной антропологии. М.
91. Тохтасьев С. Р. 2005: Sauromatae - Sarmatae - Syrmatae // Херсонесский сборник. 14, 291-306.
92. Угольков Ю., Уголькова В. 2001: Древности Тункинской котловины. Кемерово.
93. Фон Галль Х. 1997: Сцена поединка всадников на серебряной вазе из Косики. Истоки и восприя­тие иранского мотива в южной России // ВДИ. 2, 174-197.
94. Шилов В. П. 1959: Калиновский курганный могильник // Памятники Нижнего Поволжья (Итоги работ Сталинградской археологической экспедиции) (МИА, 60) / Е. И. Крупнов (ред.). М., 323­523.
95. Шилов В. П. 1975: Очерки по истории древних племен Нижнего Поволжья. Л.
96. Щукин М. Б. 1994: На рубеже эр. СПб.
97. Brosseder U. 2012: Belt Plaques as an Indicator of East-West Relations in the Eurasian Steppe at the Turn of the Millennia // Xiongnu Archaeology. Multidisciplinary Perspectives of the First Steppe Empire in Inner Asia (Bonn Contributions to Asian Archaeology, 5) / U. Brosseder, B. K. Miller (eds.). Bonn, 349-424.
98. Di Cosmo N. 1999: State Formation and Periodization in Inner Asian History // Journal of World History. 10. 1, 1-40.
99. Ebert M., Schlitz A. 1913: Ausgrabungen auf dem Gute Maritzyn // Prahistorische Zeitschrift. V. 1-2, 1-80.
100. Fettich N. 1953: Archaologische Beitrage zur Geschichte der sarmatisch-dakischen Beziehungen // Acta Archaeologica Academiae Scientiarum Hungaricae. III, 127-178.
101. Hansen S. 2002: Uberausstattungen in Grabern und Horten der Fruhbronzezeit // Vom Endneolithikum zur Fruhbronzezeit: Muster sozialen Wandels? Tagung Bamberg 14.-16. Juni 2001 / J. Muller (Hrsg.). Bonn, 151-173.
102. Harmatta J. 1970: Studies in the History and Language of the Sarmatians (Acta Universitatis de Attila Jozsef Nominatae. Acta antiqua et archaeological, XIII). Szeged.
103. Ivantchik A. 2007: Une koine nord-pontique: en guise d’introduction // Une koine pontique. Cites grecques, societes indigenes et empires mondiaux sur le littoral nord de la Mer Noire (VIIe s. a.C. - IIIe s. p.C.) (Ausonius Editions, Memoires, 18) / A. Bresson, A. Ivantchik, J.-L. Ferrary (eds.). Bordeaux, 7-14.
104. Ivantchik A. 2010: Un choc des civilisations au VIIe siecle av. J.-C.: les invasions des Cimmeriens et des Scythes au Proche-Orient et les origines de la culture scythe // La Mediterranee au VIIeme siecle av. J.-C. (Travaux de la Maison Rene Ginouves, 7) / R. Etienne (ed.). P., 38-58.
105. Khazanov A. M. 1984: Nomads and the Outside World. Cambr.
106. Kurtz D. C., Boardman J. 1971: Greek Burial Customs. Aspects of Greek and Roman Life. L.
107. Mantsevich A. P. 1982: Finds in the Zaporozhe Barrow: New Light on the Siberian Collection of Peter the Great // AJA. 86, 469-474.
108. Minns E. H. 1913: Scythians and Greeks. Cambr.
109. Mordvinceva V. I. 2001: Sarmatische Phaleren (Archaologie in Eurasien, 11). Rahden.
110. Mordvintseva V. I. 2013: The Sarmatians: The Creation of Archaeological Evidence // Oxford Journal of Archaeology. 32(2), 203-219.
111. Quast D. 2009: Fruhgeschichtliche Prunkgraberhorizonte //Aufstieg und Untergang. Zwischenbilanz des Forschungsschwerpunktes „Studien zu Genese und Struktur von Eliten in von- und fruhgeschichtlichen Gesellschaften“ (Monographien des Romisch-Germanischen Zentralmuseums, 82) / M. Egg, D. Quast (Hrsg.). Mainz, 107-142.
112. Renfrew C., Bahn P 1991: Archaeology. Theories, Methods and Practice. L.
113. Pfrommer M. 1987: Studien zu alexandrinischer und grossgriechicher Toreutik fruhhellenistischer Zeit (Archaologische Forschungen, 16). B.
114. Rostovtzeff M. 1922: Iranians and Greeks in South Russia. Oxf.
115. Rostovtzeff M. 1929: The Animal Style in South Russia and China (Princeton Monographs in Art and Archaeology, 14). Princeton.
116. Rostowzew M. 1931: Skythien und der Bosporus. Band 1. Kritische Ubersicht der schriftlichen und archaologischen Quellen. B.
117. Schmauder M. 2002: Oberschichtgraber und Verwahrfunde in Sudosteuropa im 4. und 5. Jahrhundert: zum Verhaltnis zwischen dem spatantiken Reich und der barbarischen Oberschicht aufgrund der archaologischen Quellen (Archaeologia Romanica, 3). Bd 1. Bukarest.
118. Simonenko A. V 2008: Romische Importe in sarmatischen Denkmalern des nordlichen Schwarzmeergebietes // Romische Importe in sarmatischen und maiotischen Grabern zwischen Unterer Donau und Kuban (Archaologie in Eurasien, 25). Mainz, 1-264.
119. I Tesori... 2005: I Tesori della Steppa di Astrakhan. Milano.
120. Treister M. 2005: On a Vessel with Figured Friezes from a Private Collection, on Burials in Kosika and once more on the “Ampsalakos School” // Ancient Civilizations from Scythia to Siberia. 11, 199-255.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      Руджиери о русском войске. Итальянский текст. Польский перевод. Польский перевод скорее пересказ, чем точное переложение.  Про коней Руджиери пишет, что они "piccioli et non molto forti et disarmati"/"мелкие и не шибко сильные и небронированне/невооруженные". Как видим - в польском тексте честь про "disarmati" просто опущена. Далее, если правильно понимаю, оборот "Si come ancora sono li cavalieri" - "это также [справедливо/относится] к всадникам". Если правильно понял смысл и содержание - отсылка к "мало годны для войны", как в начале описания лошадей, также, возможно, к части про "disarmati".  benché molti usino coprirsi di cuoi assai forti - однако многие используют защиту/покровы из кожи весьма прочные. На польском ничего похожего нет, просто "воины плохо вооружены, многие одеты в кожи". d'archi, d'armi corte et d'alcune piccole haste - луки, короткое оружие и некоторое количество коротких гаст.  Hanno pochi archibugi et manco artigliarie, benche n `habbiano alcuni pezzi tolti al Rè di Polonia - имеют мало аркебуз и не имеют артиллерии, хотя имею несколько штук, захваченных у короля Польши.   Описание целиком "сказочное". При этом описание снаряжения коней прежде людей, а снаряжения людей через снаряжение их животных, вместе с описание прочных доспехов из кожи уже было - у Барбаро и Зено при описании войск Ак-Коюнлу. ИМХО, оттуда "уши" и торчат. Про "мало ружей" и "нет артиллерии" для конца 1560-х писать просто смешно. Особенно после Полоцкого взятия 1563 года. Описание целиком в рамках мифа о "варварах, которые не могут иметь совершенного оружия", типичного для Европы того периода. Как видим - такие анекдоты ходили не только в литературе, но и в "рабочих отчетах" того периода. Вообще отчет Руджиери хорош как раз своей датой. Описание польского войска можно легко сравнить с текстом Вижинера. Описание русского - с текстом Бельского и отчетом Коммендоне после Уллы, молдавского - с Грациани, Вранчичем и тем же Бельским. Они все примерно в одно время написаны.  И сразу становится видно, что описания не сходятся кардинально. У Руджиери главное оружие молдаван лук со стрелами. У Грациани и Бельского - копье и щит. У Бельского русское войско "имеет оружия достаток", Коммендоне описывает побитую у Уллы рать как "кованую" и буквально груды металлических доспехов в обозе. 
    • Тактика и вооружение самураев
      Ви хочете денег? Их надо много, а читать все - некогда. Результат "на лице". А для чего, если даже Волынца читают?  "Кому и кобыла невеста" (с) Я его перловку просто отмечаю, как факт засорения тем тайпинов, Бэйянской клики и т.п., которые заслуживают не его "талантов". А читать - после пары предложений начинает тошнить. Или свежепридуманные. Или мог пользоваться копией там, где музей пользовался оригиналом. Мы не знаем.
    • История военачальника Гао Сяньчжи, корейца по происхождению, служившего империи Тан
      Занятно, получается, что Ань Сышунь -- брат Ань Лушаня?! Чжан Гэда Пожалуйста, переведите окончание цз. 135 "Синь Тан шу" , там последние дни Гао Сяньчжи, но с прямой речью персонажей, сложно разобрать:    初,令誠數私於仙芝,仙芝不應,因言其逗撓狀以激帝,且云:「常清以賊搖眾,而仙芝棄陝地數百里,朘盜稟賜。」帝大怒,使令誠即軍中斬之。令誠已斬常清,陳屍於蘧祼。仙芝自外至,令誠以陌刀百人自從,曰:'大夫亦有命。」仙芝遽下,曰:「我退,罪也,死不敢辭。然以我為盜頡資糧,誣也。」謂令誠曰:「上天下地,三軍皆在,君豈不知?」又顧麾下曰:「我募若輩,本欲破賊取重賞,而賊勢方銳,故遷延至此,亦以固關也。我有罪,若輩可言;不爾,當呼枉。」軍中咸呼曰:「枉!」其聲殷地。仙芝視常清屍曰:「公,我所引拔,又代吾為節度,今與公同死,豈命歟!」遂就死。
    • Боевые слоны в истории древнего и средневекового Китая
      Однако, захватывал Дэн Цзылун боевых слонов, согласно Мин ши-лу:  "12 год Ваньли, месяц 3, день 12 (22 апреля 1584) Министерство Войны/Обороны/ снова представило на рассмотрение записку/доклад/ Лю Ши-цзэна: "Генг-ма разбойник Хань Цянь (альт: Хан Чу) много лет выказывал свою преданность Мин и набирал войска не взирая на ограничение. Тогда помощник регионального командующего Дэн Цзылун взял в плен 82 разбойника, обезглавил 396 и захватил свыше 300 зависимых/подчинённых, иждевенцев/ от разбойников и около 100 боевых слонов, лошадей и быков. Взятые в плен разбойники должны быть казнены и их головы выставлены как предупреждение". Это было утверждено." Чжан Гэда Спасибо! что подсказали. Вот здесь нашёл: http://epress.nus.edu.sg/msl/reign/wan-li/year-12-month-3-day-12  
    • Тактика и вооружение самураев
      Все-таки и англоязычных материалов несколько больше, чем упомянуто в книге. Тут можно привести пример А. Куршакова. Скорее всего так. Просто чтобы написать про Нобунагу в 1575-м году "мелкий дайме" - нужно просто не знать историю Сэнгоку. На указанный период он самый могущественный дайме Японии. Который кратно превосходил в ресурсах Кацуери. Не, даже вспоминать не хочу. У меня после вот этого  (с) А.Волынец никаких сил читать им написанное нет. Да и времени с желанием. При этом вполне приличные люди, когда указываешь на такое, отвечают, что это "мелкие огрехи и каких-то принципиальных различий с текстами Багрина/Нефедкина/Зуева у Волынца нет, хороший научпоп". Подписи по тем же доспехам Иэясу я брал из официальной презентации к музейной выставке. Откуда они у автора - не знаю. Но вполне допускаю, что он мог и более свежие данные приводить. К примеру, доспех с пулевыми отметинами подписан принадлежащим не самому Иэясу, а одному из его сыновей. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, прин­цессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных по­ходах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Влади­мир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не при­знать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.

      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, так­же не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяс- лава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Крепость погибших баранов
      Автор: Неметон
      Обнаруженная случайно в 1938 году Хорезмской экспедицией, крепость удивила невиданной для Хорезма формой постройки: мощная цитадель с остатками оборонительной стены по верху оказалась круглой. Снаружи правильным кругом ее опоясывала стена с башнями. Пространство между центральным зданием и стеной – кольцо - оказалось полностью застроенным. Глиняное сооружение имело диаметр центрального здания – 42 метра, высоту – 8 м, диаметр всего сооружения – ок. 90 метров.

      По обломкам керамики и бронзовым наконечникам удалось установить возраст поселения – IV-III вв. до н.э. Раскопки, начатые в 1950 году, выявили, что центральное здание было двухэтажным. От уровня второго этажа сохранились остатки стены стрелковой галереи, опоясывавшей здание. Наружная стена была прорезана высокими стреловидными бойницами. Нижние основания бойниц круто уходили вниз, давая возможность обстрела пространства у наружной стены крепости. Стены первого этажа, сложенные из квадратных сырцовых кирпичей, уходили на 4-х метровую глубину.
      В 1952 году центральное здание было раскопано полностью. В середине по оси север-юг оно было разделено поперечной стеной, т.е. первоначально западная и восточная половины были наглухо отделены друг от друга. В западной и восточной половинах были обнаружены две 2-х маршевые лестницы, выводящие из широкого сводчатого помещения, рассекавшего центральное здание примерно по линии восток-запад. Глинобитные ступени лестниц были совершенно нехожеными. Более того, обе лестницы были заложены кирпичами, а верхние марши, сознательно укороченные, выводили лестницы к внутренней стене стрелковой галереи. Поэтому входы в западную половину оказались не только заложенными, но и замаскированными стеной, а вся западная половина сооружения отрезана от мира.
      Из главного помещения сводчатые проходы вели в боковые комнаты: в восточной половине одна на север, две на юг; в западной - наоборот. Две лежащие против друг друга комнаты каждой половины имели форму, близкую к прямоугольной; противоположные проходам стены остальных были скошены-вписаны в круг. Наружные стены семи помещений были прорезаны окнами, в каждом по одному. Прямоугольные (40х50 см), с наклоном в сторону помещений, они прорезали 7-миметровую толщу стены и открывались наружу чуть ниже бойниц стрелковой галереи. Лишь в одном помещении – крайнем восточном западной половины – окна не было.
      Планировка западного и восточного комплексов была одинаковой, но помимо того, что западный был наглухо закрыт, отмечалось различие в некоторых деталях. В западной части центрального помещения западной половины между лестницами был вырыт колодец, глубиной не более 2 м, что не исключает его чисто символического значения.
      Большой интерес вызвал ярко выраженный слой пожара – масса углей, зольных прослоек, опаленных в огне обломков посуды и кирпичей. Нигде слой пожара не лежал непосредственно на полу помещений, как не отмечалось следов огня на нижней части стен. Т.е следы пожара в помещениях нижнего этажа -  случайный гость. Было установлено, что разрушение началось с перекрытий – эллиптических сводов из сырцового кирпича. Чтобы выдержать нагрузку второго этажа их сделали двойными. Промежутки между двумя смежными сводами были заполнены обломками кирпича. Кирпичная кладка выровняла центральную площадку – основание второго этажа.  Слой пожара во всех помещениях лежал поверх завала обрушившихся сводов, что указывало на второй этаж, как источник пожара.
      Опаленная огнем керамика, сопутствующая слою пожара, относилась к IV-III вв. до н.э., т.е. пожар произошел в период, когда здание сохраняло свой первоначальный вид.

      Внешний оборонительный пояс можно было реконструировать в виде двух концентрических стен со стрелковым коридором между ними и системой башен. Коридор открывался наружу многочисленными бойницами, дававшими возможность простреливать из луков все окружающее пространство. Бойницы были обнаружены и на внутренней стене. При наличии второй, наружной стены, образовывавшей вместе с внутренней стрелковый коридор, это наталкивало на мысль, что первоначально центральное здание было окружено только одной стеной с бойницами. Вторая стена и расположенные между ними башни были построены позже, но также в ранний период существования крепости.
      Все сооружение было окружено широким рвом, некогда заполненным водой. Внешнее кольцо, в отличие от центрального здания, не располагало долговременными сооружениями и весь период существования крепости перестраивалось.
      К концу раскопок в распоряжении археологов оказалось три плана помещений нижнего кольца, позволивших выявить схему его постепенной застройки:
      1)     Ранний период центрального здания (отсутствие сложной застройки; несколько больших групп построек располагалось в разных его концах – складские и хозяйственные постройки)
      2)     Период запустения и разрушения центрального здания (100-150 лет после основания) (кольцо сплошь застроено различной величины домами с плоскими перекрытиями и открытыми двориками, располагавшимися по радиусам кольца)
      3)     Перепланировка и появление керамики совершенно нового типа, отличной от керамики раннего периода, наличие которой нельзя было объяснить влиянием соседей или дальнейшим развитием местной хорезмийской культуры.
      Происхождение народа, принесшее ее в Хорезм, до конца не выяснено. Руководитель экспедиции С.П. Толстов предположил, что ее носителями были степные скотоводческие племена, обитавшие на востоке, на границах с Хорезмом, в нижнем или среднем течении Сырдарьи.

      В ходе раскопок была решена проблема входа в центральное здание, когда в восточной части кольца, напротив ворот, были раскопаны остатки примыкавшей к центральному зданию массивной кирпичной кладки шириной более 4 м. Характер и расположение позволили высказать предположение, что это остатки укрепленного пандуса, выводившего снизу, от входа в кольцо, на верхнюю площадку центрального здания.

      Среди керамических изделий были обнаружены рельефные изображения на стенках сосудов, маленькие скульптуры из обожжённой глины и оссуарии – керамические погребальные сосуды с крупными скульптурными изображениями на них.
      На рельефах больших вьючных фляг с одним уплощенным боком, характерной формы для кангюйской посуды, были изображены женщина с ребенком, всадник с копьем в скифском головном уборе, человек в высоком шлеме в виде птичьей головы, бородатый человек с виноградной гроздью в руке и флягой упомянутого типа на лямке за спиной.

      Новым типом статуэток, неизвестным до раскопок, было изображение женщины с чашей для вина в одной руке и амфорой – в другой. Обнаружено большое количество фигурок коней. Особенно заинтриговала археологов находка статуэтки обезьяны с детенышем, отличной от других глиняным тестом и особенностями стиля, указывающего на ее индийское происхождение.
      В одном из помещений кольца были найдены остатки многокрасочной стенной росписи с изображением воина-лучника. Архива обнаружено не было, но во множестве были обнаружены осколки сосудов с процарапанными до или после обжига знаками-буквами древнего арамейского письма, в ряде случаев составленными в слова. На большом сосуде для хранения зерна или вина вырезано слово «аспабарак» («едущий на коне»), которое, по мнению С.П. Толстова является именем собственным.
      В процессе раскопок исследователи пришли к мнению, что Кой-Крылган-кала являлась постройкой культового типа, а не дворцом или крепостью. С.П. Толстов видел в ней памятник погребального культа, связанного с астральным культом и, возможно, являвшимся местом астрономических наблюдений. Центральному зданию он отводил роль погребального здания, связанного с обрядом трупосожжения.
      В пользу этого предположения говорило обнаружение обломков крупных пустотелых глиняных человеческих скульптур, близких по многим признакам оссуариям, но, по факту, являющихся урнами, т.к. их сопровождали угли и обожжённые человеческие кости.

      Здесь же были найдены обломки масок в виде человеческого лица, которые либо подвешивались к сосуду-урне, либо были деталями больших погребальных статуй-урн.

      Возникло новое предположение схемы истории памятника, выдвинутое Ю.А. Рапопортом:
      1.     Центральное здание и оборонительную стену вокруг него начали строить после смерти какого-то значительного лица. Поэтому западная половина погребального здания строилась с расчетом на немедленную закладку всех входов, хорошо замаскированных.
      2.     Постройка такого сооружения требовала много времени, поэтому в погребальные покои положили лишь урну с прахом умершего, сожженого давно или в другом месте.
      3.     Восточная половина, зеркальное отражение западной, предназначенная для второго погребения, в течение какого-то времени оставалась открытой.
      4.     После смерти человека, для которого она предназначалась, тело сожгли на центральной площадке, а урну с прахом поместили в одной из комнат восточной половины.
      5.     Здание, построенное в IV в. до н.э прекратило свое существование в III в. до н.э, когда началось разрушение верхнего этажа и перекрытий нижнего. С этого времени центральное здание уже не использовалось по назначению, но само сооружение продолжало использоваться довольно долго.
      Разделение центрального здания на два комплекса было осуществлением заранее продуманного строгого плана. Изучение находок и сама планировка показали, что в храме в одинаковой мере могли почитаться культы двух важнейших божеств - Солнца и Воды.
      Среди найденных статуэток преобладали изображения богини водной стихии Анахаты и фигурки коней, символизировавших солнечного бога-всадника Сиявуша. Т.о, Кой-Крылган-кала являлась храмом двух божеств – богини плодородия и водной стихи и бога солнца, умирающей и воскресающей природы. Было установлено, что большая часть женских изображений относилась к западной части комплекса, где также находился ритуальный колодец. Окна восточной половины смотрели на восток и юг, вследствие чего возникло предположение о ее посвящении солнечному божеству.
      Если верно предположение, что центральное здание является царским мавзолеем, то есть основание предполагать, что началу строительства предшествовала смерть царицы. Ее прах был помещен в западной части. Царь после смерти был сожжен на центральной площадке, а его останки захоронены в восточном комплексе.
      Предположение С.П. Толстова о том, что в крепости велись астрономические наблюдения, подтвердились исследованиями планировки и архитектурных особенностей центрального здания. Астрономических инструментов найдено не было, однако среди находок обнаружены обломки керамических колец и соответствующие им по диаметру диски с отверстием в центральной части и небрежно нанесенными делениями по окружности (возможно, простейшие астролябии).

      Направления наблюдения за небом из окон цитадели
      Вычисления, проведенные для каждого окна, прорезающих толщу 6-ти метровых стен, дали интересные результаты. Особенно интересными оказались полученные результаты для среднего окна южной стороны здания: в IV-III вв. до н.э. через него можно было вести наблюдение за Фомальгаутом, звездой, весьма почитаемой на Востоке. Это, в свою очередь, позволило объяснить кажущуюся произвольность ориентировки здания, ориентировка осей которого по линиям север-юг и восток-запад условна. На самом деле оси отклонены от этих направлений на 21 градус. Было установлено, что закладка здания происходила в период гелиакического восхода звезды Фомальгаут, причем главной осью оно было ориентировано на место восхода солнца, а перпендикулярной ей осью – на Фомальгаут. Расчеты показали, что такое взаиморасположение этих светил приходится на время ок. 400г до н.э. Таким образом было уточнено время строительства храма. Судя по материалам раскопок, в раннем периоде существования крепости появились первые комплексы помещений кольца. Они не имели прямого отношения к погребальному культу. Здесь хранились храмовые запасы, возможно жили обслуживающий персонал и рабы.

      В закромах и зерновых ямах хранилось зерно, в огромных врытых в землю сосудах-хумах хранилось вино и масло, поступавшие с обширных храмовых земель, окружавших крепость.
      P.S. Поселение Аркаим в Челябинской области было открыто через полвека после обнаружения Кой-Крылган-кала на территории древнего Хорезма. Несмотря на разделяющие их 1400 лет, в глаза бросается удивительное сходство в планировке поселения, явно видимое при сопоставлении планов древних поселений. Но только ли внешнее сходство роднит их?
      1. Стены Кой-Крылган-калы были сложены из квадратных сырцовых кирпичей. В Аркаиме с наружной стороны бревенчатые срубы (дань местным условиям) были облицованы сырцовыми кирпичами, которые укладывались со дна рва, глубина которого составляла 1,5-2,5 м, на всю высоту стены не менее 3,5 м.
      2. Колодец, обнаруженный в Кой-крылган-кале, глубиной не более 2 м, как было установлено, имел ритуальное значение. В Аркаиме колодцы, находившиеся в жилищах, имели глинобитные ложные своды и служили своеобразными холодильниками, что также говорит о небольшой глубине. Дно колодцев укреплялось колышками, которые оплетались плетнем. Возле колодцев располагались металлургические печи с дымоходами. Исследователи отмечают, что усиленная тяга воздуха для плавления металла исходила именно из этих колодцев.  На мой взгляд, данное утверждение позволяет оспорить обнаружение вдоль внутреннего рва металлургических и гончарных печей со следами производственной деятельности, в то время как аналогичных следов в домашних печах обнаружено не было. Возможно, печь, так же, как и домашний колодец, имела ритуальное значение, связанное с поклонением Огню. Это объясняло бы обнаружение черепов жертвенных коней. Фигурки коней Кой-Крылган-калы, как думается, имели ритуальное значение в качестве жертвенных фигурок Сияуваша.

      Макет жилища в Аркаиме
      4. Внешний оборонительный пояс - две концентрических стены со стрелковым коридором между ними и системой башен весьма напоминают два кольца оборонительных сооружений Аркаима.
      5. В Аркаиме ров, в отличие от оборонительного Кой-Крылган-Калы, был облицован деревом, проходящий по центру главной круговой улицы, и оказался продуманной системой водостока и канализации с отстойниками и очистными сооружениями. Кроме того, подтверждено существование  оборонительного рва с водой.
      6. Установлено, что центральное здание Кой-крылган-кала было тесно связано связано с обрядом трупосожжения. В Аркаиме в центре прямоугольной (25×27 м) площади обнаружены следы костров, что говорит о регулярных, возможно, ритуальных действиях, не исключающих трупосожжения, т.к. отмечен сильный прокал почвы.
      7. Обширные храмовые земли окружавших крепость, подобные Кой-крылган-калинским, были обнаружены в радиусе 5-6 км от Аркаима в виде нескольких небольших неукреплённых поселений, в которых, возможно, в них жили пастухи или земледельцы
      8. Дома в Аркаиме были покинуты организованно поле сожжения, но, в отличие от Кой Крылган-кала, уже не были заселены вновь. Кроме того, известно, что находки в Аркаиме достаточно скудны: литейная форма серпа-струга, булавы, каменные молоты и кайла, кремневые наконечники стрел, каменный топор с проушиной, глиняные "лепешки" со злаками.
      Т.о, принимая во внимание проведенные параллели, можно предположить, что развитая система фортификации, наличие монументальных построек, поселений-сателлитов, обнаруженные в Аркаиме, нашли свое воплощение спустя 1400 лет в древнем Хорезме.  Один из основных исследователей Аркаима Г.Б. Зданович видел прямую связь Аркаима историей индоиранских племен перед их уходом с территории сибирской прародины в Иран и Индию. Можно предположить, что потрясающее сходство в планировке поселений объясняется существованием своего рода «макета», который с течением веков не утратил своей актуальности и известен своим воплощением на пути продвижения индоиранцев. В частности, крепость Дашлы, открытая в 1969 году на территории древней Бактрии и датируемая (1-я пол. – 3-я четв. 2-го тыс. до н. э., при раскопках которой были ис­сле­до­ва­ны ос­тат­ки хра­мо­во­го ком­плек­са (рис., 2), свя­зы­вае­мо­го с куль­том ог­ня. (аналогичное было обнаружено в Синташте). В цен­тре – со­ору­же­ние (диа­метр 35 м) из коль­ца стен, об­ра­зо­вы­вав­ших ко­ри­дор с про­хо­да­ми внутрь и в 9 на­руж­ных ба­шен. Внут­ри коль­ца – зда­ние, 2 за­ла ко­то­ро­го име­ли внутренние ни­ши, пи­ля­ст­ры, 2–3-ча­ст­ные при­стен­ные оча­ги на плат­фор­мах. Зда­ние ок­ру­же­но дво­ра­ми и под­соб­ны­ми строе­ния­ми. Всё со­ору­же­ние ох­ва­че­но 3 коль­ца­ми жи­лых и хо­зяй­ст­вен­ных по­ме­ще­ний с дво­ра­ми. По северному краю были про­сле­же­ны пря­мая сте­на и ров.
                                                                           Дашлы                                                                                                                                             Аркаим
       


      Исходя из приведенных аналогий с Кой-Крылган-калой, можно предположить, что Аркаим являлся культурным, ремесленным и культовым центром, что действительно придает ему статус протогорода. Он был покинут жителями после пожара, случившегося вследствие совершения культовых действий, возможно, ритуального сожжения на центральной площади умерших жрецов. Скудность находок объясняется тщательным приготовлением к уходу населения и исключает нападение из вне. Тот факт, что Аркаим после пожара так и не возродился, указывает на то, что:
      1.     либо исход был массовым и попросту некому было заселить пепелища. Этим и объясняется, что население ушло со всеми пожитками.
      2.     либо сожженный Аркаим воспринимался как табуированное место для поселения именно в силу причин пожара, т.е. ритуального сожжения какого-то значимого и влиятельного лица или самого города, который имел сакральный статус. Наличие в жилищах Аркаима колодца и печей может свидетельствовать об их не только сугубо бытовом, но и ритуальном назначении, о чем говорит обнаружение черепов лошадей. Не исключено, что Аркаим являлся поселением именно мастеров - металлургов, чья деятельность всегда была сопряжена с определенной степенью сакральности и включала в себя проведение каких-либо культовых мероприятий, посвященных божествам Воды и Огня. Земледельческое окружение Аркаима говорит о том, что население обеспечивало ремесленников провиантом, хранившимся в холодильниках-колодцах, а в обмен получало сельскохозяйственные орудия. Отдельное проживание земледельцев и ремесленников можно объяснить, как отсутствием единой общности, так и тем, что город был построен именно металлургами, пришедшими из вне и приобретшими в глазах местного населения особый статус в силу своих знаний и умений. Отдельного внимания заслуживает упоминание найденных в стенах жилищ останков детей. Сакральность часто требует человеческих жертвоприношений…




    • Потомки аргонавтов: от Лемноса до Феры
      Автор: Неметон
      Ночная Спарта замерла в тревожном ожидании. И стар, и млад, напряженно вглядывались в темные склоны Тайгета, усыпанные огнями костров. Пришельцы никак не проявляли себя и было непонятно, кто они, откуда и что намерены предпринимать дальше. Регент при малолетних царях Фера принял осторожное решение послать к неизвестным вестника, на вопрос которого, как свидетельствует Геродот, «пришельцы отвечали, что они минийцы, потомки героев-аргонавтов, которые высадились на Лемносе и стали их родоначальниками». Они также рассказали, что были изгнаны со своей родины пеласгами и прибыли в Лакедемон морем, «в землю своих отцов. На это у них ведь есть полное право. Они просят, однако, позволения жить среди лакедемонян. Лакедемоняне решили принять минийцев на предложенных теми условиях. А побудило их решить так главным образом то, что Тиндариды участвовали в походе аргонавтов».

      Геродот определял минийцев, как уроженцев острова Лемнос. Вслед за Гекатеем Милетским он сообщает о том, что пеласги, вытесненные из Аттики афинянами-ионийцами, направились на Лемнос. Изгнанные ими минийцы, в свою очередь, прибыли морем в Лаконику, «землю отцов», и в качестве обоснования своего законного права владеть здешней землей называли себя потомками аргонавтов. Отец истории говорит, что главным мотивом спартанцев согласиться принять их послужил факт участия Тиндаридов в этом походе. Насколько известно, Тиндаридами называют сыновей спартанского царя Тиндарея, последнего из Лакедемонидов, Кастора и Поллукса, которые действительно участвовали в походе аргонавтов и высаживались на Лемносе вместе с Ясоном. Т.о, минийцы причисляли себя к потомкам сыновей Тиндарея, которые побывали на Лемносе за поколение до Троянской войны, в период, когда в Микенах царствовал Атрей (1223-1216/1207 гг. до н. э.), чьи сыновья Агамемнон и Менелай, женатые на дочерях Тиндарея Клитемнестре и Елене, выступили организаторами похода ахейцев на Илион.

      Кроме того, известно, что Ясон вступил в связь с царицей Лемноса Гипсипилой, дочерью Фоанта, от которой родился сын Евней, бывший царем Лемноса во время Троянской войны и, согласно Гомеру, на десятый год осады Трои посылавший ахейцам корабли с вином. Ясон вел происхождение от царя Орхомена Миния, был внуком его дочери Климены и сыном Алкимеды и царя Иолка Эсона, т.е, имел минийское происхождение.

      Пеласги вытеснили минийцев с Лемноса после возвращения Гераклидов, чему свидетельство отъезд Феры, бывшего регентом Прокла и Еврисфена в Спарте. Оттесненные из Фессалии в Аттику, пеласги вступили в конфликт с афинянами и были вынуждены мигрировать, в т.ч. на Лемнос. До этого, население Лемноса представляло собой смесь минойцев и кадмейцев, проживание которых на острове может быть подкреплено преданием о переселении на о. Феру спартанцев, где проживали выходцы из Тира, оставленные Кадмом во время поисков Европы. К родословной Феры мы еще вернемся. Получив от спартанцев землю, минийцы «тотчас же взяли себе в жены [спартанок], а привезенных с собой с Лемноса дочерей и сестер выдали замуж за лакедемонян. Спустя немного времени минийцы стали держаться высокомерно, требовали себе долю в царской власти и совершали разные другие недостойные поступки. Тогда лакедемоняне решили перебить минийцев: схватили их и бросили в темницу. Осужденных на казнь лакедемоняне всегда казнят ночью, а днем – никого».
      Как видно, минийцы предприняли попытку захвата власти в Спарте и должны были быть казнены, но «жены их – коренные лакедемонянки и дочери знатнейших спартанцев – попросили позволения переговорить каждая со своим мужем. Лакедемоняне пропустили их, не ожидая никакого коварства. Женщины же, войдя в темницу, поступили так: всю свою одежду они отдали мужьям, а сами надели мужское платье. Минийцы вышли из темницы, переодетые в женскую одежду, как их жены. Ускользнув таким образом из города, они вновь разбили стан на Тайгете».
      Безусловно, участь минийцев, число которых было невелико, судя по тому, что для нейтрализации достаточно было их заключить в темницу, была незавидна. Но в это время проводилась активная колонизационная политика, что требовало определенных ресурсов, в т.ч. и людских. Видимо, в Спарте рассудили, что более разумно будет выслать строптивых минийцев осваивать новые территории под спартанским патронажем. И, как нельзя кстати, «Фера, сын Автесиона, внук Тисамена, правнук Ферсандра, праправнук Полиника, как раз собирался вывести колонию из Лакедемона. Этот Фера происходил из рода Кадма и был дядей по матери сыновей Аристодема – Еврисфена и Прокла. Во время несовершеннолетия последних Фера (как их опекун) был царем Спарты. Племянники между тем выросли и сами вступили на престол. Фера же, обиженный тем, что ему теперь приходится подчиняться другим (ведь сам он уже вкусил власть), объявил, что не останется в Лакедемоне, а отправится морем к своим родственникам».
      О каких родственниках спартанского регента говорит Геродот? Он пишет, что Фера происходил из рода Кадма. Когда Зевс похитил Европу, Агенор направил сыновей на её розыски, наказав без неё не возвращаться. Отправившись на поиски сестры вместе с матерью, когда та умерла, он похоронил ее во Фракии. Плывя с Востока в Грецию, он остановился на острове Санторин (Тера, Фера) и оставил здесь несколько своих спутников:

      «Ведь Кадм, сын Агенора, в поисках Европы высадился на острове, ныне называемом Ферой. Полюбилась ли ему эта земля или же он захотел поступить так по другим причинам, но он оставил на острове несколько финикиян, в том числе одного своего родственника – Мемблиара, сына Пойкила. Восемь человеческих поколений жили финикияне на острове Каллиста, пока Фера не прибыл туда из Лакедемона».
      Интересное свидетельство колонизации финикийцами островов. Исходя из информации о том, что от момента прибытия Кадма до прибытия Феры прошло восемь человеческих поколений, и, что в ряде источников начало правления совершеннолетних царей Еврисфена и Прокла относят к 1100 г до.н.э., время прибытия Кадма на Феру можно установить предположительно 1260г до н.э., т.е после падения Трои и до вторжения Гераклидов. Не будем забывать, что XIIIв до н.э – период нашествия «народов моря». Возможно, именно это вызвало отъезд Кадма и его братьев из Тира и последующую колонизацию.

      Согласно мифологии, потомки Кадма породнились с Гераклидами после возвращения последних в Пелопоннес после Троянской войны. Будучи братом Аргии, которая родила от гераклида Аристодема Прокла и Еврисфена, Фера являлся их регентом в Спарте до совершеннолетия. Можно предположить, что миграция на Феру части спартанцев также была обусловлена проблемами совместного проживания с гераклидами.
      «К этим-то финикиянам отправился Фера с людьми из разных спартанских фил. Он хотел жить вместе с ними в дружбе и вовсе не изгонять их. В это время минийцы бежали из темницы и разбили стан на Тайгете. Лакедемоняне угрожали им смертью, но Фера упрашивал сограждан не проливать крови и обещал вывести минийцев из страны. Лакедемоняне уступили его просьбам. Тогда Фера отплыл на трех 30-весельных кораблях к потомкам Мемблиара».
      Фера отправился на т.н. триаконторе, древнегреческой одноярусной беспалубной галере, рассчитанная на 30 гребцов, которая была весьма близка по конструкции к критским кораблям. Обычно гребцами являлись воины, поэтому можно предположить, что общее количество переселенцев было невелико, даже с учетом членов семей.

      «Он взял с собой, однако, не всех минийцев, но лишь немногих. Большая же часть минийцев обратилась против парореатов и кавконов и изгнала их из страны. Сами же они разделились на шесть частей и впоследствии основали города: Лепрей, Макист, Фриксы, Пирг, Эпий и Нудий. Большинство этих городов уже в мое время разрушено элейцами. Остров же по имени основателя колоний был назван Ферой».
      Согласно преданиям, часть минийцев, не последовавшая на Феру, вытеснив парореатов и кавконов из Аркадии и Трифилии, смешалась с аркадянами (элейцами), позднее создав общий этнос. Участие представителей некоторых спартанских семей в колонизации Феры указывает на желание ахейцев покинуть город после смены власти, что, собственно, и вызвало экспедицию Феры в кон. XIIв до н.э.

      Т.о, согласно свидетельству Геродота и посредством интерпретации мифологии,
      1.      Исторической территорией проживания этого народа можно считать Беотию (Орхомен Минийский), о-в Лемнос и Фессалию (Иолк).
      2.      Можно предположить, что первоначальное население Лемноса состояло из минойцев и потомков финикийцев (кадмейцев), которые смешались с минийцами из Иолка в период царствования Атрея в Микенах, до Троянской войны.
      3.      Орхомен Минийский принимал активное участие в Троянской войне (по свидетельству Гомера, выслал 30 кораблей)
      4.      После Троянской войны, пеласги, оттесненные из Аттики афинянами, переселились на Лемнос, вынудив лемносских минийцев мигрировать в Лаконику
      5.      После неудачной попытки захвата власти в Спарте, минийцы были вынуждены частью отправится на Санторин (Феру), частью уйти в Аркадию, где со временем образовали с элейцами общий этнос в XIIв до н.э (или будучи завоеванными ими, согласно Геродоту), исчезнув с арены истории.

    • Разрушение Микен 1125 г. до н.э.: гипотезы
      Автор: Неметон
      Фреска из дворца Нестора в Пилосе
      Археологические раскопки на территории Греции показали, что крупные центры микенского мира подверглись нападению и в предшествующие гибели микенского мира периоды (разрушение Кносса в кон. XV-нач. XIV вв. до н.э и Фив в сер.  XIVв. до н.э). Раскопки в Пилосе обнаружили, что в кон.  XIVв. до н.э на холме и его склонах существовало поселение было сожжено в XIII в. до н.э. (пожар связывают с захватом поселения Нелеем, отцом Нестора). В течение XIIIв до н.э. Пилос, став крупнейшим центром на территории материковой Греции, не подвергался серьезному нападению, однако в кон. XIII — нач. XII вв. до н.э дворец был вновь сожжен и никогда больше не возрождался.

      Мегарон Нестора в Пилосе
      Как показали раскопки, уже в течение ПЭIIIB в крупнейших центрах материковой Греции велись приготовления к военным действиям. Дважды расширялись стены Тиринфа, строится стена на Истме. Как известно, бедствия, обрушившиеся на материковую Грецию, не обошли стороной и другие регионы Средиземноморья. Набеги «народов моря» на Египет, разрушение Алалаха и Угарита, падение Хеттской державы в кон. XIII — нач. XII вв. до н.э видимо были связаны с событиями, оказавшими огромное влияние на судьбу микенского мира.

      Стены Тиринфа
      В последней четверти XIII в. до н.э нападение на Микены не привело к разрушению цитадели, но вскоре после этого отмечались сильные разрушения и опустошение Лаконии и на юго-западе Пелопоннеса, вызвавшие массовую миграцию населения в Ахайю, на о-в Кефаллинию и восточное побережье Аттики. Много беженцев уходит на Кипр и в Киликию (Тарс).
      Какими путями могли проникнуть в Грецию те, кто разрушил микенскую цивилизацию?
      - Морская миграция.
      Миграция населения из Восточного Средиземноморья маловероятна, т.к южная Эгеида, через которую она должна была проходить, не затронута разрушениями. Столь же маловероятен путь с запада, из Адриатики, южной Италии и Сицилии, поскольку в таком случае не было бы движения беженцев навстречу, в сторону Кефаллинии.
      - Сухопутное вторжение.
      Не меньшие сложности возникают при установлении сухопутного пути вторжения. В большинстве случаев люди не селились вновь в брошенных селениях, что говорит о том, что пришельцы ушли из покоренных территорий. К тому же, восточное побережье Аттики и Арголиды не были заняты пришельцами, а Ахайя стала убежищем беженцев с юго-востока.
      Разрушениям и запустению подверглись Лакония и Мессения, но в Арголиде продолжали жить микенцы. Следы разрушения отмечены только в Микенах. В Аттике и Ахайе количество памятников XIIв до н.э увеличивается, но их мало в Центральной Греции (Беотия, Фокида, Эвбея). Т.е, несмотря на уход микенского населения из родных мест, данный процесс охватил не все области Греции.
      В материковой Греции можно наблюдать следы миграции населения: если в XIV в. до н.э здесь засвидетельствовано почти 180 поселений, а в XIII — даже более 260, то в XII - лишь ок. 110. Наибольшая убыль населения наблюдалась в Мессении — 22:41:8; Лаконии — 22:30:7; Арголиде и Коринфе — 31:44:19, а также Беотии — 22:28:5. Такое же явление прослеживается в Западной Аттике, Мегариде, Фокиде, Локриде, Элиде, т.е во всех основных районах микенской цивилизации на материке.
      Новые черты, не связанные с микенской культурой, становятся различимы только к кон. XI вв. до н.э., т.е заселение Пелопоннеса — постепенный процесс (Западная Арголида, Мессения, Центральная Лакония, Западная Беотия, Фессалия, Элида, Западная Аттика).
      Что же могло явиться причиной массовой миграции населения?
      - Гипотеза о климатических изменениях и вызванных ими миграциях основана на значительном потеплении и засухе (Карпентер), имевшей место в Эгеиде в конце бронзового века, а также мощном демографическом взрыве в Центральной Европе. При этом археологически доказуемо миграционное движение из средней зоны Европы на юго-восток. Следы этой миграции известны в Греции со 2 пол. XIIв до н.э, когда основная масса населения была вытеснена с места обитания на северо-западе Греции.
      Геродот сообщал о голоде на Крите, который после Троянской войны стал почти необитаем. Имеются свидетельства о голоде у хеттов в кон. XIIIв до н.э, который принял такие масштабы, что фараон Мернептах, сын Рамсеса II, был вынужден отправлять им корабли с зерном. Также Геродот упоминает о 18-ти летнем голоде в Лидии, вынудившем половину населения эмигрировать в Этрурию.
      При анализе карт осадков в Греции было выявлено, что микенское население сохранилось там, где горы задерживали ветры, несущие с запада влагу и где осадки могли выпадать, несмотря на общую засуху. Это Кефаллиния, все западное побережье Греции от Эпира до Северной Мессении, Хиос, Икария, Самос и Аттика, из-за благоприятного расположения по отношению к Коринфскому заливу.
      От засухи должны были пострадать именно внутренние районы Греции — Южная Мессения, Лакония, Арголида, Крит, кроме наименее заселенной области на западе, куда и мигрировала большая часть населения прибрежных районов.Большой голод, вызванный продолжительной засухой, может объяснить захват и разграбление дворцов Пилоса, Микен и Тиринфа, поскольку именно во дворцах имелись запасы хлеба, о чем свидетельствуют документы пилосского архива.

      Районы, охваченные голодом и пути миграции населения из Лаконии
      Теория Карпентера имеет ряд условностей и не может объяснить ряд фактов, в числе которых вопрос о том, против какого потенциального врага была возведена Истмийская стена на Коринфском перешейке, обращенная на север в XIII в. до н.э?
      - Гипотеза о внешнем вторжении основывается на факте того, что после 1200г до н.э разрушенные поселения не восстанавливаются полностью, но археологически это не подтверждается. Ряд ученых выдвинул гипотезу о нашествии т. н. «народов моря», которые вскоре покинули материк. Данная гипотеза не объясняет разрушение поселений в глубинных районах Греции. Никаких захоронений воинов-пришельцев обнаружено не было. Это же обстоятельство опровергает гипотезу о волне северных варваров, родственных участникам нашествия, уничтоживших Хеттское царство.
      - Гипотеза о причине крушения микенской цивилизации вследствие внутренних распрей внутри самого микенского общества основывается на последствиях нарушения экономического равновесия во всем восточносредиземноморском регионе, вызванного вторжением «народов моря». После окончания Троянской войны напряженность между отдельными ахейскими государствами обострились, т.к экономический эффект от войны противоречия не сгладил. В результате экономического истощения Ахейская Греция оказалась неспособной консолидироваться для отражения агрессии из вне. Внезапное нападение с моря уничтожило прибрежные города (Пилос), а нашествие с севера разрушило центры внутри материка.
      Фукидид указывал на то, что запоздалое возвращение ахейцев из-под Трои вызвало междоусобные распри, а через 80 лет после падения Илиона, дорийцы вместе с Гераклидами вторглись и захватили Пелопоннес.
      Каковы археологические свидетельства проникновения пришельцев в Микенскую Грецию ок. 1200 г. до н.э, кроме следов разрушения и депопуляции в ряде районов Греции?
      - Наличие новых для микенской культуры типов металлических изделий — мечей.

      Некоторые типы металлических изделий дают основание предположить массовую миграцию с севера, оценка масштабов которой различны. Режущий и колющий меч с пластиной для рукояти широко распространяется из Южной Швеции и Норвегии через Центральную Европу до Греции и Кипра. Свидетельствует ли это о массовой миграции или столь широкое распространение было обусловлено качеством изделий? Ведь наличие в шахтных могилах рапир минойского типа не интерпретируется, как свидетельство критского происхождения династии шахтных могил в Микенах.
      (При раскопках в Эпире было обнаружено множество бронзовых мечей ПЭIIIB и ПЭIIIС, много больше, чем можно было ожидать от племен скотоводов)
      - Обнаружение фибул смычкового типа, несвойственных микенской одежде.
      Фибулы смычкового типа широко распространяются в Центральной Европе, Северной Италии и в Эгеиде. Фибула связана с определенным типом одежды северных народов, проживающих в областях с более холодным климатом, нежели микенский. Не принесен ли этот тип одежды на юг вместе с новым населением, как 150-200 лет спустя новый дугообразный тип фибулы был привнесен дорийцами? Исследователи обращают внимание, что дугообразный тип фибул уже не имел столь широкого распространения, как смычковый и почти не выходил за пределы Италии и Северо-Западных Балкан.
      - Значительных изменений в архитектуре, погребальном обряде или могильном инвентаре, керамике не наблюдается.
      Существует мнение, что дорийцы не имели отношения к разрушению микенской цивилизации и появились лишь тогда, когда страна уже была фактически разрушена и обезлюдела. С XIIIв до н.э дорийцы начали активно проникать отдельными группами в более южные регионы континентальной Греции и оседать вблизи дворцовых центров, на что указывают элементы дорийского диалекта в ряде текстов, составленного линейным письмом В. Этот приток нового населения с несколько иным укладом, но близкого в этническом и языковом отношении, способствовал углублению социальных противоречий в микенских центрах, которые после 1200г до н.э перестали выступать в роли политических и административно-хозяйственных центров. Теснимые пришельцами из Центральной Европы, дорийцы захватили микенские центры и принесли с собой некоторые черты своей материальной культуры: керамику, украшения, способы захоронения. Если именно дорийцы окончательно разрушили Микены в 1125г до н.э, то это могло быть связано сосвидетельствами древних авторов о т. н. «возвращении Гераклидов», которые ушли из Аргоса через Аттику в Северную Грецию и через сто лет вернулись с людьми, говорящими по-дорийски, сблизившись с ними во время изгнания. Геродот писал, что Гераклиды осознавали, что не являлись дорийцами, хотя были царями Спарты.
      (Геракл являлся потомком Персеидов и Пелопидов, будучи сыном Алкмены, дочери Лисидики и Электриона. Т.о, Гераклиды – это потомки царской династии Аргоса и фригийской династии, выходцев из Малой Азии.Сын Геракла Гилл, изгнанный после смерти отца из Тиринфа царем Микен Еврисфеем, стал царем одного из трех дорийских племен и после смерти Еврисфея двинулся добиваться власти в Арголиде, но был убит в поединке аркадцем Эхемом. Условием поединка явился уговор, что в случае победы Гилла, Гераклиды смогут возвратиться в Арголиду. В случае поражения они вновь уйдут на север и не будут пытаться вернуться обратно не менее 100 лет. После междоусобицы в Микенах между Атрием и Фиестом, власть оказалась в руках Атрея, сын которого Агамемнон явился главным организатором похода на Трою).
      Вполне вероятно, что большие группы племен двинулись с севера на территорию Греции. Дорийцы в этом движении играли значительную роль, но говорить о какой-либо координации вторжения достаточно сложно. Дорийское нашествие нельзя рассматривать, как внезапный и сокрушительный удар, нанесенный одним племенем. Видимо, вторжение продолжалось, с некоторым интервалом, длительный период. Скорее всего, речь идет о вторжениях, происходящих в разное время в разных местах и осуществляемое различными племенными группировками.
      Дорийцы, вторгшиеся в Пелопоннес, не оставались сразу на местах, покинутых населением. Большая часть областей, позднее занятых дорийцами (Северная Лакония, Центральная Мессения, Беотия) оказались незаселенными после ПЭIII перида. В незначительном количестве мест, оставшихся обитаемыми (Микены, Тиринф, Аргос) микенская культура сохранялась до XI вв. до н.э.

      Львиные ворота в Микенах
      Указанные события подтверждаются археологически. Если падение Трои отнести к 1210г до н.э, то нашествие Гилла на Пелопоннес приходится на 2 пол. XIIIв до н.э, т.е время возведения мощных оборонительных сооружений и вскоре после этого разрушения в нижнем городе Микен и Тиринфе. Если же Гераклиды ушли из Пелопоннеса в 1230г до н.э, это значит, что они возвратились ок. 1130г до н.э., что согласуется с датировкой окончательного разрушения Микен, относимой к 1125 г. до н.э.
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония