Скржинская М. В. Скиф Анахарсис

   (0 отзывов)

Saygo

Скржинская М. В. Скиф Анахарсис // Вопросы истории. - 1990. - № 7. - С. 166-172.

В Париже в конце XVIII в. вышел в свет роман аббата Жан-Жака Бартельми "Путешествие Анахарсиса-младшего в Грецию"1. Он имел огромный успех и выдержал несколько изданий. Вдохновленный этой книгой, один из деятелей Французской революции - Жан-Батист Клоотц даже изменил имя и стал называть себя Анахарсисом.

Книга завоевала популярность и в России. Она была в библиотеке А. С. Пушкина. Под ее впечатлением великий наш поэт в стихотворении "Вельможа" сравнил с Анахарсисом путешествовавшего по Европе князя Юсупова: "И скромно ты внимал // За чашей медленной афею иль деисту, // как любопытный скиф афинскому софисту".

В романе рассказывалось, как в IV в. до н. э.2 молодой скиф Анахарсис отправился в Грецию для получения образования. Бартельми описывал памятники, науку и культуру древней Эллады, увиденные глазами пытливого варвара. Личность Анахарсиса придумана Бартельми, но идею поездки скифа в Грецию с целью обучения аббат почерпнул у античных авторов. Герой романа шел по стопам своего жившего в VI в. предка и тезки, о котором упоминают многие древние писатели.

Наиболее ранний письменный источник о жизни Анахарсиса - скифский рассказ в книге IV "Истории" Геродота. Материал для нее был собран столетием позже. Скиф изображен словно известное грекам историческое лицо, и уже при первом упоминании (IV, 46)3 историк пишет о нем как о хорошо знакомом читателям человеке. Поэтому Геродот лишь упомянул о путешествии скифа в Грецию, зато подробно изложил услышанный в Северном Причерноморье рассказ об обстоятельствах его гибели. В сочетании со сведениями более поздних авторов (Плутарх, Лукиан, Диоген Лаэртский и др.) рассказ Геродота (IV, 76 - 77) сводится к следующему: по поручению скифского царя Анахарсис отправился в Грецию для получения образования. Он побывал в Афинах, где встретился со знаменитым законодателем Солоном, а также в Дельфах, Спарте, в Лидии у царя Креза. Остроумные ответы и мудрые изречения Анахарсиса привели греков в такое восхищение, что они сочли его одним из самых мудрых людей своего времени, а кое-кто включил его даже в число семи знаменитых мудрецов. Возвращаясь на родину, Анахарсис остановился в Кизике, на азиатском берегу Мраморного моря. Там он наблюдал торжественный праздник в честь Матери богов и дал обет совершить ей жертвоприношение, если благополучно достигнет родины. Прибыв в Скифию, Анахарсис отправился в Гилею (лесная область к востоку от Днепра), где и исполнил обещанный обряд. Но скифы почитали только собственных богов и враждебно относились к греческой религии. Поэтому, когда о жертвоприношении Анахарсиса донесли царю Савлию, тот убил вероотступника стрелой из лука.

Савлий был братом Анахарсиса и отцом Идантирса, который победил персидского царя Дария во время его похода на Скифию между 515 и 512 годами. Так устанавливается приблизительная дата смерти Анахарсиса: середина или вторая треть VI века. Остальные сведения касаются изобретений скифа и главным образом его изречений. По единодушному мнению ученых, и то, и другое в значительной мере было приписано ему в более поздние времена. Например, Эфор, историк IV в., считал Анахарсиса изобретателем гончарного круга и двузубого якоря. Это мнение критиковали еще в древности (Страбон. География, VI, 3, 9). Действительно, по археологическим данным известно, что греки задолго до VI в. пользовались гончарным кругом, а скифы, несмотря на тесные контакты с греками, его не освоили и изготовляли лишь лепную керамику.

В качестве примеров мудрых ответов и изречений Анахарсиса приведем несколько, записанных в сочинении Диогена Лаэртского "О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов" (I, 8). Анахарсис у дома Солона велел его рабу передать, что пришел к хозяину, чтобы повидать его и стать его другом. Солон через раба ответил, что друзей заводят у себя на родине. Анахарсис же нашелся и сказал, что раз Солон у себя на родине, так почему бы ему и не завести друга? Пораженный его находчивостью, Солон впустил скифа. На вопрос, что в человеке одновременно хорошо и дурно, Анахарсис ответил: "Язык". Когда его спросили, какие корабли безопаснее, он ответил: "Вытащенные на берег". Он говорил, что виноградная лоза приносит последовательно три грозди: гроздь наслаждения, гроздь опьянения и гроздь омерзения.

Анализ высказываний Анахарсиса и других его современников, которых тоже причисляли к семи мудрецам, показывает, что эти изречения созданы в разные времена и на разных ступенях культурного развития4. Одни и те же сентенции разные авторы приписывали различным персонажам. И это не случайно, потому что такие изречения: представляют собой народную мудрость, выраженную в кратких сентенциях, что характерно для фольклора большинства народов.

В научной литературе, посвященной Анахарсису, основное внимание уделяется формированию литературного образа мудрого скифа5. Некоторые ученые отрицали даже самый факт существования исторического лица, которому греки приписали затем всевозможные сентенции и целые сочинения6.

Центральное место для греков в жизнеописании скифа занимало его пребывание в Элладе. Идущее от древности объяснение цели его путешествия считают убедительным не только упомянутый французский писатель XVIII в., но и современные ученые7. Однако оно выглядит довольно странным на фоне того, что вообще известно ныне о скифах. Действительно, на протяжении многовековых тесных связей с греками в Северном Причерноморье не известны случаи целенаправленного обучения скифов греческой философии и культуре, что вполне естественно для кочевого общества, с иным мировоззрением и укладом жизни. Более закономерным представляется вывод Геродота, исследовавшего быт и нравы скифов: историк отмечал их отрицательное в целом отношение к эллинскому образу жизни, религии и обычаям. Так было даже при Геродоте, когда уже наладился постоянный торгово-экономический обмен между скифскими племенами и греческими колониями. А столетием раньше, во время жизни Анахарсиса, лишь отдельные предметы греческого импорта попадали в скифские погребения.

Когда же греки познакомились со скифами? Сведения имеются исключительно с греческой стороны, так как скифы не знали письменности. Древнейшие упоминания встречаются у поэтов VII в. Гесиода и Алкмана. Они идут, вероятно, от ионийских греков, города которых на побережье Малой Азии граничили с теми государствами, куда через Кавказ во второй половине VII в. вторглись скифы. После почти 30-летнего господства их изгнал царь Мидии Киаксар, и они вернулись в Причерноморье. С этого времени греки стали непосредственными соседями скифов, так как основали целую цепь колоний на берегах Черного моря8. Первое поселение появилось в VII в. на о. Березань. Его заселили выходцы из Милета, крупного и богатого ионийского города. Новое поселение было названо Борисфеном по названию впадавшей там в море реки (Днепр). Она поражала греков своей полноводностью, богатством рыбой и плодородием земель вдоль берегов.

В VI в. милетские колонисты обосновались во многих пунктах. Крупнейшие из них: Тира в устье Днестра, Ольвия в устье Южного Буга (сюда в конце VI в. переместился из Борисфена центр полиса), Пантикапей (Керчь) на Керченском проливе. На новой родине греки вступили в тесные экономические связи с племенами скифов, во власти которых находились в то время восточноевропейские степи. Письменные и археологические памятники показывают, что в VI в. отношения обеих сторон были мирными. Греки селились на местах, не обжитых ранее никаким оседлым населением. Их города и сельскохозяйственная округа занимали ограниченное пространство и не отнимали у скифских кочевников земель, необходимых для выпаса стад. Обе стороны были заинтересованы во взаимной торговле: греки продавали скифам ремесленные и ювелирные изделия, вино; скифы в обмен доставляли рабов, хлеб, а также шкуры и другое сырье.

С VII в. в греческой литературе появляются систематические упоминания о скифах, описываются их нравы, обычаи, военные походы, места расселения. Однако древние авторы редко сообщали об отдельных представителях этого народа. Анахарсис, имя которого не исчезало из античной литературы до конца ее существования, оказался первым скифом, о котором имеются разнообразные сведения: определяются рамки его жизни, отмечается незаурядный ум, перечисляются его мудрые изречения, рассказывается о его путешествии в Элладу, беседах с выдающимися людьми, обстоятельствах его гибели. Все эти данные нуждаются, конечно, в критическом осмыслении, так как в античной литературе Анахарсис стал условным идеализированным образом мудреца, выходцем из не испорченного еще цивилизацией народа.

Первые записи об Анахарсисе были сделаны не современниками, а возникли на основе устных рассказов, существовавших не одно десятилетие. В них факты биографии скифа прошли через фильтр фольклорного сознания, и, как обычно бывает при оформлении предания, мотивировка действий героя была подведена под традиционную схему. Такие схемы чаще всего не отвечали действительности9. Однако малоубедительное для нас объяснение цели путешествия Анахарсиса в рамках греческого мировоззрения было естественным. В VI - V вв. многие выдающиеся греческие мыслители предпринимали длительные путешествия в разные страны для совершенствования познаний.

Десять лет провел в странствиях афинский законодатель Солон, много земель объездил географ Гекатей Милетский, почти во всех областях известной тогда грекам ойкумены побывал "отец истории" Геродот. Цицерон в трактате "О границах добра и зла" писал, что Пифагор, Платон и Демокрит отправились в самые отдаленные страны "из страсти к познанию" (V, 19, 50). Стремление греческих ученых и философов как можно больше узнать, воспользовавшись знаниями не только своих соотечественников, так выражено в словах Демокрита: "Я объездил больше земли, чем кто-либо из современных мне людей, я видел больше, чем все другие, мужей и земель и беседовал с наибольшим числом ученых людей... Я провел на чужбине около 8 лет"10.

Теперь ясно, почему греки расценили посещение Анахарсисом Греции как стремление познакомиться с достижениями эллинской науки и культуры. Этому способствовало и то, что Анахарсис свободно говорил по-гречески в отличие от большинства образованных скифов11, обладал острым умом и поражал собеседников неординарностью взглядов; в которых отражалась незнакомая грекам народная мудрость племен с иным укладом жизни и иными критериями оценки материальных и духовных ценностей.

Если исходить из исторических аналогий, можно полагать, что член царского рода Анахарсис скрывался в Греции из-за династических распрей и искал там какую-то поддержку. Напомним, что он был убит своим братом, а причастность его к греческим культам оказалась, возможно, лишь предлогом, истинной же причиной могли послужить притязания на власть. Привлекательна мысль, что Савлий руководствовался именно династическими мотивами, избавляясь от брата. Однако Анахарсис отправился в Грецию (согласно записи Диогена Лаэртского, I, 8, 101) при царе Кадуиде и, как считали греки, по поручению царя (Геродот IV, 77). Думается, что эти обстоятельства, а также пребывание Анахарсиса в Пелопоннесе (где сложилась и существовала до времен Геродота историческая новелла о скифе) и в Лидии (где состоялась встреча с Крезом), возможно, свидетельствуют об иных задачах поездки Анахарсиса. Они связаны с контактами скифов с Элладой и Малой Азией в середине VI века.

В Лидии скифы бывали и ранее. Царь Алиатт дал убежище скифам, бежавшим от Киаксара; отказ Алиатта выдать их послужил поводом для длительной войны между Мидией и Лидией (590 - 585 гг.). В конце VI в., после похода Дария скифское посольство прибыло в Спарту для заключения военного союза в целях противостояния персам: скифы предлагали спартанцам вторгнуться в Персию со стороны малоазийского побережья, а сами намеревались напасть с севера (Геродот, VI, 84), то есть они хотели пройти тем же путем, которым шли в VII в., когда предприняли завоевательный поход в Азию. Решение просить помощи у лакедемонян могло возникнуть лишь при наличии более ранней осведомленности скифов о Спарте. Намек на это содержится в упомянутых выше сведениях о пребывании Анахарсиса на Пелопоннесе.

Таким образом, Анахарсис, по-видимому, побывал в тех частях Греции и Малой Азии, где на протяжении VI в. прослеживаются связи со Скифией. После того, как Киаксар разбил скифов в Азии и те вынуждены были вернуться в Северное Причерноморье, их не покидала мысль о повторном походе. С этой целью скифы узнавали ситуацию в интересующей их области. В начале VI в. отряд скифов выступил на стороне Алиатта в его войне с Киаксаром (Геродот, 1, 74). Контакты скифов с Лидией во время царствования Креза, сына Алиатта, не прекращались. Этим можно объяснить причину посещения царя Анахарсисом. Замышляя новый поход, скифы были заинтересованы в ослаблении Персии. Если в конце VI в. они предлагали спартанскому царю Клеомену совместно напасть на Персию, то раньше в середине VI в. у них мог быть более надежный союзник - Лидия, пограничное с Персией государство, война с которым назревала. Но в 546 г. Лидию так быстро покорил персидский царь Кир, что ей не успели помочь ее союзники-спартанцы (Геродот, I, 83). Так скифы лишились возможного союзника в Малой Азии.

Поездка Анахарсиса в Спарту была обусловлена теми же целями, которые он преследовал в Лидии. Ведь Крез заключил со спартанцами "освященный клятвой договор о дружбе" (Геродот, I, 69), и в назревавшей войне с персами Спарта должна была выступить на стороне Лидии. Скифам важно было знать, когда начнутся военные действия, чтобы выбрать удачный момент для своего похода. Такая линия рассуждений подтверждается тем, что персы пошли войной против Скифии, весьма отдаленной от их границ. Во времена Геродота причиной похода Дария считалось желание "отомстить скифам" за их бесчинства VII в. в Азии. На деле это было стремление предотвратить новое нападение, а упомянутая выше мотивировка причины войны, которую записал Геродот (I, 1), явилась лишь официальным поводом для ее объявления.

Превентивные цели похода Дария отмечали многие. Правда, в литературе существуют и другие объяснения причин скифо-персидской войны, но они не выдерживают критики, как убедительно доказано новейшими исследованиями12. Итак, истинной целью путешествия Анахарсиса были дипломатические переговоры. В античной традиции сохранилось воспоминание о том, что скиф был посланником своего царя и поэтому перед ним открывались двери домов глав государств. Чужестранец царского рода из далекой Скифии произвел большое впечатление на греков, что и дало пищу для устных рассказов о нем. В греческом фольклоре он занял место того удивительного варвара, который, подобно античным мудрецам, путешествует по разным странам. Опираясь на устную традицию, Геродот охарактеризовал его как мудрого мужа (IV, 46) еще до того, как в IV в. его впервые причислили к легендарным семи мудрецам.

Отметим, что в VI в. мудрецами называли главным образом государственных деятелей. Такое наблюдение было сделано еще Плутархом в биографии Солона (3, 8): "Вероятно, Фалес был тогда единственным ученым, который в своих исследованиях пошел дальше того, что нужно было для практических потребностей; все остальные (имеются в виду семь мудрецов. - М. С.) получили название ученых за свое искусство в государственных делах". Но даже Фалес не был чужд государственных интересов: Геродот упоминает о его политических советах ионийцам (I, 170). Все это тоже подтверждает гипотезу о дипломатической миссии Анахарсиса. Но истинная цель его путешествия была непонятной или несущественной при формировании фольклорных эллинских рассказов, и в них появилась иная мотивировка, основанная на практике греческих ученых и философов.

Критическое рассмотрение источников о путешествии Анахарсиса в Грецию и Малую Азию доказывает, что оно не было столь длительным, как получается, если считать достоверными его встречи с Солоном, когда тот "составлял свои законы" (Диоген Лаэртский, I, 106), то есть в первое десятилетие VI в., и с Крезом, который правил с 560 по 546 год. Таким образом, Анахарсис пробыл вне Скифии более 30 лет. Чтобы верно оценить сведения о встречах скифа с царем Лидии и с законодателем Афин, надо привлечь и рассказ о визите Солона в Сарды, о его беседах с Крезом. Начиная с Геродота (I, 29 - 33) об этом писали многие авторы; они приводили поучительные новеллы, которые Солон рассказывал лидийскому царю, но тот понял мудрость грека, лишь оказавшись в плену у Кира.

Плутарх познакомился с подобными рассказами по многим сочинениям своих предшественников и включил их в жизнеописание Солона. Законодательство же Солона относят к 594 г., когда он был афинским архонтом. После этого он отправился в 10-летнее путешествие по разным странам, побывал в Египте и Малой Азии (Геродот, I, 29).

Значит, Солон мог посетить Лидию на четверть века раньше прихода к власти Креза в 560 году. Так что описанная Геродотом беседа афинского законодателя и лидийского царя в действительности не могла состояться.

Сдвиг в хронологии событий, связанных с государствами Малой Азии, неоднократно наблюдается в "Истории" Геродота (например, сообщение о встрече с Крезом греческого тирана Питтака, который умер за десять лет до воцарения Креза (I, 27). Акад. В. В. Струве выявил определенную закономерность в этом хронологическом смещении и объяснил ее путаницей дат солнечных затмений, случившихся во время важных исторических событий13. В начале VI в. солнечное затмение наблюдалось в момент сражения мидян под предводительством Киаксара и лидийцев во главе с Алиаттом (Геродот, I, 103). Дата битвы точно определяется по астрономическому календарю: 25 мая 585 года. Геродот (скорее всего, еще его предшественники) отнес это событие к предыдущему солнечному затмению - 30 сентября 610 года. Таким образом, правление Креза, сына Алиатта, было отодвинуто к первой четверти VI в., в связи с чем последующие античные авторы посчитали возможными встречи лидийского царя с Солоном, Питтаком, Периандром и другими людьми, чья жизнь окончилась в первой трети VI века. Анахарсис же был современником не Солона, а Креза, так как погиб от руки Савлия, правившего в середине VI века.

Подобно новелле о Соломоне и Крезе, легенды о беседах Анахарсиса с Солоном не могут считаться отражением реального факта их встречи. Происхождение подобных рассказов находит объяснение при анализе античной традиции о семи мудрецах, в число которых неизменно включали Солона, а нередко и Анахарсиса. В русле традиции о встречах всех мудрецов при дворах царей либо тиранов (Диоген Лаэртский, I, 41) рождается легенда о беседах Анахарсиса и Солона, тем более, что античные авторы знали рассказы о визитах к Крезу как того, так и другого. А специально интересовавшиеся хронологией александрийские ученые вычислили дату посещения Афин скифом исходя из биографии Солона. Таково происхождение "точной" датировки в трактате Сосикрата о философах, на него сослался Диоген Лаэртский (I, 101), указав, что скиф посетил Афины в 47-ю олимпиаду (592 - 589 гг.) в архонтство Евкрата. Итак, время жизни и путешествия Анахарсиса приходится не на начало, а на середину VI века.

Согласно рассказу Геродота, Анахарсис погиб в лесной области Гилея, у восточных границ Ольвийского полиса. Там в течение почти столетия сохранялась до геродотовой записи греческая устная новелла об этом событии. Сами же скифы в ответ на расспросы Геродота, к его удивлению, заявили, что ничего об Анахарсисе не знают. Историк сделал из этого вывод, что скифы намеренно вычеркнули из памяти своего сородича за его поклонение чужим богам. Но причина такой неосведомленности скифов крылась в ином. Как у всех бесписьменных народов, хранилищем памяти у них был фольклор.

В отличие от греческого, в нем еще не сформировался жанр исторической новеллы, которая на многие десятилетия сохраняет память о жизни конкретных людей, а не богов и героев - персонажей более древних устных жанров. "Появление преданий, которые можно определить как собственно исторические, связано с укреплением государственности и ростом национального самосознания"14. Достаточно напомнить о разнице в уровне социального развития греков VIII - VII вв., когда у них родилась историческая новелла, и скифов времен Анахарсиса, то есть VI в., чтобы понять, что у последних еще не сложился такой жанр фольклора, который мог сохранить историю жизни отдельного человека, хотя бы и Анахарсиса.

Историческая новелла об Анахарсисе сложилась вскоре после описываемых событий. Ее создателями были греческие колонисты Нижнего Побужья. На это указывает место действия новеллы - Гилея. Невдалеке от нее, на правом берегу Гипаниса, находились архаические греческие поселения, куда раньше всего дошли известия о драматической гибели Анахарсиса. Наблюдения фольклористов показывают, что в устных рассказах для убеждения аудитории нередко называются конкретные географические пункты, хорошо известные слушателям.

А недавно археологи обнаружили косвенное доказательство реальности факта, изложенного в новелле: на письме, процарапанном на стенке керамического сосуда и посланном во второй половине VI в. из Нижнего Поднепровья в Ольвию, упоминаются алтари Матери богов в Гилее15. Значит, Анахарсис не случайно выбрал Гилею для исполнения своего обета. Записанная Геродотом новелла свидетельствует о том, что выходцы из Милета на новой родине продолжали развивать родившиеся в метрополии жанры фольклора. Новелла показывает также, что общение греческих поселенцев со скифами существовало еще в середине VI в., это важно потому, что имеющееся в нашем распоряжении малое количество скифских археологических материалов этого периода не позволило бы прийти к подобному заключению. Сохранение в новелле имен Анахарсиса и царя Савлия ясно показывает, что они были хорошо известны греческим рассказчикам и их аудитории.

Обстоятельства смерти Анахарсиса греки узнали от скифов. Значит, либо колонисты знали язык своих соседей, либо в среде последних были люди, говорившие по-гречески, а общение обеих сторон касалось не только утилитарного обмена товарами. Да и Анахарсис должен был научиться говорить по-гречески еще у себя на родине, чтобы свободно общаться с эллинами во время своего путешествия. Помимо того, для поездки в Элладу он должен был прибегнуть к помощи греков, чьи корабли постоянно курсировали между колониями Северного Причерноморья и городами Греции. Направляясь в Понт (Черное море), эти корабли обычно делали остановку в Кизике, где действительно процветал упомянутый в новелле культ Матери богов.

Следовательно, несмотря на фольклорную, а затем литературную обработку рассказов об Анахарсисе, в основе сведений о нем лежит образ реального человека, а не выдуманного персонажа. Его биография проливает свет на некоторые моменты взаимоотношений греков и скифов в начальный период их совместной жизни в Северном Причерноморье, а также на определенную роль скифов в истории Эллады и Малой Азии VI века.

Примечания

1. Barthelemy J.-J. Voyage du jeune Anacharsis en Grece dans le milieu du quatrieme siecle avant l?ere vulgaire. P. 1788.

2. Ниже все даты относятся ко времени до нашей эры.

3. Здесь и далее римской цифрой обозначена книга сочинения, арабской - глава; если глава делится на параграф, то их указывает следующая арабская цифра.

4. Barkowski A. Sieben Weise. In: Pauly-Wissowa Realencyclopadie der klassischen Altertumswissenschaft. Bd. 2. Leipzig. 1923, col. 2260.

5. Куклина И. В. Анахарсис. - Вестник древней истории, 1971, N 3; Kindstrand J. F. Anacharsis. The Legend and the Apophegmata. Uppsala. 1981.

6. Такое мнение неоднократно высказывалось западноевропейскими исследователями (см. подробнее: Kindstrand J. F. Op. cit.).

7. Куклина И. В. Ук. соч., с. 115; Кузнецова Т. М. Анахарсис и Скил. - Краткие сообщения Института археологии АН СССР, 1984, N 178, с. 13.

8. Виноградов Ю. Т. Полис в Северном Причерноморье. В кн.: Античная Греция. Т. 1. М. 1983.

9. Левинтон Г. А. Предания и мифы. В кн.: Мифы народов мира. М. 1982.

10. Цит. по: Лурье С. Я. Демокрит. Л. 1970, с. 100.

11. Ср., напр., издевки скифских рабов над греческим языком в комедии Аристофана "Женщины на празднике Фесмофорий".

12. Черненко Е. В. Скифо-персидская война. Киев. 1984, с. 11 - 15.

13. Струве В. В. Этюды по истории Северного Причерноморья, Кавказа и Средней Азии. Л. 1968, с. 98 - 99.

14. Соколова В. К. Русские исторические предания. М. 1970, с. 9.

15. Русяева А. С. Милет - Дидимы - Борисфен - Ольвия. Проблемы колонизации Нижнего Побужья. - Вестник древней истории, 1986, N 2, с. 55.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Калмак-Кырылган-Кырчын
      Я сторонник самого косвенного отношения Торгоутсвой орды к ойратскому союзу.  И ничего не "натягиваю", торгоуты есть наиболее близкие братья джунгарам с монголоязычной стороны. А джунгары, в свою очередь выросли на дербетском субстрате. Часть дербетов влились в Торгоутскую орду, но во второстепенной роли. Логичнее использовать словарь "родных братьев джунгар" торгоутов, чем "двоюродных или троюродных" халхасцев.
    • Китайцы в Красной Армии и у белых
      В истории с этими именами, как мне кажется, совершенно нельзя полагаться на близость и похожесть. Вот, например, известного Шэн Чэнхо звали на самом деле Шань Цинхэ. И даже близко к этому его никто не называет. На доубань у меня давно был аккаунт, в Китае регистрировался. Но сейчас попробовал войти - имя не узнает. Потом китайский телефон вспомню, попробую еще зайти. 
    • Калмак-Кырылган-Кырчын
      Пармен Смирнов, русский миссионер в Калмыкии в конце XIX в., составил первый русско-калмыцкий словарь. Калмыки с киргизами не соседи. Не стоит путать джунгар и калмыков, что очень любят делать и в Калмыкии в наши дни. Один  уважаемый человек в Калмыкии из Лаганских дойда-багудов на часто повторяемые в калмыцкой публицистике слова "ойрат-монголы" или "наши калмыки в Синьцзяне" говорит в таком духе - мол, все хорошо, они нам ближайшие родственники, но не мы... Я считаю, что он абсолютно прав. Родство не подразумевает тождественности. Причем синьцзяньские торгуды - это действительно, мигранты с Волги, но это было, пардон, в 1771 г. и уже связь потеряна - откочевавшая группа развивалась по своим законам. Буддийские погребения такие, какие есть. Просто предписание относительно конкретного человека могло меняться. Не могу найти книгу по буддизму за авторством Поздеева.  На чем сжигали бы? Аргалу не хватит.
    • Тактика и вооружение самураев
      740 год - мятеж Фудзивара-но Хироцугу. На сторону правительства переходят 来帰官軍 большие 大領 и малые 少領 уездные начальники севера Кюсю, в провинциях Будзэн 豊前国 и Тойо豊国. Уезды - 築城郡, 下毛郡, 仲津郡. Они приводят с собой воинов -  "сильных воинов 500 всадников" 将兵五百騎, "воинов 80 человек" 兵八十人, "воинов 70 человек" 兵七十人. Люди убивают мятежников 殺逆賊. Обезглавлены четверо мятежников 共謀斬賊徒首四級.
    • Калмак-Кырылган-Кырчын
      Погребальные традиции даже у ойратов и монголов могли различаться, но иметь общий тренд.  У калмыков уже в 19 веке они отличались от халха под давлением России имевший свой взгляд. Однако если действительно на "Калмык-кырылган" был факт гибели ойратов, то логичнее предположить сожжение "не свежих тел", а не ингумацию.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Эпоха киммерийцев
      Автор: Неметон
      Киммерийцы были, по всей вероятности, племенами, родственными иранским, а, возможно, и фракийским, жившим по берегам Черного моря. Древневосточные источники называют киммерийцами племя или племенной союз, обитавший первоначально, по-видимому, в Прикубанье и в Крыму. Греческие источники говорят, что киммерийцы были согнаны со своих мест скифами, которых, в свою очередь, вытеснили из Закавказья массагеты и исседоны, а тех аримаспы. «Аримаспы изгнали исседонов из их страны, затем исседоны вытеснили скифов, а киммерийцы, обитавшие у Южного (Черного) моря, под напором скифов покинули свою родину», - свидетельствует Геродот.


      «Спасаясь бегством от скифов в Азию, киммерийцы, как известно, заняли полуостров там, где ныне эллинский город Синопа. Известно также, что скифы в погоне за киммерийцами сбились с пути и вторглись в Мидийскую землю. Ведь киммерийцы постоянно двигались вдоль побережья Понта, скифы же во время преследования держались слева от Кавказа, пока не вторглись в землю мидян. Так вот, они повернули в глубь страны. Это последнее сказание передают одинаково как эллины, так и варвары».

      Возможно, что в VIII в. до н.э киммерийцы двинулись на юг вдоль Кавказского побережья, хотя некоторые исследователи считают более вероятным их движение через Мамисонский и Клухорский перевалы во время правления царя Урарту Русы I (735 — 714 гг. до н.э) из степей Северного Причерноморья. Обосновавшись в Западной Грузии, они начали совершать набеги на сопредельные страны.

      Киммерийское войско, состоявшее из конницы, владело незнакомой народам древнего Востока массовой конно-стрелковой тактикой. Их военным успехам так же сопутствовало присоединение к ним некоторых полукочевых племен скотоводческих племен Закавказья и Малой Азии, обитавших на периферии больших государств, и, вероятно, беглых рабов и земледельцев. Однако, киммерийцы не сразу научились брать крепости, чем и воспользовался Руса I, вынудив конные потоки киммерийцев направиться в Малую Азию. В 680-660 гг. до н.э они совершали активные набеги на территорию Фригийского царства, Ассирии и Урарту. Согласно легенде, Мидас, потерпев от них поражение, покончил жизнь самоубийством, а Фригийское царство в VII в. до н. э. распалось. На глиняной табличке периода царствования Асархаддона есть упоминание о внешних угрозах, которые испытывала Ассирия. Царь вопрошает, обращаясь к гадателю о возможных агрессивных действиях у города Кишассы: «…будь то Каштариту (руководитель восстания в ассирийской провинции Бит-Кари, в результате которого впоследствии возникла Мидия) вместе со своим войском, будь то войско киммерийцев, будь то войско мидян, будь то войско маннаев, будь то какой бы то ни было враг – что они задумывают, что замышляют?» Хотя возможно, что восточные источники под киммерийцами понимают скифов, продвижение которых в Мидии в нач. VII в. до н. э. достоверно известно.
      В 680 г. до н.э. Асархаддон разбил киммерийцев, а их вождь Теушпа погиб. Оставшиеся в живых разделились: часть ушла на службу к победителям-ассирийцам (в ассирийских памятниках встречается упоминание «начальника киммерийского полка»); часть – к фригийскому царю, с которым они совершили (или планировали) набег на «железный путь» в районе Мелитены. Затем, вероятно, эту часть киммерийцев царю Урарту Русе II удалось склонить на свою сторону в войне с коалицией Фригии, Мелитены и малоазийского народа халдов-халибов. Используя нейтралитет Ассирии, в 675 г. до н.э. Руса II одержал победу и отдал Фригию на разграбление союзникам-киммерийцам, которые опустошали страну вместе с вторгшимися около 645 г. до н. э.  с Балкан трерами, скотоводческими племенами фракийского происхождения, еще более 20 лет. Их поддержали ликийцы – горские племена, жившие на юго-западе малой Азии и сохранившие сильные пережитки матриархата.   От набегов пострадали так же и некоторые греческие города Малой Азии.

      На глиняной призме, обнаруженной при раскопках Ниневии в 1878 году Ормузом Рассамом и датируемой 636 г. до н.э., известной, как «Летопись Ашшурбанапала» сказано:
      «Гуггу, царю Лудди (Лидии)…с тех пор, как он обнял ноги моей царственности (посольство 665 г. до. н.э), он победил теснивших народ его страны гимиррайцев (киммерийцев), которые не боялись моих отцов и, что касается меня, не обнимали ног моей царственности. С помощью Ашшура и Иштар, богов моих владык, из вождей гимиррайцев, которых он победил, двух вождей он заковал в колодки, железные оковы, железные цепи и вместе со своими тяжелыми дарами прислал ко мне»
      Опираясь на этот союз, Гигесу удалось одержать победу над киммерийцами. Однако вскоре Лидия нашла себе других союзников в лице Египта и Вавилона, жаждущих освободиться от власти Ассирии, и, вероятно, приняла участие в обширном антиассирийском движении в середине VII века до н. э., беспощадно подавленном Ашшурбанапалом:
      «Гонца своего, которого он постоянно присылал приветствовать меня, он прекратил посылать. Ввиду того, что слово Ашшура, бога, моего создателя, он не соблюл, он понадеялся на свои собственные силы и ожесточил сердце, послал свои рати для союза к Пишамильку (Псамметиху I), царю страны Мусур, который сбросил ярмо моего влычества… Гимаррайцы, которых именем моим он топтал под собою, поднялись и ниспровергли всю его страну»
      На Лидию, видимо по наущению Ассирии, устремились полчища киммерийцев, в сражении с которыми Гигес потерял трон и жизнь, а вся страна и ее столица Сарды к 654 г. до н. э. были захвачены этими грозными кочевниками. Об этом же свидетельствует Геродот:
      «Я упомяну Ардиса, сына Гигеса, который царствовал после него. Ардис завоевал Приену и пошел войной на Милет. В его правлении в Сардах киммерийцы, изгнанные из своих обычных мест обитания скифами-кочевниками, проникли в Азию и захватили Сарды (кроме акрополя)».
      Хотя захватчики сожгли город, но неприступный акрополь лидийской столицы взять все же не смогли. Там и отсиделся наследник Гигеса — новый царь Ардис, которому удалось избавиться от киммерийцев ценой подтверждения власти Ассирии над Лидией. В «Летописи Ашшурбанапала» царь говорит:
      «После него его сын сел на его трон. Он…обнял ноги моей царственности, говоря: «Царь, которого знает бог, - ты! Отца моего ты проклял, и с ним случилось зло. Меня, раба, чтящего тебя, благослови, и да буду я влачить твое ярмо»
      Ардис (652-615 гг. до н. э.) вел осторожную внешнюю политику на своих восточных границах, ибо киммерийцы продолжали беспокоить страну. Используя ассирийскую помощь и ослабление киммерийцев из-за столкновений со скифами, лидийцам удалось одержать верх в борьбе. В 50-х гг. VII в. до н.э. скифский царь Мадий во время войны 654-652 гг. до н.э. между Ассирией и Вавилоном ворвался в Малую Азию, истребив потерявших боеспособность из-за длительных грабежей киммерийцев. Остатки народа осели в восточной части Малой Азии, где постепенно слились с местным населением и исчезли с исторической арены. Но, кем являлись киммерийцы, с позиций археологии?

      С начала I тысячелетия до н. э. основной областью обитания киммерийцев были Восточный Крым, степные районы Причерноморья и Таманский полуостров. Упоминание о могилах киммерийских царей у г. Тиры в устье Днепра мы находим у Геродота, причем он сам указывает на то, что этой версии произошедшего он доверяет в большей степени:
      «Кочевые племена скифов обитали в Азии. Когда массагеты вытеснили их оттуда военной силой, скифы перешли Аракс и прибыли в киммерийскую землю (страна, ныне населенная скифами, как говорят, издревле принадлежала киммерийцам). С приближением скифов киммерийцы стали держать совет, что им делать пред лицом многочисленного вражеского войска. И вот на совете мнения разделились. Хотя обе стороны упорно стояли на своем, но победило предложение царей. Народ был за отступление, полагая ненужным сражаться с таким множеством врагов. Цари же, напротив, считали необходимым упорно защищать родную землю от захватчиков. Итак, народ не внял совету царей, а цари не желали подчиниться народу. Народ решил покинуть родину и отдать захватчикам свою землю без боя; цари же, напротив, предпочли скорее лечь костьми в родной земле, чем спасаться бегством вместе с народом. Ведь царям было понятно, какое великое счастье они изведали в родной земле и какие беды ожидают изгнанников, лишенных родины. Приняв такое решение, киммерийцы разделились на две равные части и начали между собой борьбу. Всех павших в братоубийственной войне народ киммерийский похоронил у реки Тираса (могилу царей там можно видеть еще и поныне). После этого киммерийцы покинули свою землю, а пришедшие скифы завладели безлюдной страной».

      Однако в археологии все еще нерешенной остается проблема соотнесения киммерийцев как этноса с определенной археологической культурой. До сих пор сложно выделить археологическую культуру киммерийцев. К исторически известным киммерийцам относили кобанскую культуру горного Кавказа, позднекатакомбные памятники и срубную культуру.

      Такой подход не оправдал себя, так как киммерийцы — название, видимо, собирательное и распространялось на доскифское население обширной территории степей Причерноморья.
      На территории, которую исторические источники связывали с киммерийцами, обнаружены предметы предскифского периода.

      Это бронзовые кельты с округлыми ушками и плоские двулезвийные ножи с плоским перекрестием, крюкастые серпы, наконечники копий с коротким листовидным пером. Кроме того, к киммерийскому времени относятся клепаные котлы и кубки с зооморфными ручками. Выделяется тип предскифских удил с двумя кольцами на концах (иногда с крестообразными или колесовидными знаками) и псалии со шляпками, относящиеся ко второй половине VIII — первой половине VII в. до н. э. Однако комплекс вещей, рассматриваемый как киммерийский, не настолько велик по количеству и составу, чтобы его можно было определить, как археологическую культуру именно киммерийцев. В переходный период эпохи бронзы и раннего железного века на территории, заселенной киммерийцами, а позднее и скифами, существовало несколько археологических культур.

      К предскифскому времени в Северном Причерноморье относятся собатиновская и белозерская срубные культуры, датируемые X — серединой VIII в. до н. э. Курганы и бескурганные погребения предскифского времени известны по берегам Днепра до Молдовы на западе. В этот период возрастает роль кочевого скотоводства, меняется быт, возникает обычай при погребении всадника класть рядом с ним сбрую и оружие.
      В низовьях Дона известна кобяковская культура (поселения Кобяково, Хапры, Сафьяново). Она просуществовала с конца X до начала VIII в. до н. э. Вероятно, носители этой культуры наряду с другими племенами вошли в состав киммерийцев. Зафиксировано проникновение киммерийцев на запад, на территорию современной Румынии и Болгарии. В лесостепной зоне Восточной Европы в предскифский период возникает чернолесская культура.

      Последний ее этап, саботиновский, связан уже со скифской эпохой. Здесь распространены погребения с трупосожжением в урнах или в ямах; имеются и трупоположения. Наряду с курганами встречаются и грунтовые могильники. На саботиновском этапе появляются наземные глинобитно-каркасные дома, глиняные жертвенники, бронзовые орудия труда, предметы вооружения и браслеты из бронзы, лощеная керамика, миски с прямым или загнутым внутрь краем. Часть керамики украшена заштрихованными треугольниками, ромбами и зигзагами. Здесь прослеживается влияние культуры фракийско-балканского мира.

      Считать какую-либо из этих культур чисто киммерийской нельзя. Они, скорее, принадлежали как киммерийцам, так и другим предскифским племенам, а также, вероятно, и собственно скифам. Видимо, в предскифский период господствующей силой в Причерноморье были киммерийцы, которых в последующем сменили скифы, а название «киммерийцы» относится не столько к какой-то отдельной археологической культуре, сколько к целой хронологической эпохе.
      Т.о, можно подвести некоторые итоги истории киммерийцев:
      1. Они, по всей вероятности, являлись племенами, родственными иранским, а, возможно, и фракийским, жившим по берегам Черного моря.
      2. первоначально, по-видимому, обитали в Прикубанье и в Крыму, откуда были вытеснены скифами, спасавшимися от нашествия исседонов и массагетов.
      3. Во время правления царя Урарту Русы I (735 — 714 гг. до н.э) двинулись через Мамисонский и Клухорский перевалы из степей Северного Причерноморья. Обосновавшись в Западной Грузии, они начали совершать набеги на сопредельные страны.
      4. Киммерийское войско, состоявшее из конницы, владело незнакомой народам древнего Востока массовой конно-стрелковой тактикой. Их военным успехам так же сопутствовало присоединение к ним некоторых полукочевых племен скотоводческих племен Закавказья и Малой Азии, обитавших на периферии больших государств (например, треров и ликийцев)
      5. В 680-660 гг. до н.э (после разгрома в 680 г. до н.э ассирийским царем Асархаддоном) они принимали участие в различных коалициях или выступали в качестве наемной конницы на стороне Урарту (в царствование Русы II), Ассирии, Фригии, являясь, тем самым мощным дестабилизирующим фактором в регионе и орудием в руках ведущих держав.
      6. В 675 г. до н.э совместно с Урарту киммерийцы разгромили Фригию и являлись ее хозяевами на протяжении 20 лет.
      7. В 654 г. до н. э. киммерийцы, видимо, по наущению Ашшурбанапала, стремившегося наказать царя Лидии Гигеса за измену, захватили столицу Лидийского царства Сарды.
      8. Сын Гигеса Ардис (652-615гг. до н. э.) используя ассирийскую помощь и ослабление киммерийцев после поражения, нанесенного им скифским царем Мадием во время войны 654-652 гг. до н.э. между Ассирией и Вавилоном, оттеснил их в восточную часть Малой Азии, где остатки народа постепенно слились с местным населением и исчезли с исторической арены.
      9. Археологическую культуру киммерийцев выделить сложно. К исторически известным киммерийцам ранее относили кобанскую культуру горного Кавказа, позднекатакомбные памятники и срубную культуру.
      10. Киммерийцы — название, видимо, собирательное и распространялось на доскифское население обширной территории степей Причерноморья.
      11. Комплекс вещей, рассматриваемый как киммерийский, не настолько велик по количеству и составу, чтобы его можно было определить, как археологическую культуру именно киммерийцев. В переходный период эпохи бронзы и раннего железного века на территории, заселенной киммерийцами, существовало несколько археологических культур.
      12. К доскифскому времени в Северном Причерноморье относятся собатиновская и белозерская срубные культуры, датируемые X — серединой VIII в. до н. э.
      13. В низовьях Дона известна кобяковская культура (поселения Кобяково, Хапры, Сафьяново). Она просуществовала с конца X до начала VIII в. до н. э. Вероятно, носители этой культуры наряду с другими племенами вошли в состав киммерийцев.
      14. Зафиксировано проникновение киммерийцев на запад, на территорию современной Румынии и Болгарии. В лесостепной зоне Восточной Европы в доскифский период возникает чернолесская культура.
      15. Считать какую-либо из этих культур чисто киммерийской нельзя. Они, скорее, принадлежали как киммерийцам, так и другим доскифским племенам, а также, вероятно, и собственно скифам. Видимо, в доскифский период господствующей силой в Причерноморье были киммерийцы, которых в последующем сменили скифы, а название «киммерийцы» относится не столько к какой-то отдельной археологической культуре, сколько к целой хронологической эпохе.

    • Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи // Исторический формат. - 2016. - № 4. - С. 159-168.
      Обстоятельства правления хана Крымского улуса Золотой Орды Бек-Суфи, а также его происхождение вызывают в исследовательской среде многочисленные вопросы, некоторые ответы на которые мы постараемся озвучить в данной статье.
      Изучение личности тукай-тимурида было положено М. Б. Северовой, рассмот­ревшей его монетную эмиссию 822-825 г.х. (1419-1422 гг.) и попытавшейся уточнить генеалогическое древо (Северова 1994: 90). Её гипотезу о том, что Бек-Суфи является сыном Бектута - Данишменда - Байана - Тука-Тимура - Джучи развил и дополнил в своих работах Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180-182; Сабитов 2014: 63-74). Позиция исследователей была критически переосмыслена А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: с. 169-176).
      Поскольку четкая фиксация происхождения, по нашему мнению, является определяющей для понимания политического статуса хана, то обратимся к рассмотрению предложенной версии Северовой-Сабитова: Бек-Суфи - Бектут - Данишменд - Байан - Тука-Тимур. Представленная генеалогия фигурирует в «Джами ат-таварих» Рашид ад-Дина (начало XIV в.); персоязычном сочинении «Муизз ал-ансаб», составленном при дворе Шахруха к 1427-м году, а также в тюркоязычной хронике XVI в. «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме».
      У Рашид ад-Дина линия выглядит следующим образом: Тука-Тимур - Баян - Данишменд. Про последнего уточнено, что он не имел детей (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77). Отсутствие Бектута, вероятно, можно увязать с молодостью последнего дина ста.
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - Байан - Данишманд - Бик-тут - Бик-Суфи - Мухаммад-Суфи, Барат-Суфи (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Байан - Даштиманд (назван также Дашмендом - прим.) - Бек-Тут - Бек-Суфи - Барат-Суфи, Мухаммад-Суфи (Материалы по истории казахских ханств 1969: 42-43).
      Наличие небольшого количества звеньев в генеалогии заключает в себе определенные сомнения в возможности видеть указанного династа в первой четверти XV века. Б таком же духе высказался и Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180; Сабитов 2014: 63-64). Однако исследователь счел возможным поддерживать позицию М. Б. Северовой, приведя в качестве примера династийную историю казахских ханов XVI-XVIII вв., а также сообщив о том, что отец Бек-Суфи Бектут являлся полководцем при Токтамыш-хане (Сабитов 2009:180; Сабитов 2014: 64).
      Приводимый Ж. М. Сабитовым аргумент о долговременном правлении казахских ханства в конце XVI-XVIII вв. вряд ли можно распространить на более раннюю историю Золотой Орды, посольку в XIII-XV вв. такие случаи в генеалогиях не фиксируются.
      Обратимся к личности полководца Токтамыш-хана Бектута. Сведения о нем отражены в отечественном летописании. Никоновская летопись под 1391 годом сообщает: «Того же лета царь Тахтамыш посла царевичя своего Бектута на Вятку ратью; он же, шед, Вятку взя и люди изсече, а иных, пленив, во Орду отведе к Тахтамышу царю» (ПСРЛ. Т. 11 1897: 125). Чуть ниже летопись сообщила о сражении Тимура и Токтамыша и о бегстве последнего (ПСРЛ. Т. 11 1897: 127). Персидские источники, описывая битву на Кундурче, не упоминают Бектута среди подчиненных хану огланов (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 321; Мирта леев 2007: 31, 50). Его дальнейшая судьба остается открытой.
      Помимо упомянутого царевича в письменных источниках зафиксирован еще один династ с таким именем. В «Истории Вассафа» при описании событий 718 г.х. (05.03.1318 - 21.02.1319 гг.) во время вторжения Узбек-хана на Кавказ, отмечены два царевича Иасавур и Бектут, «которые в этом году без (ханского) йарлыка расположились на зимовке в Мазандеране» (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: с. 175). Примечательно, что составители списка имен для сборника назвали упомянутого царевича сыном Даштиманда (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 492). Вероятно, упомянутых сведений недостаточно для отождествления царевича с вышеупомянутым отцом Бек-Суфи, но появление Бектута на исторической арене в 1318-1319 гг. полностью укладывается в количество приводимых источниками поколений. Можно предположить, что на момент составления Рашид ад-Дином списков царевичей, искомый персонаж либо не родился, либо был слишком мал. В данном случае нет необходимости искусственно старить эту ветвь тука-тимуридов. Мысль о том, что упомянутый исследователями Бек-Суфи мог жить в середине XIV века, является вполне обоснованной1.
      Новый вариант генеалогии Бек-Суфи был представлен А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: 169-176). В источниках она выглядит следующим образом.
      Рашид ад-Дин: Тука-Тимур - Урунк - Сарича - Куичек (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77).
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - ... Тулак-Тимур - Джаниса - Баш-Тимур - Даулат-бирди. В «Муиззе» имеется цепочка Урунгбаш - Сарича - Куйунчак, однако, они являются предками Тохтамыш-хана (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44-45).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Уз-Тимур - Сарыджа - Кончак - Тулек-Тимур - Джине - Баш-Тимур (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39-40). В тексте отмечен сын Таш-Тимура Девлет-берди.
      Подобный вариант был предложен А. Л. Пономаревым на основании изучения бухгалтерских книг генуэзской колонии Каффы. В бухгалтерской книге от 16 декабря 1422 года сказано о преподнесении эксения (подношения - прим.) в виде новены господину Таулатбирди (Девлет-берди - прим.) брату Императора (Пономарев 2013: 174, прим. 26). Исследователем было сделано предположение, что искомый «Император» - это недавно умерший Бек-Суфи, а обозначение «брат» в данном случае предполагает родственные связи. Соответственно, Бек-Суфи сын Таш-Тимура и брат Девлет-берди. В данном случае позицию А. Л. Пономарева поддержал В. П. Гулевич, резонно заметивший, что в источниках отсутствует информация о Девлет-берди как креатуре Витовта (помимо текста тенденциозной «Похвалы Витовту» и её более подробных вариантов, отраженных в западнорусском летописании - прим.), упомянув при этом, что предки Таш-Тимура несколько раз были наместниками Солхата (Гулевич 2014:176).
      Проблема выдвижения подобной генеалогии действительно представляется сложной. На первый взгляд, неосновательно рассуждать о близким родственных связях двух династов, особенного с учетом того факта, что о братстве в массарии упомянуто спустя почти 1,5 года после смерти Бек-Суфи.
      Данное обстоятельство побуждает к поиску иных доказательств в поддержку новой версии генеалогии.
      Впервые Бек-Суфи упоминается в начале января 1411 года, когда он в составе войска сына Токтамыша Джалал ад-Дина изгнал войска Идегея из Крыма. Массария зафиксировала подношение даров ему и Джалал ад-Дину. В латинском тексте Бек-Суфи зафиксирован как Becsuff ogolano (Пономарев 2013: 165, прим. 12). В дальнейшем, как предполагает А.Л. Пономарев, Бек-Суфи остался в Крыму, однако В.П. Гулевич подверг сей тезис сомнению (Гулевич 204: 170), указав при этом, что крымские беки были настроены в поддержке нового хана. В июле 1411 г. в Крым пришло известие об успешном занятии Сарая Джалал ад-Дином. Гипотетически можно предположить, что Бек-Суфи мог остаться в Крыму в качестве наместника.
      Чуть позже имя Бек-Суфи всплывает в связи со смутами в Золотой Орде. Несмотря на очередные успехи, положение Идегея становится шатким: в марте 1419 года между Дервиш-ханом, ставленником Идегея и князем литовским Витовтом заключен мирный договор (Codex epistolaris Vitoldi 1882: 442-443). Конкретные результаты, помимо общих положений переговорного процесса, озвучены не были, однако вряд ли стоит исключать естественное желание Витовта распространить свое политическое влияние на восток, включая и Крым. Идеологическое обоснование подобной политики было предпринято в сообщениях корпуса западнорусских летописей: «И по мнозе времени гонзне за живот, иныим же старейшинам ординьским послаша послы свои с великим дарьми к славному господарю и просиша у него иного царя, он же дал им иного царя, именем Малого Салдана. Сему же малому Салдану седшу на царство никако же не сме ослушатися славнаго господаря: где коли ему повелит, и он туда кочюет. По мале времени велиции же князи ордыньскии никако не смеша розгневати славнаго господаря великаго князя Витовта, дабы не от его рукы поставити им царя, и послаша великою честию и просиша у него царя. Он же дал им иного царя, именем Давлад-Бердия» (ПСРЛ. Т.35 1980: 76).
      Серия летописных сообщений, в основе которых т.н. «Похвала Витовту», составленная в 1428-м году, где сказано прямо, что литовскому князю служили «восточные великии цри Татарский» (ПСРЛ. Т.17 1907: 417-420), несмотря на гиперболизацию роли Витовта, служит отличным примером его заинтересованности в крымских делах. О «императоре Солкатском, друге Витовта» сообщает путешественник Гильбер де Ланноа: фламандец прибыл в Крым в качестве посла от литовского князя с целью вручить императору «богатые подарки» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 43). Поскольку «император только что умер», то, по утверждению путешественника, «между татарами этой Татарии и Татарией великого хана, императора Орды, возник вопрос важнейший в мире для татар, касательно того, кого сделать императором» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 42-43). Бек-Суфи предположительно умер в августе-сентябре 1421 г. (Гулевич 2014: 173). Показательно, что посол Витовта не путал статус двух императоров: в подобном виде титулование фигурирует и на страницах бухгалтерских книг.
      Вышеприведенные источники позволяют предположить, что умерший «император Солхатский» и «Малый Салдан» - одно и то же лицо. К. К. Хромов предлагает видеть в нем Бек-Суфи (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 402). После сравнительного анализа нумизматических и письменных источников, предпринятого исследователем, такая атрибуция может считаться достоверной.
      К. К. Хромовым было обращено внимание и на особенности титулования Бек-Суфи на монетах (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 387) как «султан, сын султана». В. П. Гулевич объясняет такую особенность наследственными правами (Гулевич 2014: 172). В рамках предложенной А. Л. Пономаревым гипотезы под искомым «Султаном» угадывается личность Таш-Тимура, крупного военачальника при хане Токтамыше (Миргалеев 2003: 125), чеканившего монеты в Крыму в 1395-1396 гг. (Лебедев 2000:18). Ю. В. Зайончковский утверждает, что все известные монеты Таш-Тимура отчеканены в Крыму в 796 г.х. (06.11.1393 - 26.10.1394 гг.), а его правление может быть отмечено 1395-м годом (Зайончковский 2016:104,109). Также исследователь поддержал мнение М. Г. Сафаргалиева и В. П. Лебедева об изгнании Токтамышем Таш-Тимура из Крыма в 1396-м году (Лебедев 2000: 18: Сафаргалиев 1960: 174-175). Ибн ал-Фурат сообщает, что в марте 1397 года в Египет пришло известие об осаде Токтамышем Каффы (История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005: 267).
      Способствовать решению проблемы братства Бек-Суфи и Девлет-берди может монетная эмиссия последнего. К. К. Хромов приводит монеты с именами династов, датируемые 825 г.х. (1421-1422 гг.) (Хромов 2006: 372, рис. 5; Хромов 2013: 387). По предположению В. П. Гулевича, новый хан использовал для чеканки монет штемпели своего предшественника (Гулевич 2014: 174-175). Хождение подобных монет в Каффе, по нашему мнению, создало прецедент, по которому Девлет-берди титуловался «братом Императора». Несомненно, генуэзские чиновники знали о личностях тука-тимуридов намного больше, нежели фиксировали в документации, поэтому не раскрывали смысл содержания титула.
      Рассуждения о родственных связях двух крымских правителей вызвало критику со стороны исследователей (Рева 2015: 92, прим. 16; Сабитов 2014: 66-69). Критикуя А. Л. Пономарева по вопросу братства, Ж. М. Сабитов ссылается при этом на сюжет «Умдат ат-таварих» Кырыми, добавляя, «что зачастую даже двоюродных братьев в тюркских народах называли братьями в разных источниках» (Сабитов 2014: 68-69). Исследователю осталось только уточнить, какое отношение бухгалтерская книга, составленная генуэзским чиновником, имеет к тюркским народам.
      Имя Бек-Суфи всплывает в начале 30-х гг. XV в. в имени одного из татарских союзников литовского князя Свидригайло - Саид-Ахмада, которого в письме от 3 сентября 1432 года к великому магистру Тевтонского ордена именуют как Sydachmacht Bexubowitz / Саидахмат Бексуфович (Пономарев 2013: 169). Нетрудно увидеть в тексте письма Бек-Суфи.
      В имеющихся генеалогиях для первой четверти XV века зарегистрированы два Саид-Ахмада: сын (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45), либо внук (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39) Токтамыша. В «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме» отмечен еще один династ с таким именем2. Р. Ю. Рева и Н. М. Шарафеев предположили, что за последним скрывался неизвестный ранее эмитент, чеканивший монету в 819 г.х. (Рева, Шарафеев 2005: 57-59; Трепавлов 2015: 278). Вероятно, о нем упоминает Иоасафат Барбаро (Барбаро и Контарини 1971: 140).
      Упоминание о Бексуфовиче обычно связывают с Бетсубом / Бетсубуланом, фигурировавшем на страницах польских хроник. Последнего в исторической литературе связывают либо с Кепеком (Почекаев 2012: 245; Сабитов 2014: 70), либо с Бек-Суфи (Беспалов 2013: 35; Пономарев 2013: 169-170; Хромов 2013: 367-368). К отождествлению Бетсабула с Кепеком склонился и автор данной статьи (Парунин 2015: 292-293). При этом в настоящей работе автор допускает мысль о том, что упомянутый царевич может быть никак не связан с Бек-Суфи, ни с Кепеком. Искомого династа следует искать среди детей Токтамыш-хана: в частности, была предложена кандидатура Абу Са'ида (Бу Са'ида) (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45-46; Материалы по истории казахских ханств 1969: 39).
      Сообщает о двух Саид-Ахматах османский историк Хурреми. Правление старшего династа отмечено между Джаббар-берди и Дервишем; второй упомянут под именем «Сейид-Ахмед-Кючук» как правитель Крыма (Негри 1844: 381). Несмотря на лаконичность текста, предположительно его можно связать с сыном Бек-Суфи.
      В оценке политического статуса Бек-Суфи автор солидарен с Б.П. Гулевичем. Бек-Суфи не был полностью независимым правителем, но обладал широкими полномочиями. Его политическое могущество было оценено наличием его имени вместе с Дервишем и Идегеем на монетах. При этом Бек-Суфи, очевидно, признавал статус Улуг Мухаммада как золотоордынского хана, но характер их отношений неизвестен. Крайне редкое упоминание в нумизматическом материале титула «султан сын султана» породило споры вокруг его генеалогии. Приведенные размышления позволяют не согласиться с мнением М.Б. Северовой и Ж.М. Сабитова, и принять трактовку Бек-Суфи как сына Таш-Тимура.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Схожее мнение было озвучено В. В. Трепавловым (Трепавлов 2015: 279).
      2. Тука-Тимур - Уз-Тимур - Абай - Менгасир - Мамки - Саид-Ахмад (Материалы по истории казахских ханств 1969: 41).
      ЛИТЕРАТУРА
      Барбаро и Контарини 1971 - Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV в / ред. сост. Е.Ч. Скржинская. Л.: Наука, 1971.276 с.
      Беспалов 2013 - Беспалов Р. А. Литовско-ордынские отношения 1419-1429 годов и первая попытка образования Крымского ханства // Материалы по археологии истории античного и средневекового Крыма / ред. сост. М. М. Чореф. Вып. V. Севастополь; Тюмень, 2013. С. 30-52.
      Гулевич 2014 - Гулевич В. П. Крым и «императоры Солхата» в 1400-1430 гг.: хронология правления и статус правителей // Золотоордынское обозрение. 2014. NM (6). С. 166-197.
      Зайончковский 2016 - Зайончковский Ю. В. Джучидский хан Таш-Тимур и его монеты // Золотоордынская цивилизация. 2016. № 9. С. 102-112.
      История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005 - История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном / ред. Б. Е. Кумеков, А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2005. 711 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том III. Му'изз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии) / отв. ред. А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 672 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным / отв. ред. М. Х. Абусеитова. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 620 с.
      Лебедев 2000 - Лебедев В. П. Корпус монет Крыма в составе Золотой Орды (сер. XIII - нач. XV в.) // Вестник Одесского музея нумизматики. 2000. № 2. С. 12-34.
      Материалы по истории казахских ханств 1969 - Материалы по истории казахских ханств XV- XVIII веков (Извлечения из персидских и тюркских сочинений) / сост. С.К. Ибрагимов и др. Алма-та: Наука, 1969. 655 с.
      Миргалеев 2003 - Миргалеев И. М. Политическая история Золотой Орды периода правления Токтамыш-хана. Казань: Алма-Лит, 2003.164 с.
      Миргалеев 2007 - Миргалеев И. М. Материалы по истории войн Золотой Орды с империей Тимура. Казань: Институт истории АН РТ, 2007.108 с.
      Негри 1844 - Негри А. Извлечения из одной турецкой рукописи общества, содержащей историю крымских ханов // Записки Одесского Общества Истории и Древностей. 1844. Т. 1. С. 379-392.
      Парунин 2015 - Парунин А. В. Сыновья Тохтамыш-хана на страницах польско-литовских хроник // Исторический формат. 2015. № 4. С. 288-296.
      Пономарев 2013 - Пономарев А. Л. Первые ханы Крыма: хронология смуты 1420-х годов в счетах Генуэзского казначейства Каффы // Золотоордынское обозрение. 2013. № 2. С. 158-190.
      Почекаев 2012 - Почекаев Р. Ю. Цари Ордынские. Биографии ханов и правителей Золотой Орды. СПб.: Евразия, 2012. 464 с.
      ПСРЛ. Т. 11 1897 - ПСРЛ. Т. 11. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. СПб., 1897. 254 с.
      ПСРЛ. Т. 17 1907 - ПСРЛ. Т. 17. Западнорусские летописи. СПб.: Типография М. А. Александрова, 1907. 650 с.
      ПСРЛ. Т. 35 1980 - ПСРЛ. Т. 35. Летописи белорусско-литовские. М.: Наука, 1980. 306 с.
      Путешествия Гильбера де Ланноа 1873 - Путешествия Гильбера де Ланноа в восточные земли Европы в 1413-14 и 1421 годах // Университетские известия. Киев. 1873. № 8. С. 1-46.
      Рашид-ад-Дин. Том II1960 - Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Том II. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1960. 253 с.
      Рева 2015 - Рева Р. Ю. Мухаммад-Барак и его время. Обзор нумизматических и письменных источников // Нумизматика Золотой Орды. 2015. № 5. С. 80-104.
      Рева, Шарафеев 2005 - Рева Р. Ю., Шарафеев Н. М. Неизвестный Сайид Ахмад // Тринадцатая Всероссийская нумизматическая конференция. Москва, 11-15 апреля 2005 г. Тезисы докладов и сообщений. М.: Альфа-Принт, 2005. С. 57-59.
      Сабитов 2009 - Сабитов Ж. М. Золотоордынский клан Бек-Суфи: история и вопросы генеалогии // Золотоордынское наследие. Материалы международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Сборник статей. Вып. 1 / отв. ред. и сост. И. М. Миргалеев. Казань: Фэн, 2009. С. 180-182.
      Сабитов 2014 - Сабитов Ж. М. К вопросу о генеалогии золотоордынского хана Бек-Суфи // Крим від античності до сьогодення: Історичні студії. Київ: Інститут історії України, 2014. С. 63-74.
      Сафаргалиев 1960 - Сасфаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск: Мордовское книжное издательство, 1960.279 с.
      Северова 1994 - Северова М. Б. Об имени золотоордынского хана на монетах Крыма 822-823 г.х. / 1419-1420 гг. // Тезисы докладов II Всероссийской нумизматической конференции. СПб., 1994. С. 98- 100.
      Трепавлов 2015 - Трепавлов В. В. Степные империи Евразии: монголы и татары. М.: Квадрига, 2015. 368 с.
      Хромов 2006 - Хромов К. К. Правления ханов в Крымском улусе Золотой Орды в 1419-1422 гг. по нумизматическим данным // Історико-географічні дослідження в Україні. 36. наук, праць. Число 9. К.: Інститут історії України НАН України, 2006. С. 366-372.
      Хромов 2013 - Хромов К. К. О хронологии правления Давлат Берди хана в Крымском улусе по нумизматическим данным (последние джучидские серебряные монеты Крыма) // От Онона к Темзе. Чингисиды и их западные соседи: К 70-летию Марка Григорьевича Крамаровского / ред. сост. В. П. Степаненко, А. Г. Юрченко. М.: Издательский дом Марджани, 2013. С. 378-416.
      Codex epistolaris Vitoldi 1882 - Codex epistolaris Vitoldi Magni Ducis Lithuaniae 1376-1430. Cracoviae: Acad. Literarum, 1882.1113 p. + CXVI s.
    • Парунин А. В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции // Золотая Орда: история и культурное наследие: сборник научных материалов / Отв. ред. А. К. Кушкумбаев. Астана: ИП «BG-print», 2015. - С. 51-61.
      [51]
      Результаты успешных монгольских операций в Азии и в Европе повергли в шок европейских интеллектуалов своего времени, которые мыслили о грядущей опасности в эсхатологическом ключе. Итогом таких интеллектуальных раздумий явилась дипломатическая миссия монахов-францисканцев под руководством Иоанна де Плано Карпини в Каракорум в 1245 г. Характер посольства носил вполне прагматичный характер, а его итогом явилось создание двух сочинений. Одно из них, наиболее известное, в русском переводе звучало как «История монгалов», содержащее подробные историко-этнографические зарисовки жизни и быта Монгольской империи. Второе, менее известное, «История татар» брата ц. де Бридиа, представляется, по мысли А. Г. Юрченко, литературным памятником, вобравшим в себя имперский культурный код. В «Истории татар» Чингис-хан и его армия, вторгаясь в мифологическое пространство, столкнулись с народами, его заселявшими. Итог вторжения был неутешителен – Чингис-хан погибает от удара грома [Юрченко А. Г. [ред.]. 2002, C. 104-109]. Отметим, что переход в область иррационального был вызван оглушительными успехами в борьбе с реальным врагом, а также процессы сакрализации образа Чингис-хана. Попытка осуществить мировую экспансию, выйдя за пределы реального пространства, могла быть воспринята как нарушение мирового порядка, в результате чего Небо восстановило баланс. Гипотеза А. Г. Юрченко в данном отношении выражалась в наличии неких представителей интеллектуальной элиты Монгольской империи того времени, которые литературно передали сакральные механизмы функционирования политической власти [Юрченко А. Г., 2002, C. 26-27].
      Таким образом, мы фиксируем редкое явление, когда внешний источник использует сведения внутреннего информатора без их культурной переработки. Вряд ли францисканцы застали период формирования имперского политического мифа, транслируемого монгольской интеллектуальной элитой. Его первоначальный продукт выразился еще в «Современном Сказании», создание которого приписывается Шиги-Кутуху, активно участвовавшем в формировании делопроизводства у монголов. В данном сочинении имперский миф выражается в трансляции сакральной генеалогии, о чем свидетельствуют многочисленные примеры («Борте-Чино, родившийся по изволению Вышнего Неба»; дети Алан-гоа, рожденные от «светлорусого человека», сон Дэй-сэчэна, запекшийся сгусток крови при рождении Темучжина и др [Козин С. А., 1941, C. 79-86]. Центральной линией идет также и сакрализация личности Чингис-хана. Впоследствии сформированный мифологический образ хана был творчески переработан интеллектуальной элитой покоренных стран. По мнению А. Г. Юрченко, литературное оформление эти мифы приобрели в трудах историков, описывавших историю покоренных монголами стран [Юрченко А. Г., 2006, C. 14]. Этому же исследователю принадлежит и обширное монографическое исследование о формировании политической мифологии Монгольской империи, а также составление списка первоисточников, транслирующих легендарный образ Чингис-хана [Юрченко А. Г., 2006, C. 15-16].
      К позиции А. Г. Юрченко внешне примыкает позиция В. П. Юдина. Однако подходы обоих исследователей не совпадают. Если А. Г. Юрченко стремится исследовать имперские символы политической власти в средневековых нарративах, то В. П. Юдин уделил внимании обоснованию выработанного им понятия «чингисизм», одним из центральных направлений которого стало формирование генеалогических легенд с первопредком. По замечанию исследователя, история стала делиться на два этапа – до Чингис-хана и после, а генеалогическое древо чингисидов как «центр человечества» [Юдин В. П., 1983, C. 110-111]. Несмотря на разность взглядов, исследователей несомненно объединяет в одно – формирование представлений об имперском культурном коде и трансляция его на окружающий мир.
      Эти соображения общего характера ставят перед нами следующий вопрос: распространялся ли имперский миф на потомков Чингис-хана, как он видоизменялся и какие приобретал формы.
      По нашему мнению, транслятором вышеуказанной легенды о Чингис-хане выступает «Чингиз-наме» хорезмского сказителя Утемиша Хаджи. Впервые рукопись исследовал В. В. Бартольд, отметивший ее значение, а также прошибанидскую направленность [Бартольд В. В., 1973, C. 164-169]. В. П. Юдин, подготовивший перевод текста и комментарии к нему, приписывал [52] «Чингиз-наме» большую роль в плане решения существовавшей к тому времени проблемы определения Ак-Орды и Кок-Орды [Юдин В. П., 1983, C. 120-124]. К этой стороне вопроса обратился и автор настоящего исследования, но об этом ниже.
      Сперва об источниковедческой составляющей сочинения. Еще В. В. Бартольд отметил устный характер повествования: автор собирал предания о прошлых временах; эти предания «он взвешивал на весах разума» и отвергал то, что не выдерживало этой критики» [Бартольд В. В., 1973, C. 165]. Сам Утемиш Хаджи так обосновывал свой «методологический инструментарий»: «В хрониках, которые я видел, записаны имена [лишь] меньшей части их, и все. Благодаря чему и при каких обстоятельствах становились они ханами, упомянуто не было и не были упомянуты даже имена большей части их. Так как у меня было стремление надлежащим образом знать об их обстоятельствах, то по этой причине именно направлялся я непременно к [любому] человеку, о котором говорили, что такой-то хорошо знает предания, и устанавливал истину и вызнавал у него, и, взвесив на весах разума, приемлемое сохранял в памяти, а неприемлемое отвергал. Так получилось, что когда на любом собрании заходила речь о давних государях и возникало затруднение, то стали приходить и вызнавать и устанавливать истину у нас, бедняка» [Утемиш Хаджи, 1992. C. 90].
      Отметим, что такой подход не вызвал серьезных критических реакций в современной историографии. Так, В. П. Юдин в рамках своей гипотезы о чингисизме, счел необходимым относить данное произведение как т.н. «устной степной историологии» (наряду еще с рядом сочинений. – прим.), в котором воспроизводится устное историческое знание народов, населявших Дешт-и-Кипчак [Юдин В. П., 1983, С. 121-122]. Как об «историческом повествовании, несомненно, обладающим устоявшейся достоверностью» высказался А. К. Кушкумбаев [Кушкумбаев А. К., 2012, C. 214].
      В современной исследовательской литературе предпринята попытка отойти от трактовки сюжета сочинения как результата устной исторической традиции. Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ рассматривают «Чингиз-наме» как достоверный исторический источник [Кавагучи Т, Нагаминэ Х., 2010, C. 48-49]. Гипотеза исследователей состояла в попытке выявления возможных источников, которыми пользовался Утемиш Хаджи. Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ указали на наличие упоминаний в тексте «хроник хазрат Дуст-султана». На этом основании предложено считать сочинение исторически достоверным, а Утемиша Хаджи историком, взаимодействовавшим с конкретным источником [Кавагучи Т, Нагаминэ Х., 2010, C. 49]. Наличие цитат из этой хроники отметил еще В. П. Юдин [Утемиш Хаджи, 1992, C. 7].
      Интересно и само обстоятельство использования упомянутых хроник: «Некоторые говорят, что в этом войске был [сам] Хулагу-хан. Когда войско это было разгромлено, он был убит. Никто [однако] не знал о его гибели. Но в хрониках хазрат Дост-султана говорится: “С тоски по этому войску, что было разгромлено в походе, он заболел и через два месяца умер”. А впрочем, Аллах лучше ведает» [Утемиш Хаджи, 1992, C.98]. Действительно, автор не был удовлетворен устным преданием, и воспользовался письменной информацией. Впрочем, такой случай не представляется закономерным.
      Зерно исторической критики было заложено работами А. Г. Юрченко. Рассматривая сюжеты с принятием ислама Берке, а также с завоеваниями Чингис-хана, исследователь утверждает, что происходящее носит не реальный, а мифологический характер [Юрченко А. Г., 2006, C. 321; Юрченко А. Г., 2012, C. 89-92].
      Анализируя текст «Чингиз-наме», сложно увидеть в нем строгий исторический источник, где легенды и фольклорные элементы были бы отделены от исторического ядра. Этот факт ярко просматривается на идеализации образа Берке-хана как правоверного мусульманина. Даже его рождение было символическим: «Когда он появился на свет, он не сосал молока [ни] своей матери, [ни] молока других женщин-немусульманок. По этой причине показал [его Йочи] своим колдунам и ведунам. Когда те сказали: “Он — мусульманин. Мусульмане не сосут молока женщин-немусульманок”, — то разыскали и доставили женщину-мусульманку. Ее молоко он начал сосать» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 96]. Перед нами прямая отсылка к популярной легенде об Огуз-хане [Абулгази, 1906. C. 12].
      Вся жизнь Берке представлена как цельный фольклорный сюжет. Победа хана в одиночку над целым войском Хулагу трактуется как «чудо». Причем выжившие объясняли «чудо» следующим образом: «По обеим сторонам от того человека, что находился на бугре, стояли два громадных войска. Сколько ни всматривались [мы, так и] не смогли разглядеть ни конца тех двух войск, ни края. Потому-то мы и построились вдали. Когда тот человек на холме помчался на нас, [53] ринулись [на нас] и те два громадных войска. Почудилось нам, будто рухнули на нас земля и небо. Потому [-то вот] не устояли мы и бросились бежать» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 98].
      Помимо всего прочего текст сочинения буквально наполнен всевозможными притчами и фольклорными сюжетами, объясняющими читателю действия и поступки ханов, а также их благородный характер. К подобным элементам можно причислить и процесс принятия ислама Узбеком. Фрагмент сюжета с невредимостью святого Баба Тукласа преподносится Утемишем Хаджи как сугубо символический, подтверждающий торжеством ислама над остальными религиями [Утемиш Хаджи, 1992, C. 105-107]. В. П. Костюков, специально рассматривавший данный сюжет, отметил его исторический контекст, в котором было вписано агиографическое начало, знаменовавшее победу ислама [Костюков В. П., 2009, C. 78-79].
      Все вышесказанное представляет нам сочинение в несколько ином свете. В первую очередь, это продукт бытовавших в Средней Азии в XVI веке легенд, получивших распространение среди государств, основателями которых являлись потомки Джучи. Среди них особо выделяются мифологические образы Чингис-хана как основателя нового миропорядка, а также Берке и Узбека, положивших начало культу новой государственной религии – ислама.
      К подобному продукту мы относим и легенду об Ак-Орде и Кок-Орде, вопросы интерпретации и географического определения которых постоянно затрагиваются в современной историографии. Представляется, что Утемиш Хаджи зафиксировал исходные данные легенды, а иные средневековые авторы – ее развитие.
      Без исторического контекста сюжет выглядит следующим образом: «Когда они (дети Джучи. – прим) прибыли на служение к своему [деду] хану (Чингис-хан – прим.), хан поставил им три юрты: белую юрту с золотым порогом поставил для Саин-хана; синюю орду с серебряным порогом поставил для Иджана; серую орду со стальным порогом поставил для Шайбана». Здесь же следует отметить следующий момент: «Наутро, устроив совет с беками, [Чингизхан] в соответствии с ханской ясой отдал Саин-хану правое крыло с вилайетами на реке Идил, [а] левое крыло с вилайетами вдоль реки Сыр отдал Иджану» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 92, 93].
      В данном случае цветовая символика юрт определила иерархию среди детей Джучи, а решение Чингис-хана сформировало новое политическое пространство на территории Евразии: Ак-Орда («белая юрта») стала доменом Бату, Кок-Орда («синяя юрта») территорией Орду-Эджена.
      Небезынтересно отметить использование схожей цветовой символики в огузском героическом эпосе, произведения которого были крайне популярны на Востоке в средневековье. По мнению В. М. Жирмунского и А. Н. Кононова, «Книга о деде Коркуте» «является записью и литературной обработкой эпических сказаний, слагавшихся и передававшихся у этих народов (туркмены, азербайджанцы и турки – прим. авт) в творческой устно-поэтической традиции на протяжении многих веков, с IX по XV в» [Жирмунский В. М., Кононов А. Н. [сост.]., 1962. С. 5]. Приведем отрывок: «Хан ханов, хан Баюндур, раз в год устраивал пир и угощал беков огузов. Вот он снова устроил пир, велел зарезать лучших коней-жеребцов, верблюдов и баранов; в одном месте велел водрузить белое знамя, в одном – черное, в одном – красное. Он говорил: «У кого нет ни сына, ни дочери, то поместите у черного знамени, разложите под ними черный войлок, поставьте перед ними мясо черного барана, станет есть – пусть ест, не станет – пусть поднимется и уйдет. У кого есть сын, того поместите у белого знамени, у кого есть дочь – у красного знамени; у кого нет ни сына ни дочери, того проклял всевышний бог, мы тоже проклинаем его, пусть так и знают» [Жирмунский В. М., Кононов А. Н. [сост.]., 1962. С. 14].
      Отметим схожесть некоторых элементов. Устроение «корунуша» (курултая – прим. авт) Чингисханом и пира Баюндуром, на котором собираются беки и родственники. Символическое использование числа 3 и цвета как манифестация социальной, либо политической дифференциации. Учитывая популярность сочинения в среднеазиатской интеллектуальной среде, им вполне мог воспользоваться и Утемиш Хаджи.
      Распределение властных полномочий предварял очередной фольклорный сюжет, выразившийся в разговоре Бату и Орду-Эджена: “Верно, что я старше тебя летами. Но наш отец очень любил тебя и вырастил баловнем. До сих пор я лелеял тебя и покорялся тебе. [Но] может [статься так], что я, если стану ханом, [уже] не смогу по-прежнему покоряться тебе, так что между нами возникнет война [и] ненависть. [Так] будь же ханом ты. Я снесу твое ханствование, ты же моего ханствования не перенесешь”. Много раз предлагал [Саин] своему старшему брату, говоря: “Что это за слова?! Как подобает мне стать ханом, когда у меня есть старший по йасаку брат?!” Когда тот не согласился и когда [Саин] сказал: “В таком случае давай что-нибудь предпримем. Давай пойдем к нашему великому деду Чингиз-хану. И я изложу свои слова, и вы изложите ваши [54] слова. Каково бы ни было повеление нашего деда, по тому и поступим”, — [тот] одобрил эти слова и принял [их]» [Утемиш Хаджи, 1992, C.92]. На наш взгляд, это ключевой момент повествования, ибо по характеру диалога создается будущая иерархия среди джучидов. Налет искусственности очевиден: сюжет был создан с целью обоснования выделения улусов в Монгольской империи. С точки зрения генеалогии, Бату и Орда-Эджен никогда не были равными друг другу1.
      В сочинении Утемиша Хаджи Золотая Орда представлена как идеальное государство, подтверждение которому мы видим в многочисленных примерах. Чингис-хан раздает вилайеты своим сыновьям и внукам; Бату и Орда-Эджен, дабы избежать кровопролитной войны, направляются к деду, чтобы он определил кто из них будет главным; Берке-хан назидательными притчами и личной отвагой отвел от трусости собственное войско и обратил в бегство недругов; верные сановники хитростью скрывают душевную болезнь Туда-Менгу. Когда умирает Токта, и золотоордынский престол захватывает Баджир Ток-Буга из омака уйгур, тем самым нарушая установленный миропорядок, кыйат Исатай хитростью смещает самозванца, способствуя выдвижению наследника Золотого рода Узбека. Установленный порядок начинает рушиться, когда Бердибек-хан «своих родственников и огланов своих в страхе, что оспорят они ханство у него» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 108]. Приход к власти шибанида Хызра знаменует собой символический крах наследия Чингис-хана: разлом золотой юрты и раздел частей между казаками, которые мыслятся в данном контексте как представители маргинального мира, приводит к краху государственности и всеобщему хаосу. Здесь же мы можем зафиксировать двойственное отношение автора к роду Шибанидов: с одной стороны, он уделяет значительное внимание уму и доблести огланов из улуса Шибана, с другой – прозрачно намекает, что именно они причастны к началу краха «идеального государства».
      Не совсем ясно значение улуса Шибана в конструируемой политической иерархии ханов-чингизидов. Отметим сразу, что в «Чингиз-знаме» Шибану за его военные заслуги Бату «в вилайеты Крыма [и] Кафы» [Утемиш Хаджи, 1992, C.95]. О том, что улус Шибана не был самостоятельным политическим объединением, свидетельствуют и обстоятельства прихода Узбека к власти: «Когда [Узбек-] хан в гневе на этих огланов отдал [их] в кошун Исатаю, то и Исатай воздал огланам Шайбан-хана уважение за отца их, передал [им] буйрак и карлык, кои суть двусоставный эль, и предоставил их самим себе. Рассказывают, что пребывали они в юртах, назначенных им Саин-ханом» [Утемиш Хаджи, 1992, C.105]. Отметим поразительный факт – подтверждением статуса Шибанидов занимается не новоиспеченный хан, а его сановник, формально не имеющий полномочий для проведения подобных мероприятий. Представленная картина плохо согласуется с утверждением, что «Чингиз-наме» имело прошибанидскую направленность. Соответственно, и рассуждения В. П. Юдина о Серой Орде лишены необходимых оснований [Юдин В. П., 1983, C. 133-138].
      Ж. М. Сабитов и А. К. Кушкумбаев также склонны отождествить Боз-Орду с улусом Шибана (Сабитов Ж. М., Кушкумбаев А. К., 2013, C. 67-68], приводя в качестве дополнительного аргумента поздние варианты ногайского героического эпоса, где упоминается т.н. «биiк боз орда» (большая серая орда) [Валиханов Ч. Ч., 1904, С. 226]. Однако выводы исследователей относительно Серой Орды нуждаются в корректировке.
      Характерно, что упоминания об Ордах относительно жизни и деятельности Эдиге зафиксированы в ногайском героическом эпосе, первые варианты которого были составлены еще в начале XV в., и получили широкое распространение на территории Сибири и Средней Азии [Жирмунский В. М., 1974, C. 374-375]. Ч. Ч. Валихановым был записан джир середины XIX в. [Валиханов Ч. Ч., 1904, C. 223; Жирмунский В. М., 1974, C. 351]. Татарский народный эпос «Идегей» была записан в начале XX века.
      Джир и песнь полностью соответствуют сюжету эпических преданий, причем в джире приведена и сакральная генеалогия Эдиге, возводящая его к легендарному исламизатору Баба-Туклесу [Валиханов Ч. Ч., 1904, C. 231-232], а от него – к халифу Абу-Бакру. Интерес представляют сообщение джира об Ак-Орде: «Золотом насеченную твою белую орду, из серебра выбитыя двери» [Валиханов Ч. Ч., 1904, C. 246], практически полностью совпадающее об установке для Бату белой юрты в «Чингиз-наме». В другом месте один из богатырей Тохтамыша, Кен-Джабай говорит:
      [55]
      «Эй, Идыге, ты однако (кажется) воротишься и переплывешь назад Волгу.
      В высоко-верхой белой орде, склоняясь, отдай-ка ты свой салям»
      [Валиханов Ч. Ч., 1904, C.247].
      Безусловно, речь в обоих отрывках идет о ставке предводителя.
      В эпосе «Идегей» Ак-Орда представлена иначе. Тохтамыш вспоминает о ней в прошедшем времени:
      «Вспомни, была Золотая Орда,
      Белая Большая Орда» [Усманов М. А. [науч. ред.]., 1990, C.13].
      В двух других отрывках Ак-Орда также фигурирует как государство:
      «Не поклонюсь я (Идегей – прим.) Белой Орде»
      Ведя разговор с Нур-ад-Дином, Идегей сообщает:
      «Воедино собрал народ
      Слил его я с Белой Ордой» [Усманов М. А. [науч. ред.]., 1990, С. 74, 207].
      Из-за лаконичности упоминания не совсем ясно, что здесь упоминается под Ак-Ордой – реальное действующее государство на момент повествования эпоса, либо же некогда существовавшая территория улуса. Сложно судить и об источниках цитировавшихся упоминаний, особенно в свете того, что списки дастанов многочисленны, а их локальные варианты значительно разбросаны по территории Евразии.
      Удовлетворительного объяснения появления Серой Орды быть не может. Политическая мифология сочинения подразумевала только двухкрыльевое деление завоеванного пространства. Несмотря на военные достижения Шибана, его потомки были инкорпорированы во властные структуры Ак-Орды, но не стали его особенной частью. Несмотря на кажущуюся симпатию к Шибанидам, Утемиш Хаджи не обозначает особое место этого рода среди прочих.
      Ни о каком особом статусе не сообщили иные прошибанидские настроенные авторы – Махмуд бен Вали и Абулгази. Вали в своем сочинении «Бах ал-асрар» изобразил процветающий улус с безболезненной сменой правителей, являющий собой локальный вариант «идеального государства» Утемиша Хаджи, в котором сын Шибана Бахадур «повелев собраться близким родственникам, племенам и четырем каучинам, он выбрал для зимовок и летовок Ак-Орду, которая известна также как Йуз-Орда» [Сулейменов Б. [отв. ред.], 1969, С. 347]. Что же действительно скрывается под термином «Йуз-Орда» нас на данном этапе исследования не интересует (подробнее см.: [Юдин В. П., 1983, C. 133-140]). Вали фактически признает, что у Шибанидов не было своего улуса, пока они не «влились» в состав Ак-Орды. В таком случае соблазнительно было бы видеть в Боз (Серой) Орде ставку хана-джучида, на что намекает Ж. М. Сабитов и А. К. Кушкумбаев [Сабитов Ж. М., Кушкумбаев А. К., 2013, C. 68], но реального подтверждения такая гипотеза пока не получила.
      В сочинении Абулгази «выбор» Бахадура выглядит совершенно по-иному: «он (хан Менгу-Тимур. – прим) действовал согласно распоряжениям Бату-хана, а потом владение в Белой Орде отдал он Багадур-хану, сыну Шибан-ханову; области Кафу и Крым отдал Уран-Тимуру. Уран-Тимур был сын Тукай-Тимура» [Абулгази, 1906, C.152]. Хивинский историк также не выделяет особого статуса для Шибанидов: в его реальности улусы потомков Шибана соотнесены с конкретными географическими пространствами [Абулгази, 1906, C. 157-163].
      Касаясь роли Шибанидов, небезынтересно отметить и следующий момент: «Одним словом, в трех отношениях огланы Шайбан-хана гордятся и похваляются перед огланами Тохтамыш-хана Тимур-Кутлы и Урус-хана, говоря: “Мы превосходим вас”. Во-первых, это — юрта. [Они] говорят: “Когда после смерти нашего отца Иочи-хана наши отцы отправились к нашему великому деду Чингизхану, то он после Иджана и Саина поставил юрту [и] для нашего отца Шайбан-хана. Для вашего [же] отца [он] не поставил даже и [крытой] телеги. И во-вторых,— говорят [они],—когда Узбек-хан, разгневавшись, проявил милость к Кыйату Исатаю и отдал [ему] в качестве кошуна всех своих огланов вместе с их родами и племенами, он, опять оказав нам почет и уважение, дал нам двусоставный эль, сказав: “[Они] — огланы богатыря Шайбана, рубившего саблей [и] покорявшего юрты”. Один из них — карлык, другой — буйрак. [Мы] взяли те два эля, [и он] предоставил нас самим себе в нашем юрте, определенном [нам] Саин-ханом. Мы, когда [прочие огланы] укладывали камни [и] кирпичи в мавзолей того Джир-Кутлы и когда [они] стояли в кругу перед дверьми [юрты] его сына Тенгиз-Буги [и] преклоняли колена во время [исполнения] гимна в его честь, нас в тех делах не было”. Так [было], что, когда при Бердибек-хане сгинули огланы Саин-хана, Тай-Дуали-бегим, мать Джанибек-хана, решив, что теперь юрт и ханство достанутся огланам Шайбан-хана, призвала Хызр-хана, сына Мангкутая [и] сделала [его] ханом в вилайете [56] Сарая. “После огланов Саин-хана ханствование на троне того хана досталось нам”,— говорят [они]» [Утемиш Хаджи, 1992, C. 92-93].
      Нетрудно заметить, что Шибаниды здесь отмечены в негативном ключе. Мотивы их гордости перед другими джучидами очевидны: утверждение на престоле Золотой Орды Хызра означает выход из формального подчинения властителей Ак-Орды: улус Шибана перестал быть его частью, претендуя на узурпацию власти в Золотой Орде. На возникновение хаоса среднеазиатский писатель намекал в символическом уничтожении золотой юрты Хызром. Возможен парадоксальный вывод: легенда об утверждении Чингис-ханом иерархии среди детей Джучи могла быть создана как попытка объяснить политическую самостоятельность Шибанидов.
      Суммируя все вышесказанное, можно предположить, что обстоятельства общения Чингис-хана с детьми Джучи являются продуктом политической мифологии. Факт распределения юрт был использован автором как манифестация иерархии, одновременно попытка избежать возможной междоусобицы. Контекст повествования приводит нас к мысли о формулировке Утемишем Хаджи концепции «идеального государства», где мудрость и хитрость правителей позволяла избегать конфликтных ситуаций, например, попыток узурпации законного престола. Делегирование власти Шибанидам привело к символическому краху государства.
      Замечания по указанной проблеме позволяют сформулировать иной подход к терминах Ак-Орда и Кок-Орда.
      Наиболее раннее упоминание о двух Ордах, как ни странно, лежит не в средневековом историческом сочинении, а в поэтическом произведении «Хосрау и Ширин» Кутба, составленном в Золотой Орде в 40-х гг. XIV века и преподнесенном Тинибеку, сыну золотоордынского хана Узбека.
      «Красавица Хан-Мелек – источник того счастья,
      Ак-Орда – ее царство, она – украшение трона»
      [Кляшторный С. Г., Султанов Т. И., 1992. С. 192].
      Исследовавший текст поэмы, Э. Н. Наджип сделал ряд важных выводов. По предположению исследователя, само сочинение было написано на территории Золотой Орды, ибо оно посвящено Тинибеку, а не правившему в то время Джанибеку, что могло считаться неуважением по отношению к правящему династу [Наджип Э. Н., 1979. С. 32]. Весьма характерно, что сама рукопись тюркоязычна [Наджип Э. Н., 1979. С. 37].
      Следующий источник, на который необходимо особо обратить внимание – «Мунтахаб ат-таварих-и Муини («Аноним Искандера»), составленный Муин ад-ином Натанзи в 1413-1414 гг.
      Обстоятельная источниковедческая работа проведена К. З. Ускенбаем [Ускенбай К. З., 2013. С.84-92]. Исследователь, вслед за своими предшественниками В. В. Бартольдом, А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным, счел возможным говорить о ином характере известий Натанзи [Бартольд В. В., 1963. С.103; Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006. С.249-250; Ускенбай К. З., 2013. С. 86]. Исследователи сошлись во мнении, что Натанзи использовал не дошедшие до нас сочинения, написанные, вероятно на тюркском языке. Само же сочинение носит в себе оттенки эпического характера и отличается от подобных ему в тимуридской персоязычной историографии.
      Опубликованный В. Г. Тизенгаузеном отрывок из сочинения Натанзи, можно условно разделить на три части. Первый сообщает нам о разделении улуса Джучи и знаменует собой сюжет об отношениях ханов Ак-Орды и Кок-Орды, вплоть до воцарения Урус-хана. В дальнейшем, упоминание об Ордах отсутствует.
      Во втором отрывке описываются события в период от воцарения Урус-хана до правления старшего сына золотоордынского хана Тохтамыша Джалал ад-дина. Отметим последовательность изложения и отсутствие сколько-нибудь противоречащих деталей. Единственные сложности возникают в связи с упоминанием некоего Султан-Мухаммада, брата Джелал ад-Дина2. Он фигурирует лишь в сочинении Натанзи, но отсутствует в иных, в том числе генеалогических сочинениях.
      Третий фрагмент описывает перипетии взаимоотношений Урус-хана, Тимура и Тохтамыша, а также возвышение последнего.
      Сочинение Натанзи, в первую очередь, интересно тем, что территории, вошедшие в состав Ак-Орды и Кок-Орды локализованы достаточно четко: «После этого улус Джучи разделился на две части. Те, которые относятся к левому крылу, то есть пределы Улуг-тага, Секиз-Йагача и Каратала до пределов Туйсена, окрестностей Дженда и Барчкенда, утвердились за потомками [57] Ногайа, и они стали называться султанами Ак-Орды; правое же крыло, к которому относится Ибир-Сибир, Рус, Либка, Укек, Маджар, Булгар, Башгирд и Сарай-Берке, назначили потомками Токтайа и их назвали султанами Кок-Орды….. В то время когда взошел на престол царь Тогрул, сын Токты, современником его был Сасы-Бука, сын Нокайа, правитель улуса Ак-Орды» [Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006. С. 251-252, 255]. Цитируемый отрывок нашел самые широкие комментарии в исследовательской литературе (см., например, [Сафаргалиев М. Г., 1960, C. 14; Юдин В. П., 1983, C. 125-126; Кляшторный С. Г., Султанов Т. И., 1992, C. 193-194]), связанные, в первую очередь, с неверным географическим расположением Орд.
      К. З. Ускенбай, придающий сочинению большую историческую ценность, процитировал иной вариант отрывка, приводимый по т.н. «шахрухской» редакции. Для полноты картины приведем его полностью: «Когда Тукай (= Туктай) тоже покинул этот бренный мир, его сыновья разделились на две группы. Одно их племя стало называть себя Арм Кан [Ун Кул] или Кок Ордой. Они захватили области Урус, Джеркез, Ас, Мохши, Булар [Булгар], Маджар, Укек, Башгирд, Либтай, Хаджи Тархан и Ак Сарай. Другое племя захватило Джанд, Барчканд, Сагнак и стало называть себя Сул Кул и Ак Ордой. Это правило действовало до времен Бердибека, сына Джанибека.
      Когда Бердибек прервал потомственную цепь султанов Кок Орды, эмиры улуса привезли в Кок Орду и посадили на царствование Ирзана, который происходил из Ак Орды. И таким же образом, вплоть до наших дней, потомки султанов Ак Орды управляют обоими улусами, а к нашему времени захватил [власть] Джакире (Чекре – прим) Оглан» (цит по [Ускенбай К.З., 2013, C.92]).
      В этом отрывке интересны два момента. Во-первых, самоназвание сыновей «Токты». Под «Токтой» вероятнее всего следует считать Чингисхана, что сближает нас с сюжетом «Чингис-наме» о формировании крыльев. Во-вторых, установленный порядок был нарушен смертью Бердибека, приведший и краху установленной политической системы. Если в «Чингис-наме» междоусобица показана символично (в виде уничтожении золотой юрты)3, то Натанзи высказался более буднично: кризис в его интерпретации лишь привел к смене политических элит.
      Рукопись, приводимая В. Г. Тизенгаузеном относительно смуты, выглядит более подробной: «Смута Бердибека, Джанибека и Кельдибека была в его время (Чимтай – прим). После этого эмиры Кок-Орды письмами и посольствами звали его на свое царство, но он не захотел, а послал тут своего брата Орда-Шайха с несколькими огланами. Эмиры до истечения одного года соглашались на царство Орда-Шайха. После этого один из неизвестных и недалеких людей в порыве невежества сказал: «Как это уруг султанов Ак-Орды станет властителем трона Кок-Орды». Среди ночи он одним ударом ножа покончил его дело» [Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006, C. 256-257]. Здесь интересна фиксация Орд не только как самоназвания, но и их будничное использование.
      Помимо сообщения о выделении Бахадуру владения в Ак-Орде, Абул-Гази вспоминает и про Кок-Орду: «Замечаем, что резиденция Джучи-хана была в Дешт-Кипчаке, в стране, которая называется Синяя Орда» [Абулгази, 1906, C.151]. Лаконичность упоминания вполне можно связать с постепенным угасанием устной исторической традиции, в которой аккумулировались чингизидские генеалогические легенды. Вряд ли можно установить первоисточник указанной цитаты. Сам Абулгази утверждает о наличии у него «осьмнадцать свитков, в которых заключаются исторические разсказы о потомках Чингиз-хановых, властвовавших в Иране и Туране» [Абулгази, 1906. С. 1-2]. Исследовавший сочинения хивинского хана, А. Н. Кононов счел возможным отметить, что «Абул-Гази прекрасно знал народные предания, родословные племен, широко распространенные среди туркмен, а также эпические сказания, из которых в первую очередь следует отметить очевидное влияние эпических сказаний, связанных с именем легендарного патриарха огузов «деда Коркута» [Кононов А. Н., 1958. С. 22].
      К. З. Ускенбай счел возможным утверждать, что сочинения Махмуда бен Вали, Абулгази, а также Муниса и Агехи «Фирдаус ал-икбал» (в котором упомянуто буквально следующее о Бату: «завоевав те страны, вернулся в столицу, которая была названа Кок-Орда» (цит по: [Ускенбай К. З., 2013, C.96] являют собой иную историческую традицию, сложившуюся в среднеазиатских землях [Ускенбай К. З., 2013, C.95]. С этим тезисом согласны и мы, с одним лишь замечанием – традиция в первую очередь была устная.
      [58] Сведения о местоположении Орд фигурируют в сочинении Гаффари, но они практически дословно воспроизводят написанное Натанзи [Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006, C.403], поэтому здесь вряд ли стоит говорить о самостоятельном произведении.
      К формированию легенды об Ордах причастны и русские летописи. Наиболее подробные выписки из источников приведены А. К. Кушкумбаевым и К. З. Ускенбаем [Кушкумбаев А. К., 2012, C. 128-129; Ускенбай К. З., 2013, C. 107-109], что лишает нас необходимости подробного цитирования.
      Остановимся на попытке географического отождествления Кок Орды, упомянутой в общерусском летописании в связи с приходом Тимура из Средней Азии в 1395-м году. О событиях упомянутого года Никоновская летопись сообщает буквально следующее: «….в 15-е же лето царства Болшиа Орды Воложскиа царя Тахтамыша, в седмое же лето княжениа великого князя Василья Дмитриеевичя, в 14-е лето по взятии Мосовском от Тахтамыша царя, бысть замятня велика в Орде: приде некий царь Темир-Аксак с восточныя страны, от Синиа Орды, от Самархийскиа земли, и много смущениа и мятеж воздвиже во Орде и на Руси своим пришествием. О сем убо Темир-Аксаце, яко исперва не царь бе, ни сын царев, ни племини царска, ни княжьска, ни боарска, но тако от простых нищих людей, от Заяицких Татар, от Самархийскиа земли, от Синиа Орды, иже бе за Железными враты; ремеством же бе кузнец железный; нравом же и обычаем немилостив и злодействен, и хищник, и ябедник, и тат….. И многи области и языки и княжениа и царствиа покори под себе, и царя Турскаго Баозита плени и царство его за себе взя. А се имена тем землям и царством, еже попленил Темир-Аксак: Чегадай, Горусани, Голустани, Китай, Синяа Орда, Ширазы, Азпаганы, Арначи, Гинен, Сиз, Шибрен, Шамахии, Савас, Арзунум, Тевризи, Теолизи, Гурзустани, Обези, Багдаты, Темирьбаты, решке Железнаа врата, и Асирию великую, и Вавилонское царство, идеже бысть Навходоносор царь, иже пленил Иерусалим и трие отроцы, Ананию, Азарию, Мисаила, и Данила пророка, и Севастию град, идеже было мучение святых мучеников 40-тих, и Армению, идеже бысть святый Григорей епископ,  и Дамаск Великий, идеже был Иоанн Дамаскин, и Сарай Великий. И со всех тех земель и царьств дани и оброки даяху ему, и во всем повиновахуся ему, и на воинству хожаху с ним; и царя Турскаго Баозита в клетке железной вожаще с собою славы ради и страха землям и царствам» [ПСРЛ Т. 11, 1897. C. 158-159].
      Столь пространная цитата служит отличной иллюстрацией агиографического характера отрывка. Рассуждения летописца о Тохтамыше и Тимуре – прямая вставка из «Повести о Темир Аксаке», составленной по мнению Б.М. Клосса в 1412-1414 гг. [Клосс Б. М., 2001, C. 65; Данилевский И. Н. [сост.]., 2010, C. 117-124]. Исследовав семантическое значение Повести, Д. А. Ляпин приходит к выводу о ее конкретной идеологической цели: «показать особую роль Москвы как «нового Иерусалима» и закрепить культ Богородицы, оказывавшей русской столице особое покровительство» [Ляпин Д. А., 2015, C. 97-113]. Исследователь также указывает и на «псевдоисторичность» произведения, поскольку в его сюжете часто просматривается семантика используемых чисел («15-е лето» и др.). Его эсхатологическая составляющая хорошо прослеживается в эпизоде, где Богородица награждает князя Василия Дмитриевича отвагой для борьбы с иноземным злом, в результате чего «город наш Москва цел и невредим остался, а Темир Аксак-царь возвратился назад, ушел в свою землю [Данилевский И. Н. [сост.]., 2010, C. 122-124)] Все вышесказанное заставляет с осторожностью относиться к упоминанию Синей Орды в русских летописях (хотя бы в данном конкретном эпизоде), и уж тем более на этой основе реконструировать ее географическое положение. Вряд ли возможен поиск исторических данных в Повести, поскольку ее текст, безусловно имевший конкретный протограф, является литературной переработкой. Иначе нам пришлось бы признать, что Тимур действительно завоевал Ассирию и Вавилонское царство.
      В этом свете кажется объяснимым, почему русские летописцы не знали о существовании Белой Орды. Это кажется необъяснимым, учитывая тот факт, что Белая Орда – Золотая Орда. Вся история взаимоотношений русских княжеств и Золотой Орды никак не проявила себя в цветовой символике. Улус Джучи именовался либо Большой, либо Золотой Ордой. В современной исследовательской литературе этот вопрос никак не озвучен, его предпочитают обходить. Показательно, что и летописные свидетельства относительно Синей Орды зафиксированы под событиями второй половины XIV века, когда легенда о двух Ордах начинала свое оформление.
      Современная историографическая ситуация относительно Ак-Орды и Кок-Орды представляется весьма малопродуктивной. Основные позиции исследователей свелись к определению достоверности сведений Натанзи, а также спору вокруг размещения улуса Шибана, в возможности существования Боз Орды [Ускенбай К. З., 2005, C. 355-382; Ускенбай К. З., 2013, [59] C. 81-113; Кушкумбаев А. К., 2012, C. 122-137; Сабитов Ж. М., Кушкумбаев А. К., 2013, C. 60-72; Сабитов Ж. М., 2014, C. 147-149]. Солидный источниковедческий экскурс в изучение «Анонима Искандера» сделал К. З. Ускенбай, но остальные сведения (включая и русские летописи) проанализированы не были, оставив значительную лакуну в изучаемой проблематике.
      Ак-Орда и Кок-Орда неизвестны до середины XIV века. О них ничего не сообщают монахи-францисканцы, персидские историки второй половины XIII – начала XIV вв. Арабский путешественник Ибн Батута, побывавший почти во всех городах Золотой Орды, зафиксировавший повседневный быт низших слоев и сановников государства, ничего не сообщает нам о конкретном названии страны. Сообщая об Орде (Урду), Батута подразумевает ставку хана – «большой город, движущийся со своими жителями». Сообщая о Сарае, путешественник указывает, что «это столица султана Узбека», тем самым совмещая личность хана с названием государства [Кумеков Б. Е., Муминов А. К. [ред.]., 2005, C. 216, 217, 231].
      Персоязычная и арабоязычная историческая литература XV века также не содержит никаких известий об Ордах. Примечательно, что источниками известий для подобных авторов (например, ал-Хавафи, Самарканди или Ал-Айни) являются официальные сообщения – сведения торговцев, дипломатические посольства, визиты беглых царевичей (например, Барак-оглана ко двору мирзы Улугбека).
      Не сообщает ничего и собственно шибанидская историография начала XVI в. В частности, «Тварих-и Гузида-йи нусрат-наме», сочинение которого приписывается Мухаммеду Шейбани [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C. 10-11], и «Шейбани-наме» Бинаи [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C. 93-94] ничего не знают о самоназвании улуса Шибана: ничего не сообщается и в параграфе о генеалогиях. Среди источников, использованных при создании сочинения, отмечаются хроники Джувейни, Казвини, Шами, Самарканди и пр. – источники, носящие сугубо официальный характер и приводящие официальные сведения, без добавления каких-либо сюжетов из устной эпической традиции. Сообщая об источниках «Бахр ал-асрар», В. П. Юдин замечает, что бен Вали использовал некие тюркские источники, «скорее всего устные предания, бытовавшие в среде аштарханидов и их окружения» [Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969, C. 327]4.
      Как видимо, корпус официальных хроник и устные предания обусловили появления упоминаний об Ордах в среде среднеазиатских сочинений. Однако объем статьи не позволяет нам вплотную коснуться вопросов использования цветных Орд в сочинениях Вали и Абулгази на фоне исторических сочинений официального круга. Считаем, что это проблематика для отдельного исследования.
      Легенда об Ак-Орде и Кок-Орде формировалась крайне неравно. Первое упоминание, отнесенное к середине XIV века, зафиксировано в поэтическом романе Кутба «Хосров ва Ширин». В более полном виде зафиксирована в тимуридской историографии начала XV века, в частности, в «Анониме Искандера». Вполне вероятно, Натанзи запечатлел либо неполный, либо локальный вариант легенды, оттого его рассказ получился сбивчивым и неточным. Несколько позже (в 20-х гг. XV века) составитель «Муизз ал-ансаб» указал, что Кок Орда относится к улуса Орда-Ичена. В наиболее полном и логически законченном виде легенда нашла отражение в сочинении Утемиша Хаджи. Сочинитель не только объяснил причины формирования Орд, но и вписал их в политическое пространство потомков Джучи. Несмотря на внешне историческое обрамление легенды, ее наполнение содержало в себе набор литературных приемов, легенд и преданий. Сформированный исследователем мифологический мир Золотой Орды стал отражением тех культурных традиций, что происходили в государствах-преемниках Золотой Орды, где правящие роды, принадлежавшие к «Золотому роду» пытались осмыслить причины неудачи государства. В самом тексте был выполнен скрытый намек на «Великую Замятню», когда установившийся порядок вещей был нарушен и наследством Чингис-хана оказалась под угрозой, а потомки Тука-Тимура и Шибана привели к его символическому краху. Столь неожиданный вывод позволяет отказаться отождествления Утемиша-Хаджи как прошибанидски настроенного автора. Сюжет его сочинения более сложен, а позиция к Шибанидам дифференцирована.
      Еще один вариант легенды (в укороченном виде) был запечатлен Махмудом бен Вали. Представляя улус Шибана как цельный политический организм, где ханы правят справедливо, а власть передается по наследству без экцессов, хронист относит его  Ак-Орде, акт воссоединения с [60] которой преподносится как сознательный выбор местной элиты. Прошибанидски настроенного хивинского историка Абулгази легенда об Ордах уже не интересовала, ибо его сочинение уже находится в иной политической плоскости: историк пользуется по большей части не устными преданиями, а историческими трудами, поэтому Шибаниды у него находятся не в мифологической Ак Орде, а в Туране, Мавераннахре и Хорезме. Золотоордынское наследие в устной исторической традиции прерывается окончательно.
      Примечания
      1. Вопрос о том, почему 2-й сын Джучи, а не 1-й стал преемником отца, в контексте сюжета «Чингиз-наме» принципиальной роли не играет. Спор двух братьев носит сугубо символический характер, имеет значение лишь в мифологической картине мира, конструируемой Утемишем Хаджи. Подробнее о причинах выдвижения Бату см.: [Почекаев Р. Ю., 2007, С. 46-52].
      2. Подробнее см.: [Парунин А. В., 2013. С. 114-120].
      3. Абулгази высказывается не менее поэтично: «Бирди-беком кончилась прямая линия детей Саин-хановых. Ныне между Узьбеками есть пословица: «в Бирди-беке ссечен ствол гранатоваго дерева» [Абулгази, 1906, C. 156]. Это ли не прямая фиксация устных исторических преданий?
      4. Отметим, что влияние «Чингиз-наме» на последующую шибанидскую историографию. Гаффари и Хейдар Рази почерпнули свои сведения о Золотой Орде из «Анонима Искандера», а пользовавшийся степными преданиям Махмуд бен Вали ничего не заимствовал из сочинения Утемиша Хаджи. Можно согласиться с  Т. Кавагучи и Х. Нагаминэ в том плане, что «Чингиз-наме» оказала значительное влияние на историческую традицию, формировавшуюся в Волго-Уральском регионе [Кавагучи Т., Нагаминэ Х.,, 2010, C. 50].
      Литература
      Абул-Гази, 1906. Родословное древо тюрков. – Казань.
      Абусеитова М. Х. [отв. ред.]., 2006. История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В.Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным – Алматы.
      Бартольд В. В., 1963. Туркестан в эпоху монгольского нашествия // Сочинения. Том I. – М.
      Бартольд В. В., 1973. Отчет о командировке в Туркестан // Сочинения. Том VIII. – М.
      Валиханов Ч. Ч., 1904. Сочинения. – СПб.
      Данилевский И. Н. [сост.]., 2010. Памятники общественной мысли Древней Руси: В 3-х т. – Т. 2: Период ордынского владычества. – М.
      Жирмунский В. М., 1974. Избранные труды. Тюркский героический эпос. – М.
      Жирмунский В. М., Кононов А. Н. [сост.]., 1962. Книга моего деда Коркута. Огузский героический эпос. – М.:-Л.
      Кляшторный С. Г., Султанов Т. И., 1992. Казахстан. Летопись трех тысячелетий. – Алма-Ата.
      Клосс Б. М., 2001. Избранные труды. Том II. Очерки по истории русской агиографии XIV-XVI веков. – М.
      Кавагучи Т., Нагаминэ Х., 2010. Некоторые новые данные о «Чингиз-нама» Утемиша-Хаджи в системе историографии в Дашт-и Кипчаке // Золотоордынская цивилизация. Сборник статей. Выпуск 3. – Казань.
      Козин С. А., 1941. Сокровенное сказание. Том I. – М.:-Л.
      Кононов А. Н., 1958. Родословная туркмен. Сочинение Абу-л-Гази хана хивинского. – М.:-Л.
      Костюков В. П., 2009. Историзм в легенде об обращении Узбека в ислам // Золотоордынское наследие. Материалы Международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Казань, 17 марта 2009 г. Вып. I. – Казань.
      Кумеков Б. Е., Муминов А. К. [ред.]., 2005. История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном. – Алматы.
      Кушкумбаев А. К., 2012. «Алтун босагалы ак оргэнi Сайын-хангэ салды….» (крыльевая модель в военно-политической организации империи Джучидов) // Военное дело улуса Джучи и его наследников. – Астана.
      Ляпин Д. А., 2015. Семантика образов и чисел «Повести о Темир-Аксаке» // Русский книжник. - № 14.
      Муминов А. К. и др. [ред.]., 2006. История Казахстана в персидских источниках. Том III. Муизз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии). – Алматы.
      Наджип Э. Н., 1979. Историко-сравнительный словарь тюркских языков XIV века. На материале «Хосрау и Ширин» Кутба. Книга I. – М.
      Парунин А. В., 2013. Политическая биография Чекре – хана Золотой Орды начала XV века // Военное дело кочевников Казахстана и сопредельных стран эпохи Средневековья и Нового времени: сборник научных статей. – Астана.
      Почекаев Р. Ю., 2007. Батый. Хан, который не был ханом. – М.
      ПСРЛ. Т. 11., 1897. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. – СПб.
      Сабитов Ж. М., Кушкумбаев А. К., 2013. Улусная система Золотой Орды в XIII-XIV веках: к вопросу о локализации Ак-Орды и Кок-Орды // Золотоордынское обозрение. – №2.
      Сабитов Ж. М., 2014. Рецензия на монографию: Ускенбай К. З. «Восточный Дашт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории улуса Джучи // Научный Татарстан. - № 4.
      Сафаргалиев М. Г., 1960. Распад Золотой Орды. – Саранск.
      Сулейменов Б. [отв. ред.]., 1969. Материалы по истории казахских ханств XV-XVIII веков (извлечения из персидских и тюркских сочинений). – Алма-Ата.
      Ускенбай К. З., 2006. Улусы первых Джучидов. Проблема терминов Ак-Орда и Кок-Орда. // Тюркологический сборник 2005: Тюркские народы России и Великой степи. – М.
      Ускенбай К. З., 2013. Восточный Дешт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории Улуса Джучи. – Казань.
      Усманов М. А. [науч. ред.]., 1990, Идегей. Татарский народный эпос. – Казань.
      Утемиш-Хаджи, 1992. Чингиз-наме. – Алма-Ата. 1992.
      Юдин В. П., 1983. Орды: Белая, Синяя, Серая, Золотая… // Казахстан, Средняя и Центральная Азия в XVI-XVIII вв. – Алма-Ата.
      Юрченко А. Г., 2002. Империя и космос: реальная и фантастическая история походов Чингис-хана по материалам францисканской миссии 1245 года. – СПб.
      Юрченко А. Г., 2006. Историческая география политического мифа. Образ Чингис-хана в мировой литературе XIII-XV вв. – СПб.
      Юрченко А. Г., 2012. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). – СПб.
      Юрченко А. Г. [ред.]. 2002. Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. – СПб.
    • Пчелов Е. В. Николай Михайлович Пржевальский в прошлом и настоящем
      Автор: Snow
      Пчелов Е. В. Николай Михайлович Пржевальский в прошлом и настоящем // Сибирские чтения в РГГУ. - Выпуск 3. - 2008. - С. 91-107.
      Николай Михайлович Пржевальский (31.3/12.4.1839, Кимборово Ельнинского уезда Смоленской губ. — 20.10/1.11.1888, Каракол Иссык-Кульского уезда Семиреченской обл.) — замечательный русский путешественник и ученый — происходил из обрусевшего дворянского рода украинско-польского происхождения (родители — штабс-капитан Михаил Кузьмич Пржевальский и Елена Алексеевна Каретникова; брат Владимир Михайлович (1840—1900) — известный судебный деятель). Окончив смоленскую гимназию, Пржевальский поступил на военную службу унтер-офицером в Рязанский пехотный полк, в 1856 г. получил офицерское звание прапорщика и перевёлся в Полоцкий пехотный полк. В 1863 г. окончил Николаевскую Академию Генерального штаба (по второму разряду). Его выпускной экзаменационной работой было «Военно-статистическое обозрение Приамурского края», за которое в 1864 г. Пржевальский был принят в действительные члены Императорского Русского Географического общества (далее — РГО). В 1863 г. поручик Полоцкого пехотного полка, он принимал участие в Польской кампании (подавление Польского восстания). В 1864—1866 гг. отбывал обязательные три года [службы, будучи преподавателем географии и истории и библиотекарем в Варшавском юнкерском училище, где, в частности, составил учебник географии. В 1866 г. Николай Михайлович был причислен к Генеральному штабу и откомандирован в распоряжение штаба Восточно-Сибирского военного округа. В 1867 г. он приехал в Петербург, где встретился с П. П. Семёновым (впоследствии Семёнов-Тян-Шанский), тогда председателем Отделения физической гео­графии РГО, которому изложил свои планы исследования Центральной Азии. В 1867—1869 гг. состоялось первое путешествие Пржевальского — по Уссурийскому краю, в ходе которого он изучил верхнее течение реки Уссури, бассейн озера Ханка, восточный склон хребта Сихотэ-Алинь. Результатом стала книга «Путешествие в Уссурийском крае 1867—1869 гг.», изданная на средства автора в 1870 г. (с посвящением «дорогой матери») и получившая заслуженное признание в учёных кругах. Находясь на Дальнем Востоке, в 1868 г. Пржевальский был произведён в капитаны и назначен старшим адъютантом штаба войск Приамурской области.


      В 1870 г. Николай Михайлович при поддержке РГО и Военного министерства организовал первую центрально-азиатскую экспедицию (официально она называлась трехлетней «командировкой» в Северный Тибет и Монголию). Это, Первое (Монгольское), путешествие Пржевальского продолжалось до 1873 г. и ознаменовалось выдающимися открытиями и научными достижениями. «По пустыням и горам Монголии и Китая Пржевальский прошел более 11 800 км и при этом снял глазомерно около 5 700 км. Научные результаты этой экспедиции поразили современников. Пржевальский дал подробные описания пустыни Гоби, Ордоса и Алашани, высокогорных районов Северного Тибета и котловины Цайдама (открытой им), впервые нанес на карту Центральной Азии более 20 хребтов, семь крупных и ряд мелких озер» (И. П. Магидович, В. И. Магидович). Результатом путешествия стал двухтомный труд «Монголия и страна тангутов. Трехлетнее путешествие в Восточной нагорной Азии», изданный в 1875—1876 гг. Он был переведен на ряд европейских языков и принес автору всемирную славу. В январе 1874 г. РГО наградило путешественника своей высшей наградой — Большой Константиновской медалью, Парижское Географическое общество — Золотой медалью, Берлинское Географическое общество избрало его своим членом, Международный Географический Конгресс в Париже прислал почетную грамоту, французское Министерство народного просвещения присудило «Пальму Академии». Пржевальскому был присвоен чин подполковника и назначена Александром II пожизненная пенсия (впоследствии несколько раз увеличивавшаяся). Император, осмотрев коллекции, привезенные из экспедиции, признал необходимым купить их для Академии наук за 10 000 руб.

      В 1876—1877 гг. состоялось Второе (Лобнорское и Джунгарское) путешествие Пржевальского по Центральной Азии, важнейшими событиями которого стали открытия хребта Алтынтаг и бассейна озера Лобнор. В области биологии важным достижением было обнаружение дикого двугорбого верблюда. Второе путешествие Пржевальский описал в книге «От Кульджи за Тянь-Шань и на Лоб-Нор» (издана под наблюдением секретаря РГО В. И. Срезневского. СПб., 1878). Помощником путешественника в этой и следующей экспедиции был прапорщик Федор Леонтьевич Эклон. По возвращении Николай Михайлович в 1877 г. получил чин полковника. В 1878 г. он был избран почетным членом Императорской Санкт-Петербургской Академии наук.
      В 1879—1880 гг. Пржевальский совершил Третье (Первое Тибетское) путешествие в Центральную Азию, впервые исследовав верхнее течение Хуанхэ и не дойдя (несмотря на активное противодействие китайских властей) всего 300 км до заветной цели экспедиции — Лхасы. «Во время этого путешествия он прошел около 8 тыс. км и произвел съемку более 4 тыс. км пути через совершенно не исследованные европейцами районы Центральной Азии» (И. П. Магидович, В. И. Магидович). Помощником Пржевальского и этом и следующем путешествии был Всеволод Иванович Роборовский (1856—1910), собравший огромную ботаническую коллекцию. В Третьем путешествии также были открыты новые виды животных — дикая лошадь и медведь пищухоед. Итоги экспедиции Пржевальский подвел в книге «Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки» (СПб., 1883). Возвращение Пржевальского было поистине триумфальным (экспедицию некоторое время считали погибшей). Он был избран почетным членом РГО, Петербургского Общества естествоиспытателей, Венского, Итальянского, Дрезденского Географических обществ, Северокитайского отделения Королевского Азиатского общества в Шанхае. Лондонское Географическое общество присудило ему Золотую медаль. Петербургская Дума избрала отважного путешественника почетным гражданином Петербурга и ассигновала 1500 руб. на установку его портрета в Думской зале, но Пржевальский, «отклонив последнее, просил употребить эти деньги на благотворительные цели». Московский Университет избрал Пржевальского почетным доктором зоологии, г. Смоленск - почетным гражданином. Зоологическую коллекцию ученый подарил Академии наук, а ботаническую — петербургскому Ботаническому саду. В 1882 г. Николай Михайлович был назначен сверхштатным членом Военно-ученого комитета Главного штаба.
      Четвертое (Второе Тибетское) путешествие Пржевальский осуществил с В. И. Роборовским и Петром Кузьмичом Козловым (1863—1935) в 1883—1885 гг. Эта экспедиция открыла новые горные хребты на северной границе Тибета (в том числе хребет Загадочный в системе Куньлуня) и обнаружила истоки р. Хуанхэ. Описание путешествия вышло в свет в 1888 г. под названием «От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лоб-Нор по бассейну Тарима» (с посвящением Наследнику Цесаревичу, т. е. будущему императору Николаю II). В 1886 г. Пржевальский получил чин генерал-майора.
      3 мая 1886 г. по постановлению Совета РГО хребет Загадочный, открытый путешественником, был переименован в хребет Пржевальского (еще при жизни ученого; местное название — Аркатаг). В конце 1886 г. Академия наук преподнесла Пржевальскому выбитую в его честь большую золотую медаль с его портретом и надписью «Первому исследователю природы Центральной Азии» (именно так впоследствии назывались книги о Пржевальском: П. К. Козлова (СПб., 1913; к 25-летию со дня смерти) и Н. М. Каратаева (М.; Л., 1948; к 60-летию со дня смерти).

      Осенью 1888 г. Пржевальский вместе с Роборовским и Козловым отправился в свое Пятое путешествие, которому под его руководством не суждено было осуществиться. Николай Михайлович скончался в пос. Каракол у восточного берега Иссык-Куля (по медицинскому заключению того времени от брюшного тифа). Пржевальский просил похоронить его «непременно на берегу Иссык-Куля в походной экспедиционной форме», что и было исполнено. Во главе экспедиции встал Михаил Васильевич Певцов (1843— 1902), который вместе с В. И. Роборовским, П. К. Козловым и К. И. Богдановичем смог осуществить широкомасштабные географические исследования.
      Неизменным спутником Пржевальского во всех его путешествиях, начиная с Первого (Монгольского) и за исключением неосуществившегося последнего, был забайкальский казак бурят Дондок Иринчинов.
      Такова в самых общих чертах канва жизни И. М. Пржевальского. В 2008 г. исполнилось 125 лет началу его Четвертого путешествия и 120 лет со дня его смерти.
      В общей сложности Пржевальский провел в путешествиях по Центральной Азии 9 лет и 3 месяца. Общая протяженность маршрутов его центральноазиатских экспедиций (несмотря на колоссальные трудности пути) составляет 33 268 км. Особенно важно, что эти путешествия носили комплексный исследовательский характер. Экспедиции имели решающее значение для исследования рельефа, климата и гидрографической сети Центральной Азии. Было установлено преимущественно широтное направление основных хребтов Центральной Азии, уточнены границы Тибетского нагорья, открыт и описан ряд новых географических объектов, нанесена на карту огромная территория. Собран гербарий из 16 тыс. экземпляров растений 1700 видов, из которых 218 видов и 7 родов ранее науке были неизвестны. Коллекции позвоночных составили около 7,6 тыс. экземпляров, среди которых насчитывалось несколько десятков новых видов. Были собраны также богатые энтомологические и минералогические коллекции, значительный этнографический материал. Опубликованы описания всех путешествий, написанные превосходным литературным языком. Материалы экспедиций были обработаны и увидели свет в многотомном издании «Научные результаты путешествий Пржевальского по Центральной Азии». Ботанический отдел подготовил К. И. Максимович ( Г. 1—2. СПб., 1889). Зоологический — Е. А. Бихнер, В. В. Заленский, Ф. Д. Плеске, В. Л. Бианки, Я. В. Бедряга, С. М. Герценштейн (Т. 1—3. СПб., 1888—1912). Метеорологический - А. И. Воейков (СПб., 1895). Путешествия Пржевальского открыли дорогу русским исследователям в Центральную Азию, недаром сам Николай Михайлович называл их научными рекогносцировками.
      В ходе четвертой экспедиции Пржевальский, вообще не стремившийся давать открытым объектам новых названий, «оставил» на географической карте такие наименования, как хребет Загадочный (затем хребет Пржевальского, ныне на картах обозначается как Аркатаг) с вершиной «Шапка Мономаха» (7720 м.; ныне Чонг-Карлыктаг), xpeбет Русский, озера Русское и Экспедиции. Таким образом он хотел отметить выдающийся вклад русских путешественни ков в исследование Центральной Азии.
      Память великого ученого была достойно увековечена и мировой наукой, и русским правительсгвом. 11 марта 1889 г. г. Каракол (основанный в 1869 г.) был переименован в г. Пржевальск. К числу географических объектов, носящих имя путешественника, относятся также ледник на Алтае, мыс на о-ве Итуруп (Курильские острова), мыс оз. Беннетт на Аляске. В честь Пржевальского было названо более десяти видов животных, в том числе Лошадь Пржевальского (Equus przewalskii Poljakov, 1881), Песчанка Пржевальского (Brachiones przewalskii Buchner, 1889), Ящурка Пржевальского (Eremias przewalskii Strauch, 1876), Геккон Пржевальского (Teratoscincus przewalskii Strauch, 1887), Аполлон Пржевальского (Pamassius przewalskii Alpheraky, 1887), и 54 (!) вида растений, в том числе Рододендрон Пржевальского (Rhododendron przewalskii Maxim., 1877), Тимьян Пржевальского (Thymus przewalskii (Korn.) Nakai, 1921), Бузульник Пржевальского (Ligularia przewalskii Diels) и мн. др.
      В 1891 г. в память Пржевальского РГО учредило Серебряную медаль и премию его имени.
      Двадцать четыре научных учреждения России и Европы избрали Николая Михайловича своим почетным членом. Он удостоился высших наград всех географических обществ Европы. Председатель Берлинского Географического общества барон Ф. Рихтгофен (научный оппонент Пржевальского в дискуссии о Лобноре), по представлению которого Пржевальскому была присуждена Большая золотая медаль им. А. Гумбольдта (это было первое награждение после ее учреждения), назвал русского исследователя «гениальным путешественником, обладающим необыкновенной наблюдательностью». При награждении Пржевальского высшей наградой Шведского географического общества — медалью «Веги» (так назывался пароход, на котором шведские исследователи совершили в Арктике первое сквозное плавание Северо-Восточным проходом), его имя было названо в первом ряду выдающихся путешественников современности, наряду с именами А.-Э. Норденшёльда, А. Паландера и Г. Стэнли.
      По просьбе Пржевальского на его могиле была выбита скромная надпись «Путешественник Н. М. Пржевальский». В дореволюционной России были установлены два памятника ученому. Первый памятник недалеко от его могилы, на берегу Иссык-Куля, был создан по проекту друга Пржевальского генерал-лейтенанта барона Александра Александровича Бильдерлинга (1846-1912). Скульптурные части памятника исполнил Иван Николаевич Шрёдер (1835—1908; автор памятников Крузенштерну в Петербурге, Петру Великому в Петрозаводске и др.). Модель памятника была утверждена 9 августа 1889 г. Памятник представляет собой скалу, высеченную из местного (кескеленского) мрамора, на передней стороне которой помещено бронзовое изображение именной медали Пржевальского, поднесенной ему Академией наук, с профилем путешественника. Над медалью находится бронзовый восьмиконечный крест, а увенчивает памятник фигура бронзового орла с раскрытыми крыльями. В когтях орел держит карту Азии, а в клюве — оливковую ветвь, символизирующую мирные завоевания науки. Второй памятник был установлен по инициативе РГО в Александровском саду Петербурга. Средства на него собирали по всероссийской подписке. Открытие монумента, созданного теми же авторами, состоялось 20 октября 1892 г. На скале серого гранита с надписью «Пржевальскому, первому исследователю природы Центральной Азии» установлен бюст Николая Михайловича в военной форме, а внизу примостился двугорбый верблюд с поклажей, главное средство передвижения в экспедициях. Оба памятника, к счастью, сохранились. Однако в последние годы одичавшие граждане Российской Федерации варварски относятся к памяти великого ученого, всячески поганя его монумент, забираясь на верблюда, стирая покрытие металла и т. п. Эти массы скудоумных и разнузданных дикарей глумятся над прошлым нашего Отечества, над наукой и культурой, над памятью великих героев, которые никому теперь не нужны. Все это показатель полной моральной и человеческой деградации современного российского общества, утратившего все нравственные нормы и ориентиры.
      Совсем по-другому относились к памяти Пржевальского в старой России. А. П. Чехов посвятил Пржевальскому глубоко прочувствованные слова: «Такие люди во все века и во всех обществах, помимо ученых и государственных заслуг, имели еще громадное воспитательное значение. Один Пржевальский или один Стэнли стоят десятка учебных заведений и сотни хороших книг. Их идейность, благородное честолюбие, имеющее в основе честь родины и науки, их упорное, никакими лишениями, опасностями и искушениями личного счастья непобедимое стремление к раз намеченной цели, богатство их знаний и трудолюбие, привычка к зною, к голоду, к тоске по родине, к изнурительным лихорадкам, их фанатическая вера в христианскую цивилизацию и в науку делают их в глазах народа подвижниками, олицетворяющими высшую нравственную силу... В наше больное время, когда европейскими обществами обуяли лень, скука жизни и неверие, когда всюду в странной взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат отсутствием определенной цели в жизни, подвижники нужны, как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуждают, утешают и облагораживают... Если положительные типы, создаваемые литературою, составляют ценный воспитательный материал, то те же самые типы, даваемые самой жизнью, стоят вне всякой цены. В этом отношении такие люди, как Пржевальский, дороги особенно тем, что смысл их жизни, подвиги, цели и нравственная физиономия доступны пониманию даже ребенка. Всегда так было, что чем ближе человек стоит к истине, тем он проще и понятнее. Понятно, чего ради Пржевальский лучшие годы своей жизни провел в Центральной Азии, понятен смысл тех опасностей и лишений, каким он подвергал себя, понятны весь ужас его смерти вдали от родины и его предсмертное желание — продолжать свое дело после смерти, оживлять своею могилою пустыню... Читая его биографию, никто не спросит: зачем? почему? какой тут смысл? Но всякий скажет: он прав».
      До революции в России было издано немало книг о Пржевальском, в том числе лучшая его биография (см.: Дубровин Н. Ф. Николай Михайлович Пржевальский. Биографический очерк. СПб., 1890) и изложения его путешествий для детского чтения.
      После 1917 г. ситуация изменилась. На волне борьбы с «проклятым прошлым» имя Пржевальского как царского генерала оказалось не в чести, и в 1921 г. Пржевальск был вновь переименован в Каракол.
      Но память о Николае Михайловиче хранили его ученики. В 1929 г., к 90-летию со дня рождения Пржевальского, в Ленинграде вышла в свет книга П. К. Козлова «Великий русский путешественник Н. М. Пржевальский». Полноценное же «возвращение» Пржевальского в отечественную культуру началось в 1939 г. В общем контексте это было связано с наметившимся с конца 1930-х годов поворотом от «пролетарского интернационализма» к «национальному патриотизму», а поводом в случае с Пржевальским послужило 100-летие со дня его рождения. В 1939 г. Каракол был снова переименован в Пржевальск. Научно-исследовательский институт географии МГУ издал сборник под названием «Великий русский географ Н. М. Пржевальский». Тогда же, кстати, в зарубежной прессе появились и фантастические сообщения о том, что интерес к Пржевальскому был обусловлен версией о его отцовстве по отношению к Сталину. Эта газетная «утка» оказалась удивительно живучей, и только в наши дни в результате генетических исследований она была окончательно опровергнута (подтвердилось осетинское происхождение Сталина, на что указывала и его настоящая фамилия).
      Настоящего триумфа имя Пржевальского достигло после Великой Отечественной войны. В 1948 г. отмечалось 60 лет со дня смерти путешественника, а в 1949 г. — 110 лет со дня его рождения. В 1946 г. Географическое общество СССР учредило Золотую медаль им. Пржевальского. С 1946 по 1948 г., впервые после 1870—1880-х годов, были переизданы все описания его путешествий (лишь книга о путешествии в Уссурийском крае издавалась ранее, в 1937 г.). Огромную роль в изучении и пропаганде наследия Пржевальского сыграл выдающийся географ и историк профессор Эдуард Макарович Мурзаев (1908—1998). Ему принадлежит несколько книг о Пржевальском, и именно под его редакцией было осуществлено переиздание вышеназванных трудов.
      В январе 1947 г. были выпущены две почтовые марки СССР, посвященные 100-летию Географического общества (основанного в 1845 г.). На одной из них помещался портрет «знаменитого русского мореплавателя» Ф. П. Литке и изображение парусного корабля, на другой — портрет «великого русского путешественника» Н. М. Пржевальского и изображение диких лошадей. Рисунки марок исполнил художник А. А. Толоконников, известный также как мастер экслибриса (именно он проиллюстрировал в 1944 г. «Эмблематический гербовник» В. К. Лукомского).
      В феврале 1952 г. на экраны страны вышел художественный фильм «Пржевальский», снятый на «Мосфильме» знаменитым кинорежиссером Сергеем Иосифовичем Юткевичем. Сценарий написали Алексей Спешнев и Владимир Швейцер (по традиции тех лет киносценарий был издан в 1952 г. отдельной книжечкой), замечательную музыку к фильму — Георгий (в титрах он значится как Юрий) Свиридов. Научным консультантом являлся Э. М. Мурзаев. Заглавную роль убедительно сыграл актер Воронежского театра Сергей Иванович Папов, роль Никифора Егорова - известный артист Борис Тенин, роль Роборовского великолепно исполнил молодой тогда Всеволод Ларионов (одна из первых его ролей в кино). Натурные съемки проводились в Приморском крае, Средней Азии, на Тянь-Шане, в Памире и в Китае. Юткевич стремился с максимальной достоверностью передать фактурную сторону путешествий ученого. Фильм наполнен красивыми пейзажными сценами, прекрасно показана природа Уссурийского края и азиатских пустынь. В результате получилась масштабная киноэпопея, которая органично вошла в число других киношедевров того времени, посвященных великим именам русской науки и культуры. Рассказ о съемках фильма нашел отражение на страницах отдельной брошюры «“Пржевальский”. Заметки о фильме» (М., 1952).
      Конечно, в фильме не могло не сказаться влияние идеологии тех лет. Особенно ярко оно прослеживается в нескольких сюжетных линиях, часть из которых вообще характерна для историко-биографических лент той эпохи. Во-первых, показано полное равнодушие официальных кругов России к деятельности ученого-путешественника. Пржевальскому как бы приходится преодолевать препятствия со стороны властей, представленных в образе Великого князя Константина Николаевича (именно он возглавлял РГО). Бывший в реальности человеком высокой образованности и широких взглядов, Великий князь показан в фильме ограниченным солдафоном, разговаривающим со своим заместителем П. П. Семеновым в фехтовальном зале (!), а на заседании РГО объявляющим о покушении Засулич на Трепова и требующим не научных экспедиций, а карательных.
      Галерея таких же пустых и никчемных образов членов Императорской фамилии прошла перед зрителями историко-биографических фильмов 1940—50-х годов (к слову сказать, это были первые появления на советском (!) экране, пусть и в отрицательном виде, представителей династии Романовых, что, вероятно, впоследствии позволило критикам этих фильмов характеризовать их, как фильмы «о царях»). Понятно, что ничего общего с реальным отношением официальных кругов к Пржевальскому эти сцены не имеют, но нужно было показать, что «слава национальной науки» считалась в старой России «пустяками», а власть ни ученых, ни деятелей культуры не поддерживала.
      Вторая актуальная тема того времени — «борьба с космополитизмом». Пржевальскому и поддерживающим его «прогрессивным» ученым (Семенову, Северцову, Тимиря­зеву) в фильме противостоят интриганы от науки, пытающиеся всячески опорочить открытия Николая Михайловича и принизить его достижения. Главный антипод — профессор А. И. Шатило, роль которого сыграл хорошо подходивший на образы «врагов» Сергей Мартинсон. Шатило является казначеем РГО, т. е. занят самой «презренной» в научном мире деятельностью. Он высокомерно относится к дерзкому «провинциалу» и ориентируется на зарубежных ученых, — иными словами, преклоняется перед западными авторитетами. В одном лагере с Шатило представители церкви: на заседании РГО какой-то священник заявляет, что ученого должен «вести Бог», на что Пржевальский отвечает, что его «ведет Разум». Правда, эта дань атеистической пропаганде в фильме представлена менее выпукло, чем в сценарии. То же относится и к теме дарвинизма, олицетворяемой образом Тимирязева. В сценарии Тимирязеву отведена гораздо большая роль, чем единственный коротенький эпизод в фильме.
      Другие враги — англичане и американцы. Фильм создавался в годы, когда уже давно началось жесткое противостояние с бывшими союзниками. Американцы в фильме не показаны: говорится лишь, что они вместе с японцами напали на мирных корейских жителей и вместе с англичанами помогли подавить восстание тайпинов в Китае. Зато англичане продемонстрированы во всей красе. Впервые на советском экране появляется образ премьер-министра Великобритании Дизраэли, которого блестяще сыграл совершенно ныне, к сожалению, забытый ленинградский актер Владимир Таскин. Сидя у камина, этот похожий на тролля человек задумывает интригу с целью погубить Пржевальского. «Ведь только Гималаи отделяют Тибет от Британской Индии», а в Тибет стремится Пржевальский. В киносценарии негативный образ Дизраэли усилен даже внешне: «это старый человек с нарумяненными щеками и единственным локоном на лысом лбу». К чести Таскина, его Дизраэли получился абсолютно цельным и невероятно органичным персонажем, лишенным какой бы то ни было карикатурности. Таскину довелось сыграть этого британского премьера в кино еще раз — в фильме «Герои Шипки» (1954 г.) и столь же блестяще. Сделать эпизодическую роль столь запоминающейся — для этого, без сомнения, нужен немалый талант.
      Англичане в лице некоего «ботаника» Гарольда Саймона опережают Пржевальского и с помощью китайских чиновников (показанных, разумеется, исключительно отрицательными героями) чинят ему всевозможные препятствия, но им все же не удается погубить Тибетскую экспедицию. Заключительной сценой фильма по замыслу сценаристов должна была стать беседа Пржевальского с Роборовским и Козловым. Во время чествования путешественника Семенов объявляет о том, что приветственный адрес Лондонского Географического общества зачитает проф. Шатило. Таким образом две сюжетные линии «врагов» в финале как бы объединяются в одну. Пржевальский выходит из зала и обсуждает с Роборовским и Козловым планы новой экспедиции. В фильме же этой сцены нет, и Козлов на экране так и не появляется. Впрочем, и Лондонское Географическое общество при перечислении в фильме тех обществ, почетным членом которых был Пржевальский, не упоминается. Наглядной иллюстрацией того, ради чего англичанам нужен Тибет, является картина Верещагина, изображающая казнь сипаев в Индии, которую рассматривают на художественной выставке Семенов и Северцов. Пржевальский, естественно, исследует Азию ради науки и ради ее жителей.
      Враги в Монголии, мешающие Пржевальскому и его спутникам, — это ламы, уничтожающие экспедиционных лошадей. «Буддистская пассивность и феодальное рабство» - вот, что по словам героя С. Папова, сковывает силы народов внутренней Азии. Зато везде на помощь Пржевальскому приходят «простые люди». Они живут в тяжелых условиях, часто в нужде, испытывают притеснения от своих и чужих «хозяев». Тяжелая доля русского народа воплощена в образе Егорова, рассказывающего Пржевальскому о бедствиях сибирских переселенцев. Жители корейской деревни при появлении чужаков берутся за оружие. Китайский крестьянин рассказывает русским казакам о восстании тайпинов... Но, как говорится, «настанет пора»... А пока Пржевальскому помогают и монгольские пастухи, и корейские крестьяне. Егоров же совершает настоящий научный подвиг — во время смерча в пустыне добывает для экспедиции дикого двугорбого верблюда. Конечно, нельзя видеть во всем этом лишь дань идеологии. Спутники Пржевальского действительно были настоящими героями, а человеческий уровень в отношениях с местными жителями у русских путешественников был всегда необычайно высок. Но в том-то и заключался талант Сергея Юткевича, чтобы сделать эту идеологию как можно более естественной в обшей сюжетной канве фильма. Единственным, пожалуй, откровенно идеологизированным штампом в этом ряду выглядит сцена с китайскими крестьянами, когда происходит своего рода культурное братание русских с китайцами, вплоть до исполнения какой-то казачьей песни одним из участников экспедиции.
      Дружба народов - еще одна тема, ясно представленная в фильме. В данном случае это дружба русского народа с народами Азии — монголами, корейцами и особенно китайцами. Напомню, что в 1949 г. была образована КНР и начался недолгий период советско-китайского «братства». В фильме Пржевальский с восхищением отзывается о китайском народе («талантливый народ», «все славно делает труженик китайский») и предсказывает будущее единение русских и китайцев. Особенно показательна сцена в горах Тибета, когда «простой» русский человек Егоров и «простой» китаец, отказавшийся участвовать в уничтожении русской экспедиции, вместе смотрят на заснеженные вершины, и китаец говорит: «Китай и Россия — братья». Здесь же (и ранее) в фильме звучит и еще одна тема — якобы исконных прав Китая на Тибет. Как известно, в 1950 г. коммунистический Китай оккупировал Тибет, и с тех пор «тибетская проблема» сохраняет свою остроту. Достигнув Тибета, кинематографический Пржевальский называет этот заоблачный край «колыбелью великих китайских рек Хуанхэ и Янцзы» и «исконной китайской землей», а Егоров обращается к своему китайскому спутнику: «Смотри, твоя земля». Англичане естественно стремятся сделать Тибет зоной своих интересов. Так что даже чисто политические мотивы конкретной ситуации начала 1950-х годов нашли отражение в фильме. А когда дружба СССР с КНР расстроилась, то и фильм, видимо, оказался «неактуальным». О нем, по сути, забыли, и он, насколько мне известно, вообще ни разу не был показан по телевидению.
      Но все же, несмотря на все очевидные идеологические влияния, фильм получился замечательным. С. Юткевичу удалось сгладить некоторые острые углы сценария и несколько притушить слишком очевидный идеологический заказ; режиссер не смог изменить своему таланту. Хотя кое-чем пришлось пожертвовать: в первоначальном варианте фильма присутствовала сцена приезда Пржевальского в свое имение и его встречи с матерью — сцена, которую по распоряжению Сталина, не любившего сантиментов, режиссер вынужден был убрать. Главное, что осталось в фильме, — это настоящий гимн природе и подвиг во славу науки, гордость за то, что «русский ученый исправляет карту мира» и совершает выдающиеся открытия. Пржевальский везде и всегда, во всех обстоятельствах остается в фильме прежде всего ученым-исследователем, подчас неожиданно приходящим к важным научным выводам (так, пресная вода из фляги найденного в пустыне полумертвого Егорова наводит его на мысль о причинах пресноводности оз. Лобнор). И каким подлинным триумфом науки звучат начальные слова фильма («Это повесть о великом русском ученом-путешественнике...») и финальная сцена чествования Пржевальского и его спутников Русским Географическим обществом и учеными всего мира!
      Подробная статья о «выдающемся русском путешественнике и географе» Пржевальском появилась в 1955 г. во втором издании «Большой Советской энциклопедии» (Т. 34). В третьем издании энциклопедии (1975. Т. 20) статья о «русском географе, исследователе Центральной Азии» уже выглядела значительно скромнее (это издание вообще во многом уступало предшествующему).
      29 апреля 1957 г. недалеко от могилы Пржевальского был открыт его Мемориальный музей, пятидесятилетие которого отмечалось в 2007 г. Его организация была, пожалуй, последней акцией в кампании прославления путешественника, начатой в сталинский период (прославления, замечу, заслуженного).
      В последующие десятилетия о Пржевальском вспоминали в основном в годы юбилеев. В 1964 г. в честь 125-летия со дня рождения ученого с. Слобода Смоленской области, где находилось имение Пржевальского, было переименовано в Пржевальское. Дом путешественника, сожженный фашистами, отстроили заново, и в 1977 г. в нем открылся Мемориальный музей. Перед домом установлен гранитный бюст Пржевальского работы скульптора Г. А. Огнева.
      В том же 1964 г. калужским объединением «Гигант» был выпущен набор спичечных этикеток, посвященных юбилейной дате, в количестве шести штук. Это — портрет Пржевальского, изображения двух памятников (в Петербурге и на берегу Иссык-Куля), медали Пржевальского (награда Всесоюзного Географического общества) с профилем путешественника и две композиции — Пржевальский в Уссурийском путешествии и во время Лобнорской экспедиции.
      Имя Николая Михайловича прочно вошло в первый ряд имен русских путешественников. Популяризация географических открытий и достижений отечественной науки в этой области проводилась в СССР и на школьном уровне. Приведу только два примера, показывающих, каким образом имя Пржевальского становилось знакомым тем советским школьникам, которые тянулись к знаниям (вообще это официально поощрялось). В 1977 г. издательство «Изобразительное искусство» опубликовало набор открыток (была когда-то такая замечательная форма популяризации знаний и приобщения к культуре) «Географические открытия», выпуск 1 — «Русские путешественники и мореплаватели». Художником и автором-составителем этого красивого и информативного набора был Петр Павлович Павлинов. Из 16 открыток, посвященных наиболее знаменитым путешественникам России, одна рассказывала о Пржевальском, а соответствующая иллюстрация изображала вглядывающегося в даль ученого, сидящего на коне, на фоне горного пейзажа во время одного из центральноазиатских путешествий. Не был забыт и караван верблюдов, основной способ передвижения экспедиции в пустыне. В 1978 г. ленинградское производственное объединение «Игрушка» выпустило интересное географическое лото «Вокруг света» (автор — известный ленинградский педагог Ольга Николаевна Мамаева, художники Н. Н. Васильев и А. К. Крутцова; игра для детей среднего и старшего школьного возраста). На каждой из 16 карт лото в числе других картинок имелось место и для небольшого портрета выдающегося путешественника (всего было представлено 12 русских имен и 4 зарубежных). Среди двенадцати русских первооткрывателей имеется и портрет Пржевальского в военной форме на фоне невысоких гор. В соответствующем «определении» он назван скромно: «Русский исследователь Центральной Азии, Монголии, Северного Китая». Такие издания, безусловно, были призваны приобщать школьников не только к географическим знаниям, но и к прошлому своего Отечества.
      150-летний юбилей Пржевальского в 1989 г. был отмечен рядом научных изданий и конференций. А на «массово-визуальном» уровне — выпуском конверта с оригинальной маркой (художник Б. Илюхин). На конверте представлена карта путешествий Пржевальского, сам путешественник на коне и караван верблюдов, напоминающих почему-то одногорбых. Из-за этого вся сцена приобретает скорее арабский, нежели центральноазиатский вид. В 1999 г., к 160-летию со дня рождения Пржевальского, на Петербургском монетном дворе были выпущены памятные монеты Банка России (художник А. В. Бакланов). Три серебряные монеты посвящены двум Тибетским экспедициям и, вероятно, Монгольской, которая почему-то названа «исследованием Монголии, Китая, Тибета»; две золотые — самому Пржевальскому (его портрет) и Лобнорской экспедиции. Несмотря на то что сами изображения выполнены с большим мастерством и удачно стилизованы, они чрезвычайно перегружены деталями. Такое впечатление, что художник пытался вместить в небольшие площади рисунков как можно больше информации. Поэтому, например, портрет Пржевальского сопровожден забавным изображением горного козла, то ли падающего, то ли карабкающегося по отвесному склону.
      Распад СССР и обретение Киргизией независимости привели к исчезновению (!) имени Пржевальского с карты. В 1992 г. город Пржевальск вновь стал Караколом. Так было продемонстрировано отношение к памяти великого человека со стороны политических временщиков. К счастью, музей и мемориальный комплекс сохранились.
      В России память Пржевальского особенно почитают в Смоленске. Гимназия, в которой учился будущий путешественник, носит его имя. Правда, и здесь не обошлось без изобразительных казусов. В 1998 г. у гимназии появился свой герб, в нашлемниках которого помещены изображения лошадей Пржевальского. Решение оригинальное, но не слишком удачное.
      В целом же, к сожалению, истинное значение «трудов и дней» Пржевальского остается малопонятным современным россиянам. Для большинства он — первооткрыватель лошади (которая, кстати, благодаря активному истреблению, полностью исчезла из дикой природы), а то, что этот человек в буквальном смысле слова принес свою жизнь на алтарь науки, им неведомо. Таково отношение к прошлому России у ее современного населения...
      Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский в своей речи в чрезвычайном собрании РГО 9 ноября 1888 г. сказал удивительно глубокие и верные слова: «Вот и глубоко осмысленное, легендарное, поэтическое значение одинокой могилы Пржевальского на пустынном прибрежьи Иссык-Куля, у подножия самой величественной грани Русской земли, при входе в те неведомые страны, завесы которых только приподнял перед нами своею смелою, богатырскою рукою Н. М. Пржевальский. Туда манит многих из вас, Милостивые Государи, тень усопшего. Зайдите на его могилу, поклонитесь этой дорогой тени, и она охотно передаст вам весь нехитрый запас своего оружия, который слагается из чистоты душевной, отваги богатырской, из живой любви к природе и высшему проявлению человеческого гения — науке, и из пламенной и беспредельной преданности своему отечеству и олицетворяющему его в нашем русском народном понятии русскому Царю. Берите же смело это оружие с изголовья могилы усопшего, из-под его лаврового венка, идите с ним отважно вперед на любом пути истины и знания на славу дорогой России, и Вы создадите нерукотворный памятник Н. М. Пржевальскому». Этими словами мне и хотелось бы завершить эти заметки.
    • Пчелов Е. В. Генерал от кавалерии Л. Л. Беннигсен
      Автор: Snow
      Пчелов Е. В. Генерал от кавалерии Л. Л. Беннигсен // Материалы научной конференции "Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы". - 1994. - 67-73.
      Ни один из представителей российской истории конца XVIII—начала XIX в. не пользовался такой дурной посмертной, да и прижизненной славой, как генерал Леонтий Леонтьевич Беннигсен. Отрицательное отношение к его деятельности сложилось среди историков еще в прошлом веке, начиная с работ М. И. Богдановича, и стало, по сути, официальной точкой зрения российской историографии. Лишь П. М. Майков пытался беспристрастно рассмотреть роль Беннигсена в событиях александровской эпохи, опубликовав часть его мемуаров о войнах 1806—1807, 1812 и походах 1813—1814 гг. В советское время отношение историков к Бениигсену сначала оставалось также негативным, его обвиняли в интригах, карьеризме, выставляя чуть ли не негодяем, пытавшимся всячески противодействовать Кутузову и тем самым помочь Наполеону. Позже имя Беннигсена было почти вычеркнуто из истории 1812 г., хотя он занимал фактически второе, после Кутузова, место в военной иерархии 1812 г.
      Попытки некоторых исследователей (Н. Я. Эйдельман) осветить те или иные стороны жизни Беннигсена никак не повлияли на устоявшуюся точку зрения. Лишь в последнее время, во многом благодаря пробудившемуся интересу к личности Павла I и его гибели, о Беннигсене начали говорить и писать, в основном рассматривая его участие в деле 11 марта. Отечественная война опять осталась за кадром, а тем не менее пришло время попытаться объективно оценить роль генерала Беннигсена в драматических событиях 1812 г. Однако этого нельзя сделать, если не принять во внимание все превратности судьбы Беннигсена, ибо только на этом условии можно понять его. взаимоотношения с Кутузовым, его действия на посту начальника штаба.

      Левин-Август-Теофил Беннигсен (таким было его имя до перехода на русскую службу) принадлежал к старинному нижнесаксонскому роду, в начале XVII в. разделившемуся на две ветви. Старшая ветвь рода владела поместьем Бантельн, младшая — имением Беннигсен в каленбергском округе прусской провинции Ганновер. Таким образом, Беннигсен был родом из Ганновера и принадлежал к старшей ветви. Родился он в феврале 1745 г. в г. Целле, в Брауншвейге. Службу начал очень рано, еще мальчиком став пажом английского короля Георга II, принадлежавшего, как известно, к владетельному дому Ганновера. Служба английской короне была недолгой: в 14 лет Беннигсен поступает в ганноверскую гвардию и спустя четыре года получает чин капитана. Юношей ему удается принять участие в последних кампаниях Семилетней войны, однако вскоре после Губбертсбургского мира он выходит в отставку, во многом вызванную разгульным образом жизни, что сильно возмутило Фридриха Великого, поборника строгой дисциплины как для себя, так и для своих подданных.
      Несколько лет Беннигсен оставался не у дел, и, вероятно поняв, что на родине продвинуться по службе ему не удастся, в 1773 г. приехал в Россию, где поступил на русскую службу, не приняв, однако, российского подданства, как поступали в то время многие иностранцы. В армии он стал вначале премьер-майором Вятского мушкетерского полка, потом перешел в Нарвский мушкетерский полк, в составе которого принял участие в боевых действиях армии Румянцева в Валахии и под Рущуком (1774). В 1776—1777 гг. Беннигсен по семейным делам отлучился в Ганновер, но вскоре вернулся, получив назначение в Киевский легко-конный полк в чине подполковника, а в 1787 г. — в Изюмский легко-конный полк. Во врмя последовавшей затем русско-турецкой войны Беннигсен зарекомендовал себя с наилучшей стороны: отличался храбростью и прекрасно проявил себя во время взятия Очакова (где. по-видимому, и сошелся близко с Кутузовым) и под Бендерами. Беннигсен также считался другом Потемкина в последние годы его жизни. Через несколько лет Беннигсен принял активное участие в польской кампании: в 1792 г. сражался под Миром и Слонимом (награжден Владимиром 3-й ст.), с генералом Ферзеном взял Несвиж, а в 1794 г., будучи уже генерал-майором, участвовал в деле под Солами, занял Ковно и одержал победу у Олиты (Золотая шпага «За храбрость», 1794). Наконец, в бою под Вильно в том же 1794 г. Беннигсену удалось захватить семь польских пушек, за что ему был пожалован орд. св. Георгия 3-й ст.
      Уже после очередного раздела Польши, в октябре того же года Беннигсен за успехи в действиях против конфедератов был награжден Владимиром 2-й ст., а в следующем году вместе с Валерьяном Зубовым отправился в Персидский поход, где состоял начальником русской артиллерии. Русская армия овладела Дербентом, но, получив известие о смерти императрицы, войска вынуждены были вернуться на родину.
      И тут блестящая военная карьера Беннигсена неожиданно оборвалась. Поначалу за успешные действия на Кавказе он стал кавалером орд. св. Анны 1-й ст., затем Александра Невского и получил чин генерал-лейтенанта. Однако вскоре после этого он впал в немилость и уехал в свое имение, в Минскую губернию, в течение нескольких лет оставаясь не у дел. Случай привел его в Петербург, и Зубовы привлекли энергичного генерала к участию в заговоре против государя. Исследователи единодушно отмечают, что Беннигсен в своих записках сознательно приуменьшает свою роль в убийстве Павла. Он действительно непосредственно в убийстве не участвовал (выйдя в соседнюю комнату и с удивительным хладнокровием рассматривая коллекцию картин), но неоднократно, когда заговорщики пытались вернуться, подбадривая их, говоря, что необходимо дело довести до конца и пути отступления нет. Впоследствии за участие в цареубийстве Гёте назовет генерала «длинным Кассиусом».
      Здесь есть смысл остановиться и попытаться определить основные качества характера Беннигсена, что даст возможность глубже понять его поведение в 1812 г. Есть все основания предполагать, что в Беннигсене сосуществовали две противоречивые натуры. С одной стороны, это был человек безудержной храбрости и решительности, с-другой — чрезвычайно осторожный, привыкший просчитывать свои ходы наперед, стараясь учесть все тонкости сложившейся ситуации. Беннигсен был исполнительным и, думается, небесталанным полководцем, однако он так и не смог выдвинуться на первое место. Вследствие этого им иногда двигало честолюбие в сочетании с предусмотрительностью, а интересы дела отходили на второй план. Тем не менее, как станет ясно из дальнейшего изложения, Беннигсен старался служить своей второй родине не за страх, а за совесть.
      Беннигсен способствовал восшествию на престол Александра и, хотя принимал непосредственное участие в событиях 111 —12 марта, не подвергся каким-либо гонениям. Впрочем, у нового императора отношение к нему оставалось двойственным. Получив в июне 1802 г. чин генерала от кавалерии (со старшинством с 1799 г.), Беннигсен, назначенный военным губернатором Литовских провинций, уехал из столицы. В войне 1805 г. генерал не смог принять активного участия: когда он дошел с корпусом до Преславля, был заключен Пресбургский мир.
      Подлинно звездным часом Беннигсена стала кампания 1806—1807 гг. В конце декабря 1806 г. он отличился при Пултуске и уже в начале следующего года стал главнокомандующим русскими армиями вместо гр. Каменского. В конце января 1807 г. Беннигсену удалось остановить французские войска под Прёйсиш-Эйлау; по сути, это было первое крупное поражение Великой армии. Впрочем, о победе русского оружия можно говорить тоже лишь с определенной долей условности. По-видимому, вполне осознавая это, Беннигсен сразу же подал прошение об отставке, которое не было удовлетворено. Напротив, 8 февраля Беннигсен был пожалован орд. Андрея Первозванного и пенсией 12 тыс. руб. Затем русские войска разбили Нея у Гутштадта и самого Наполеона у Гейльсберга. Но фортуна вновь изменила Беннигсену. В июне 1807 г. поражение при Фридланде поставило точку в очередном периоде его военной деятельности. Как это всегда бывает, после серии удач одна ошибка свела на нет все преды­дущие заслуги. Репутация Беннигсена была подорвана, пошли в ход пасквили и ругательные брошюры. А между тем талант Беннигсена оценил сам Наполеон, сказав ему при заключении Тильзитского мира: «Я всегда любовался вашим дарованием, но еще более вашей осторожностью». В итоге генерал вышел в отставку и поселился в своем имении, где писал мемуары не для собственного оправдания, а «для славы русского оружия». Он дал оценку и своим действиям в 1807 г.: конечно, Францию ему завоевать не удалось, но своей главной заслугой он считал то, что шесть месяцев удерживал французские войска от вторжения в Россию.
      Новый виток в жизни Беннигсена начался в 1812 г. В июне Александр I приехал в Вильно и был на балу в имении опального генерала (бал описан в «Войне и мире»), где и узнал о начале войны. Тут же государь попросил Беннигсена вступить в службу, и первоначально генерал находился при императоре, не получив никакого специального назначения. Беннигсен упрекал Барклая в нерешительности и позднее писал, что если бы воспользовались именно его советами, то враг не зашел бы так далеко. Одновременно с назначением главнокомандующим М. И. Кутузова Беннигсен стал при нем исполнять обязанности начальника Главного штаба, хотя такая должность специально не была предусмотрена. Беннигсен пользовался полным доверием Кутузова и писал, что не может нахвалиться главнокомандующим за его прекрасное обхождение, внимание и доверие. В противовес распространенному мифу о вражде полководцев следует заметить, что в начале их совместной деятельности никаких столкновений между ними не было. Более того, в личной переписке Беннигсен всегда и неизменно называл Кутузова своим старым, добрым другом. В Бородинском сражении Беннигсен проявил немало личного усердия, участвуя в самых опасных местах, что было потом отмечено Кутузовым в представлении к награде его и Барклая де Толли. Кутузов писал, что Беннигсен во всем был ему усерднейшим помощником, а при вручении наград Кутузов на ухо шепнул ему со слезами на глазах: «Я вам много обязан. Леонтий Леонтьевич». В Бородинском сражении Беннигсен (за что его впоследствии ругали) самовольно изменил расположение 3-го пехотного корпуса Н. А. Тучкова на левом фланге, хотя корпус должен был, по замыслу Кутузова, выполнять роль «засадного полка» и в решающий момент ударить в тыл и во фланги противнику. Беннигсен же выдвинул корпус вперед и расположил его восточнее Утиц. Вероятно, он предполагал отвлечь силы противника именно на левый фланг, укрепив его войсками под командованием Храповицкого. Во многом это ему удалось. Русские войска сумели остановить Понятовского и не позволили неприятелю прорваться в тыл своих частей. Так что оценка самовольного поступка Беннигсена нуждается в определенном пересмотре.
      В конце сентября Беннигсен был награжден за Бородино орд. св. Владимира 1-й ст. На совете в Филях позиции Кутузова и Беннигсена разошлись. Как известно, Беннигсен и Дохтуров требовали дать еще одно сражение французам под Москвой. Эта точка зрения не нашла поддержки у главнокомандующего. 8 сент. в ставку прибыл гр. Чернышев с новым военным планом Александра I, который противоречил планам Кутузова. Главнокомандующий заявил, что не может решиться его одобрить без совета с Беннигсеиом, но тот не поддержал Кутузова, чго и послужило первым поводом к неприязни в их отношениях. Беннигсен выступил против Кутузова по той причине, что был очень осторожным человеком, не желая идти против монаршей воли, а также потому, что разошелся с ним на Филевском совете. Кроме того, днем раньше Кутузов назначил Коновницына дежурным генералом. что значительно сузило полномочия самого Беннигсена, сделав его роль чисто номинальной
      Вновь выдвинулся Беннигсен в связи с Тарутинским сражением 6 окт., которое было проведено по его настоянию и более напоминало «учебный маневр с рачением приготовленный». Сражение оказалось удачным для русских частей, а сам Беннигсен получил контузию. 8 окт. под Дмитровкой генерал вновь потеснил неприятеля, и казалось бы, ничто не мешало ему продолжать службу. Но 9 окт. последовал высочайший рескрипт Кутузову с разрешением отправить Беннигсена из действующей армии во Владимир до особого распоряжения. Государь сообщал, что ему стали известны разногласия между полководцами, на самом же деле он был раздражен тем, что Беннигсен после Тарутинского сражения без «всякой побудительной причины» встречался с Мюратом.
      Важно подчеркнуть то, что Кутузов не сразу воспользовался этим предложением и продолжал удерживать Беннигсена при себе вплоть до середины ноября, т. е. почти до момента переправы Наполеона через Березину, когда исход войны был полностью предрешен. Но тут Беннигсену изменила его обычная осторожность. После Тарутина он считал необходимым окружить и разгромить Наполеона тотчас, немедленно, чтобы не дать ему уйти. Через Р. Вильсона он пытался воздействовать на императора и, наконец, направил ему письмо, которое почему-то в историографии называли «доносом». Беннигсен высказал в письме недовольство выжидательной тактикой Кутузова, но своим посланием вызвал только раздражение Александра. Желание быстрее окончить войну, ибо «наш добрый старик не окончит ее никогда», привело к разрыву отношений с Кутузовым. Кроме того, в начале ноября Беннигсен посмел сделать представление о кн. Голицыне для назначения его адъютантом Александра; в ответ император просил Кутузова напомнить генералу, что адъютантов может назначать себе только сам государь. К этому же времени относятся и неодобрительные высказывания о Беннигсене самого Кутузова. Но лишь в середине ноября главнокомандующий направил Беннигсену сухое предписание отправиться из армии в Калугу. Официальной причиной отставки были припадки, которые действительно случались из-за полученной Беннигсеном контузии. Он не поехал в Калугу, а дождался императора в Литве, после чего временно оставался не у дел.
      Только в 1813 г. Беннигсен стал главнокомандующим резервной армией в Литве и Польше, участвовал в сражениях при Доне, Глогау, Дрездене, Гамбурге, в осаде Торгау, Витенберга, Магдебурга, в «Битве народов» при Лейпциге, за что получил графский титул Российской Империи, австрийский орд. Марии-Терезии, шведский — Меча 1-й ст., а после Парижского мира — Георгия 1-й ст. и датский орд. Слона. После войны Бенншсеи командовал южной армией у турецких границ и только в 1818 г. со смертью матери вышел в отставку и уехал в Ганновер, где и скончался восемь лет спустя. Сын Беннигсена был известным политическим деятелем в Ганновере, а племянник — обер-президентом этой провинции (в 1907 г. ему был поставлен там памятник). Представители рода Беннигсенов здравствуют за рубежом до сих пор.
      Конечно, можно по-разному оценивать деятельность этого человека. Но то, что он внес большой вклад в развитие русского военного искусства и оставил заметный след в русской военной истории — этот факт не вызывает сомнений.