Крыкин C. M. Спартак: версии о его происхождении (научный подход вразрез с литературно-легендарным)

   (0 отзывов)

Saygo

Более полувека назад немецкий антиковед К. Циглер1 предложил конъектуру фразы из жизнеописания М. Лициния Красса у Плутарха (Crass. 8. 3) по поводу происхождения Спартака: ανηρ Θραζ του Μαιδικου γένος («муж фракиец родом из медов») вместо Νομαδικού γένος («родом из номадов») и таким образом один из самых прославлен­ных героев древности как бы обрел свою малую родину на западе Фракии в среднем течении Стримона. Локализация племени медов давно уже не выглядит сомнительной,2 поэтому болгары решились установить памятник Спартаку на крайнем юго-западе стра­ны в городке Сандански, на месте которого предположительно располагался упомяну­тый у Страбона (Geogr. 7. 36) древний город Гареск.3 И хотя источниковая база собы­тий, хрестоматийно именуемых как «восстание Спартака», практически не изменилась со времен А. В. Мишулина,4 имеется простор для дискуссий. В 1977 г. международное научное сообщество отметило 2050-летие восстания симпозиумом, на котором обстоя­тельно рассматривались исторический фон и многие нюансы описания состава и действий восставших. Спустя четыре года был опубликован сборник статей,5 где среди про­чего начали проявляться сомнения относительно правильности причисления Спартака к племени медов.

576px-Spartacus1.jpg

Спартак, французская скульптура. Лувр, 1830

1024px-Roman_collared_slaves_-_Ashmolean_Museum.jpg

Римские рабы в цепях. Мраморный рельеф из Смирны

Gladiators_from_the_Zliten_mosaic_3.JPG

Гладиаторы. Античная мозаика, Лептис Магна

groups_1288067659.gif

1280px-Fedor_Bronnikov_002.jpg

Проклятое поле. Место казни в Древнем Риме. Распятые рабы. Федор Андреевич Бронников (1827-1902). 1878 год. Холст, масло. Третьяковская галерея, Москва

В отечественной историографии подходы к исследованию темы «восстания Спарта­ка» чаще всего шаблонно шли от упомянутой разработки А. В. Мишулина о репетиции «революции рабов»,6 однако имела место и почти эпатажная попытка рассматривать движение Спартака как продолжение гражданской Союзнической войны7 вопреки дав­ним утверждениям о предоставлении якобы всем италикам гражданских прав еще в 86-84 гг. до н.э. усилиями цензоров Марция Филиппа и Марка Перпенны8 и поздней­шим наблюдениям о слабой якобы представленности свободной бедноты в армии Спар­така.9 Загадочность стратегии и тактики, а также почти невероятных успехов войск под началом Спартака казанский исследователь В.В. Халдеев10 попытался объяснить искус­ным применением конницы в горной войне, причем к тому же отменно ориентируясь в италийских горах.11 Вне всяких сомнений значительная часть италийского населения12 поддержала повстанцев.

Горы-война-конница-фракийцы. Формируется схема, в которой должны обоснован­но работать все эти компоненты, убедительно характеризуя и личность самого Спарта­ка. Научно-популярное изложение событий восстания Спартака доныне13 сосредотачи­вается на реалиях рабской войны в Италии, между тем в понимании римлян эта война была даже не «рабской», а «гладиаторской» — эту разницу пытался выявить Анней Флор (I, 34; II, 814). Е. Колендо, рассматривая вопрос, как Спартак стал рабом,15 сопос­тавляет сведения Аннея Флора и Аппиана о догладиаторском статусе Спартака у рим­лян. Он приходит к выводу, что фракиец (фракийское происхождение Спартака бес­спорно, хотя наблюдалось странное поползновение относительно его имени, считая его гладиаторским нарицательным, то есть прозвищем) какое-то время являлся наемником на римской службе (стипенидарием), после чего стал дезертиром и разбойником,16 ины­ми словами взбунтовался.17 Цезарь (Bel. riv. III. 4, 6) упоминает Bessos partim mercennarios («бессов — отчасти наемников»), хотя тут же оговаривает — отчасти на­бранных по приказу Помпея или же вследствие его личных связей.

Вообще, самые ранние упоминания у римлян о фракийских наемниках наблюдаются при описании хода Югуртинской войны в конце II в. до н.э. — о них пишут Аппиан и Саллюстий, причем последний (Bel. Jug. 38. 6) конкретизирует две турмы фракийцев в Нумидии (cum duabus turmis Thracum), т. е. конницу. Позднее фракийцы принимали дея­тельное участие в гражданских войнах римлян, обычно в связи с появлением римских войск на Балканах. Об этом писали Цезарь (Bel. civ. III. 418; III. 3619; III. 9520) и во мно­гих пассажах Аппиан, причем в порядке вещей речь шла о конных отрядах во главе с представителями одрисской племенной верхушки. Случалось, что фракийские царевичи воевали в противоборствовавших армиях (Раскос и Раскуполис),21 после чего сторонник победителей выручал соплеменников. Уже после симпозиума в Благоевграде А. Фол22 высказался в пользу признания Спартака также выходцем из числа родственников одрисских фракийских царей23, но недоступность для меня его публикации24 делает не­возможным пока ознакомление с его аргументами помимо указания на обладание одрисским царским именем. Посмертная публикация Ж. Белковой25 вполне убедительно рас­крывает широту распространения ЛИ Спар(а)докос, — токос, — такос среди фракийской племенной верхушки и военных фракийского происхождения главным об­разом в эллинистическую эпоху. Это «царское» имя использовали не только Одрисы, но и цари Боспора.26 Вообще многие фракийские солдаты в эллинистических армиях (материалы из птолемеевского Египта наиболее богаты27) носили «царские» имена — по­хоже, что это была особая фракийская традиция. Сомнительно, однако, чтобы римляне осмелились определить в гладиаторы лицо царского происхождения, разве что для вы­полнения каких-то особенных функций. Привилегированное положение Спартака в гла­диаторской школе в Капуе позволяло ему, по версии Плутарха, иметь рядом жену, тоже из Фракии и, кроме того, даже жрицу Диониса. 28 Характеристика Спартака у Плутарха (Crassus. 8) впечатляет своей внутренней симпатией: «человек, не только отличавшийся выдающейся отвагой и физической силой, но по уму и мягкости характера стоявший выше своего положения и вообще более походивший на эллина, чем можно было ожидать от человека его племени». Являлся ли Спартак каким-то особым гладиатором29, с командными функциями, либо лицом типа начальника-инструктора?30

Почти в каждой стране на месте былой Римской империи и территорий под ее кон­тролем выявлены следы и признаки проведения столь любимых римлянами гладиатор­ских игр (ludi gladiatorii). Имеются такие и на оккупированной римскими войсками ро­дине Спартака где-то во Фракии, наибольшую часть которой сейчас населяют болгары. Неизменно вспоминая о вероятном великом прародителе, болгарские исследователи проявляют пристальный интерес к гладиаторам и гладиаторским играм в древней исто­рии своего отечества.31 Л. Вагалински выделяет основные каналы пополнения рядов гладиаторов: осужденные преступники (за грабеж, убийство, поджог, святотатство и бунт),32 военнопленные, рабы и, как ни странно это для неискушенных в истории, доб­ровольцы. А могли римские военные или воины на римской службе оказаться на арене в качестве гладиаторов? При одном из «солдатских императоров» Клавдии (268-269 гг.) в результате битвы при Нише наконец-то были остановлены готы, приходившие ранее не­сколько раз из Северного Причерноморья. Однако победа была омрачена гибелью до двух тысяч отвлекшихся на грабеж добычи римлян. Император выяснил, что в грабеже приняло участие большинство его воинов, и отправил нарушителей воинской дисципли­ны (вероятно, инициаторов) в Рим на общественные игры (mittit ludo publico deputandos Scriptores Historiae Augustae. 11, 8).33 Конечно, все собранные сведения относятся к имперскому периоду истории Рима, однако традиции явно закладывались гораздо раньше.

Мало кто знает, что римские гладиаторы были призваны не только развлекать публи­ку, но могли применяться и даже большими массами в иных целях. Иногда складывает­ся впечатление, что римляне использовали гладиаторов как военно-политическую силу в качестве вспомогательных отрядов — примеров тому немало. Так, в описании граж­данских войн у Аппиана находим: например, Децим Брут применил при убийстве Цеза­ря отряд гладиаторов (II. 120-122; III. 206), затем в Мутине (III. 49) помимо трех легио­нов он собрал множество гладиаторов. Еще позднее против триумвиров использовал гладиаторов Агенобарб (V. 26), Луций с их помощью изгнал из Рима Лепида (V. 30), по­сле чего они отличились в бою с легионариями Цезаря Октавиана под стенами Перузии (V.33). В 35 г. до н.э. Секст Помпей с армией из трех легионов и двухсот всадников атаковал с моря и суши город Кизик, но был отражен — «там находился небольшой отряд Антония, составлявший стражу при гладиаторской школе» (V. 137). Эпизод с Кизиком интересен и тем, что позднее Иосиф Флавий (Bel. Jud. XX. 2) добавляет любопытней­ший факт: иудейский царь Ирод был почтен Октавианом за посланную вовремя воен­ную помощь наместнику Сирии Квинту Дидию для отражения шедших из Кизика в Еги­пет гладиаторов, стремившихся выручить Антония после поражения при Акции. В яко­бы цезаревой «Африканской войне» имеется эпизод (fr. 76) с упоминанием, что в городе Тиздре Цезарю оказал сопротивление Консидий во главе гарнизона и целой когорты собственных гладиаторов. В имперскую эпоху гладиаторы редко появляются в поле зре­ния историков, однако Геродиан (VII. 11) сообщает, что в 238 г. сенатор Галликан, «...отперев гладиаторские казармы, вывел гладиаторов, вооруженных их собственным оружием», и атаковал ими лагерь преторианцев, однако те неожиданной вылазкой суме­ли уничтожить гладиаторов.

Комментируя ход гражданской войны со своим участием, любопытнейшую информа­цию доносит Г. Юлий Цезарь (I. 14): «Только уже в Капуе бежавшие ободрились и собра­лись с духом. Здесь они решили произвести набор колонистов, выведенных в Капую по Юлиеву закону; Лентул приказал даже вывести на форум гладиаторов, которых Цезарь держал там в фехтовальной школе; обнадежив их обещанием свободы, он дал им лошадей и приказал следовать за собой; но так как эту меру все единодушно порицали, то он рас­пределил их по домам римских граждан кампанского округа для надзора». Позднее Целий отправил Милона поднять восстание против Цезаря (III. 21): «так как у Милона со времени его больших гладиаторских игр оставались еще гладиаторы, то Целий заключил с ним союз и послал вперед в Фурийскую область, чтобы вызвать восстание пастухов. А когда сам Целий прибыл в Касилин, и в то же время в Капуе были арестованы его воен­ные знамена и оружие, а в Неаполе был замечен отряд гладиаторов, имевший целью пре­дать город, — то, по обнаружении своих замыслов, он не был допущен в Капую и боясь опасности (так как корпорация римских граждан взялась за оружие и постановила счи­тать его врагом отечества), отказался от своего намерения и переменил маршрут».34 Да­лее Милон отправился осаждать в Фурийской области город Косу (III. 22).

Спартак погиб в 71 г. до н.э. и армия его была рассеяна, однако несколько лет спус­тя, согласно повествованию Саллюстия (Cat. 30), в сенат приходят сообщения о начи­нающихся в Капуе и Апулии восстаниях рабов35. В Капую был послан претор Квинт Помпей Руф и «постановили, чтобы отряды гладиаторов были распределены в Капую и в другие муниципии в соответствии с их потребностями» (uti gladiatoriae familiae Capuam et cetera municipia distribuerentur pro cuiusque opibus).36 В итоге уже после гибе­ли Катилины отец будущего основателя римской империи Гай Октавий после претуры получил по жребию в управление провинцию Македония и, по дороге туда, по особому заданию сената, «уничтожил остатки захвативших Фурийскую область беглых рабов из войск Спартака и Катилины» (Suet. Vita Div. Aug. 4). Почему эта информация Светония практически не комментируется, остается непонятным.37

Кое-где в источниках имеется склонность сопоставлять Спартака с мятежными ко­мандирами служивших Риму варварских вспомогательных отрядов. Так, Корнелий Та­цит описывает приключившееся при Тиберии восстание в Нумидии под началом бывше­го офицера вспомогательных войск Такфарината (Ann. II.52; III. 20-21, 32, 73-74; IV. 13, 23-26), причем сравнивает этого вождя повстанцев со Спартаком, также называя его «дезертир и варвар» и сравнивая попытку добиться по договору мира и земель с затеей Спартака начать с римлянами мирные переговоры. Римляне помнили, что еще в 140 г. до н.э. вождь восставших против них на юго-западе Испании Вириат добился было по­беды и мира. Вириат и Такфаринат все же действовали вдали от Италии и Рима, потому намек на попытку Спартака вести мирные переговоры на территории врагов достоин особого внимания.

В «Анналах» Тацита содержатся и еще любопытные факты: вскоре после гибели Такфарината бывший преторианец Тит Куртизий пытался поднять рабское восстание близ Брундизия (IV. 27); в правление Клавдия в Нижней Германии ранее служивший римлянам Ганнаск попытался взбунтовать хавков (XI. 18-19); в 64 г. до н.э. гладиаторы попытались вырваться из Пренесте — это им не удалось, лишь пробудив память о Спар­таке (XV. 46). В своей «Истории» Тацит обращает большое внимание на произошедшее в 69-70 гг. восстание вспомогательных когорт батавов под руководством Юлия Клавдия Цивилиса (Hist. I. 59 etc.). Армиям Рима всегда не хватало конных войск, что часто вы­нуждало привлекать отряды варварских всадников. Дезертирство или измена таких со­юзников, особенно после проникновения римских войск на их родину, не являлись, та­ким образом, столь уж редким явлением.

Римляне со времени организации провинции Македония многие десятки лет вели борьбу с фракийскими племенами,38 причем не только с пограничными. Пожалуй, толь­ко одрисские цари со времени восстания Лжефилиппа-Андриска старались не портить отношения с хозяевами Македонии вопреки антипатиям большинства фракийцев, что особенно проявилось в годы Митридатовых войн. Жена Спартака, если верить Плутар­ху, имела прямое отношение к оракулу Диониса в Родопах. Оракул обслуживался жре­цами из племенного союза бессов (Hdt. VII. 111), часть которого периодически попадала под власть Одрисов, что пробуждало соперничество и вражду.39 Горные бессы просла­вились как наемники,40 но сильной конницей не обладали. Из числа всех фракийцев мощной конницей обладали только одрисы и геты — это наглядно проявилось в самом масштабном военном предприятии Одрисов — походе Ситалка в 429 г. до н.э. на Маке­донию (Thuc. II. 95-101). Поэтому бесская версия происхождения Спартака едва ли приемлема.

Фракийское происхождение вождя гладиаторской войны никто не оспаривает, при этом его образ у нас рассматривается в причудливом сочетании романтической фанта­зии Р. Джованьоли и установочных характеристик римских нарративных традиций, вспомнить хотя бы дважды издававшийся у нас исторический роман В.А. Лескова. К со­жалению, претендующие на научность представления о Фракии здесь отсутствуют. Не­ведомые для нашего читателя произведения болгарских писателей в описании фракий­ского исторического фона намного качественнее41, особенно если за дело брались такие корифеи фракологии как Хр. Данов42.

Между тем проблема качества информации нарративных источников все более жест­ко касается темы изложения событий восстания Спартака. Так, по наблюдениям герман­ского историка Г. Перля у Саллюстия и прочих осветителей событий в Италии в I в. до н.э. не было ясной определенности в разграничении этнических контингентов галлов и германцев.43 Между прочим, побежденные Г. Марием кимвры и тевтоны воспринима­лись современниками событий скорее как галлы. Если в связи с ними принять во внима­ние заключение группы германских ученых о выделении между кельтскими и герман­скими племенами возле Рейна неких иных по этнокультурной определенности народов, лишь позднее оказавшихся в зонах активизации германцев, то резонно ставится вопрос вообще о невозможности для германцев быть компактно представленными в Италии до времени эпохальных походов Цезаря.44 В событиях восстания гладиаторов не фигури­рует ни одно германское имя, нет ни единой этнографической детали, свойственной германцам.

Имена Спартак и Фракия остались у античных авторов органично связанными. По иронии судьбы первым варварским (и «солдатским») императором в Риме оказался уро­женец Фракии. У писателей (или писателя45) «Истории Августов» приводится биогра­фия императора Максимина (235-238) по прозвищу Фракиец, который происходил «из села во Фракии по соседству с варварами. Причем сам варварского происхождения по отцу и матери, из которых один был из Готии, а мать — из аланов» (SHA. Maxim. I. 5-6: hic de vico Thracie vicino barbaris, barbaro etiam patre et matre genitus, quorum alter e Gothia, alter ex Alanis genitus perhibetur). Эту информацию воспроизводит Иордан (Get. 83), тогда как Геродиан (VI. 8. 1) повествует о воине из прежних пастухов, родом от фракийцев и «смешанных варваров». Гигант-кавалерист в начале своей карьеры едва ов­ладел латынью и как-то обратился к императору Септимию Северу «почти по-фракий­ски» (SHA. Maxim. II. 5: prope Thraecica [linqua]). При Макрине (217-218) обиженный Максимин ушел с военной службы, купил имения во Фракии в своем родном селе, постоянно торговал с готами (cum Gothis — IV. 4) и почти как свой любим был гетами (IV. 5: a Getis amatus est), имел дружественные контакты с аланами на берегу (очевидно, Ду­ная). Любопытно, что в давно исполненных переводах «Истории Августов» в болгар­ском билингвическом издании46 предложено, что будущий император и торговал с гота­ми и был ими любим, тогда как в русском наоборот там и здесь фигурируют геты.47 На­чавшуюся путаницу в разграничении готов и гетов несложно заметить еще в двух пассажах «Истории Августов» (SHA. Ant. Car. X. 6; Ant. Geta. VI. 6). Присутствие готов в Нижнем Подунавье впервые было четко засвидетельствовано в 214 г.,48 хотя имеются некоторые косвенные свидетельства их возможного появления немного раньше.49 В.П. Буданова замечает, однако, что даже в IV-VI вв. Балканская Готия определялась в заду­найской Дакии и никогда границами на берег Дуная не выходила, между тем аланы на­чали появляться на дунайском берегу с середины I в. н.э. «История Августов» (Scriptores Historiae Augustae) качественным источником не признается, больше доверия внушает Геродиан, а у него воспроизводится слух (Herod. VII. 1. 2), будто некогда Максимин был пастухом во фракийских горах, и таким образом малую родину императора следовало бы искать в римской Мезии в придунайской части Болгарии. А мезы и Мезия связаны с еще одной важной деталью в биографии Спартака.

Мезы являлись особым фракийским племенным союзом на придунайском северо-за­паде нынешней Болгарии, заметным в позднеэллинистическую эпоху — одна точка зре­ния,50 согласно другой,51это были геты. В 29 г. до н.э. внук победителя Спартака и три­умвира М. Лициний Красс совершил победоносный поход в Подунавье (Dio Cass. I. 23, 2-27), причем перед решающей битвой, по сообщению Аннея Флора (II. 26), мезы со­вершили военный обряд с закланием коня перед строем.52 По сложившемуся у болгар­ских ученых мнению, битва состоялась у фракийского селища возле нынешнего села Арчар Видинского округа в Болгарии, где позднее римляне построили крупный город Рациарию. Вблизи возвышаются западные отроги Стара планины, рядом Дунай — похо­же, где-то здесь от потомков фракийцев-трибаллов, либо от гетов или мезов родился им­ператор Максимин, которого поддерживали паннонцы и фракийские варвары (Herod. VIII.6. 1), сам он был фракиец и варвар (SHA. Maxim. IX. 5: Thrax et barbarus erat), поче­му и управлял на манер Спартака и Афиниона (IX. 6: prorsus ut Spartaci aut Athenionis exemplo imperaret).

Похоже, что никаким готом Максимин не являлся, однако смешение этнонимов ге­тов и готов в источниках случайным отнюдь не являлось. Так, готско-византийский ис­торик Иордан намеренно объявил германцев-готов потомками северных фракийцев-гетов, назвав свой важнейший труд «Гетика». В его же менее известном произведении «Романа» (Rom. fr. 284) погибший в середине III в. в битве при Абритте император Траян Деций оказался побежден якобы не готами, а гетами. Старший современник Иордана Марцеллин Комит являлся природным греком и секретарем Юстиниана, так и в его «Хрониконе» под 505, 514, 517 и 530 гг. все «готское» и «готы» оказались подмененны­ми «гетским» и «гетами». Аналогично готы-геты мешаются и у Прокопия Кесарийского. Возможно, таким образом в биографиях «Истории Августов» зафиксировался пласт не IV, а VI столетия. Именно в конце IV в. готы хозяйничали в Мезии и Фракии, потому неосознанная путаница не представляется правдоподобной.

Как уже многократно справедливо отмечалось, вожди рабских восстаний исполняли и жреческие функции. Фреска, открытая в Помпеях в 1927 г., представляет нападение местного уроженца Феликса сзади на Спартака — оба на конях. Таким образом, описан­ное Плутархом заклание коня перед последней битвой явилось на самом деле описанием культового обряда на манер виденного римлянами перед сражением с мезами53. Если и номадское происхождение Спартака у Плутарха не является вымыслом, то допустима еще одна версия происхождения вождя гладиаторской войны — гетская, исходя из всего набора подобранных фактов.

Версия о происхождении Спартака из племени гетов еще никем и никогда не выска­зывалась. Как известно, геты населяли территорию позднелатенской Дакии (на землях нынешних Румынии и Молдовы), однако и, кроме того, соседили с южными фракийца­ми на северо-востоке теперешней Болгарии.54 С VI в. до н.э. с ними вступили во взаимо­действие скифы, и состоялось грандиозное взаимопроникновение тех и других на уров­не этнокультурной интерференции.55

Рассматривая призрачную гипотезу о гетском происхождении Спартака, следует помнить еще одно отмеченное как отдельный документ у А. В. Мишулина56 свидетель­ство греческого эрудита III в. Атенея (Deipn. VI, 272-273): «...Гладиатор Спартак, убе­жав во время войн с Митридатом из италийского города Капуи и подняв большое коли­чество рабов — он и сам был раб, фракиец родом, — опустошал всю Италию в течение немалого времени, так как ежедневно к нему стекалось множество рабов. И если бы Спартак не погиб в открытом бою против Лициния Красса, он не причинил бы, пожа­луй, затруднений своим землякам, как это было в Сицилии с Эвном». То, что среди гла­диаторов в немалом количестве содержались фракийцы и галлы, отмечает Плутарх (Crass, 8). Но с кем из фракийцев могли иметь римляне боевые контакты незадолго до восстания и на кого потом мог полагаться Спартак, руководя своей армией?

К гетскому племенному союзу относились кробизы, теризы, агафирсы, миргеты и тирагеты. Свидетельства Геродота (IV, 93) и Фукидида (II, 96, 1) предположили наличие элементов ранней государственности у гетов, их общность сплачивалась характерным культом Залмоксиса (Hdt. IV, 14; 95, 1-5; 96, 1-2). По поводу похода персидского царя Дария I на скифов «отец истории» отметил, что эти «самые храбрые и справедливые среди фракийцев» единственные среди соседних племен осмелились оказать сопротив­ление. После неудачи и отступления геты были вынуждены предоставить Дарию кон­тингент конных стрелков. В конце VI или в самом начале V в. до н.э. гетские земли меж­ду горами Хемус (ныне Стара планина в Болгарии) и дельтой Истроса (ныне Дунай) ока­зались в границах ранней Одрисской державы при ее первом известном нам властителе Тересе. В 429 г. до н.э. гетские конные стрелки составили значительную часть конницы огромной сборной рати под началом одрисского царя Ситалка в недельном походе в Ма­кедонию и на Халкидику (Thuc. II , 98, 2). В 150-тысячной армии57 конница якобы со­ставила треть и состояла из самих одрисов и гетов. Гетские воины участвовали в 411 г. до н.э. в наступательных акциях одрисского владетеля Севта I. При осаде Кардии фра­кийцы сумели нанести поражение афинянам, при этом, по данным Полиена (VII, 38), от­личились две тысячи легковооруженных гетов. В 70-е — 60-е годы IV в. до н.э. геты оформили собственные политические центры, которые, как явствует из материалов царских гробниц при селах Аджигьол и Борово, поддерживали политические и диплома­тические отношения с одрисским царем Котисом I. В 339 г. до н.э. царь скифов Атей сначала воевал с неизвестным нам гетским владетелем в дельте Истроса и только потом был разбит армией Филиппа II Македонского. Филипп привлек в качестве союзника гетского царя Котелу. По утверждению Атенея (XIII, 557d), это соглашение было скрепле­но династическим браком Филиппа и гетской принцессы Меды. В 335 г. до н.э. Алек­сандр III Великий совершает переправу на дунайский остров Певку и затем отбрасывает на левом берегу реки отряд гетов. Арриан (Anab. I, 3, 5) привел численность гетского войска — 10 тысяч пехоты и 4 тысячи конницы. Лидер болгарских фракологов А. Фол, воспринимая эти цифры как предельные мобилизационные возможности гетского пле­менного союза, предположил численность придунайских гетов всего порядка 55-60 ты­сяч человек.58

Где-то между 331 и 325 гг. до н.э. македонский стратег Фракии Зопирион попытался покорить гетов и скифов, однако погиб после неудачной осады Ольвии. В 313 г. до н.э. геты помогают союзу западнопонтийских греческих колоний во главе с Каллатисом со­противляться экспансии эллинистического властителя Лисимаха. На рубеже IV-III вв. до н.э. геты сумели настолько консолидироваться, что под руководством Дромихета су­мели победить и пленить вторгшегося к ним Лисимаха — в этом единодушны Диодор (XXI, 11-12), Страбон (VII, 3, 8; VII, 3, 14), Полнен (VII, 25) и Павсаний (I, 9, 5-6). В первой половине III в. до н.э. придунайские геты сохраняли собственную независи­мую государственность — свидетельством тому является исследованная знаменитая гробница при с. Свештари. Тогда же, по Филарху (Athen. XII, 536d), значительными бо­гатствами отличался правитель кробизов Исант. Около 200 г. до н.э. западнопонтийская колония Истрия регулирует свои отношения с гетским правителем Залмодекиком, та же Истрия использует помощь одного гетского царька Ремакса против другого — Золтеса. Позднее знаменитый объединитель гетов Буребиста захватил несколько греческих коло­ний на западном и северном берегах Черного моря, пытался помочь Помпею в борьбе того с Цезарем, который замышлял позднее с ним сразиться. Заговоры и убийства обоих прославленных воителей помешали осуществлению этих планов, причем объединенная, было, гетская территория разделилась на четыре части. Однако Буребиста правил уже после Спартаковской войны — в 60-е — 50-е годы I в. до н.э. Согласно сообщению Дио­на Кассия (LI, 22, 8), по причине взаимной вражды геты оказались совсем бессильны. В 29-28 гг. до н.э. поход М. Лициния Красса (внука триумвира) с юга к Дунаю нанес мощный удар разрозненным гетам (а также мезам, у которых он наблюдал ритуал закла­ния коня перед строем воинов). Добруджанские геты признали приход римлян и вступи­ли в имперскую военно-политическую систему в 45 г. н.э.

В 1899 г. на территории Ольвийского городища была обнаружена погребальная сте­ла, под которой упокоился Διζαζελμις Σευθου ηγεμων Διζυρων. Интерпретаций вскоре после находки последовало несколько: вождь целого гетского клана, начальник римского вспомогательного отряда (нумера) из Фракии или командир фракийского от­ряда, присланного по одобрению римлян с территории Боспора,59 но спустя десятилетия Ю. Г. Виноградов идентифицировал усопшего в Ольвии как вождя фракийского племе­ни, союзного Митридату VI Евпатору в период борьбы его с римлянами.60 В середине 20-х годов I в. н.э. Корнелий Тацит (Ann. IV, 46) обозначил выступление фракийцев-горцев в Родопах против римских властей — при попустительстве последних из Одрисов был нарушен исконный для тех мест обычай, согласно которому на службу уходили целые племенные формирования во главе со своими вождями61. Римляне восстание по­давили, при этом перед трагической для повстанцев развязкой они знали, что их против­ники избрали себе трех военачальников, не акцентируя при этом внимание на их знатно­сти, а по умению и заслугам.

Что касается гетской гипотезы происхождения Спартака (фракийца-номада, по ука­занию у Плутарха, но без конъектуры К. Циглера), то из жителей Фракии лишь геты об­разом жизни напоминали подвижных скотоводов. Римляне воевали с номадом из Фра­кии, но тогда Спартак мог к ним попасть изначально только в качестве наемника, пусть даже командира варварского конного отряда. Ясно, что боевого соприкосновения гетов и римлян до времени глубинного рейда внука победителя Спартака, похоже, не наблю­далось, во всяком случае, перед временем восстания. Ни одрисы, ни бессы никем из ан­тичных авторов номадами не признавались. Длительное время контактировавшие с ними афиняне не смогли бы этого не заметить. Таковы соображения насчет возможной племенной принадлежности великого фракийца, сама этимология имени которого весь­ма близка имени (или псевдониму) одного из самых загадочных деятелей культуры — Шекспира. Наконец, необходимо хотя бы кратко обрисовать историко-географический фон той страны, откуда прибыл в древнюю Италию благороднейший (мнение самих ан­тичных авторов, хотя по логике событий Спартак являлся их врагом) вождь восставших.

Исторический портрет древней Фракии в необозримом море публикаций по фракологии удавался очень немногим специалистам. Рационально сбалансированной выгля­дит работа, переведенная затем на западноевропейские языки — докторская монография Хр. Данова62. Производит впечатление мозаичное собрание материалов по фракийцам с отражением качества источниковой базы — будто бы популярная книга Г. Михайлова63. У плодовитейшего по количеству публикаций лидера не только болгарских, но и прочих фракологов вообще А. Фола ряд фундаментальных работ впечатляет своей широтой.64

Наконец, А. Фол и М. Тачева подготовили уже дважды изданные научно-учебные посо­бия по фракологии — университетский курс.65 Общую картину существенно дополняют краткая энциклопедия «Фракийская древность»66 и коллективный труд «Этнология фра­кийцев»67. Лишь еще одна монография, советская к тому же68, в какой-то степени конку рирует с болгарскими по широте и исчерпанности проработанной источниковой базы. Скромную лепту вносит и автор этих строк, анализируя специфику возникновения госу­дарственности у южных фракийцев и их хозяйственно-экономической деятельности.69

Южные фракийцы жили в селах чаще всего в маленьких полуземлянках или хижи­нах опорно-столбовой конструкции из переплетенных прутьев, обмазанных глиной. Где хватало камня, из него клали стены насухо или на грязи. Полы обычно были из трамбо­ванной глины. К хижинам примыкали хозяйственные постройки, длинные ограждения предусматривали нахождение в них многочисленного скота. Один из старейших болгар­ских фракологов Ив. Венедиков пытался определить уровень развития земледелия у фракийцев70, однако не слишком убедительно. На фракийских полях преобладали не­прихотливые пленчатые пшеницы (полбы), в отличие от более нежных голозерных не предназначенные для компактного хранения и вывоза. Экономика южных фракийцев не была рыночной, а архаической натуральной («домашний способ производства», по М. Саллинзу). Ксенофонт наблюдал на периферийной окраине Одрисского царства обычнейшее полюдье, причем в самой примитивной его форме — «кормление».

Фукидид (II, 97, 3) предполагал ежегодные доходы преемника Ситалка — Севта I в 400 талантов драгоценными металлами помимо «подарков», Диодор (XII, 50-51) доходы царя Одрисов исчислял в 1000 талантов. Ксенофонт с 6 тысячами наемников служил именно будущему царю Севту II еще как парадинасту, то есть второму лицу в Одрисском царстве. Севту не хватило двух тысяч одрисских воинов для подчинения взбунтовавшихся финов, прежде приносивших полюдье его отцу. Севт обещал грекам жалова­ние всего в месяц 30 талантов (Хеп. АпаЬ. VII, 2, 36), однако в итоге сумел собрать лишь 1 талант, 600 быков, 4 тыс. овец и 120 рабов, провалив тем самым соглашение. Он дваж­ды предлагал Ксенофонту сократить численность наемного эллинского контингента до одной тысячи человек (Хеп. АпаЬ. VII, 6, 43 и 7, 50-51), чтобы свести месячные расходы на них до 5 талантов и годовые до 60. Красноречиво показана очень низкая товарность экономики южнофракийского Одрисского царства, по сравнению с развитыми антич­ными полисами. Раннеэллинистические фракийцы соорудили два города внешне по образцу греческих — Севтополь и Кабиле. Но это — «царские» города (полностью раско­панный Севтополь вмещал не более сорока семей знати), далекие от истинной полисной организации и многолюдства гражданского коллектива. Найденный в центре Фракии (близ нынешнего болгарского города Пазарджик) греческий полис Пистирос71 являлся эмпорием, то есть торговой колонией. Одрисские цари научились изымать средства с располагавшихся по окраинам их владений греческих полисов, и это было крайне важ­ным для них делом, поскольку собственная экстенсивная экономика свободных фра­кийских общин ввиду сравнительно низкой товарности не позволяла им собрать значи­тельные доходы. Стандарты эллинской цивилизации были для них недостижимы.72

Уже упоминавшийся выдающийся болгарский историк Г. Михайлов в августе 1968 г. на симпозиуме в Фессалонике допустил довольно категоричное заключение о реалиях первой половины I тысячелетия до н.э.: «Фракия, как и Македония, являлась страной довольно примитивной культуры и могла изменить понемногу свой облик под влиянием греческих колоний.. .».73

Эллинизированный фракиец Спартак был вынужден ради достатка и материального благополучия пытаться продавать свое воинское умение и талант, но оказался перед ли­цом жестоких римских нравов и взбунтовался. Его фракийский мир был обречен в ожи­дании вторжения хорошо организованного и прекрасно оснащенного врага. Именно в I в. до н.э. римляне начали серию вторжений на фракийские земли, и позднее произошло то, что должно было тогда осуществиться. Болгарский археолог старой школы К. Жуглев заметил в одной из своих публикаций: «В этой столетней борьбе между фракийца­ми, римлянами, греками, гетами, сарматами и др. наступил ряд экономических перемен, и создалась новая политическая ситуация. Все это отразилось на торговом обмене как внутри страны, так и со внешним миром... Такой организованной военной и админист­ративной властью и некоторыми реформами был обеспечен порядок и относительное спокойствие во всей стране, крайне необходимые для развития экономики. Наступили особо благоприятные условия для восстановления и дальнейшего развития Мезии и Фракии. Отныне различные племена были подчинены префектам и стратегам, которые, обладая своей военной и административной властью в префектурах и стратегиях, зорко следили за всяким движением среди местного населения. Эта организация делала почти невозможным перемещение племен и создавала принудительный порядок и спокойствие в Мезии и Фракии. Вся страна была прочно охвачена римским провинциальным устрой­ством, которое системно подавляло свободолюбивый дух фракийского населения и по­степенно его направило к производительному труду.»74

ПРИМЕЧАНИЯ

  1. Ziegler K. Die Herkunft des Spartacus // Hermes. 83. 1955. S. 248-250.
  2. Фол A., Спиридонов Т. Историческа география на тракийските племена до III в. пр. н.е. София, 1983. С. 38-40 и сл.
  3. Mihailov G. Inscriptiones graecae in Bulgaria repertae. Vol. IV. Serdicae, 1966. P. 243-245; Idem. Deux inscriptiones de la province romaine de Macédoine // Ancient Macédonian studies in honor of Charles F. Edson. Thessaloniki, 1981. P. 263.
  4. Мишулин A.B. Спартаковское восстание. Революция рабов в Риме в 74-71 гг. до н.э. М., 1936. К собранным им 65 сведениям разных объема и времени следует добавлять зна­менитую фреску из Помпей, открытую в 1927 г. Так что прямых данных (большинство фрагментов лишь косвенно касаются некоторых деталей и подробностей восстания Спартака) известно в общем-то немного, что почти не позволяет без разгула фантазии оставаться в рамках научного мышления и пытаться внести нечто принципиально но­вое, достаточно обоснованное и достойное признания.
  5. Spartacus. Symposium rebus Spartaci gestis dedicatum 2050 A. Sofia, 1981.
  6. Миловидов В.Ф. Восстание рабов в Италии под предводительством Спартака (74-71 гг. до н.э.). Автореф. канд. дисс... М., 1955; Утченко С.Л. Кризис и падение Римской рес­публики. М., 1965. С. 144-148; Его же. Цицерон и его время. М., 1972. С. 97-104; Его же. Юлий Цезарь. М., 1976. С. 53-54; Малеванный А.М., Чиглинцев Е.А., Шофман A.C. Классовая борьба в древнем мире. Казань, 1987. С. 79-85; Чернышев Ю.Г. «Кто был ни­чем, тот станет всем» (к вопросу об идеологии восстаний рабов во II-I вв. до н.э.) // Ан­тичный полис. Проблемы социально-политической организации и идеологии античного общества. СПб., 1995. С. 155-161.
  7. Заборовский Я. Ю. Очерки по истории аграрных отношений в Римской республике. Львов, 1985. С. 143-189. Заключения украинского историка, похоже, приняты во вни­мание болгарским фракологом В. Ивановым (см. Тракийска древност: кратка енциклопедия. София, 1993. С. 266-267: Спартак), объяснившим массовое участие италийской бедноты в движении Спартака ответной реакцией на репрессивные меры римлян после Союзнической войны.
  8. Кириллов Р.Н. Партия популяров в Риме в 80-х гг. I в. до н.э. Автореф. канд. дисс. М., 1951. С. 13.
  9. Метушевская О.С. Аграрный вопрос в социально-политической борьбе Рима 70 — нач. 50 гг. I в. до н.э. (от Суллы до первого консульства Цезаря). Автореф. канд. дисс. М., 1982. С. 9-10.
  10. Халдеев В.В. Проблемы стратегии восстания Спартака // Terra Antiqua balcanica. Vol.II. София, 1985. С. 177-185.
  11. Интереснейший фрагмент оставил заставший в юности Спартаковскую войну Саллю­стий (Hist. III, fr. 102): будто повстанцы, «зная хорошо местность и привычные плести из прутьев деревенскую посуду, они, испытывая недостаток в щитах, воспользовав­шись своим умением, каждый стал вооружаться круглым щитом небольшого размера, какой бывает у всадников». См.: Мишулин А. В. Спартаковское восстание... С. 255, док. №22.
  12. А. В. Мишулин (Спартаковское восстание. С. 255, док. № 22) акцентировал внимание на фрагменте 99 из третьей книги Саллюстия: «Один [из вождей], по имени Публипор, остановился в Луканской области, зная эти места». Имя вождя напоминает композит­ные фракийские имена, во всяком случае, по его второму компоненту, но ни один мас­титый фраколог-лингвист не пытается интерпретировать его как фракийское — см.: Tomaschek W. Die alten Thraker. Ed. 2. Wien, 1980; Detschew D. Die thrakischen Sprachreste. Ed. 2. Wien, 1976; Георгиев Вл. И. Траките и техният език. София, 1977; Дуриданов Ив. Езикът на траките. София, 1976. Таким образом, имя следует вероятнее всего считать местным, италийским, более ориентируясь на его первый компонент. Значит, в командном составе восставших присутствовали и местные уроженцы, что го­ворит о многом.
  13. Günther R. Der Aufstand des Spartacus. Berlin, 1987; Хефлинг Г. Римляне, рабы, гладиато­ры. Спартак у ворот Рима. М., 1992. Ч. 3.
  14. «...рабские войны и, что еще позорнее, — гладиаторские» и «Право же, можно перене­сти позор войны с рабами. Ведь, обездоленные фортуною во всем, они могут считаться людьми, хотя и второго сорта, воспринявшими блага нашей свободы. Но я не знаю, ка­ким именем обозначить войну, которая велась под предводительством Спартака, так как вместе со свободными сражались рабы, а верховодили гладиаторы. Одни — люди низкого положения, другие — самого подлого, они приумножили своими бесчинствами наши бедствия». Следует заметить, что Анней Флор имел определенную гражданскую позицию: «Прежде, как мы и начали, вспомним справедливые и священные войны с внешними народами, чтобы стало очевидно величие растущей день ото дня империи; потом вернемся к преступлениям граждан, к постыдным и нечестивым сражениям». Ха­рактер разных ведшихся римлянами войн рассматривался Аннеем Флором с точки зре­ния его классификации, но именно гладиаторская вызывала у него сомнения по причи­не особенностей биографии ее инициатора — Спартака. — См.: Немировский А. И. Три малых римских историка // Малые римские историки. Веллей Патеркул. Римская исто­рия. Анней Флор. Две книги римских войн. Луций Ампелий. Памятная книжица. М., 1995. Приложения. С. 278-279 и сл.
  15. Kolendo /.Comment Spartacus devient-il esclave? //Spartacus.P. 71-77.
  16. По утверждению Аннея Флора (II, 8), Спартак был «фракийский воин-пленник, став­ший дезертиром, затем разбойником, а затем благодаря физической силе — гладиато­ром». Интересно, что в переложении текста у А. В. Мишулина (Спартаковское восста­ние. М., 1936. С. 249) это подается так: «Спартак, этот солдат из фракийских наемни­ков, ставший из солдата дезертиром, из дезертира разбойником, а затем за почитание его физической силы гладиатором».
  17. По версии Аппиана (Bel. «v. I, 116), Спартак якобы некогда «воевал с римлянами, по­пал в плен и, проданный в рабство, попал в гладиаторы». Это — перевод в книге: Ми­шулин А. В. Спартаковское восстание. М., 1936. С. 239. Между тем, в издании перевода под ред. С. А. Жебелева и О. О. Крюгера (Аппиан. Гражданские войны. М.6. Россий­ская политическая энциклопедия, Селена, 1994. С. 77) значится: «Он раньше воевал на стороне римлян, попал в плен и был продан в гладиаторы» — пассаж получился невра­зумительный. К прежнему, более сбалансированному по контексту переводу, склони­лись питерские издатели Аппиана (Аппиан. Римские войны. СПб.: Алетейя. С. 91).
  18. Помпею порядка 500 бойцов прислал фракийский царь Котис во главе со своим сыном Садалой. Двести всадников прибыли из Македонии под началом вождя с фракийским именем Расциполис (Раскуполис?).
  19. Лагерь Кассия был атакован конницей царя Котиса, обыкновенно размещавшейся на фессалийской границе.
  20. Лагерь Помпея особо храбро защищали фракийцы и другие вспомогательные отряды из варваров.
  21. Аппиан (Bel. civ. IV, 87): когда войска Октавиана и Антония через Македонию прошли через Филиппы на юг горной Фракии и заняли ущелья племен корпилов и сапеев (тер­ритория позднего Одрисского царства под властью сапейской династии), преградив до­рогу армии Брута и Кассия, которая переправилась из Абидоса в Сест. Царские сыновья Раскуполис и Раскос, управлявшие тогда страной, решили присоединиться: первый к Кассию, второй — к Антонию, при этом каждый с 3 тысячами всадников. Далее он (Bel. civ. IV, 104) сообщает, что оба брата сумели отличиться, каждый перед своими со­юзниками. После битвы при Филиппах с наступлением развязки (Bel. civ. IV, 136) Рас­кос привел с гор войско и выпросил прощение для брата, после чего всем стал ясен их хитрый замысел — беспроигрышная альтернатива.
  22. Недавно этот замечательный ученый и государственный деятель ушел из жизни, оста­вив под контролем своих учеников фракологию — специальное научное направление в древней балканистике, привлекшее внимание помимо собственно балканских истори­ков и множество специалистов по истории древних народов из многих стран мира. Фракология числится как направление с 1972 года и продолжает будить живой интерес но­выми открытиями и их обсуждением. Надеюсь, эта статья послужит скромной данью уважения памяти А. Фола со стороны балканиста, лично немного с ним знакомого и неизменно активно изучавшего его научное наследие.
  23. Taчeвa М. История за българските земи в древността. Ч. II. София, 1987. С. 78-79.
  24. Фол А. Втори висш семинар. Древност и съвремие. София, 1985. Предговор.
  25. Velkova Z. Der Name Spartacus // Spartacus...S. 195-197.
  26. См.: Крыкин C.M. Фракийцы в античном Северном Причерноморье. М., 1993. С. 101-104; Toxтасьев C.P. Из ономастики Северного Причерноморья: II Фракийские имена на Боспоре // Этюды по античной истории и культуре Северного Причерноморья. СПб., 1992. С. 179-183.
  27. Velkov V., Fol A. Les Thraces en Egypte greco-romaine. Sofia, 1977 (Studia thracica 4); Bingen J. Les Thraces en Egypte ptolemaique // Pulpudeva 4. Semaines philippopolitaines de l’histoire et de la culture thrace. Sofia, 1983. P. 72-79.
  28. Городище Перперикон в полутора десятках километров к северо-востоку от Kырджали здесь известный болгарский археолог Николай Овчаров локализует знаменитый ора­кул Диониса в Родопах, ведя раскопки в этом месте с 2000 г. Несколько столетий святи­лище поддерживали и контролировали жрецы-бессы, возглавив постепенно созданный ими союз племен. Одрисским царям не удавалось и так и не удалось взять под свою опеку этот важнейший центр духовной культуры не только фракийцев, но и всего бал­канского региона. Указание статуса супруги Спартака намекает на высокое положение командира взбунтовавшихся гладиаторов среди родовой фракийской элиты, не ниже племенного вождя.
  29. А. В. Мишулин (Спартаковское восстание. С. 254, док. № 254) отыскал странное указа­ние, восходящее через римского филолога IV в. Флавия Харизия (Ars gram. I, 173, 2, 3) к фрагменту утраченного трактата «О городском хозяйстве» современника гладиатор­ской войны М. Теренция Варрона: <Жогда Спартак был несправедливо брошен в гла­диаторы.» См.: Антична литература: енциклопедичен справочник. София, 1988. С. 199, 43; Античные писатели. Словарь. СПб, 1999. С. 86-88, 388.
  30. У позднеантичного писателя Павла Орозия (Hist. advers.V, 23-24) представлена попыт­ка объяснить случаи организации погребальных гладиаторских боев (вообще-то древ­ний этрусский обычай, перенятый и трансформированный на свой лад римлянами) си­лами римских пленных не только эмоциональными пожеланиями Спартака и ^икса, но и исходя из их опыта в качестве учителей гладиаторов.
  31. См., например: Baгaлинcκи Л. За социалната принадлежност за гладиаторите в Тракия // Археология. София, 1991. Kh. 1. С. 28- 32; Его œe. Ново скулптурно свидетельство за гладиаторските игри във Филипопол // Археология. София, 1991. С. 36-38.
  32. Вагалински Л. За социалната принадлежности С. 28, 31 прим. 2: попавшие по суду не со смертным приговором, а временно, якобы три года сражались на арене и затем еще два служили в качестве вспомогательного персонала.
  33. См.: Властелины Рима. Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана. М., 1992. С. 262 или: Извори за българската история. Т. II. София, 1958. С. 67.
  34. См.: Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о гражданской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне. Пер. и вступ. статьи М. М. Покровского. М., 1991. Кн. II.
  35. Автор перевода текста и комментатор отечественного издания Саллюстия В.О. Горенштейн (см. Гай Саллюстий Крисп. Сочинения. М., 1981. С. 176. Прим. 141) почему-то видит здесь интерполяцию о событиях 74 г. до н.э. — начале восстания Спартака.
  36. Ср.: Утченко С.Л. Кризис и падение Римской республики. М., 1965. С. 150: слухи о рабских восстаниях в Капуе и Апулии породили ложную панику, но почему-то «гладиа­торские группы на всякий случай были вывезены из Рима и распределены по муници- пиям»(?).
  37. Так, А. В. Мишулин (Спартаковское восстание. М., 1936. С. 253, док. № 17) приводит упомянутый пассаж из Светония в переводе Кончаловского по поводу миссии Гая Ок­тавия, отца будущего основателя Римской империи: «После претуры он по жребию по­лучил в качестве провинции Македонию. Направляясь туда, он, действуя в силу чрез­вычайного поручения сената, уничтожил остаток банд Спартака и Катилины — беглых рабов, захвативших область Фурий. Ребенком Август получил прозвище Фурийского в память происхождения предков, либо же потому, что его отец вскоре после его рож­дения уничтожил в области Фурий шайку беглых рабов».
  38. Walbank F. W. Prelude to Spartacus: the Romans in Southern Thrace, 150-70 B.C. // Spartacus. P. 14-27.
  39. О бессах см.: Фол A., Спиридонов Т. Историческа география на тракийските племе- на.С. 20 и сл.; Тракийска древност: кратка енциклопедия. София, 1993. С. 38-39.
  40. Светоний в биографии Августа (Vita Aug. 3, 2) описывает последние достижения отца основателя империи Гая Октавия: после уничтожения остатков отрядов Спартака и Ка­тилины под Фуриями он добрался, наконец, до назначенной им Македонии и затем раз­бил в сражении бессов и фракийцев. Так вот, добротный русский перевод источника (Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати Цезарей. Пер. М. Л. Гаспарова. М., 1988. С. 379, прим. 3) содержит краткий, при этом крайне неудачный комментарий: «Бессы разбойничье фракийское племя». Между тем именно бессы являлись служителями популярного гораздо дальше Родоп культа Диониса — этноним является расширитель­ным по имени происходившего из племени сатров жреческого рода. Болгарские архео­логи, согласно их утверждениям, научились распознавать богато украшенную бесскую керамику, попадающуюся при раскопках ряда родопских святилищ — см.: Домарадски М. и кол. Паметници на тракийската култура по горното течение на река Места (Разкопки и проучвания. Т. XXVI). София, 1999. С. 35
  41. См., например: Цонев Пл. Орфей и Спартак. София. 1986. Ч. II. Тракиецът Спартак; Харманджиев Т. Спартак — фракиец из племени медов. София. 1990.
  42. Даскалова М., Данов Хр. Спартак. София, 1977.
  43. Perl G. Sallusts Angaben über die Donau und die angrenzenden Germanen (zu hist. fr. 3, 79, 80. 96D. 104; 4, 40) // Thracia 7. София. 1985. S. 207-212. И таким образом информация из уцелевших фрагментов третьей книги «Истории» Саллюстия («Крикс и его сопле­менники — галлы и германцы — рвались вперед.») подвергается сомнению. Замечу, при этом, что как раз Саллюстий был зрелым современником эпохального вторжения войск Г. Юлия Цезаря подлинно в Германию.
  44. См.: Щукин М.Б. На рубеже эр. СПб., 1994. С. 20 — ср.: Буданова В.П. Варварский мир эпохи Великого переселения народов. М., 2000. С. 19.
  45. См.: Егунов A.H. Атрибуция и атетеза в классической филологии // Древний мир и мы. СПб., 1997. С. 121; Антична литература: енциклопедичен справочник. София, 1988. С. 137-138.
  46. См.: Извори за българската история. T. II. София, 1958.
  47. Властелины Рима. М., 1992. С. 183.
  48. Буданова В.П. Готы в эпоху Великого переселения народов. М., 1990. С. 11.
  49. Чаплыгина H.A. Население Днестровско-карпатских земель и Рим в I — нач. III. н.э. Ки­шинев, 1990. С. 37; Лавров В.В. Переселение готов в Причерноморье // ВДИ. 1999. № 3. С. 179-180.
  50. Фол A. Тракия и Балканите през ранноелинистическата епоха. София. 1975. С. 25-25.
  51. Тачева М.История на българските земи в древността. 4.II. София, 1987. С. 75-78; Ее же. Още едно становище по античната дискусия за европейските мизи (срещу Страбон. VII. 3, 2) // Thracia antiqua 9. София. 1980. С.31-49.
  52. «Тотчас же перед строем мезийцы заклали коня» — см.: Малые римские историки. Вел­лей Патеркул, Анней Флор, Луций Ампелий. Изд. подгот. А. И. Немировским. М., 1996. С. 185.
  53. Kamienik R. Zwei Episoden aus der Geschichte des Spartacusaufstandes // Spartacus... S. 40-43.
  54. См.: История на Добруджа. T. 1. София, 1984. Ч. II (с. 72-123); Тракийска древност: кратка енциклопедия. София, 1993. С. 70-71.
  55. См.: Moscalu E. Сeramica traco-geticä. Bucuresti, 1983 и особо: Мелюкова A. И. Скифия и фракийский мир. М., 1979.
  56. Мишулин A. В. Ук. соч. C. 253, док. № 17.
  57. Такая цифра даже у сравнительно осторожного в своих утверждениях Фукидида вызы­вает недоумение. Впрочем, он сам знал о явном демографическом перевесе над фракий­цами скифов — по военной силе и численности войск (Thuc. II, 97, 5). И если Геродот привел чудовищно невероятные цифры о численности войск царя персов и даже кон­тингент якобы собранных вдоль побережья Эгеиды в помощь пришельцам македонян и фракийцев определил до 300 тыс. человек (Hdt. VII, 185), тем не менее он признавал их совершенно неодолимыми в войне как абсолютных скотоводов (Hdt. IV, 46, 2). Фракий­цев «отец истории» (V, 3, 1) считал из известных ему вторым после индийцев по чис­ленности народом. Между тем украинский археолог Н. А. Гаврилюк (Домашнее произ­водство и быт степных скифов. Киев, 1989. С. 17-24), исходя из экологических ресур­сов причерноморских степей, рассчитала максимумы численности скифского населения и их войск — соответственно 678 и 136 тысяч человек. Для номадов традиционно опре­деляют как воина каждого пятого — см., например: Крадин H. Н. Империя хунну. Изд. 2-е. М., 2002. С. 71-72 — китайские хронисты выявили эту закономерность по стати­стическим наблюдениям по хунну. Таким образом, было ясно, что даже перечисленные Геродотом среди скотоводческих народов фракийцы отличались от классических нома­дов — «царских» скифов и их (балканцев) мобилизационные возможности явно долж­ны были уступать степнякам. Между тем А. Фол (Демографска и социална структура на древна Тракия. София, 1970. С. 121-126, 64), руководствуясь опытом маститых пред­шественников К. Белоха и Г. Кацарова считать каждого четвертого древнего жителя по­тенциальным бойцом, исчислял население будущей римской провинции Фракия в 600-700 тыс. человек, а придунайской Мезии еще в 150-200 тыс. чел. — в итоге от 800 тыс. до 1 млн. фракийцев. У А. Фола численность жителей Фракии конкретно соотно­сится с сомнительной цифрой Фукидида для участников похода Ситалка против Маке­донии (Thuc. II, 96-101). Противоречие с источниками налицо, тем более известны на­блюдения этнографов о быте степных номадов, что те способны были в случае необхо­димости оставлять скот под присмотром не более чем 5% представителей своего насе­ления (см.: Архаическое общество: узловые проблемы социологии развития. Ч. 2. М., 1991. С. 304). Армия Ситалка, собранная к тому же далеко не ото всех фракийцев, должна была существенно уступать предельному показателю скифов.
  58. Фол A. Демографска и социална структура на древна Тракия. София, 1970. С. 150.
  59. См. подробно: Крыкин С. М. Фракийцы в античном Северном Причерноморье. М., 1993. С. 56-57, 121, 245.
  60. Vinogradov J.G. Der Pontos Euxeinos als politische, ökonomische und kulturelle Einheit und die Epigraphik // Terra antiqua balcanica. II. Acta centri historiae. Trinovi, 1987. S. 67-68.
  61. См.: Крыкин C. М.Фракийцы в античном Северном Причерноморье. С. 247, 257.
  62. Данов Хр. Древна Тракия. София, 1969.
  63. Михайлов Г. Траките. София, 1972.
  64. Фол А. Демографска и социална структура на древна Тракия. София, 1970; Политическа история на траките. София, 1972; Тракия и Балканите през ранноелинистическата епоха. София, 1975; Политика и култура в древна Тракия. София, 1990.
  65. Фол А. История на българските земи в древността. Ч. 1. София, 1981; Изд. 2. София, 1997; Тачева М. История на българските земи в древността. Ч. 2. София, 1987; Изд. 2. София, 1997.
  66. Тракийска древност: кратка енциклопедия. София, 1993.
  67. Георгиева Р., Спиридонов Т., Рехо М.Етнология на траките. София, 1999.
  68. Златковская Т. Д. Возникновение государства у фракийцев. М., 1971.
  69. Крыкин С. М. Проблемы возникновения государственности у южных фракийцев //ПИФК. Вып. XII. М.- Магнитогорск, 2002. С. 101-114; Он же. Основы хозяйствен­но-экономической деятельности южных фракийцев // Там же. C. 115-121; Он же. Про­тогород, протогосудаство, протоцивилизация? // ПИФК. Вып. XVI/1. М.- Магнитогорск, 2006. С. 225-243.
  70. См.: Развитие на земеделието по българските земи. София, 1981.
  71. Домарадски М. Трако-гръцки търговски отношения (Емпорион Пистирос. Т. I). Пазарджик, 1995.
  72. Етнология на траките. София, 1999. С. 11 (конец предисловия составительницы издания Ив. Георгиевой).
  73. Mihailov G. La Thrace et la Macédoine jusqu’à l’invasion des Celtes // Αρχαια Μακεδονια, Θεςςαλονικη, 1970. P. 76.
  74. Жуглев К. Икономическото положение в Тракия и Мизия и търговските им отношения с Италия през I-II в. от н. е. // Годишник на Софийския университет. Философско-исто­рически факултет. Кн. III. Т. LIX. 1965. София, 1966. С. 199, 211-212.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      Руджиери о русском войске. Итальянский текст. Польский перевод. Польский перевод скорее пересказ, чем точное переложение.  Про коней Руджиери пишет, что они "piccioli et non molto forti et disarmati"/"мелкие и не шибко сильные и небронированне/невооруженные". Как видим - в польском тексте честь про "disarmati" просто опущена. Далее, если правильно понимаю, оборот "Si come ancora sono li cavalieri" - "это также [справедливо/относится] к всадникам". Если правильно понял смысл и содержание - отсылка к "мало годны для войны", как в начале описания лошадей, также, возможно, к части про "disarmati".  benché molti usino coprirsi di cuoi assai forti - однако многие используют защиту/покровы из кожи весьма прочные. На польском ничего похожего нет, просто "воины плохо вооружены, многие одеты в кожи". d'archi, d'armi corte et d'alcune piccole haste - луки, короткое оружие и некоторое количество коротких гаст.  Hanno pochi archibugi et manco artigliarie, benche n `habbiano alcuni pezzi tolti al Rè di Polonia - имеют мало аркебуз и не имеют артиллерии, хотя имею несколько штук, захваченных у короля Польши.   Описание целиком "сказочное". При этом описание снаряжения коней прежде людей, а снаряжения людей через снаряжение их животных, вместе с описание прочных доспехов из кожи уже было - у Барбаро и Зено при описании войск Ак-Коюнлу. ИМХО, оттуда "уши" и торчат. Про "мало ружей" и "нет артиллерии" для конца 1560-х писать просто смешно. Особенно после Полоцкого взятия 1563 года. Описание целиком в рамках мифа о "варварах, которые не могут иметь совершенного оружия", типичного для Европы того периода. Как видим - такие анекдоты ходили не только в литературе, но и в "рабочих отчетах" того периода. Вообще отчет Руджиери хорош как раз своей датой. Описание польского войска можно легко сравнить с текстом Вижинера. Описание русского - с текстом Бельского и отчетом Коммендоне после Уллы, молдавского - с Грациани, Вранчичем и тем же Бельским. Они все примерно в одно время написаны.  И сразу становится видно, что описания не сходятся кардинально. У Руджиери главное оружие молдаван лук со стрелами. У Грациани и Бельского - копье и щит. У Бельского русское войско "имеет оружия достаток", Коммендоне описывает побитую у Уллы рать как "кованую" и буквально груды металлических доспехов в обозе. 
    • Тактика и вооружение самураев
      Ви хочете денег? Их надо много, а читать все - некогда. Результат "на лице". А для чего, если даже Волынца читают?  "Кому и кобыла невеста" (с) Я его перловку просто отмечаю, как факт засорения тем тайпинов, Бэйянской клики и т.п., которые заслуживают не его "талантов". А читать - после пары предложений начинает тошнить. Или свежепридуманные. Или мог пользоваться копией там, где музей пользовался оригиналом. Мы не знаем.
    • История военачальника Гао Сяньчжи, корейца по происхождению, служившего империи Тан
      Занятно, получается, что Ань Сышунь -- брат Ань Лушаня?! Чжан Гэда Пожалуйста, переведите окончание цз. 135 "Синь Тан шу" , там последние дни Гао Сяньчжи, но с прямой речью персонажей, сложно разобрать:    初,令誠數私於仙芝,仙芝不應,因言其逗撓狀以激帝,且云:「常清以賊搖眾,而仙芝棄陝地數百里,朘盜稟賜。」帝大怒,使令誠即軍中斬之。令誠已斬常清,陳屍於蘧祼。仙芝自外至,令誠以陌刀百人自從,曰:'大夫亦有命。」仙芝遽下,曰:「我退,罪也,死不敢辭。然以我為盜頡資糧,誣也。」謂令誠曰:「上天下地,三軍皆在,君豈不知?」又顧麾下曰:「我募若輩,本欲破賊取重賞,而賊勢方銳,故遷延至此,亦以固關也。我有罪,若輩可言;不爾,當呼枉。」軍中咸呼曰:「枉!」其聲殷地。仙芝視常清屍曰:「公,我所引拔,又代吾為節度,今與公同死,豈命歟!」遂就死。
    • Боевые слоны в истории древнего и средневекового Китая
      Однако, захватывал Дэн Цзылун боевых слонов, согласно Мин ши-лу:  "12 год Ваньли, месяц 3, день 12 (22 апреля 1584) Министерство Войны/Обороны/ снова представило на рассмотрение записку/доклад/ Лю Ши-цзэна: "Генг-ма разбойник Хань Цянь (альт: Хан Чу) много лет выказывал свою преданность Мин и набирал войска не взирая на ограничение. Тогда помощник регионального командующего Дэн Цзылун взял в плен 82 разбойника, обезглавил 396 и захватил свыше 300 зависимых/подчинённых, иждевенцев/ от разбойников и около 100 боевых слонов, лошадей и быков. Взятые в плен разбойники должны быть казнены и их головы выставлены как предупреждение". Это было утверждено." Чжан Гэда Спасибо! что подсказали. Вот здесь нашёл: http://epress.nus.edu.sg/msl/reign/wan-li/year-12-month-3-day-12  
    • Тактика и вооружение самураев
      Все-таки и англоязычных материалов несколько больше, чем упомянуто в книге. Тут можно привести пример А. Куршакова. Скорее всего так. Просто чтобы написать про Нобунагу в 1575-м году "мелкий дайме" - нужно просто не знать историю Сэнгоку. На указанный период он самый могущественный дайме Японии. Который кратно превосходил в ресурсах Кацуери. Не, даже вспоминать не хочу. У меня после вот этого  (с) А.Волынец никаких сил читать им написанное нет. Да и времени с желанием. При этом вполне приличные люди, когда указываешь на такое, отвечают, что это "мелкие огрехи и каких-то принципиальных различий с текстами Багрина/Нефедкина/Зуева у Волынца нет, хороший научпоп". Подписи по тем же доспехам Иэясу я брал из официальной презентации к музейной выставке. Откуда они у автора - не знаю. Но вполне допускаю, что он мог и более свежие данные приводить. К примеру, доспех с пулевыми отметинами подписан принадлежащим не самому Иэясу, а одному из его сыновей. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, прин­цессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных по­ходах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Влади­мир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не при­знать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.

      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, так­же не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяс- лава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Просмотреть файл Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома 
      Автор foliant25 Добавлен 30.04.2018 Категория Китай
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома