Sign in to follow this  
Followers 0

Шувалов В. В. Морская программа Фемистокла

   (0 reviews)

Saygo

География Греции создавала уникальные возможности для развития море­плавания и прямо подталкивала к нему народы, населявшие Эгеиду с древ­нейших времен. В условиях, когда сообщение между различными областя­ми Греции затруднено горными цепями, наиболее доступным, быстрым и деше­вым путем, соединявшим греческие государства, было море. Понятно, что налаживание морских коммуникаций и контроль над важнейшими из них могли принести ощутимые выгоды и во многом обеспечить решение внутренних про­блем.

Так что греки обратились к морскому делу с самого начала цивилизации и превзошли в этом отношении все остальные древние общества1.

Морская политика занимала видное место в жизни многих полисов, но осо­бенно больших успехов здесь смогли достигнуть Афины в V в. до н.э. Полно­стью сконцентрировав усилия на развитии морского дела, они за достаточно ко­роткий срок сумели опередить всех в этой области.

Своеобразным итогом развития афинской морской политики стало строи­тельство флота в 483 г. до н.э. по морской программе Фемистокла, без чего не­возможно было бы создание в 478 г. I Афинского морского союза. Используя эту организацию в своих целях, афиняне к концу 40-х годов V в. превратились в самое могущественное государство Греции, почти полностью контролировав­шее Восточное Средиземноморье. Господство на море предоставило Афинам также небывалые доселе возможности для интенсивного внутреннего развития.

Но всегда нужно помнить о том, что морское могущество Афин в V в. до н.э. было следствием деятельности одного из гениальнейших политиков древности - Фемистокла. В известной степени именно его морская политика стала централь­ным событием истории Афин классической эпохи, событием, которое задало вектор развития политики Афин, как внутренней, так и внешней. Учитывая это обстоятельство, которое не может не привлекать к себе самого пристального внимания, в настоящей статье мы намерены поставить в центр исследования главное дело Фемистокла - его морскую программу.

432px-Beeld%2C_Themistocles_-_Unknown_-_20408397_-_RCE.jpg

616px-AGMA_Ostrakon_Th%C3%A9mistocle_1.jpg

Остракон с именем Фемистокла

AGMA_Ostrakon_Aristide.jpg

Остракон с именем Аристида

800px-Lavrion499.JPG

Лаврийские рудники

672px-EPMA-13330-Themistocle_decree-2.JPG

Трезенский декрет

Salamina_monument.JPG

Монумент на острове Саламис - пресловутые эпибат и лучник

Традиционный взгляд на Фемистокла как на главу радикально-демократичес­кой группировки афинского общества2, был подвергнут критике в 60-е годы ХХ в. Так, Ф. Фрост утверждает, что демократическую окраску придал Фемис­токлу только Аристотель, характеристика которого была полностью усвоена Плутархом. По мнению американского исследователя, древний философ модернизировал и упрощал политическую ситуацию начала V в., рассматривая ее сквозь призму своих умозрительных представлений о четком делении государ­ственных деятелей на аристократов и демократов. Аргументация Ф. Фроста сводится в общем к следующему. До времени Аристотеля ни один источник не называет Фемистокла демократом, проводившим политику, направленную про­тив господства аристократии. Сама связь преобладания флота в системе воору­женных сил с демократизацией общества стала очевидна только во второй по­ловине V в. (ср. PS.-Xen. Ath. pol. 1. 2; Plut. Тhem. 19), поэтому лишь с этого вре­мени может брать начало традиция изображения Фемистокла как демократа, чему способствовала также известная древним его антиспартанская позиция помногим вопросам3. В этом же русле лежат рассуждения отечественного ученого И. Е. Сурикова.

Он приходит к выводу о том, что содержанием внутриполитической жизни Афин раннеклассического периода была борьба за власть отдельных аристо­кратических группировок, в которой идейные убеждения не играли решающей роли4. Нужно заметить, что такая точка зрения была высказана еще ранее в работе К.К. 3ельина, который полагал, что нельзя искать в действиях аристокра­тов какие-то принципиальные мотивы5. И.Е. Суриков, впрочем, признает, что определенное различие позиций у аристократических группировок все-таки имело место, иначе было бы бессмысленно само их существование. Такое раз­личие он видит исключительно в сфере внешней политики. В этой связи И. Е. Суриков выделяет четыре основные группы в Афинах интересующего нас времени: во-первых, явно проперсидские «друзья тиранов»; во-вторых, настро­енные умеренно персофильски Алкмеониды, занимавшие в то же время анти­спартанскую позицию; в-третьих, антиперсидская, но проспартанская группа, возглавляемая Мильтиадом. Фемистокл представлял четвертую группировку, враждебную как персам; так и спартанцам. Ее позицию И.Е. Суриков определя­ет как «опору на собственные силы»6.

Подробный анализ всего спектра политической жизни Афин начала V в. увел бы нас в сторону от основной задачи исследования, поэтому мы остановимся лишь на политических предпочтениях Фемистокла. В самом деле, нам не извест­но ни об одной строго демократической реформе, инициатором которой он был. Данные античной традиции о Фемистокле заставляют нас признать, что вся его деятельность, пока он играл первую роль в государстве, была направле­на только на то, чтобы сделать Афины безусловным лидером греческого мира, т.е. выходила за рамки борьбы за ту или иную форму государственного устрой­ства общества. Поэтому и в самом деле, мы не можем рассматривать Фемистокла как политика, принципиально придерживающегося демократической ориен­тации в духе Эфиальта или Перикла. Нельзя назвать его также и олигархом.

Скорее всего, как мы полагаем, для его мировоззрения не имела определяюще­го значения проблема выбора между той или иной альтернативой внутриполитического развития Афин. Фемистокл стремился прежде всего сделать Афины гегемоном Греции7, не забывая и о своих личных амбициях.

Однако подчеркнем, что уже не одно столетие греки жили в условиях, когда значимость того или иного слоя граждан в жизни государства в значительной степени определял ась тем местом, которое он занимал в системе вооруженных сил. Что касается экипажей военных кораблей, то они стали бы набираться в основном из фетов - беднейшего слоя афинского гражданства. Так что, вне вся­кого сомнения, и самому Фемистоклу, и его современникам было вполне оче­видно, что преимущественная ориентация на море может привести к росту де­мократических тенденций в обществе. И Фемистокл, проводя в жизнь морскую программу, не мог не отдавать себе отчета в том, что она, по большому счету, имеет демократический характер. Но коль скоро, по его представлению, друго­го пути у Афин не было, то даже если он и не являлся убежденным демократом, ему пришлось бы стать им поневоле, тем более, что при реализации своих идей он сталкивался с оппозицией аристократии и вынужден был бороться как с от­дельными ее представителями, так и, возможно, пытаться ослабить влияние са­мого этого слоя афинского общества в целом.

Таким образом, по нашему мнению, Фемистокл, начиная политическую карь­еру, уже имел четкую программу, направленную на создание из Афин мощного государства, превосходящего все иные силы в регионе. Эту программу по праву можно назвать морской, так как инструментом для ее выполнения должен был стать сильнейший в Средиземноморье флот, который необходимо было постро­ить. Поскольку было ясно, что реализация его идей, скорее всего, приведет к де­мократизации афинского общества, а значит, ему придется вести борьбу с оппози­цией аристократии, Фемистокл мог стать центром притяжения антиаристократи­ческих сил, и в этом смысле его можно, хотя и с оговорками, высказанными нами выше, назвать все-таки лидером афинских демократов.

Появление Фемистокла с его идеей о трансформации Афин в морскую дер­жаву стало поистине спасением для Афинского государства. Здесь мы, вне вся­кого сомнения, сталкиваемся с общей проблемой влияния персонального фак­тора на исторический процесс. Попытка решить ее в данном контексте требует, чтобы в многообразной деятельности Фемистокла была выявлена суть, а с дру­гой стороны, чтобы сама эта деятельность была поставлена в контекст истори­ческих реалий раннеархаических Афин, что мы и намерены предпринять.

В 493 г. после подавления персами восстания ионийцев Афины окончательно лишились всех своих владений на севере и северо-востоке Эгеиды (Herod. V. 1~2; 26; VI. 31-33; 41). То, к чему так долго, шаг за шагом, стремилось Афинское го­сударство, - контроль над морским путем в Причерноморье - было утрачено.

Это стало тем более страшным ударом, что данный торговый путь был уже не­обходимым сегментом аттической экономики. В этой ситуации тем, кто видел будущее Афин в качестве наиболее экономически развитого полиса, каковым они уже в значительной степени являлись, приходилось думать о том, каким образом вернуть утраченные позиции. Подавление Ионийского восстания показа­ло всю военную мощь Персидского государства. Так что надеяться на постепен­ную эволюцию морского дела стало далее невозможно. Рассчитывать на воз­вращение заморских владений можно было только при условии быстрого и качественного скачка в этом процессе. Нужно было создать такой флот, который станет неодолимой силой в Эгеиде, тем более что уже реальной была угро­за вторжения в саму Аттику, и на повестку дня вставал вопрос о способе защи­ты. В Афинах в этой связи начинали понимать необходимость уделять большее внимание морской политике, чем до сих пор. Именно поэтому тогда же, в 493 г., впервые на политическую сцену выступил Фемистокл со своей морской про­граммой.

Итак, геополитическая ситуация в Восточном Средиземноморье в начале V в. сложилась таким образом, что у афинян оставался лишь один путь для сохране­ния перспектив развития своего государства как одного из ведущих в греческом мире. Этот путь - форсированное создание могущественного военного флота в кратчайший, по возможности, срок. Разумеется, в те времена это далеко не бы­ло так очевидно, как теперь, спустя тысячелетия. Этим и объясняется гениаль­ность Фемистокла, который уже тогда ясно осознал, в чем именно лежит бу­дущность Афин, и все силы своего таланта направил на превращение родного города в морскую державу.

В начале же классической эпохи в греческом обществе господствующим ос­тавался традиционалистский взгляд на политику, в соответствии с которым бы­ло немыслимым разом порвать с привычным образом жизни и все силы госу­дарства посвятить морскому делу. Кроме того, строительство и· содержание флота было чрезвычайно дорогим «удовольствием», так что если предаться ему всецело (а только в этом случае можно было всерьез рассчитывать на успех), то пришлось бы пренебречь всеми другими делами, заставив работать государст­венные финансы почти исключительно на флот, по крайней мере в первые го­ды. К тому же гарантий успеха никто дать не мог, а последствия пере несения центра тяжести политики на море одних пугали своей непредсказуемостью, а других - неизбежными переменами в социально-политической жизни не в луч­шую для них сторону (об этом чуть позже). Кроме того, тогда еще не успели сказаться в полной мере все последствия перехода в руки персов афинских за­морских владений.

Все эти обстоятельства привели к тому, что, хотя объективно ситуация складывалась в пользу Фемистокла, ему все же пришлось выдержать самую серьез­ную борьбу за реализацию своих идей. Она заняла по меньшей мере десять лет и была довольно тяжела и поначалу непредсказуема, однако ему помогли даже случайные события, сами по себе не способные оказать решающего значения на внутреннюю политику. Очевидно, уже тогда обозначился вектор развития Афинского государства, и деятельность Фемистокла объективно ускоряла движение Афин по этому пути.

Фемистокл родился в 524 г.8 в знатной, но не относившейся к высшей афин­ской аристократии семье (Nep. Them. 1; Plut. Them. 1). По вполне разумному предположению Дж. Дэвиса, он принадлежал к младшей ветви рода Ликомидов, так как был демотом не Флии, где располагалось культовое святилище рода, а Фреария (Plut. Them. 1)9. К тому же его мать не была афинянкой (Nep. Them. 1; Plut. Them. 1; Athen. ХIII. 37), что, впрочем, тогда большого значения иметь не могло.

На характере Фемистокла, безусловно, сказал ось то, что он не был равным среди аристократов, определявших политическую жизнь Афин. Так случилось, что его более или менее близкие предки политикой не занимались. Дж. Дэвис совершенно справедливо замечает, что рассказ Плутарха (Them. 2) о том, что отец старался отвлечь молодого Фемистокла от общественной деятельности, означает, что в этой семье не было каких-либо традиций в этой области, и Фемистокл, в отсутствие такой преемственности, вынужден был самостоятельно искать пути для утверждения себя в качестве политика, опираясь исключитель­но на свой потенциал10. Естественно, такое положение дел вызывало неизбежные трудности в начале его восхождения к политическим вершинам, но давало также и определенные преимущества. Личность Фемистокла была свободна от выработанных веками политических стереотипов и предпочтений, которые пришлось бы, конечно, с большим трудом преодолевать, будь он выходцем из, скажем, Алкмеонидов. У Фемистокла довольно рано, по крайней мере еще до того, как он впервые вы­ступил в качестве общественного деятеля в 493 г., сформировалась собственная программа, которую он последовательно и настойчиво претворял в жизнь до тех пор, пока не был изгнан остракизмом в 474 r.11

Начало его карьеры, скорее всего, было прямо связано с подавлением восста­ния ионийцев в 494 г., что, в свою очередь, влекло за собой угрозу безопасности самих Афин, бывших их союзниками. Потеря владений на северо-востоке Эгеи­ды теперь казалась почти неизбежной. В этой ситуации Фемистоклу впервые удалось убедить афинян в необходимости скорейшего принятия решительных мер по повышению боеспособности флота. Он был избран архонтом на 493 г. (Thuc. 1. 93. 3; Dion. Hal. Antiq. VI. 34. 1)12, как представляется, благодаря под­держке афинянами уже ставших известными идей Фемистокла. Едва ли можносогласиться с мнением И. Е. Сурикова о том, что по началу Фемистокл примы­кал к Алкмеонидам. Аргументы, к которым он прибегает, - в родном деме Фемистокла Фреарии находились родовые поместья Алкмеонидов, а его жена Ар­хиппа происходила из дема Алопека (Plut. Them. 32), где располагалась главная резиденция Алкмеонидов13, - вряд ли могут быть признаны вполне убедитель­ными. То, что Фемистокл сразу же приступил к выполнению морской програм­мы, наводит на мысль о том, что с момента своего появления на политической сцене он неразрывно связывал свою деятельность с морем. Взгляды же Алкмеонидов совершенно расходились с его идеями, с чем, кстати, согласен И. Е. Сури­ков (см. выше). Правильнее было бы, на наш взгляд, рассматривать Фемисток­ла как изначально самостоятельного политика.

Итак, будучи архонтом, в 493 г. Фемистокл начал работы по укреплению Пи­рея (Тhuс. I. 93. 3; Paus. I. 1. 2)14. Афинским портом на южном побережье Атти­ки издавна был Фалер, так как именно в этом месте море ближе всего подходи­ло к городу (Paus. 1. 1.2). Гавань была довольно мала (Diod. XI. 41. 2), но до поры до времени афиняне вполне довольствовались ее возможностями. Западнее был расположен Пирей. Хотя путь в него из Афин был длиннее, но этот полуостров обладал значительными преимуществами над Фалером. Он имел не одну, а три гавани, к тому же отвесные скалы прекрасно защищали глубоководные заливы.

Очевидно, что только Пирей мог быть лучшей базой для флота, способной вме­стить в своих бухтах самое большое количество судов и обеспечить их надеж­ную защиту от непогоды и неприятеля. Вероятно, еще Гиппий хотел устроить здесь главный афинский порт: во всяком случае, в 511 г., по свидетельству Ари­стотеля (Ath. pol. 19.2), он начал укреплять одну из гаваней Пирея - Мунихию, намереваясь даже туда переселиться, но пока шли работы, потерял власть.

Фемистокл теперь вновь взялся за это дело, понимая, что большой флот, ко­торый он намеревался построить, нуждался в соответствующих гаванях - в Фа­лере и Прасии попросту не хватило бы места для создания нормальной инфра­структуры. Впрочем, едва начавшись, эти работы были скоро приостановлены.

Завершить их Фемистокл смог лишь в 70-е годы (Тhuc. I. 93. 3--6; Diod. XI. 41. 2-3; Plut. Тhem. 19)15.

М. Е. Куторга и С. Я. Лурье считают, что в год своего архонства Фемистокл добился также постройки триер16, однако флот не мог быть построен так рано­ все источники (Herod. VII. 144; Aristot. Ath. pol. 22. 7; Plut. Тhеm. 4) говорят, что строительство триер началось лишь в 483 г. Тем не менее вполне разумным бу­дет предположить, что вместе с идеей о переносе главной гавани в Пирей Феми­стокл мог уже тогда начать серьезные разговоры о необходимости строительст­ва большого флота из триер, для которого Пирей служил бы прекрасной гава­нью. К сожалению, убедить в этом сограждан ему не удалось, и более того, весьма скоро даже его программа по укреплению Пирея была признана нецеле­сообразной, и все работы прекратились. С чем же была связана неудача, постиг­шая Фемистокла?

В это время сильнейшей группировкой в Афинах были Алкмеониды17. Ско­рее всего, представители этого древнего знатного рода приняли в штыки мор­скую программу , могущую стать основанием для прихода к власти в будущем демократических элементов. Принимая также во внимание их стремление не осложнять отношений сперсами (см. выше) и то, что чуть позже, в 80-е годы, к поражению этого рода в политической борьбе, вероятнее всего, приложил руку Фемистокл (об этом речь пойдет ниже), можно с большой долей вероятности предположить, что оппозиция Алкмеонидов стала одной из причин сворачива­ния Фемистоклом своей программы. Но, конечно, не единственной.

В 493 г., лишившись своих владений на Херсонесе Фракийском, в Афины при­был Мильтиад (Herod. VI. 31-33; 41). Поскольку источники сохранили сведения о его ярко выраженных антиперсидских настроениях (Herod. IV. 137), в науке су­ществует гипотеза о союзнических отношениях Фемистокла и Мильтиада, связанных общей целью - борьбой с Алкмеонидами18. Однако, как нам представля­ется, Мильтиад, так же, как и Алкмеониды, мог сыграть роковую роль в судьбе начатого строительства в Пирее. Плутарх сохранил свидетельство Стесимброта о том, что Фемистокл сумел провести морскую программу, добившись победы над Мильтиадом, который был против нее (Them. 4). Это сообщение на первый взгляд кажется анахронизмом, ведь известно, что Мильтиад умер еще в 489 г., за 6 лет до описываемых Плутархом событий (Herod. VI. 136; Nep. Milt. 7. 5-6). Тем не менее ряд соображений заставляет нас отнестись к нему со всей серьезнос­тью. Во-первых, тот же Плутарх рассказывает о беспокойстве, которое вызва­ла у Фемистокла слава Мильтиада после победы в Марафонском сражении (Them. 3). Может быть, в этом отразилась не только личная зависть человека, но и сожаление политика о росте могущества своего соперника. На мысль о расхождении их убеждений наводит то, что спустя несколько лет противником Фемистокла станет сын Мильтиада Кимон (Plut. Them. 20; Cim. 5; 16), унаследо­вавший политические взгляды своего отца. Во-вторых, Стесимброт написал со­чинение «О Фемистокле, Фукидиде и Перикле», современником которых был (Plut. Cim. 4; Athen. 13.56), так что его свидетельство следует признать имею­щим большую ценность. В этом вопросе мы полностью разделяем гипотезу Э. Грюина, считающего, что хронологическую путаницу в свой рассказ ввел сам Плутарх, который в контекст событий 483 г. включил свидетельство Стесимб­рота, относящееся к 493 г.19

Таким образом, можно предположить, что противодействие Мильтиада стало еще одной причиной неудачи Фемистокла, которую он потерпел в 493 г. Миль­тиад, сам проводивший активную морскую политику (Herod. VI. 41; 104; 140; Diod. Х. 19.6; Nep. Milt. 1), не мог разойтись с Фемистоклом в этом вопросе. Ко­рень их противоречий, вероятнее всего, лежал в том, что представитель одного из знатнейших греческих родов - Филаидов, прекрасно понимая к каким внут­риполитическим изменениям может привести реализация идей Фемистокла, ко­нечно, не желал таких перемен20 (для него, в отличие от Фемистокла, этот во­прос имел, очевидно, определяющее значение). Разумеется, как в случае с Алкмеонидами, так и в этом, играло свою роль и личное соперничество борющихся за власть политиков.

К этим субъективным моментам прибавлялось еще одно очень важное объ­ективное обстоятельство, которое мы уже отмечали, - чрезвычайная дорого­визна предприятия, задуманного Фемистоклом. Можно предположить, что Фе­мистокл, избранный архонтом шокированными известием о разгроме ионийцев гражданами, сумел изыскать средства только на начало строительных работ в Пирее, намереваясь приступить к постройке триер чуть позже, когда в его рас­поряжении окажется необходимое количество денег. Но когда народ оправился от ужаса, когда была проведена соответствующая агитация противниками Фе­мистокла (которые, помимо прочего, надо думать, убедительно растолковали, на какие расходы вынуждено будет пойти государство и каждый гражданин лично, чтобы флот был построен), было решено отказаться от активных дейст­вий, но приступить к созданию такого гражданского ополчения, которое могло бы противодействовать персидскому войску и ограничиться сухопутной оборо­ной Аттики в тесном союзе со спартанцами. В такой ситуации строительство нового порта оказалось попросту неактуальным.

Возможно, что Фемистокл не сдался без боя. Все в том же 493 г. была постав­лена драма Фриниха «Взятие Милета», которая произвела такое большое впе­чатление на афинян, что они, будучи сильно расстроены напоминанием о пе­чальных событиях, оштрафовали автора на 1 000 драхм и запретили впредь ста­вить эту драму (Нетод. VI. 21). Нам известно, что позже, в 477 г., Фемистокл был хорегом Фриниха (Plut. Them. 5). Учитывая это, многие исследователи считают, что Фемистокл, если и не был хорегом при постановке скандальной драмы, то вполне мог выступить инициатором такой постановки или по меньшей мере поддержать ee21. В самом деле, добившись первых успехов благодаря эмоцио­нальному взрыву, Фемистокл, возможно, рассчитывал вернуть позиции, кото­рые уже начал утрачивать, напомнив гражданам о персидской угрозе и вновь вызвав желание освободить порабощенных соплеменников - ионийцев, опять надеясь добиться благоприятного для себя исхода, сыграв на чувствах людей; но попытка оказалась неудачноЙ. Впрочем, нужно признать, что эта реконструк­ция событий, хотя и вполне правдоподобна, но основана только на косвенных данных и общих соображениях.

Фемистокл сражался вместе со своими согражданами в 490 г. при Марафоне (Plut. Arist. 5). Победа в этой битве сделала менее весомыми ряд его аргументов. Персы были разбиты благодаря традиционной греческой тактике в сухопутном бою, причем главная заслуга в этом принадлежала Мильтиаду - его оппоненту.

Все были убеждены, что теперь персы оставят мысли о вторжении в Аттику. Фемистоклу приходилось доказывать, что главная борьба еще впереди (Plut. Them. 3). Впрочем, скоро стали поступать сведения о грандиозных приготовле­ниях Дария к новому походу (Неrod. VII. 1 sqq.; 20; Thuc. 1. 14. 3; Plat. Leg. III. 698 е; Diod. XI. 1-2). Но в ситуации, когда афиняне убедились в возможности одолеть персов на суше, трудно было внушить им мысль о необходимости перенесения войны на море, тем более, что противники морской программы из числа стояв­ших у власти в тот момент, конечно, вели контрпропаганду.

Однако на помощь Фемистоклу пришел случай - событие несоизмеримо меньшего масштаба, чем предстоящая война с персами, но тем не менее заста­вившее афинян вновь прислушаться к нему. В 489 г. умирает один из основных соперников Фемистокла - Мильтиад (Herod. VI. 136; Nep. Milt. 7. 5-6), а в следу­ющем году начинается война с Эгиной.

Соперничество двух государств началось еще в VI в. (Herod. V. 85 sqq.) и, ко­нечно, было связано с разногласиями в сфере морской политики, поскольку они разделены морем. Дело дошло до открытой конфронтации - эгинцы начали опустошать берега Аттики (Herod. V. 89), но вскоре, по-видимому, накал борь­бы стих. Новый виток напряженности в отношениях двух государств был связан с тем, что Эгина признала власть персов. Афиняне всерьез стали опасаться, что остров может стать прекрасным плацдармом для персидской агрессии, и убеди­ли Спарту оказать им содействие в нейтрализации этой угрозы. С этой целью спартанцы заставили эгинцев выдать им десять самых богатых и знатных граж­дан, которые в качестве заложников были отправлены в 491 г. в Афины (Herod. VI. 49-50; 73). Спустя два года эгинцы выступили в Спарте с ходатайством о воз­вращении заложников, которое было удовлетворено. Царь Леотихид лично от­правился в Афины с требованием вернуть эгинских пленников, но получил от­каз. Тогда эгинцы захватили афинский священный корабль и бросили в оковы всех знатных граждан, находившихся на нем (Herod. VI. 85-87). Началась война.

Попытка афинян прийти на помощь поддерживавшей их партии, которая суме­ла захватить часть города, провалилась из-за недостатка боевых судов. Восста­ние было подавлено, и хотя афиняне потом добились ряда успехов в этой войне, но в конце концов небольшой аттический флот был разгромлен, четыре кораб­ля были захвачены вместе с экипажем, и стратегическая инициатива перешла к Эгине (Herod. VI. 88-93; vп. 145).

Позволим себе высказать ряд соображений о том, почему этот, казалось бы, заурядный локальный конфликт, каких и ранее было много в истории Афин, возрос в глазах афинян до таких масштабов, что заставил их реформировать структуру своих вооруженных сил, отведя в ней военному флоту отныне первое место. Дело в том, что сложившееся положение можно было назвать близким к катастрофическому. Потеря причерноморских проливов практически свела на нет поставки понтийского хлеба. По всей видимости, афиняне вынуждены были переориентировать свои торговые пути в южном направлении, может быть, до­вольствуясь пока торговлей хлебом с Западом через посредничество Коринфа. Эгинцы теперь, скорее всего, перекрыли и этот путь. Перед взорами афинян, должно быть, все явственнее вырастала угроза продовольственного кризиса.

Без создания сильного флота нечего было и думать о победе. На решимости афинян принять, наконец, программу Фемистокла сказывалась и близость вра­га, и кажущаяся легкость победы над ним, в случае, разумеется, если триеры бу­дут построены, и то, что потери, которые несли афиняне в результате неудач, постигших их в этой войне, сказывались очень быстро на каждом из жителей Аттики22. Всех этих факторов недоставало Фемистоклу ранее, когда он пытал­ся убедить сограждан в необходимости наступательной, морской войны с Пер­сидской державой.

Вне всякого сомнения, с началом Эгинской войны Фемистокл усилил агитацию за строительство флота. Никаких данных о его деятельности в эти годы традиция не сохранила. Тем не менее можно высказать ряд предположений. В 487 г. была проведена реформа архонтата. На эту должность, прежде бывшую выборной, стали теперь избирать по жребию из числа намеченных предвари­тельно демами пятисот кандидатов (Aristot. Ath. pol. 22. 5). Эта реформа была направлена против аристократических сегментов конституции Афин, значит, укладывалась в парадигму деятельности Фемистокла, поэтому не без оснований большинство ученых считает, что именно он был ее инициатором23. К этим вы­водам мы могли бы прибавить еще одно соображение. Аристотель весьма кра­сочно рассказывает о совместных действиях Фемистокла и Эфиальта, направ­ленных на лишение ареопага реальной власти (Ath. pol. 25). Широко известно, что Эфиальт провел данную реформу в 462 г., когда Фемистокл давно уже нахо­дился вне Греции. Поэтому вся эта история является не более чем анекдотом, но, возможно, он возник не на пустом месте, ведь снижение авторитета архон­тов ударяло и по ареопагу, поскольку из бывших архонтов он кооптировался. И если предположить, что преобразования 487 г. были делом рук Фемистокла, то представляется вполне вероятным, что в сознании древних падение могущества ареопага связывалось не только с тем, кто, собственно, это могущество уничто­жил, Т.е. с Эфиальтом, но и с его предшественником Фемистоклом, нанесшим первый удар по авторитету древнего органа власти. Отсюда и могла родиться легенда об их совместных действиях.

Итак, ослабив авторитет высшей государственной должности, которую сам Фемистокл вторично занять уже не мог и которую, очевидно, ранее широко ис­пользовали враги для его дискредитации, он повел решительную борьбу со сво­ими противниками. В 487 г. остракизмом был изгнан Гиппарх, сын Харма, один из родственников Писистрата, в последующие годы - Алкмеониды Мегакл и Ксантипп, некоторые другие (Aristot. Ath. pol. 22. 4-6)24. О причинах их изгнания никаких данных нет, но многие ученые связывают эту беспрецедентную серию остракофорий с борьбой вокруг программы Фемистокла, из которой последний вышел победителем. Кое-кто исключает из этого ряда Гиппарха, ведь он мог быть скомпрометирован появлением бывшего тирана Гиппия в персидском вой­ске при Марафоне (Herod. VI. 107-108), и в его изгнании были заинтересованы почти все25. Такое предположение весьма резонно - трудно представить, что Фемистокл оставался безучастным в той борьбе, которая вызвала этот ряд изгнаний. Более того, ряд острака этого времени, извлеченные из земли совре­менными археологами, содержат имя Фемистокла26, так что не приходится со­мневаться в том, что он был одной из фигур в этой политической схватке. Уже с 483 г. Фемистокл станет единоличным лидером Афинского государства, поэто­му мы с полным основанием можем присоединиться к мнению большинства ис следователей о том, что остракизмы 80-х годов явились следствием разгрома Фемистоклом своих оппонентов в долгой и непростой борьбе.

Ее заключительным и самым сложным этапом стало противостояние с Арис­тидом. Источники сообщают о длительной и принципиальной борьбе этих двух выдающихся государственных деятелей (Herod. VIII. 79; Plut. Them. 3-5; Arist. 2-3; 7). Большую роль в ней имело личное соперничество за влияние на ход государ­ственных дел, но, разумеется, было бы неправильно исключать и фундамен­тальные различия в их взглядах на будущее родного государства. В 70-е годы Аристид сыграет ключевую роль в организации 1 Афинского морского союза, а значит, он не был против усиления морского могущества Афин в принципе. Как уже давно предположили ученые, Аристид выступил против программы Фемис­токла, так как понимал, что ее реализация приведет к усилению радикально-де­мократических тенденций в государстве, чего первый не желал принимать27. Его же соперник, как уже отмечалось, вовсе не был против такого поворота со­бытий.

За каждым из них стояли мощные политические группировки. Автору мор­ской программы, вероятно, пришлось полностью использовать весь свой опыт борьбы, накопленный в предыдущие годы. Фемистокл проявил большую изоб­ретательность в методах завоевания общественной поддержки, поскольку за ко­роткое время, по словам Плутарха, «прозвище Справедливого, вначале достав­лявшее Аристиду любовь афинян, позже обратилось в источник ненависти к не­му, главным образом потому, что Фемистокл распространял слухи, будто Аристид, разбирая и решая все дела сам, упразднил суды и незаметно для сограж­дан сделался единовластным правителем ... » (Arist. 7; пер. С. Л. Маркиша). Конкуренты Фемистокла также не дремали. В 1937 г. в Афинах были найдены 191 ост­рака с именем Фемистокла, причем они надписаны всего 14 почерками. Почти на­верняка мы имеем здесь результат работы враждебной ему гетерии, подготовившей голоса для неграмотных или тех, кто уже определился с решени­ем изгнать Фемистокла. Все эти черепки датируются концом 80-х годов V в.28

Скорее всего, их можно связать с борьбой Фемистокла с Аристидом, в которой, как мы видим, Фемистокл вполне мог потерпеть поражение. И все же ситуация складывалась в его пользу, о чем мы уже говорили, и ему удалось одолеть свое­го самого грозного соперника - в 483 г. Аристид был изгнан остракизмом (Aristot. Ath. pol. 22. 7-8; Plut. Them. 11; Arist. 7).

Теперь, когда у Фемистокла не, осталось соперников, способных оказать се­рьезное сопротивление его программе, можно было переходить к строительству триер. Но нужно было решить еще одну проблему - найти деньги для пост­ройки флота. И вновь на помощь Фемистоклу приходит случай. Были открыты рудники, которые сразу дали доход в 100 талантов. В античной традиции говорится, что деньги на строительство кораблей доставили Лаврийские рудники (Herod. УП. 144; Plut. Them. 4; Liban. Declam. 9. 38), и только Аристотель сообща­ет, что средства пришли от открытых в 483 г. залежей в Маронее (Ath. pol. 22. 7).

Из всех наших источников рассказ Аристотеля о реализации морской програм­мы самый подробный, поэтому едва ли можно противопоставлять его традиции, скорее он ее дополняет. Аристотель, по всей видимости, указывает точное мес­течко в Лаврионе, где была обнаружена новая жила29. Итак, большая часть необходимых для постройки кораблей средств, которые поначалу, возможно, предполагалось собрать с граждан, пришла совершенно неожиданно. Финансовая сторона вопроса была решена без серьезной нагрузки на бюджет афинян, и это явилось последним аргументом, который убедил их начать наконец строительство триер30.

Решение о создании сильного флота было вызвано в первую очередь необхо­димостью добиться перевеса в войне с эгинцами, по крайней мере такова была официальная цель предприятия (Herod. VII. 144; Тhuc. 1. 14. 3; Plut. Тhem. 4; Роlуаеп. 1. 30. 6)31. Но Фемистокл смотрел гораздо дальше. По свидетельству Плутарха, он лишь использовал гнев граждан против Эгины для подготовки войны с Персией (Plut. Them. 4). Но и победа над персами не была пределом мечтаний Фемистокла. Когда корабли уже были построены, как передает тот же Плутарх, «понемногу он начал увлекать граждан к морю, указывая им, что на суше они не в состоянии померяться силами даже с соседями, а при помощи сильного флота могут не только отразить варваров, но и властвовать над Элла­дой» (Them. 4; пер. С.И. Соболевского). Вот к чему на самом деле стремился Фе­мистокл, и доказательством слов Плутарха служит вся последующая деятель­ность создателя афинского флота.

Рассказ о том, каким образом была организована техническая сторона пост­ройки кораблей, мы находим только у Аристотеля32, который сообщает, что в 483 г. афиняне получили прибыль в сто талантов от открытых рудников в Ма­ронее. Фемистокл предложил дать эти деньги в долг ста богатейшим гражда­нам, по одному таланту каждому, и затем, если их расходование будет одобрено, долг простить, в противном же случае взыскать его. «Получив деньги на таких условиях, он распорядился (κελευων) построить сто триер, причем каждый из этих ста человек строил одну. Это и были те триеры, на которых афиняне сра­жались при Саламине против варваров» (Ath. роl. 22. 7; пер. с.и. Радцига). Р. Пельман считает, что это изложение «содержит в себе нечто совсем неве­роятное и анекдотическое в стиле Эфора ... »33. С такой точкой зрения невозможно согласиться. Конечно, трудно представить, что афиняне могли доверить, пусть даже и самому влиятельному на тот момент из своих лидеров, такую ог­ромную сумму, совершенно не зная, на что она будет потрачена. С другой сто­роны, вряд ли можно ожидать, что богатые граждане, которых Фемистокл пред­полагал задействовать в данном деле, даже если он и посвятил их предваритель­но в свои планы, с легкостью согласились с такими условиями, которые не сулили им ничего, кроме беспокойства о том, как бы в итоге не лишиться весьма внушительной части своих средств. Разумеется, каждому было известно, на что пойдут эти 100 талантов, а что касается исполнителей решения народа, то здесь мы полностью согласны с мнением, высказанным еще В.П. Бузескулом: рассказ Аристотеля имеет под собой реальный факт, а именно, что постройка триер бы­ла возложена на наиболее состоятельных граждан в виде литургии, причем каж­дому было выделено на это по таланту, и в случае удовлетворительного исполне­ния корабль принимался, а в обратном случае требовалось вернуть деньги34. Таким образом, Фемистокл стал основателем института триерархии35. По на­шему мнению, это нововведение имело неоспоримые преимущества. Ведь существовавшая прежде система навкрарий (функции которой были в конце VI в. пе­реданы демам, но суть ее от этого не изменилась), при которой за морское дело отвечали территориальные подразделения, не могла быть надежной базой для быстрого строительства самых современных судов. Чтобы флот был построен в максимально сжатые сроки, проще всего было назначить конкретных лиц, каждое из которых несло бы ответственность за доверенное лично ему дело.

В этой связи возникает вопрос, какими полномочиями обладал Фемистокл во время реализации своей программы. Об этом нам ничего не известно. Как пола­гают некоторые ученые, он, предлагая ее народу, вполне мог быть частным ли­цом, но мог и занимать какую-либо должность, например, быть членом Совета. По крайней мере, как бывший архонт, он был ареопагитом36. Глагол κελευων, который употребляет Аристотель, говоря об отношении Фемистокла к бога­тым гражданам, которые строили триеры, заставляет думать, что он имел пра­во отдавать им подобные приказания. Может быть, он получил какие-то экс­траординарные полномочия для руководства таким важным делом? Но извест­но также, что в дальнейшей афинской практике триерархи подчинялись стратегам (Aristot. Ath. pol. 61. 1), так что не лишено некоторых оснований и мнение В.М. Строгецкого, утверждающего, что после победы над Аристидом Фемистокл стал стратегом-автократором37.

По поводу количества построенных Фемистоклом триер в традиции сущест­вуют расхождения. Мы имеем две версии - Геродота и Аристотеля. Первый сообщает, что Фемистокл убедил афинян построить двести кораблей (VII. 144). Говоря о флоте афинян, задействованном в сражении при Артемисии в 480 г., Геродот указывает, что 20 судов они предоставили халкидянам, сами же выста­вили 127 кораблей, а позже подошли еще 53 (VIII. 1; 14), т.е. в сумме получается вновь двести. Чуть позже, при Саламине, афинский флот насчитывал 180 триер, но там присутствовали халкидяне с теми 20 судами, которые они получили от Афин (Herod. VШ. 44; 46). Наконец, рассказывая о совещании греческих военачальников накануне Саламинского сражения, Геродот приводит слова Фемис­токла, который, между прочим, напоминает, что афиняне снарядили 200 кораб­лей (УIII. 61; ср. Plut. Them. 11). Мы должны исключить невнимательность Геро­дота к этому вопросу - несколько раз он на нем останавливается, и цифра 200 присутствует неизменно. Значит, он был твердо убежден в том, что итогом мор­ской программы Фемистокла стало строительство 200 триер. Именно о таком числе кораблей говорит также Корнелий Непот (Them. 3. 2).

Другая цифра присутствует в приведенном нами выше пассаже Аристотеля. Он определяет ее в 100 триер (Ath. pol. 22. 7). Его версию передают Плутарх (Тhem. 4)38 и Полиэн (I. 30. 6). Нам представляется, что рассказ Аристотеля о со­здании афинского флота отличается общим стремлением данного автора к кон­кретизации. Возможно, именно 100 кораблей и было решено построить в 483 г., когда была принята морская программа Фемистокла. Может быть, тогда счита­ли, что их будет достаточно для победы над эгинцами. Но в связи с поступлени­ем все новых и новых сведений о серьезнейшей подготовке пер сов к вторжению в Грецию, афиняне, руководимые Фемистоклом, сумели изыскать средства, ве­ роятно, из тех же рудников на строительство дополнительного количества ко­раблей39, уже имея в виду необходимость подготовки к новой войне. А посколь­ку это второе решение не было таким эпохальным, как первое, - оно скорее его дополняло, то Геродот не счел нужным о нем упомянуть, указав общее количе­ство построенных Фемистоклом кораблей. Аристотеля же это последнее не ин­тересовало - он больше занят проблемой организации процесса строительства.

Рассказав же о нем весьма подробно, он перешел к другим вопросам, не сказав о том, что чуть позже были еще построены корабли.

Как бы то ни было, Геродот здесь заслуживает, конечно, большего доверия, чем любой другой писатель, поскольку он наиболее близок к описываемым собы­тиям и поскольку он специально исследовал этот вопрос. Поэтому, на наш взгляд, следует принять цифру Геродота, отметив, что Аристотель, возможно, не проти­воречит ей, но, останавливаясь на интересующих его деталях, дает нам основание предполагать, что 200 триер было решено строить не сразу, на собрании во время обсуждения законопроекта Фемистокла, но такое количество боевых судов яви­лось общим итогом его деятельности в 483-480 гг. (ср. Herod. VIII. 144)40.

Дополнительным аргументом, подтверждающим верность свидетельства Ге­родота о числе построенных в Афинах к 480 г. триер, служит знаменитый дек­рет Фемистокла, обнаруженный в 1959 г. в Трезене и опубликованный в следу­ющем году М. Джеймсоном41. Ввиду особой важности затрагиваемых в этом до­кументе сюжетов и существенных корректив, которые, принимая его в расчет42, приходится вносить в традиционную трактовку событий 480 г., он сразу стал пред­метом пристального внимания ученых, породив обширную литературу.

Необходимо сразу оговориться, что мы имеем перед собой не подлинный текст постановления 480 г., но его копию. Нашедший и опубликовавший над­пись М. Джеймсон по ряду эпиграфических и иных признаков датировал ее вто­рой половиной IV в.43 Однако при более внимательном изучении надписи, стало очевидно, что она была изготовлена в III в. - такой датировки теперь придержи­ваются все ученые44. В этой связи закономерно возникает вопрос, аутентичен ли наш текст той псефисме, которая была принята афинянами в 480 г. Эта чрез­вычайно сложная проблема разделила историков античности на два приблизи­тельно равных лагеря. Одни убеждены в том, что Трезенский декрет в общем верно передает содержание подлинного декрета Фемистокла45; другие полага­ют, что мы имеем дело с подделкой, сфабрикованной в Афинах во второй поло­вине IV в., когда при подготовке войны с Филиппом Македонским некоторые политики пытались с помощью этой акции воскресить в памяти людей героиче­ские времена и придать им больше решимости в борьбе за свободу Эллады46. Декрет был известен в древности. Демосфен сообщает, что его читал в афин­ской эклессии Эсхин (XIX. 303; 311)47. Аллюзии на него часто встречаются в ан­тичной литературе (Herod. VII. 144; Тhuc. 1. 18. 2; 74; Isocr. ХV. 233; Demosth. ХVIII. 204; XIX. 303; Cic. De offic. III. 49; ad Att. VII. 11.3; Quint. Inst. IX. 2. 92; Nep. Them. 2, 7-8; Plut. Them. 10; Cim. 5; Ротр. 63; Ages. et Ротр. сотр. 4; Moral. 205 С; Liban. Declam. IX. 38), но только на первые 18 строк надписи. Так что некоторые из тех, кто отрицает аутентичность декрета в целом, полагают, что эти 18 строк могли быть подлинными, и на их основе была изготовлена подделка48. Мы не видим необходимости вдаваться в эпиграфические и филологические тонкости, с помощью которых пытаются доказать, что такой декрет не мог по­явиться в начале V столетия, так как эти вопросы неоднократно рассматрива­лись в исследовательской литературе. Достаточно сказать, что в работах защит­ников его подлинности (см. прим. 45), приведены вполне убедительные контр­аргументы на каждый из доводов негативно настроенных исследователей, учитывая это, примыкающий к последнему направлению М. Чамберс, хотя и останавливается практически на всех спорных моментах, признает все же, что действительная проверка аутентичности надписи не может быть проведена по­средством филологического и технического изучения декрета49. Самым главным аргументом противников его подлинности является расхож­дение текста надписи с рассказом Геродота об эвакуации афинян. Из нашей псефисмы ясно, что данное решение было принято до Артемисия и Фермопил (МL, № 23, сткк. 40-44); Геродот же рисует картину оставления Афин после ухода греческого ополчения, возглавляемого спартанцами, из Беотии (VIII. 40-41).

М. Джеймсон полагает, что предпочтение здесь следует отдать Трезенской над­писи, поскольку Геродот черпал информацию в Афинах в период напряженнос­ти афино-спартанских отношений, когда там выгодно было думать, что граждан заставили эвакуироваться лакедемоняне своим бездействием50. Это мнение пол­ностью разделяет Л.М. Глускина, которая прибавляет, что Геродот отрицатель­но относился также к Фемистоклу, усвоив враждебную ему традицию. Так, он лишает его инициативы в Саламинском сражении, приписывая ее Мнесифилу (VIII. 57-63), выставляет его плутом и обманщиком (VIII. 108-110), охотно по­вторяет рассказы о его корыстолюбии (VIII. 4-5; 111-112). Поэтому, вполне возможно, что, поскольку Фемистокл во время работы Геродота над своим про­изведением считался в Афинах государственным преступником, положитель­ной информации о нем истоgик попросту мог И не иметь, Т.е. Геродот вообще мог не видеть этого декрета51.

Однако существуют определенные доводы в пользу того, что Геродот все-та­ки был с ним знаком. М. Джеймсон вполне справедливо указал на то, что фраза Геродота в том пассаже, где он говорит о решении афинян сражаться сперсами на море (принятом, кстати, как сообщает греческий историк, по совету Фемис­токла и до Артемисия), предполагает использование им декрета в качестве ис­точника52. Геродот пишет: «И вот афиняне, обсудив ответ оракула, решили (Εδοξε τε σφι μετα το χρησηπιον) по совету бога встретить всей своей военной мощью на море нападение варваров на Элладу вместе с эллинскими городами, которые пожелали к ним присоединиться (αμα Ελλνηνων τοισι βουλομενοισι) (VII. 144; пер. Г.А. Стратановского). Приведенные нами в подлиннике фразы полностью соответствуют сткк. 2 и 17-18 декрета, принятом, судя по всему, как раз при описываемых Геродотом обстоятельствах.

В этой связи нам представляется весьма плодотворной попытка примирить между собой свидетельства Геродота и нашей надписи. Между возвращением греческого флота от Артемисия и прибытием персидской эскадры в Фалер про­шло не намного больше недели (Herod. VIII. 23-25; 66). Трудно предположить, что за столь краткий срок афиняне могли провести такую масштабную акцию, как эвакуация всех жителей, частного и государственного имущества и т.д., если они не были заранее к этому подготовлены. Разумеется, афиняне до самого кон­ца надеялись, что пойти на такую крайнюю меру им, может быть, и не придется; поэтому они оставались в городе до того момента, когда стало очевидно, что

спасти Аттику не удастся.

Итак, по всей видимости, еще до событий при Артемисии под воздействием дальновидного Фемистокла было принято принципиальное решение об эвакуа­ции. Вероятно, что в заключительной несохранившейся части постановления говорил ось о том, что о сроке вступления его в силу будет объявлено через гла­шатаев. О таком объявлении как раз и повествует Геродот, не выразившийся ясно о предварительном решении, желая, видимо, особо подчеркнуть то, что Спарта не оправдала надежд афинян53.

Высказанные нами предположения могли бы выглядеть чистой спекуляцией, если бы мы не имели подтверждения им в античной традиции. Корнелий Непот (возможно, используя Эфора), пишет, что афиняне оставили свой город до Ар­темисия (Тhеm. 2. 7-8). Это свидетельство уже прямо противоречит Геродоту, и принять его полностью нельзя, но возможно, что в его основе как раз и лежит информация, ставшая нам известной благодаря обнаруженному М. Джеймсоном документу, который мы, как уже, наверное, понятно, склонны считать аутентичной копией постановления 480 г.

Соответственно Трезенский декрет, как мы убеждены, является практически первоисточником по истории Греко-персидских войн, он дает нам ценные сведе­ния в том числе о морской программе Фемистокла. Прежде всего, надпись пол­ностью подтверждает данные Геродота о количестве афинских кораблей - не­задолго до Артемисия их было 200 (МL, № 23, сткк. 12-14; 18-19; 31-33; 41-43).

Невозможно дать удовлетворительного объяснения предписанию создать 200 отрядов для триер, записав по 100 человек в каждый (сткк. 31-33)54. Ведь из­вестно, что экипаж афинской триеры при Саламине, равно как и в дальнейшем, состоял из 200 человек (Herod. VIII. 17). Может быть, речь здесь идет о мини­мальном количестве команды, которая обеспечивала возможность выхода три­еры в море. Во всяком случае, такое явное противоречие всей имеющейся в на­личии информации вряд ли имело бы смысл в составленном постфактум доку­менте, что служит дополнительным аргументом в пользу подлинности декрета.

Надпись содержит очень ценные сведения о количестве афинской морской пехоты. Согласно постановлению, каждому кораблю придавалось по десять эпибатов и четыре лучника (сткк. 23-26). Именно такое число эпибатов было характерно для афинского флота и в позднейшие времена (Тhuс. III. 94-95). Не­которые ученые видят в этом доказательство подделки. По их мнению, ее изготовитель перенес на начало V в. обычную практику конца V-IV в., в то время как во времена персидской агрессии на кораблях находилось по меньшей мере по 40 пехотинцев (Herod. VI. 15)55. Данная точка зрения совершенно неубеди­тельна, поскольку отрицает возможность применения афинянами новой такти­ки морского боя уже в 480 г. Для обеспечения тактического превосходства в морском сражении необходимо было максимально облегчить триеру, чтобы до биться преимущества в быстроходности и маневренности. В конечном счете ус­пех греческого флота (в своей основе афинского) в сражениях с персами был вызван тем, что афиняне смогли достичь превосходства по этим показателям (Herod. VIII. 42; Plut. Cim. 12), может быть, не в последнюю очередь, благодаря радикальному сокращению обычного числа пехотинцев на каждом корабле56. В этом решении также, очевидно, сказался гений Фемистокла, и определенное им количество личного состава в отрядах морской пехоты стало традиционным благодаря максимальной эффективности боевого судна именно с такой числен­ностью экипажа. Это стало очевидным после того, как афинский флот блестя­ще себя проявил в сражении при Саламине, победив в котором, он сделал про­блему освобождения Греции вопросом времени. После же ухода персов из Эл­лады именно флот, созданный Фемистоклом, позволил Афинам стать во главе Деласской симмахии и со временем превратиться в морскую империю.

После победы над персами были сняты последние сомнения в необходимости для Афин обладания сильным флотом, но корабли сами по себе не являлись по­следней целью морской программы Фемистокла - она была очень хорошо про­думанным комплексом мероприятий. Постройка кораблей и строительство пор­та для них были, хотя и важнейшими этапами ее осуществления, но далеко не единственными. Необходимо было создать сложную инфраструктуру, админис­тративную организацию управления флотом, чтобы добиться максимального эффекта от обладания таким большим количеством кораблей. Мы не знаем, ка­кую роль во всем этом сыграл сам Фемистокл, но в высшей степени вероятно, что в годы борьбы за реализацию своих идей у него сложился стройный план организации морского дела в Афинах57. Поэтому, говоря об афинском военном флоте V - IV вв., всегда нужно помнить о том, что, скорее всего, он стал таким, каким он нам известен, благодаря претворению афинянами в жизнь идей Фемистокла.

В заключение хотелось бы отметить: хотя морская программа Фемистокла стала важнейшим этапом афинской морской политики, но нельзя забывать и того, что Афины начали свой путь к будущему морскому могуществу уже дав­но, по крайней мере со времен Солона. Поэтому Фемистокла невозможно счи­тать революционером-реформатором, направившим свое государство по како­му-то совершенно новому пути - Афины шли по нему очень давно. Другое дело, что путь этот был не слишком явным и мало для кого очевидным, поскольку находился в своей начальной стадии. Историческая заслуга Фемистокла в том, что он ясно осознал те блага, которые дает Афинам море, понял, что именно там заключено будущее государства и направил все силы своего таланта на то, чтобы Афины вошли в это будущее, имея самую лучшую базу для развития го­сударства и общества.

И хотя судьба Фемистокла сложил ась трагично (в 474 г. он был изгнан остра­кизмом), но впоследствии у себя на родине он получил должную оценку и заслу­жил славу человека, который «осыпал отечество счастьем» (Хеn. Memor. п. 6. 13). Фемистокла по праву можно назвать отцом 1 Афинского морского союза, по­скольку флот, им построенный, обеспечил как создание, так и само существова­ние этой организации.

Примечания

1. Интерес ученого сообщества к теме «греки И море» в последнее время продолжа­ет расти, см. Griechland und das Meer. Beitrage eines Symposions in Frankfurt im Dezember 1996/ Hrsg. von Е. Chrysos, D. Letsios, Н.А. Richter, R. Stupperich. Mohnesee, 1999.

2. См., например: Лурье С. Я. История Греции / Сост., автор. вступит. статьи Э. Д. Фролов. СПб., 1993. С. 249; Lenardon R. J. The Saga of Thernistocles. L., 1978. Р. 56-57.

3. Frost F.J. Themistacles' Place in Athenian Palitics // CSCA. 1968. Val. 1. Р. 105-124.

4. Суриков И. Е. Политическая борьба в Афинах в начале V в. до н.э. И первые ост­ракофории // БДИ. 2001. ,N'Q 2. С. 123-124.

5. 3ельин К. К. Борьба политических группировок в Аттике в VI в. до н.э. М., 1964. С. 250.

6. Суриков И. Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и ранне­ классической эпох: Род Алкмеонидов в политической жизни Афин VII-V вв. до н.э. М., 2000. С. 178; он же. Политическая борьба ... С. 123-126.

7. И для этого в понимании Фемистокла хороши были любые средства. Согласно ан­тичной традиции, после победы в Саламинском сражении он задумал поджечь эллин­ский флот, чтобы Афины остались единственной морской державой Греции (Cic. Deoffic. 3. 49; Plut. Them. 20). Этот эпизод ярко свидетельствует о том, насколько Фемис­токл был поглощен своей идеей - он был готов буквально на все ради ее воплощения; именно она была целью его жизни, а не собственно утверждение демократических принципов в Афинах.

8. В датировке событий, связанных с биографией Фемистокла, мы придерживаемся устоявшейся в науке хронологии Р. Ленардона (Lеnагdоn RJ. Тhе Chronology of Themistokles Ostracism and Exile // Historia. 1959. Bd 98. нf 1. S. 23-48).

9. Davies J.K. Athenian Propertied Families 600-300 В.С. Oxf., 1971. Р. 212.

10. Ibid. Р. 213. Not. 1. Ср. Суриков. Из истории ... С. 178-179; он же. Политическая борьба ... С. 126.

11. О жизни Фемистокла после изгнания из Афин из новейших исследований см. Keaveney А. The Life and Joumey of Athenian Statesman Themistocles (524-460 В.C.?) as а Refugee in Persia. Levinston-Queenston-Lampeter, 2003.

12. Еще М.с. Куторга убедительно доказал, что архонт 493 г. и есть наш Фемистокл (Персидские войны. СПб., 1858. С. 66-74), впрочем, время от времени эта ставшая традиционной датировка подвергается сомнению (Пельман Р. Очерк греческой исто­рии и источниковедения / Пер. С.А. Князькова. СПб., 1910. С. 126; ср. Lenardon R.J. The Archonship of Themistokles // Historia. 1956. Bd 5. Hf 4. S. 401 ff.; idem. The Saga of

Themistocles. Р. 46.

1З. Суриков И. Е. Из истории ... С. 179; он же. Политическая борьба ... С. 126.

14. Ф. Фрост считает, что укрепление Пирея в 493 г. вовсе не обязательно связывать с деятельностью самого Фемистокла, но это мероприятие могло быть инициировано лидерами Совета после подавления Ионийского восстания (Fгost F.J. Themistocles' Place in Athenian Politics. Р. 115). Однако источники говорят о непосредственном отно­шении Фемистокла к строительству нового порта, относя его начало к 493 г. Вообще участие Фемистокла в данном предприятии кажется настолько органичным, что его можно было бы предположить даже при отсутствии прямых указаний об этом в ис­точниках, учитывая последующий ход событий.

15. Еще в 480 г. главным афинским портом оставался Фалер (Heгod.V. 85; VI. 116; Diod. Xr. 41. 2). .

16. Куторга. Персидские войны. С. 209; Лурье. История Греции. С. 253.

17. Суриков. Из истории ... С. 179; он же. Политическая борьба ... С. 126; Thomsen R. The Origin of Ostracism. Copenhagen, 1972. Р. 129.

18. Суриков. Из истории ... С. 180; он же. Политическая борьба ... С. 127; Robinson С.А. The Struggle for Power at Athens in the Early Fifth Century // AJPh. 1939. Yol. 60. N2 2. Р. 234--235; Lenardon. The Archonship of Themistokles. S. 411, 418. Ср. Labarbe J. La loi паvale de Themistocle. Р., 1957. Р. 86. Not. 2.

19. Geuеn E. S. Stesimbrotus оп Miltiades and Тhemistocles // CSCA. 1970. Yol. 3. Р. 91-98.

20. Ср. Холмогоров В. И. Греко-персидские войны // Древняя Греция. М., 1956. С. 177; Gruеn. Stesimbrotus ... Р. 97; Williams G. M. Е. Athenian Politics 508/7-480 В.С.: А Reappraisal // Athenaeum. Yol. 60. Fasc. 3-4.1982. Р. 532.

21. Лурье. История Греции. С. 249; Суриков. Из истории ... С. 180; он же. Политичес­кая борьба ... С. 126-127; Forrest W. G. Themistokles and Argos // CIQ. 1960. Vol. 10. NQ 2. Р. 235; Gruen. Stesimbrotus ... Р. 97. Противоположная точка зрения представлена в ра­ботах: Frost. Тhemistocles' Place in Athenian Politics. Р. 116; Williams. Athenian Politics... Р. 530. Not. 440; Labarbe J. La loi navale de Тhemistocle. Р. 86. Not. 1.

22. О стремлении к независимости в снабжении города зерном как об одном из фак­торов, повлиявших на принятие афинянами морской программы Фемистокла, см. Quеуrеl А. Athenes. La cite archaique et classique du VIII-е siecle а lа fin du V-е siecle. Р. 2003. Р.86.

23. Пельман. Очерк греческой истории ... С. 126; Колобова К.М. Древний город Афи­ны и его памятники. П., 1961. С. 81-82; Строгецкий В.М. Внутриполитическая борьба в Афинах в период Греко-персидских войн (Фемистокл и Аристид) // Социальная борьба и политическая идеология в античном мире. П., 1989. С. 45; Robinson. Тhе Struggle for Power ... Р. 237; Вurn A.R. Persia and the Greeks. L., 1962. Р. 284-285. Некоторые исследователи более осторожны: они думают, что здесь рискованны любые предполо­жения, поскольку состояние наших источников не дает возможности утверждать что­-либо об этом с полной уверенностью (Бузескул В.П. История афинской демократии. СПб., 1909. С. 104; Williams. Athenian Politics ... Р. 538-539. Последний, правда, замеча­ет, что в принципе, подобного рода реформу вполне мог бы провести Фемистокл). Ю. Белох приписывает данное нововведение Аристиду (История Греции / Пер. М. Гершензона. Т. 1. М., 1905. С. 220).

24. Суриков. Политическая борьба ... С. 127-128.

25. Пельман. Очерк греческой истории ... С. 126; Лурье. История Греции. С. 258; Су­риков. Из истории ... С. 180-181; он же. Политическая борьба... С. 127-128; Robinson. Тhе Struggle for Power ... Р. 236; Lenardon. Тhе Archonship of Тhеmistоklеs. S. 419; idem. Тhе Saga of Themistocles. Р. 47; Williams. Athenian Politics ... Р. 539.

26. Frost. Themistocles' Place in Athenian Politics. Р. 124; Lenardon. Тhe Saga of Themistocles. Р. 48-49.

27. Белох. История Греции. С 221; Пельман. Очерк греческой истории ... С 126; Хол­могоров. Греко-персидские войны. С. 186.

28. Broneer О. Excavation оп the North Slope ofthe Akropolis, 1937// Hesperia. 1938. Уоl. 7 ..№ 2. Р. 228 ff.; Meiggs R., Lewis D.A. Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century В.С Oxf., 1969. Р. 40-47; Camp J. Mck. П, Buitron-Oliver D. Η ΓΣΝΝΗΣΝ ΤΗΣ ΔΣΜΟΚΡΑΤΙΑΣ. Καταλογος εκθεσης 9.03-9.05. 1993. Αθνηα 1993. Σ. 56-58.

29. Сmрогецкий В .М. Морская программа Фемистокла и возникновение триерархии // Античный мир. Проблемы истории и культуры. СПб., 1998. С. 72; Lenardol1. The Saga of Themistocles. Р. 53-54. Ср. Labarbe. La loi navale de Themistocle. Р. 42.

30. Трудно точно сказать, какое из событий - открытие новых рудников или остракизм Аристида - произошло раньше. Аристотель датирует их одним годом. Если пер­вое предшествовало второму, то следует констатировать, что одолеть своего самого опасного противника Фемистоклу также помог случай.

31. Интересно, что против Эгины триеры Фемистокла так и не нашли применения (Herod. VII. 144).

32. Его почти дословно цитирует Полиэн (1. 30. 6).

33. Пельман. Очерк греческой истории ... С. 127.

34. Бузескул. История ... С. 104.

35. Строгецкий. Морская программа ... С. 80.

36. Lenardon. The Archonship of Themistokles. S. 408; Jordan В. The Athenian Navy in the Classical Period. Berkeley, 1975. Р. 18.

37. Строгецкий. Внутриполитическая борьба ... С. 49. Ср. Lenardon. The Saga of Themistocles. Р. 55.

38. Впрочем, называя число аттических кораблей, находившихся у Саламина, он повторяет цифру Геродота - 180 (Plut. Тhеm. 14). Особняком стоят свидетельства Исократа (IV. 90) и Диодора (IX. 12. 4). Первый говорит о 60, а второй - о 140 афин­ских кораблях.

39. Нужно иметь в виду, что какое-то число триер Афины имели еще до 483 г.

40. Эта цифра кажется убедительной Э. Подлецки и Р. Ленардону (Podlecki A.J. The Life of Themistoc1es. А Critical Survey of the Literary and Archaeological Evidence. Montre-al-London, 1975. Р. 201-202; Lenardon. Тhе Saga of Themistocles. Р. 54). Напротив, М. Эмит говорит о ста судах (Amit M. Athens and the Sea. А Study in Athenian Sea-Power. Bruxelles, 1965. Р. 20-21).

41. Jameson M. H. А Decree of Themistokles from Troizen // Hesperia. 1960. VoI. 29.;№ 2. Р.198-223.

42. Что, надо сказать, делают далеко не все, но об этом речь впереди.

43 Jameson. А Decree ofThemistokles ... Р. 206; idem. How Themistocles Planned the Battle

of Salamis // Scientific American. 1961. Vol. 204 . .м 3. Р. 113; idem. Waiting for the Barbarian //

Greece and Rome. 1961. Vol. 8. NQ 1. Р. 17.

44 Глускuна Л. М. Трезенская надпись с декретом Фемистокла // ВДИ. 1963. NQ 4.

С. 37; Daux С. Chronique des fouilles 1959// ВСН. 1960. Т. 84. NQ 2. Р. 685-688; Berve Н. Zur Themistokles-Inschrift vоn Troizen // Sitzungsberichte der Bayerischen Akademie der Wis-senschaften. Philosophisch-historische Кlasse. Мunсhеn, 1961. NQ 3. S. 3; Habicht С. Falsche Urkunden zur Geschichte Athens im Zeitalter der Perserkriege // Hermes. 1961. Bd 89. NQ 1. S. 1-3; Lewis D. W. Notes оп the Decree of Themistocles // CIQ. 1961. Vol. 11. NQ 1. Р. 61; Dow S. Тhе Purported Decree of Themistokles: Stele and Inscription // AJA. 1962. Vol. 66 . .м 4. Р. 355,367-368; Meritt B. D. Greek Inscriptions // Hesperia. 1964. Vol 33. NQ 2. Р. 176-177; idem. Greek Нistorical Studies / / Lectures in Memory of Louise Taft Semple. Princeton, 1967. Р. 121; Chambers М. ТЬе Significance of the Themistocles Decree // Philologus. Bd 111. Hf 3-4. 1967. S. 166 и др.

45. Глускuна. Трезенская надпись ... С. 45-51; Тревес П. Проблема политического равновесия в классической античности. М., 1970. С. 6; Jameson. А Decree of Themistokles ... Р. 204-205, 222-223; idem. Waiting for the Barbarian. Р. 16-17; Berve. Zur Themistokles-Inschrift ... S. 1-50; Lewis. Notes оn the Decree of Themistocles. Р. 61-66; Conomis. А Decree of Themistocles from Troezen (а Note) // Кlio. 1962. Bd 40. S. 49-50; Treu м. Zur nеuеn Themistokles-Inschrift // Historia. 1963. Bd 12. Hf 1. S. 47-69; Meritt. Greek Historical Studies. Р. 121; Morrison J.S., Williams R.T. Greek Oared Ships. Cambr., 1968. Р. 122-123.

46. Daux. Chronique des fouilles ... 1959. Р. 685-688; Moretti L. Nota al decreto di Temistocle trovato а Trezene // Rivista di Filologia е di Istruzione Classica. 1960. Vol. 38. NQ 4. Р. 390-402; Amandry Р. Themistocle: un Decret et un Portrait // Bulletin de la Faculte des Lettres de Strasbourg. 1961. Т. 38. NQ 8. Р. 413-435; Guarducci м. Nuove Osservazioni sul «Decreto di Temistocle» // Rivista di Filologia е di Istruzione Classica. 1961. Vol. 39. № 1. Р. 48-78; Наbicht. Falsche Urkunden ... S. 1-35; Wust F.R. А Decree of Themistokles from Troizen // Gymnasium. 1961. Bd 68. Hf3-4. S. 233-239; Chambeгs М. Тhе Authenticity ofthe ThemistocIes De-cree // AНR. 1962. Vol. 67. № 2. Р. 306-316; idem. Тhе Significance of the Themistocles Decree. S. 157-169; Pritchett W.K. Herodotos and the Themistokles Decree // AJA. 1962. Vol. 66. № 1. Р. 43-47; Нignett. С. Xerxes' invasion of Greece. Oxf., 1963. Р. 459-462; Amit. Athens and the Sea ... Р. 21; Podlecki. Тhе Life of Themistocles ... Р. 148-167; Lenardon. Тhе Saga of Themistocles. Р. 70-72.

47. Именно Эсхина некоторые из скептиков считают автором фальшивки (Moretti. Nota аl decreto di Temistocle ... Р. 402; Habicht. Falsche Urkunden... S. 14,26,29-31).

48. Chambeгs. Тhе Authenticity of the Themistocles Decree. Р. 316; Hignett. Xerxes' invasion ... Р. 467.

49. Chambers. The Significance of the Themistocles Decree. S. 160.

50. Jameson. А Decree of Themistokles ... Р. 204-205; idem. How Themistocles Planned the Battle of Salamis. Р. 120; ideт. Waiting for the Barbarian. Р. 15-16.

51. Глускина. Трезенская надпись ... С. 46-47.

52. Jameson. Waiting for the Barbarian. Р. 15.

53. Ср. Lazenby J. F. Тhе Strategy of the Greeks in the Opening Campaign of the Persian War // Hermes. 1964. Bd 92. нf 3. S. 264-284.

54. Jameson M. B. А Revised Text of the Decree of Themistokles from Troizen // Hesperia. 1962. Vol. 31, № 3. Р. 310-315; Meiggs, Lewis. Selection of Greek Historical Inscriptions ... Р. 51.

55. Аmаndrу. Themistocle ... Р. 421; Habicht. Falsche Urkunden ... S. 5; Ргitсhеtt. Herodotos ... Р.46.

56. Плутарх передает, что при Саламине на корабле было по восемнадцати палуб­ных воинов; из них четверо были стрелками (Тhеm. 14). Это небольшое расхождение с текстом декрета не должно нас смущать. С одной стороны, Плутарх мог и ошибиться. С другой стороны, не исключено, что, учитывая опыт сражения при Артемисии, афи­няне решили несколько увеличить количество эпибатов на своих судах.

57. Ср. Jоrdаn. Тhе Athenian Navy ... Р. 20.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East
      By foliant25
      Просмотреть файл Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East
      1 PDF -- Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East (1) China and Southeast Asia 202 BC–AD 1419
      2 PDF -- Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East (2) Japan and Korea AD 612–1639
      3 PDF русский перевод 1 книги -- Боевые корабли древнего Китая 202 до н. э.-1419
      4 PDF русский перевод 2 книги -- Боевые корабли Японии и Кореи 612-1639
      Год издания: 2002
      Серия: New Vanguard - 61, 63
      Жанр или тематика: Военная история Китая, Кореи, Японии 
      Издательство: Osprey Publishing Ltd 
      Язык: Английский 
      Формат: PDF, отсканированные страницы, слой распознанного текста + интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 51 + 51
      Автор foliant25 Добавлен 10.10.2019 Категория Военное дело
    • Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East
      By foliant25
      1 PDF -- Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East (1) China and Southeast Asia 202 BC–AD 1419
      2 PDF -- Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East (2) Japan and Korea AD 612–1639
      3 PDF русский перевод 1 книги -- Боевые корабли древнего Китая 202 до н. э.-1419
      4 PDF русский перевод 2 книги -- Боевые корабли Японии и Кореи 612-1639
      Год издания: 2002
      Серия: New Vanguard - 61, 63
      Жанр или тематика: Военная история Китая, Кореи, Японии 
      Издательство: Osprey Publishing Ltd 
      Язык: Английский 
      Формат: PDF, отсканированные страницы, слой распознанного текста + интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 51 + 51
    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд
      By Saygo
      Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд // Вопросы истории. - 2018. - № 2. С. 14-33.
      Публикация посвящена первой женщине — члену британского кабинета министров — Маргарет Бондфилд (1873—1953). Автор прослеживает основные этапы биографии М. Бондфилд, формирование ее личности, политическую карьеру, взгляды, рассматривает, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых была.
      На протяжении десятилетий научная литература пестрит работами, посвященными первой британской женщине премьер-министру М. Тэтчер. Авторы изучают ее характер, привычки, стиль руководства и многое другое. Однако на сегодняшний день мало кто помнит имя женщины, во многом открывшей двери в британскую большую политику для представительниц слабого пола. Лейбориста Маргарет Бондфилд стала первой в истории Великобритании женщиной — членом кабинета министров, а также Тайного Совета еще в 1929 году.
      Сама Бондфилд всегда считала себя командным игроком. Взлет ее карьеры неотделим от истории развития и усиления лейбористской партии в послевоенные 1920-е годы. Лейбористы впервые пришли к власти в 1924 г. и традиционно поощряли участие женщин в политической жизни в большей степени, нежели консерваторы и либералы. Несмотря на статус первой женщины-министра Бондфилд не была обласкана вниманием историков даже у себя на Родине. Практически единственной на сегодняшний день специально посвященной ей книгой остается работа современницы М. Гамильтон, изданная еще в 1924 году1.
      Тем не менее, Маргарет прожила довольно яркую и насыщенную событиями жизнь. Неоценимым источником для историка являются ее воспоминания, опубликованные в 1948 г., где Бондфилд подробно описывает важнейшие события своей жизни и карьеры. Книга не оставляет у читателя сомнений в том, что автор знала себе цену, была достаточно умна, наблюдательная, обладала сильным характером и умела противостоять обстоятельствам. В отечественной историографии личность Бондфилд пока не удостаивалась пристального изучения. В этой связи в данной работе предполагается проследить основные вехи биографии Маргарет Бондфилд, разобраться, кем же была первая британская женщина-министр, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых являлась, стало ли ее политическое восхождение случайным стечением обстоятельств или закономерным результатом успешной послевоенной карьеры лейбористской активистки.
      Маргарет Бондфилд родилась 17 марта 1873 г. в небогатой многодетной семье недалеко от небольшого городка Чард в графстве Сомерсет. Ее отец, Уильям Бондфилд, работал в текстильной промышленности и со временем дослужился до начальника цеха. К моменту рождения дочери ему было далеко за шестьдесят. Уильям Бондфилд был нонконформистом, радикалом, членом Лиги за отмену Хлебных законов. Он смолоду много читал, увлекался геологией, астрономией, ботаникой, а также одно время преподавал в воскресной церковной школе. Мать, Энн Тейлор, была дочерью священника-конгрегационалиста. До 13 лет Маргарет училась в местной школе, а затем недолгое время, в 1886—1887 гг., работала помощницей учителя в классе ддя мальчиков. Всего в семье было 11 детей, из которых Маргарет по старшинству была десятой. По ее собственным воспоминаниям, по-настоящему близка она была лишь с тремя из детей2.
      В 1887 г. Маргарет Бондфилд начала полностью самостоятельную жизнь. Она переехала в Брайтон и стала работать помощницей продавца. Жизнь в городе была нелегкой. Маргарет регулярно посещала конгрегационалистскую церковь, а также познакомилась с одной из создательниц Женской Либеральной ассоциации — активной сторонницей борьбы за женские права Луизой Мартиндейл, которая, по воспоминаниям Бондфилд, а также по свидетельству М. Гамильтон, оказала на нее огромное влияние. По словам Маргарет, у нее был дар «вытягивать» из человека самое лучшее. Мартиндейл помогла ей «узнать себя», почувствовать себя человеком, способным на независимые суждения и поступки3. Луиза Мартиндейл приучила Бондфилд к чтению литературы по социальным проблематике и привила ей вкус к политике.
      В 1894 г., накопив, как ей казалось, достаточно денег, Маргарет решила перебраться в Лондон, где к тому времени обосновался ее старший брат Фрэнк. После долгих поисков ей с трудом удалось найти уже привычную работу продавца. Первые несколько месяцев в огромном городе в поисках работы она вспоминала как кошмар4. В Лондоне Бондфилд вступила в так называемый Идеальный клуб, расположенный на Тоттенхэм Корт Роуд, неподалеку от ее магазина. Членами клуба в ту пору были драматург Б. Шоу, супруги фабианцы Сидней и Беатриса Вебб и ряд других интересных личностей. Как вспоминала сама Маргарет, целью клуба было «сломать классовые преграды». Его члены дискутировали, развлекались, танцевали.
      В Лондоне Маргарет также вступила в профсоюз продавцов и вскоре была избрана в его районный совет. «Я работала примерно по 65 часов в неделю за 15—25 фунтов в год... я чувствовала, что это правильный поступок», — отмечала она впоследствии5. В результате в 1890-х гг. Бондфилд пришлось сделать своеобразный выбор между церковью и тред-юнионом, поскольку мероприятия для прихожан и профсоюзные собрания проводились в одно и то же время по воскресеньям. Маргарет предпочла посещать последние, однако до конца жизни оставалась человеком верующим.
      Впоследствии она подчеркивала, что величайшая разница между английским рабочим движением и аналогичным на континенте состояла в том, что его «островные» основоположники имели глубокие религиозные убеждения. Карл Маркс обладал лишь доктриной, разработанной в Британском музее, отмечала Бондфилд. Британские же социалисты имели за своей спиной вековые традиции. Сложно определить, что ими движет — интересы рабочего движения или религия, писала она о социалистических и профсоюзных функционерах, подобных себе. Ее интересовало, что заставляет таких людей после тяжелой работы, оставаясь без выходных, ехать в Лондон или из Лондона, возвращаться домой лишь в воскресенье вечером, чтобы с утра в понедельник вновь выйти на работу. Неужели просто «желание добиться более короткой продолжительности рабочего дня и увеличения зарплаты для кого-то другого?» На взгляд Бондфилд, именно религиозность лежала в основе подобного самопожертвования6.
      Маргарет также вступила в Женский промышленный совет, членами которого были жена будущего первого лейбористского премьер-министра Р. Макдональда Маргарет и ряд других примечательных личностей. Наиболее близка Бондфилд была с активистской Лилиан Гилкрайст Томпсон. В Женском промышленном совете Маргарет занималась исследовательской рабой, в частности, проблемой детского труда7.
      В 1901 г. умер отец Бондфилд, и проживавший в Лондоне ее брат Фрэнк был вынужден вернуться в Чард, чтобы поддержать мать. В августе того же года в возрасте 24 лет скончалась самая близкая из сестер — Кэти. Еще один брат, Эрнст, с которым Маргарет дружила в детстве, умер в 1902 г. от пневмонии. После потери близких делом жизни Маргарет стало профсоюзное движение. Никакие любовные истории не нарушали ее спокойствие. «У меня не было времени ни на замужество, ни на материнство, лишь настойчивое желание служить моему профсоюзу», — писала она8. В 1898 г. Бондфилд стала помощником секретаря профсоюза продавцов, а в дальнейшем, до 1908 г., занимала должность секретаря.
      В этот период Маргарет познакомилась с активистами образованной еще в 1884 г. Социал-демократической федерации (СДФ), возглавляемой Г. Гайндманом. Она вспоминала, что в первые годы профсоюзной деятельности ей приходилось выступать на митингах со многими членами СДФ, но ей не нравился тот акцент, который ее представители ставили на необходимости «кровавой классовой войны»9. Гораздо ближе Бондфилд были взгляды другой известной социалистической организации тех лет — Фабианского общества, пропагандировавшего необходимость мирного и медленного перехода к социализму.
      Маргарет с интересом читала фабианские трактаты, а также вступила в «предвестницу» лейбористской партии — Независимую рабочую партию (НРП), созданную в Брэдфорде в 1893 году.
      На рубеже XIX—XX вв. Бондфилд приняла участие в организованной НРП кампании «Война против бедности» и познакомилась со многими ее известными активистами и руководителями — К. Гради, Б. Глазье, Дж. Лэнсбери, Р. Макдональдом. Впоследствии Маргарет подчеркивала, что членство в НРП очень существенно расширило ее кругозор. Она также была представлена известному английскому писателю У. Моррису. По свидетельству современницы и биографа Бондфилд М. Гамильтон, в эти годы ее героиня также довольно много писала под псевдонимом Грейс Дэе для издания «Продавец».
      В своей работе Гамильтон обращала внимание на исключительные ораторские способности, присущие Маргарет смолоду. На взгляд Гамильтон, Бондфилд обладала актерским магнетизмом и невероятным умением устанавливать контакт с аудиторией. «Горящая душа, сокрытая в этой женщине с блестящими глазами, — отмечала Гамильтон, — вызывает ответный отклик у всех людей, с кем ей приходится общаться»10. Сама Бондфильд в этой связи писала: «Меня часто спрашивают, как я овладела искусством публичного выступления. Я им не овладевала». Маргарет признавалась, что после своей первой публичной речи толком не помнила, что сказала11. Однако с началом профсоюзной карьеры ей приходилось выступать довольно много. Страх перед трибуной прошел. Бондфилд обладала хорошим зычным голосом, смолоду была уверена в себе. По всей вероятности, эти качества и сделали ее одной из лучших женщин-ораторов своего поколения. Впрочем, современники признавали, что ей больше удавались воодушевляющие короткие речи, нежели длинные.
      В 1899 г. Маргарет впервые оказалась делегатом ежегодного съезда Британского конгресса тред-юнионов (БКТ). Она была единственной женщиной, присутствовавшей на профсоюзном собрании, принявшим судьбоносную для британской политической истории резолюцию, приведшую вскоре к созданию Комитета рабочего представительства для защиты интересов рабочих в парламенте. В 1906 г. он был переименован в лейбористскую партию. На съезде БКТ 1899 г. Бондфилд впервые довелось выступить перед столь представительной аудиторией. Издание «Морнинг Лидер» писало по этому поводу: «Это была поразительная картина, юная девушка, стоящая и читающая лекцию 300 или более мужчинам... вначале конгресс слушал равнодушно, но вскоре осознал, что единственная леди делегат является оратором неожиданной силы и смелости»12.
      С 1902 г. на два последующих десятилетия ближайшей подругой Бондфилд стала профсоюзная активистка Мэри Макартур. По словам биографа Гамильтон, это был «роман ее жизни». С 1903 г. Мэри перебралась в Лондон и стала секретарем Женской профсоюзной лиги, основанной еще в 1874 г. с целью популяризации профсоюзного движения среди представительниц слабого пола. Впоследствии, в 1920 г., лига была превращена в женское отделение БКТ. Бондфилд долгие годы представляла в этой Лиге свой профсоюз продавцов. В 1906 г. Мэри Макартур также основала Национальную федерацию женщин-работниц. Последняя в дальнейшем эволюционировала в женскую секцию крупнейшего в Великобритании профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих, с которым будет связана и судьба Маргарет.
      В своих мемуарах Бондфилд писала, что впервые оказалась на континенте в 1904 году. Наряду с Макартур и женой Рамсея Макдональда она была приглашена на международный женский конгресс в Берлине. Маргарет не осталась безучастна к важнейшим событиям, будоражившим ее страну в конце XIX — начале XX века. Она занимала пробурскую сторону в годы англо-бурской войны. Бондфилд приветствовала известный «Доклад меньшинства», подготовленный, главным образом, Беатрисой Вебб по итогам работы королевской комиссии, целью которой было усовершенствование законодательства о бедных13. «Доклад» предлагал полную отмену Работных домов, учреждение вместо этого специального государственного департамента с целью защиты интересов безработных и ряд других мер.
      Маргарет была вовлечена в суфражистское движение, являясь членом, а затем и председателем одного из суфражистских обществ. С точки зрения Гамильтон, убеждение в полном равенстве мужчин и женщин шло у Бондфилд из детства, поскольку ее мать подчеркнуто одинаково относилась как к дочерям, так и к сыновьям14. Позиция Маргарет была специфической. Сама она писала, что выступала, в отличие от некоторых современников, против ограниченного распространения избирательного права на женщин на основе имущественного ценза. На ее взгляд, это лишь усиливало политическую власть имущих слоев населения. Маргарет же требовала всеобщего избирательного права для мужчин и женщин, а также призывала к борьбе с коррупцией на выборах. Вспоминая тщетные предвоенные попытки добиться расширения избирательного права, Бондфилд справедливо писала о том, что только вклад женщин в победу в первой мировой войне наконец свел на нет аргументы противников реформы15.
      В 1908 г. Маргарет оставила пост секретаря профсоюза продавцов. Ее биограф Гамильтон объясняет этот поступок желанием своей героини найти себе более широкое применение16. В 1910 г. Маргарет впервые посетила США по приглашению знакомой. В ходе поездки ей довелось присутствовать на выступлении Теодора Рузвельта, который, по ее мнению, эффективно сочетал в себе таланты государственного деятеля и способного пропагандиста17.
      Маргарет много ездила по стране и выступала в качестве оратора-пропагандиста от НРП. Как писала Гамильтон, в эти годы она была среди тех, кто «создавал общественное мнение»18. В 1913 г. Маргарет стала членом Национального административного совета этой партии. Она также участвовала в работе Женской профсоюзной лиги и Женской лейбористской лиги, основанной в 1906 г. при участии жены Макдональда. Лига работала в связке с лейбористской партией с целью популяризации ее среди женского электората. В 1910 г. Бондфилд приняла участие в выборах в Совет лондонского графства от Вулвича, но заняла лишь третье место. Она начала активно работать в Женской кооперативной гильдии, созданной еще в 1883 г. и насчитывавшей примерно 32 тыс. человек19.
      Очень многие представители НРП были убежденными пацифистами. Бондфилд была с ними солидарна. Она отмечала, что разделяла взгляды тех, кто осуждал тайную предвоенную дипломатию министра иностранных дел Э. Грея. Маргарет вспоминала, как восхищалась лидером лейбористской партии Макдональдом, когда он осмелился в ходе известных парламентских дебатов 3 августа 1914 г. выступить в палате общин против Грея20. Тем не менее, большинство членов лейбористской партии, в отличие от НРП, с началом войны поддержало политику правительства. Это вынудило Макдональда подать в отставку со своего поста.
      Вскоре после начала войны Бондфилд согласилась, по просьбе подруги Мэри Макартур, занять пост помощника секретаря Национальной федерации женщин-работниц. В 1916 г. Маргарет, как и большинство представителей НРП, резко протестовала против перехода к всеобщей воинской повинности. В своих мемуарах она отмечала, что отношение к человеческой жизни как к самому дешевому средству решения проблемы стало «величайшим позором» первой мировой войны21.
      В 1918 г. в лейбористской партии произошли серьезные перемены, инициированные ее секретарем А. Гендерсоном, к которому Бондфилд всегда испытывала симпатию и уважение. Был принят новый Устав, вводивший индивидуальное членство, позволившее в дальнейшем расширить электорат партии за счет населения за рамками тред-юнионов. Наряду с этим была принята первая в истории программа, включавшая в себя важнейшие социал-демократические принципы. Все это существенно укрепило позицию лейбористской партии и способствовало ее заметному усилению в послевоенное десятилетие. Как вспоминала Маргарет, «мы вступили в военный период сравнительно скромной и небольшой партией идеалистов... Мы вышли из него с организацией, политикой и принципами великой национальной партии»22. Несмотря на то, что лейбористы проиграли выборы 1918 г., новая партийная машина, запущенная в 1918 г., позволила им добиться заметного успеха в ближайшее десятилетие, а Бондфилд со временем занять кресло министра.
      В начале 1919 г. Бондфилд приняла участие в международной конференции в Берне, явившей собой неудавшуюся в конечном счете попытку возродить фактически распавшийся с началом первой мировой войны Второй интернационал. Наряду с Маргарет, со стороны Великобритании в ней участвовали Р. Макдональд, Г. Трейси, Р. Бакстон, Э. Сноуден и ряд других фигур. В том же году Бондфилд была отправлена в качестве делегата БКТ на конференцию Американской федерации труда. Это был ее второй визит в США. В ходе поездки она познакомилась с президентом Американской федерации труда С. Гомперсом.
      В первые послевоенные годы одним из острейших в британской политической жизни стал ирландский вопрос. «Пасхальное воскресенье» 1916 г., вооруженное восстание ирландских националистов, подавленное британскими властями, практически перечеркнуло все довоенные попытки премьер-министра Г. Асквита умиротворить Ирландию обещанием предоставить ей самоуправление. «Если мы не откажемся от военного господства в Ирландии, то это чревато катастрофой, — заявила Бондфилд в 1920 г. в одном из публичных выступлений. — Я твердо стою на том, чтобы предоставить большинству ирландского населения возможность иметь то правительство, которое они хотят, в надежде, что они, возможно, пожелают войти в наше союзное государство. Это единственный шанс достичь мира с Ирландией»23.
      Маргарет приветствовала англо-ирландский договор 1921 г., который было вынуждено заключить послевоенное консервативно-либеральное правительство Д. Ллойд Джорджа после провала насильственных попыток подавить национально-освободительное движение. Согласно договору, большая часть Ирландии провозглашалась «Ирландским свободным государством», однако Северная Ирландия (Ольстер) оставалась в составе Соединенного королевства. Бондфилд с печалью отмечала, что политики «опоздали на десять лет» в решении ирландского вопроса24.
      В 1920 г. Маргарет стала одной из первых англичанок, посетивших большевистскую Россию в рамках лейбористско-профсоюзной делегации. Членами делегации были также Б. Тернер, Т. Шоу, Р. Уильямс, Э. Сноуден и ряд других активистов25. Целью визита было собрать и донести до британского рабочего движения достоверную информацию о том, что на самом деле происходит в России. В ходе поездки Бондфилд вела подробный дневник, впоследствии опубликованный на страницах ее воспоминаний. Он позволяет судить о том, какое впечатление первое в мире социалистическое государство произвело на автора. Любопытно, что другая женщина — член делегации — Этель Сноуден, жена будущего лейбористского министра финансов, также обнародовала свои впечатления от этого визита, в 1920 г. издав книгу «Сквозь большевистскую Россию»26. Если сравнивать наблюдения двух лейбористок, то Бондфилд увидела Россию в целом в менее мрачных тонах, нежели ее спутница.
      Маргарет посетила Петроград, Москву, Рязань, Смоленск и ряд других мест. Она встречалась с Л. Б. Каменевым, С. П. Середой, В. И. Лениным. Последний, по воспоминаниям Бондфилд, был откровенен и даже готов признать, что власть допустила некоторые ошибки, а западные демократии извлекут урок из этих ошибок27. Простые люди, встречавшиеся в ходе поездки, показались Маргарет худыми и холодными. Ее поразило, что женщины наравне с мужчинами занимаются тяжелым физическим трудом.
      В отличие от Э. Сноуден, Маргарет не склонна была резко критиковать большевистский режим. Она отмечала в дневнике, что неоднократно встречалась с простыми людьми, которые от всего сердца поддерживали перемены. Тем не менее, Бондвилд не скрывала и того, что столкнулась в России с теми, для кого новый режим стал трагедией. По поводу иностранной интервенции Маргарет писала в 1920 г., что, на ее взгляд, она не сможет сломить советских людей, но лишь «заставит их ненавидеть нас»28.
      Более того, впоследствии в своих мемуарах Бондфилд подчеркивала, что делегация не нашла в России ничего, что оправдывало бы политику войны против нее. Активная поддержка представителями лейбористской партии кампании «Руки прочь от России» в целом не была обусловлена желанием основной массы активистов повторить сценарий русской революции. Бондфилд, как и многие ее коллеги по партии, была убеждена в том, что жители России имеют полное право без иностранного вмешательства определять контуры того общества, в котором они намерены жить.
      В 1920 г. Маргарет впервые выставила свою кандидатуру на дополнительных выборах в парламент от округа Нортамптон. Борьба закончилась поражением, принеся, тем не менее, Бондфилд ценный опыт предвыборной борьбы. В начале 20-х гг. XX в. лейбористы вели на местах напряженную организационную работу, чтобы перехватить инициативу у расколовшейся еще в 1916 г. либеральной партии. В ходе всеобщих выборов 1922 г., последовавших за распадом консервативно-либеральной коалиции во главе с Ллойд Джорджем, Бондфилд вновь боролась за Нортамптон. Несмотря на второй проигрыш подряд, она справедливо отмечала, что выборы 1922 г. стали вехой в лейбористской истории. Они принесли партии первый в XX в. настоящий успех. Лейбористы заняли второе место, вслед за консерваторами, обойдя наконец обе группировки расколовшейся либеральной партии вместе взятые. Впервые, писала Бондфилд, «мы стали оппозицией Его Величества, что на практике означало альтернативное правительство»29.
      Несмотря на неудачные попытки Маргарет стать парламентарием, ее профсоюзная карьера в послевоенные годы складывалась весьма успешно. В 1921 г. Национальная федерация женщин-работниц слилась с профсоюзом неквалифицированных и муниципальных рабочих, превратившись в его женскую секцию. После смерти своей подруги Макартур Бондфилд стала с 1921 г. на долгие годы секретарем секции. В 1923 г. она оказалась первой женщиной, которой была оказана честь стать председателем БКТ30.
      В конце 1923 г. консервативный премьер-министр С. Болдуин фактически намеренно спровоцировал досрочные выборы с тем, чтобы консерваторы могли осуществить протекционистскую программу реформ, не представленную ими в ходе последней избирательной кампании 1922 года. Лейбористы вышли на эти выборы под флагом защиты свободы торговли. Маргарет вновь была заявлена партийным кандидатом от Нортамптона. В своем предвыборном обращении она заявляла, что ни свобода торговли, ни протекционизм сами по себе не способны решить проблемы британской экономики. Необходима «реальная свобода торговли», отмена всех налогов на продукты питания и предметы первой необходимости, тяжелым бременем лежащих на рабочих и среднем классе31.
      Выборы впервые принесли Бондфилд успех. Она одержала победу как над консервативным, так и над либеральным соперником. «Округ почти сошел с ума от радости», — не без гордости вспоминала Маргарет. Победительницу торжественно провезли по городу в открытом экипаже32. Наряду с Бондфилд, в парламент были избраны еще две женщины-лейбористки: С. Лоуренс и Д. Джусон33. Что касается результатов по стране, то в целом парламент оказался «подвешенным». Ни одна из партий — ни консервативная (248 мест), ни лейбористская (191 мест), ни впервые объединившаяся после войны в защиту свободы торговли либеральная (158 мест) — не получила абсолютного парламентского большинства34.
      Формирование правительства могло быть предложено лидеру либералов Г. Асквиту, но он не желал зависеть от благосклонности соперников. В результате с согласия Асквита, изъявившего готовность подержать в парламенте стоящих на стороне фри-треда лейбористов, в январе 1924 г. было создано первое в истории Великобритании лейбористское правительство во главе с Р. Макдональдом.
      В действительности это был трагический рубеж в истории либеральной партии, которой больше никогда в XX в. не представится даже отдаленный шанс сформировать собственное правительство, и судьбоносный в истории лейбористов. Бондфилд, вспоминая события того времени, полагала, что решением 1924 г. Асквит фактически «разрушил свою партию». Вопрос спорный, поскольку в трагической судьбе либералов свою роль, несомненно, сыграл и другой известный либеральный политик — Д. Ллойд Джордж. Именно он согласился в 1916 г. стать премьер-министром взамен Асквита и тем самым способствовал расколу либеральных рядов в годы первой мировой войны на две группировки (свою и асквитанцев). Тем не менее, на взгляд Бондфилд, Асквит в своем решении 1924 г. руководствовался не только интересами свободы торговли, но и личными мотивами. Он желал, пишет она, отомстить людям, «вытолкнувшим» его из премьерского кресла в 1916 году35.
      В рядах лейбористов были определенные колебания относительно того, стоит ли формировать правительство меньшинства, не имея надежной опоры в парламенте. На митинге 13 января 1924 г., проходившем незадолго до объявления вотума недоверия консерваторам и создания лейбористского кабинета, Бондфилд говорила о том, что за возможность прийти к власти «необходимо хвататься обеими руками»36. Эту позицию полностью разделяло и руководство лейбористской партии. В итоге 22 января 1924 г. Макдональд занял пост премьер-министра. В ходе дебатов по вопросу о доверии кабинету Болдуина Маргарет произнесла свою первую речь в парламенте. Ее внимание было, главным образом, обращено к проблеме безработицы, а также фабричной инспекции37. Спустя годы, в своих воспоминаниях Бондфилд не без гордости отмечала, что представители прессы охарактеризовали эту речь как «первое интеллектуальное выступление женщины в палате общин, которое когда-либо доводилось слышать»38.
      С приходом лейбористов к власти Маргарет было предложено занять должность парламентского секретаря Министерства труда, которое в 1924 г. возглавил Т. Шоу. Как отмечала Бондфилд, новость ее одновременно опечалила и обрадовала. В связи с назначением она была вынуждена оставить почетный пост председателя БКТ. Рассказывая о событиях 1924 г., Бондфилд не смогла в своих мемуарах удержаться от комментариев относительно неопытности первого лейбористского кабинета. Она писала об огромном наплыве информации и деталей, что практически не позволяло ей вникнуть в работу других связанных с Министерством труда департаментов. «Мы были новой командой, — вспоминала она, — большинству из нас предстояло постичь особенности функционирования палаты общин в равной степени, как и овладеть навыками министерской работы, справиться с огромным количеством бумаг...»39
      К тому же работу первого лейбористского кабинета осложняло отсутствие за спиной парламентского большинства в палате общин. При продвижении законопроектов министрам приходилось оглядываться на оппозицию, строго следившую за тем, чтобы правительство не вышло из-под контроля. Комментируя эту ситуацию спустя более двух десятилетий, в конце 1940-х гг., Бондфилд по-прежнему удивлялась тому, что правительство не допустило серьезных промахов и в целом показало себя вполне достойной командой.
      Кабинет Макдональда в самом деле продемонстрировал британцам, что лейбористы способны управлять страной. Отсутствие серьезных внутренних реформ (самой заметной стала жилищная программа Уитли — предоставление рабочим дешевого жилья в аренду) с лихвой компенсировалось яркими внешнеполитическими шагами. Первое лейбористское правительство признало СССР, подписало с ним общий и торговый договоры, способствовало принятию репарационного плана Дауэса на Лондонской международной конференции, позволившего в пику Франции реализовать концепцию «не слишком слабой Германии». Партия у власти активно отстаивала идею арбитража и сотрудничества на международной арене.
      В должности парламентского секретаря Министерства труда Бондфилд отправилась в сентябре 1924 г. в Канаду с целью изучить возможность расширения семейной миграции в этот британский доминион. Пока Маргарет находилась за океаном, события на родине стали приобретать неприятный для лейбористов поворот. В августе 1924 г. был задержан Дж. Кэмпбелл, исполнявший обязанности редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли». На страницах газеты был опубликован сомнительный, с точки зрения респектабельной Англии, призыв к военнослужащим не выступать с оружием в руках против рабочих во время стачек, напротив, обратить это оружие против угнетателей. Генеральный атторней, однако, приостановил дело Кэмпбелла за недостатком улик. Собравшиеся на осеннюю сессию консерваторы и либералы потребовали назначить следственную комиссию с целью разобраться в правомерности подобных действий. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. Парламент был распущен, а новые выборы назначены на 29 октября.
      Лейбористы вышли на выборы под лозунгом «Мы были в правительстве, но не у власти», требуя абсолютного парламентского большинства. Однако избирательная кампания оказалась омрачена публикацией в прессе за несколько дней до голосования так называемого «письма Зиновьева», являвшегося в то время председателем исполкома Коминтерна. Вероятная фальшивка, «сенсация», по словам «Таймс», содержала в себе указания британским коммунистам, как вести борьбу в пользу ратификации англо-советских договоров, заключенных правительством Макдональда, а также рекомендации относительно вооруженного захвата власти40. По неосмотрительности Макдональда, наряду с премьерством исполнявшего обязанности министра иностранных дел, письмо было опубликовано в прессе вместе с нотой протеста. Это косвенно свидетельствовало о том, что лейбористское правительство признает его подлинность. На этом фоне недавно заключенные с СССР договоры предстали в глазах публики в сомнительном свете. По воспоминаниям одного из современников, репутация Макдональда в этот момент «опустилась ниже нулевой отметки»41.
      Лейбористы проиграли выборы. К власти вновь вернулось консервативное правительство во главе с Болдуином. Бонфилд возвратилась из Канады слишком поздно, чтобы успешно побороться за свой округ Нортамптон. Как писала она сама, оппоненты обвиняли ее в том, что она пренебрегла своими обязанностями, «спасаясь за границей». В результате Маргарет оказалась вне стен парламента. Возвращаясь к событиям осени 1924 г. в своих мемуарах, Бондфилд не скрывала впоследствии своего недовольства Макдональдом. Давая задним числом оценку лейбористскому руководителю, Маргарет писала, что он не обладал силой духа, необходимой политическому лидеру его ранга. «При неоспоримых способностях и личном обаянии... он по сути был человеком слабым, — отмечала она, — при всех его внешних добродетелях и декоративных талантах». Его доверчивость и слабость оставались скрыты от посторонних глаз, пока враги этим не воспользовались42.
      В мае 1926 г. в Великобритании произошло эпохальное для всего профсоюзного движения событие — всеобщая стачка, руководимая БКТ и закончившаяся поражением рабочих. В течение девяти дней Бондфилд разъезжала по стране, встречалась с профсоюзными активистами, о чем свидетельствует ее дневник 1926 г., вошедший в издание воспоминаний 1948 года. Маргарет отмечала, с одной стороны, преданность, дисциплину бастующих, с другой, некомпетентность работодателей. В то же время она винила в плачевном для рабочих исходе событий руководителей профсоюза шахтеров — Г. Смита и А. Кука. Поддержка бастующих горняков другими рабочими, с точки зрения Маргарет, практически ничего не дала в итоге из-за того, что указанные двое заняли слишком жесткую позицию в ходе переговоров с шахтовладельцами и не желали идти на компромисс43. Тот факт, что Кук по сути явился бунтарской фигурой, на протяжении 1925—1926 гг. намеренно подогревавшей боевые настроения в шахтерских районах, отмечали и другие современники44. В своих наблюдениях Бондфилд была не одинока.
      Летом того же 1926 г. один из лейбористских избирательных округов (Уоллсенд) оказался вакантным, и Бондфилд было предложено выступить там парламентским кандидатом на дополнительных выбоpax. Избирательная кампания закончилась ее победой. Это позволило Маргарет, не дожидаясь всеобщих выборов, вернуться в палату общин уже в 1926 году.
      Еще в ноябре 1925 г. правительство Болдуина дало поручение лорду Блэнсбургу возглавить комитет, который должен был заняться проблемой усовершенствования системы поддержки безработных. Бондфилд получила приглашение войти в его состав. В январе 1927 г. был обнародован доклад комитета. Документ носил компромиссный характер и в целом не удовлетворил многих рабочих, полагавших, что система предоставления пособий безработным не охватывает всех нуждающихся, а выплачиваемые суммы недостаточны. Тем не менее, Бондфилд подписала доклад наряду с представителями консерваторов и либералов. Таким образом она обеспечила единогласие в рамках всего комитета. Это вызвало волну недовольства. По воспоминаниям самой Маргарет, в лейбористских рядах против нее поднялась настоящая кампания. Многие были возмущены тем, что Бондфилд не подготовила свой собственный «доклад меньшинства». Более того, некоторые недоброжелатели подозревали, что она подписала доклад комитета Блэнсбурга, не читая его. Впрочем, сама героиня этой статьи категорически опровергала данное утверждение45.
      Много лет спустя в свое оправдание Маргарет писала, что была солидарна далеко не со всеми предложениями подписанного ею доклада. Однако в целом настаивала на своей правоте, поскольку полагала, что на тот момент доклад был очевидным шагом вперед в плане совершенствования страхования по безработице46.
      На парламентских выборах 1929 г. лейбористская партия одержала самую крупную за все межвоенные годы победу, завоевав 287 парламентских мест. Активная пропагандистская работа в избирательных округах, стремление дистанцироваться от излишне радикальных требований принесли плоды. Лейбористам удалось переманить на свою сторону часть «колеблющегося избирателя». Бондфилд вновь выставила свою кандидатуру от Уоллсенда. Наряду с консервативным соперником в округе, в 1929 г. ей также довелось сразиться с коммунистом. Тем не менее, выборы 1929 г. вновь оказались для Маргарет успешными. Более того, по совету секретаря партии А. Гендерсона, Макдональд предложил ей занять пост министра труда. Это была должность в рамках кабинета, ступень, на которую в британской истории на тот момент не поднималась еще ни одна женщина. В должности министра Бондфилд также вошла в Тайный Совет.
      Размышляя, почему выбор в 1929 г. пал именно на нее, Маргарет впоследствии без ложной скромности называла себя вполне достойной кандидатурой, умеющей аргументировано отстаивать свою точку зрения, спонтанно отвечать на вопросы, не боясь противостоять враждебной критике. По иронии судьбы, скандал с докладом Блэнсбурга продемонстрировал широкой публике, как считала сама Бондфилд, ее бойцовские качества и сослужил в итоге хорошую службу. Маргарет писала в воспоминаниях, что в 1929 г. в полной мере осознавала значимость момента. Это была «часть великой революции в положении женщин, которая произошла на моих глазах и в которой я приняла непосредственное участие», — отмечала она47. Впоследствии Маргарет не раз спрашивали, волновалась ли она, принимая новое назначения. Она отвечала отрицательно. В 1929 г. Бондфилд казалось, что ей предстояло заниматься вопросами, хорошо знакомыми по профсоюзной работе.
      Большое внимание было приковано к тому, как должна быть одета первая женщина-министр во время представления королю. Маргарет вспоминала, что у нее даже не было времени на обновление гардероба. Из новых вещей были лишь шелковая блузка и перчатки. Из Букингемского дворца поступило указание, что дама должна быть в шляпе. Бондфилд была категорически с этим не согласна и в дальнейшем появлялась на официальных церемониях без головного убора. Она пишет, что в момент представления королю Георгу V, последний, вопреки обычаям, нарушил молчание и произнес: «Приятно, что мне представилась возможность принять у себя первую женщину — члена Тайного Совета»48.
      Тем не менее, как справедливо отмечала Маргарет, Министерство труда не было синекурой. Главная, стоявшая перед министром задача, заключалась в усовершенствовании страхования по безработице. В ноябре 1929 г. в палате общин состоялось второе чтение законопроекта о страховании по безработице, подготовленного и представленного Бондфилд. Несмотря на возражения оппозиции, Билль прошел второе чтение и в декабре обсуждался в рамках комитета. Он поднимал с 7 до 9 шиллингов размеры пособий для взрослых иждивенцев, а также на несколько шиллингов увеличивал пособия для безработных подростков. Бондфилд также удалось откорректировать ненавистную для безработных формулировку относительно того, что на пособие может претендовать лишь тот, кто «действительно ищет работу»49. Отныне власти должны были доказывать в случае отказа в пособии, что претендент «по-настоящему» не искал работу.
      Тем не менее в рядах лейбористов закон не вызвал удовлетворения. Еще до представления Билля, в начале ноября 1929 г., совместная делегация БКТ и исполкома лейбористской партии встречалась с Бондфилд и настаивала на более высокой сумме пособий50. Пожелания не были учтены. В дальнейшем недовольные участники ежегодной лейбористской конференции 1930 г. приняли резолюцию, призывавшую увеличить суммы пособий безработным, к которой также не прислушались51.
      В целом деятельность второго кабинета Макдональда оказалась существенно осложнена навалившимся на Великобританию мировым экономическим кризисом. Достойная поддержка безработных была слишком дорогим удовольствием для страны, зажатой в тисках финансовых проблем. На фоне недостатка денежных средств на поддержку малоимущих Бондфилд в целом не смогла проявить себя в роли министра труда в 1929—1931 годах. В своих воспоминаниях Маргарет всячески подчеркивает, что на посту министра труда не была способна смягчить проблему безработицы в силу объективных, нисколько не зависевших от нее обстоятельств начала 1930-х годов52. Отчасти это действительно так. Но напористое желание возложить ответственность на других и отстраниться от возможных обвинений достаточно ярко характеризует автора мемуаров.
      Еще в 1929 г. при правительстве Макдональда был сформирован специальный комитет во главе с профсоюзным функционером Дж. Томасом для изучения вопросов безработицы и разработки средств борьбы с нею. В комитет вошли канцлер герцогства Ланкастерского О. Мосли, помощник министра по делам Шотландии Т. Джонстон и руководитель ведомства общественных работ, левый лейборист Дж. Лэнсбери. Проект оказался провальным. По признанию современников, в том числе самой Бондфилд, Томас не обладал должным потенциалом для руководства подобным комитетом. Его младший коллега Мосли попытался форсировать события и подготовил специальный Меморандум, представленный в начале 1930 г. на рассмотрение Кабинета министров. Он включал такие предложения, как введение протекционистских тарифов, контроль над банковской политикой и ряд других мер. Они показались неприемлемыми для правительства Макдональда и, прежде всего, Министерства финансов во главе со сторонником ортодоксального экономического курса Ф. Сноуденом. Последующая отставка Мосли и его попытка поднять знамя протеста за рамками правительства в конечном счете ни к чему не привели. Сам же Мосли вскоре связал свою судьбу с фашизмом.
      31 июля 1931 г. был обнародован доклад комитета под председательством банкира Дж. Мэя. Комитет должен был исследовать экономическое положение Великобритании и предложить конструктивное решение. Согласно оценкам доклада, страна находилась на грани финансового краха. Бюджетный дефицит на следующий 1932/1933 финансовый год ожидался в размере 120 млн фунтов. Рекомендации комитета состояли в жесточайшей экономии государственных средств. В частности, значительную сумму предполагалось сэкономить за счет снижения пособий по безработице53.
      Как вспоминала Бондфилд, с публикацией доклада «вся затруднительная ситуация стала достоянием гласности»54. В результате 23 августа 1931 г. во время голосования о возможности сокращения пособий по безработице кабинет Макдональда раскололся фактически надвое. Это означало его невозможность функционировать в прежнем составе и скорейший уход в отставку. Однако на. следующий день, 24 августа, Макдональд поддался уговорам короля и остался на посту премьер-министра. Он изъявил готовность возглавить уже не лейбористское, а так называемое «национальное правительство», состоявшее, главным образом, из консерваторов, а также горстки либералов и единичных его сторонников из числа лейбористов. Вскоре этот поступок и намерение Макдональда выйти на досрочные выборы под руку с консерваторами против лейбористской партии были расценены как предательство. В конце сентября 1931 г. Макдональд и его соратники решением исполкома были исключены из лейбористской партии55.
      События 1931 г. стали драматичной страницей в истории лейбористской партии. Возникает вопрос, как же проголосовала Маргарет на историческом заседании 23 августа? Согласно отчетам прессы, Бондфилд в момент раскола кабинета выступила на стороне Макдональда, то есть за сокращение пособий на 10%56. Показательно, что в своих весьма подробных воспоминаниях, где автор периодически при­водит подробную информацию даже о том, что подавали к столу, Маргарет странным образом обходит вниманием детали августовского голосования, лишь отмечая, что 24 августа лейбористский кабинет, «все еще преисполненный решимости не сокращать пособия по безработице, ушел в отставку»57. Складывается впечатление, что Бондфилд намеренно не хотела сообщать читателю, что всего лишь накануне она лично не разделяла подобную решимость. В данном случае молчание автора красноречивее ее слов. Маргарет не желала вспоминать не украшавший ее биографию поступок.
      Впрочем, приведенный выше эпизод с голосованием нельзя назвать «несмываемым пятном». Так, например, голосовавший вместе с Бондфилд ее более молодой коллега Г. Моррисон успешно продолжил свое политическое восхождение в 1940-е гг. и добился немалых высот. Однако Маргарет было уже 58 лет. Ее министерская карьера завершилась августовскими событиями 1931 года. В своей автобиографии она подчеркивала, что у нее нет ни малейшего намерения предлагать читателю какие-то «сенсационные откровения» относительно раскола 1931 года58.
      В лейбористской послевоенной историографии Макдональд был подвергнут резкой критике на страницах целого ряда работ. В адрес бывшего партийного лидера звучали такие эпитеты, как «раб» консерваторов, «ренегат», человек, поставивший задачей в 1931 г. «удержать свой пост любой ценой»59. Бондфилд, издавшая мемуары в 1948 г., не разделяла такую точку зрения. «Нам не следует..., — писала она, — думать о нем (Макдональде. — Е. С.) как ренегате и предателе. Он не отказался ни от чего, во что сам действительно верил, он не изменил своему мнению, он не принял ничьи взгляды, с коими бы не был согласен». Макдональд никогда не принадлежал к числу профсоюзных функционеров и, с точки зрения Бондфилд, не слишком симпатизировал «промышленному крылу» партии. Его отношения с заметно сместившейся влево на рубеже 1920—1930-х гг. НРП, через которую бывший лидер много лет назад оказался в лейбористских рядах, также были испорчены из-за расхождения во взглядах. «Ничто не препятствовало для его перехода к сотрудничеству с консерваторами», — заключает Бондфилд60.
      С этим утверждением можно отчасти поспорить. Макдональд до «предательства» был относительно популярен среди лейбористов, и испорченные отношения с НРП, недовольной умеренным характером деятельности первого и второго лейбористских кабинетов, еще не означали потери диалога с партией в целом, с ее менее левыми представителями. Тем не менее, определенная доля истины, в частности относительного того, что Макдональду в начале 1930-х гг. на посту премьера порой легче было найти понимание у представителей правой оппозиции, нежели у бунтарского крыла лейбористов и у тред- юнионов, недовольных скудостью социальных реформ, в словах Бондфилд присутствует.
      Наблюдая за деятельностью Макдональда в последующие годы, Маргарет отмечала, что он постепенно погружался «в своего рода старческое слабоумие, за которым все наблюдали молча»61. Сама она не скрывала, что с сожалением покинула министерское кресло в августе 1931 года.
      В октябре 1931 г. в Великобритании состоялись парламентские выборы, на которых лейбористская партия выступила против «национального правительства» во главе с Макдональдом. Большинство лейбористских кандидатов оказалось забаллотировано. Из примерно 500 претендентов в парламент прошло лишь 46 человек62. Такого поражения в XX в. лейбористам больше переживать не доводилось. Бондфилд вновь баллотировалась от Уоллсенда и проиграла.
      Вспоминая события осени 1931 г., Маргарет отмечала, что избирательная кампания стала для партии, совсем недавно пребывавшей в статусе правительства Его Величества, хорошим уроком. С ее точки зрения, 1931 г. оказался своего рода рубежом в истории лейбористов. Они расстались с Макдональдом, упорно на протяжении своего лидерства двигавшим партию вправо. К руководству пришли новые люди — К. Эттли, С. Криппс, X. Далтон. Для партии наступил период переосмысления своей политики и раздумий. Бондфилд характеризует Эттли, ставшего лидером лейбористской партии в 1935 г. и находившегося на посту премьер-министра после второй мировой войны, как человека твердого, практичного и даже, на ее взгляд, прозаичного. Как пишет Маргарет, он был полностью лишен как достоинств, так и недостатков Макдональда63.
      После поражения на выборах 1931 г. Бондфилд вновь заняла пост руководителя женской секции профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих. Все ее время занимали работа, лекции и выступления. В начале 1930-х гг., будучи свободной от парламентской деятельности, Маргарет вновь посетила США. Ей посчастливилось встретиться с президентом Франклином Рузвельтом. Реформы «нового курса» вызвали у Бондфилд живейший интерес. «У Франклина Рузвельта за плечами единодушная поддержка всей страны, которой редко удостаивается политический лидер. Он поймал волну эмоциональной и духовной революции, которую необходимо осторожно направлять, проявляя в максимальной степени политическую честность...», — писала она64.
      Рассуждая о проблемах 1930-х гг. в своих воспоминаниях, Маргарет уделяет значительное внимание фашистской угрозе. С ее точки зрения, до появления фашизма фактически не существовало общественной философии, нацеленной на то, чтобы противостоять социализму. Однако, «как лейбористская партия отвергла коммунизм как доктрину, враждебную демократии, — пишет Бондфилд, — так она отвергла по той же причине и фашизм». Даже в неблагоприятные кризисные годы Маргарет никогда не теряла веры в демократические идеалы. «Демократия, — отмечала она позднее, — сильнее, чем любая другая форма правления, поскольку предоставляет свободу для критики»65. В 1930-е гг. Бондфилд не раз выступала в качестве профсоюзной активистки на антифашистскую тему.
      Вновь в качестве кандидата Маргарет приняла участие в парламентских выборах в 1935 году. Но, как ив 1931 г., результат стал для нее неутешительным. Однако, наблюдая изнутри происходившие в эти годы процессы в лейбористских рядах, она отмечала, что партия постепенно возрождалась. «Не было ни малейших причин сомневаться, — писала она, — в том, что со временем мы получим (парламентское. — Е. С.) большинство и вернемся к власти, преисполненные решимости реализовать нашу собственную надлежащую политику. Как скоро? Консервативное правительство несло ветром прямо на камни, оно не было готово ни к миру, ни к войне; у него не было определенной согласованной политики, направленной на национальное возрождение и улучшение; оно стремилось умиротворить неумиротворяемую враждебность нацистов»66. С точки зрения Бондфилд, лейбористская партия, находясь в оппозиции, напротив, переживала в эти годы период «переобучения», оттачивая свои программные установки и принципы.
      В 1938 г. Маргарет оставила престижный пост в профсоюзе неквалифицированных и муниципальных рабочих. «Есть люди, для которых выход на пенсию звучит как смертный приговор, — писала она в воспоминаниях. — Это был не мой случай». В интервью журналисту в 1938 г. Бондфилд отмечала, что не чувствует своего возраста, полна энергии и планов, а также не намерена думать о полном отстранении от дел. Однако годы напряженной работы, подчеркнула она в ходе беседы, научили ее ценить свободное время, которым она была намерена воспользоваться в большей мере, нежели ранее67.
      Последующие два годы Маргарет много путешествовала. В 1938— 1939 гг. она посетила США, Канаду, Мексику. Несмотря на приятные впечатления, встречу со старыми знакомыми и обретение новых, Бондфилд отмечала, что даже через океан чувствовала угрозу войны, исходившую из Европы. В ее дневнике за 1938 г., включенном в книгу мемуаров, уделено внимание Чехословацкому кризису. Еще 16 сентября 1938 г. Маргарет писала о том, что ценой, которую западным демократиям придется заплатить за мир, похоже, станет предательство Чехословакии. После Мюнхенского договора о разделе этой страны, заключенного в конце сентября лидерами Великобритании и Франции с Гитлером, Бонфилд справедливо подчеркивала, что от старого Версальского договора не осталось камня на камне68.
      Вернувшись из Америки в конце января 1939 г., летом того же года Маргарет направилась к подруге в Женеву. Пакт Молотова-Риббентропа, подписанный в августе 1939 г., вызвал у Бондфилд, по ее собственным словам, «состояние шока». В воспоминаниях Маргарет содержатся комментарии на тему двух мировых войн, свидетельницей которых ей довелось быть, и состояния лейбористской партии к началу каждой из них. Бондфилд писала об огромной разнице между обстановкой 1914 и 1939 годов. Многие по праву считают, отмечала она, что первой мировой войны можно было избежать. Вторая мировая война была из разряда неизбежных. Лейбористская партия в 1939 г., продолжает Маргарет, была неизмеримо сильнее и влиятельнее в сравнении с 1914 годом69.
      В 1941 г. Бондфилд опубликовала небольшую брошюру «Почему лейбористы сражаются». «Мы последовательно отвергли методы анархистов, синдикалистов и коммунистов в пользу системы парламентской демократии..., — писала она, — мы принимаем вызов диктатуры, которая разрушила родственные нам движения в Германии, Австрии, Чехословакии и Польши, и угрожает подобным в Скандинавских странах в равной степени, как и в нашей собственной»70.
      В 1941 г. Маргарет вновь отправилась в США с лекциями. Как вспоминала она сама, ее главной задачей было донести до американской аудитории британскую точку зрения. В годы войны и вплоть до 1949 г. Бондфилд являлась председателем так называемой «Женской группы общественного благоденствия»71. В период военных действий она занималась, главным образом, вопросами санитарных условий жизни детей.
      На первых послевоенных выборах 1945 г. Маргарет не стала выдвигать свою кандидатуру. В свое время она дала себе слово не баллотироваться в парламент после 70 лет и сдержала его. Наступают времена, когда силы уже необходимо экономить, писала Маргарет72. Впрочем, она приняла участие в предвыборной кампании, оказывая поддержку другим кандидатам. Последние годы жизни Маргарет были посвящены подготовке мемуаров, вышедших в 1948 году. В 1949 г. она в последний раз посетила США. Маргарет Бонфилд умерла 16 июня 1953 г. в возрасте 80 лет. На похоронах присутствовали все руководители лейбористской партии во главе с К. Эттли.
      Судьба Бондфилд стала яркой иллюстрацией изменения статуса женщины в Великобритании в первые десятилетия XX века. «Когда я начинала свою деятельность, — писала Маргарет, — в обществе превалировало мнение, что только мужчины способны добывать хлеб насущный. Женщинам же было положено оставаться дома, присматривать за хозяйством, кормить детей и не иметь более никаких интересов. Должно было вырасти не одно поколение, чтобы взгляды на данный вопрос изменились»73.
      Бондфилд сумела пройти путь от продавца в магазине в парламент, а затем и в правительство благодаря своей энергии, работоспособности, определенной силе воли, такту и организаторским качествам. Всю жизнь она была свободна от домашних обязанностей, связанных с воспитанием детей и заботой о муже. В результате Маргарет имела возможность все свое время посвящать профсоюзной и политической карьере. Размышляя на тему успеха на политическом поприще, она признавалась, что от современного политика требуются такие качества, как сила, быстрота реакции и неограниченный запас «скрытой энергии»74. Безусловно, она ими обладала.
      В своей книге Гамильтон вспоминала случившийся однажды разговор с Бондфилд на тему счастья и радости. Счастья добиться непросто, делилась своими размышлениями Маргарет, однако служение и самопожертвование приносят радость. Именно этим и была наполнена ее жизнь. Бондфилд невозможно было представить в плохом настроении, скучающую или в состоянии депрессии, писала ее биограф. Лондонская квартира Маргарет всегда была полна цветов. Своим внешним видом Бондфилд никогда не походила на изысканных английских аристократок и не стремилась к этому. Однако, по мнению Гамильтон, она всегда оставалась «женщиной до кончиков пальцев»75. Ее стиль одежды был весьма скромен и непретенциозен. Собранные в пучок волосы свидетельствовали о нежелании «пускать пыль в глаза» замысловатой и модной прической. Тем не менее, в профсоюзной среде, где безусловно доминировали мужчины, Маргарет держалась уверенно и свободно, ее мнение уважали и ценили.
      По свидетельству Гамильтон, Маргарет была практически напрочь лишена таких качеств как рассеянность, склонность волноваться по пустякам. Ей было свойственно чувство юмора, исключительная сообразительность76. Тем не менее, едва ли Бондфилд можно назвать харизматичной фигурой. Ее мемуары свидетельствуют о настойчивом желании показать себя с наилучшей стороны. Однако порой им не хватает некой глубины в анализе происходивших событий, свойственной лучшим образцам этого жанра. При характеристике лейбористской партии, Маргарет неизменно пишет, что она «становилась сильнее», «извлекала уроки». Тем не менее, более весомый анализ ситуации часто остается за рамками ее работы. Бондфилд обладала высоким, но не выдающимся интеллектом.
      По своим взглядам Маргарет была ближе скорее к правому крылу лейбористской партии. Как правило, она не участвовала в кампаниях, организуемых левыми бунтарями в 1920-е — 1930-е гг. с целью радикализации лейбористского партийного курса, на посту министра труда не форсировала смелые социальные реформы. Тем не менее, ее можно охарактеризовать как социалистку, пришедшую в политику не по карьерным соображениям, а по убеждениям. Как писала Бондфилд, социализм, который она проповедовала, это способ направить всю силу общества на поддержку бедных и слабых, которые в ней нуждаются, с тем, чтобы улучшить их уровень жизни. Одновременно, подчеркивала она, социализм — это и стремление поднять стандарты жизни обычных людей77. В отсутствие «государства благоденствия» в первые десятилетия XX в. такие убеждения были востребованы и актуальны. Мемуары героини этой публикации также свидетельствуют, что до конца жизни она в принципе оставалась идеалисткой, верящей в духовные, христианские корни социалистической идеи.
      Примечания
      1. HAMILTON М.А. Margaret Bondfield. London. 1924.
      2. BONDFIELD M. A Life’s Work. London. 1948, p. 19.
      3. Ibid., p. 26. См. также: HAMILTON M. Op. cit., p. 46.
      4. BONDFIELD M. Op. cit., p. 27.
      5. Ibid., p. 28.
      6. Ibid., p. 352-353.
      7. Ibid., p. 30.
      8. Ibid., p. 37.
      9. Ibid., p. 48.
      10. HAMILTON M. Op. cit., p. 16-17.
      11. BONDFIELD M. Op. cit., p. 48.
      12. Цит. по: HAMILTON M. Op. cit., p. 67.
      13. BONDFIELD M. Op. cit., p. 55, 76, 78.
      14. HAMILTON M. Op. cit., p. 83.
      15. BONDFIELD M. Op. cit., p. 82, 85, 87.
      16. HAMILTON M. Op. cit., p. 71.
      17. BONDFIELD M. Op. cit., p. 109.
      18. HAMILTON M. Op. cit., p. 72.
      19. BONDFIELD M. Op. cit., p. 80, 124-137.
      20. Ibid., p. 140, 142.
      21. Ibid., p. 153.
      22. Ibid., p. 161.
      23. Ibid., p. 186.
      24. Ibid., p. 188.
      25. Report of the 20-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1920, p. 4.
      26. SNOWDEN E. Through Bolshevik Russia. London. 1920.
      27. BONDFIELD M. Op. cit., p. 200.
      28. Ibid., p. 224. Фрагменты дневника Бондфилд были изданы и в отчете британской рабочей делегации за 1920 год. См.: British Labour Delegation to Russia 1920. Report. London. 1920. Appendix XII. Interview with the Centrosoius — Notes from the Diary of Margaret Bondfield; Appendix XIII. Further Notes from the Diary of Margaret Bondfield.
      29. BONDFIELD M. Op. cit., p. 245.
      30. Ibidem.
      31. Ibid., p. 249-250.
      32. Ibid., p. 251.
      33. Report of the 24-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1924, p. 12.
      34. Ibid., p. 11.
      35. BONDFIELD M. Op. cit., p. 252.
      36. Ibid., p. 254.
      37. Parliamentary Debates. House of Commons. 1924, vol. 169, col. 601—606.
      38. BONDFIELD M. Op. cit., p. 254.
      39. Ibid., p. 255-256.
      40. Times. 27.X.1924.
      41. BROCKWAY F. Towards Tomorrow. An Autobiography. London. 1977, p. 68.
      42. BONDFIELD M. Op. cit., p. 262.
      43. Ibid., p. 268-269.
      44. См., например: CITRINE W. Men and Work: An Autobiography. London. 1964, p. 210; WILLIAMS F. Magnificent Journey. The Rise of Trade Unions. London. 1954, p. 368.
      45. BONDFIELD M. Op. cit., p. 270-272.
      46. Ibid., p. 275.
      47. Ibid., p. 276.
      48. Ibid., p. 278.
      49. The Annual Register. A Review of Public Events at Home and Abroad for the Year 1929. London. 1930, p. 100; См. также представление Бондфилд Билля в парламенте: Parliamentary Debates. House of Commons, v. 232, col. 738—752.
      50. Report of the 30-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1930, p. 56—57.
      51. Ibid., p. 225—227.
      52. BONDFIELD M. Op. cit., p. 296-297.
      53. SNOWDEN P. An Autobiography. London. 1934, vol. II, p. 933—934; New Statesman and Nation. 1931, v. II, № 24, p. 160.
      54. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      55. Daily Herald. 30.IX.1931.
      56. Ibid. 24, 25.VIII.1931.
      57. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      58. Ibid., p. 305.
      59. The British Labour Party. Its History, Growth, Policy and Leaders. Vol. I. London. 1948, p. 175. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. New York. 1969, p. 258.
      60. BONDFIELD M. Op. cit., p. 306.
      61. Ibid., p. 305.
      62. В дополнение к этому несколько депутатов представляли отдельную фракцию НРП, которая в скором времени покинула лейбористские ряды в связи с идейными спорами.
      63. BONDFIELD М. Op. cit., р. 317.
      64. Ibid., р. 323.
      65. Ibid., р. 319-320.
      66. Ibid., р. 334.
      67. Ibid., р. 339-340.
      68. Ibid., р. 340, 343-344.
      69. Ibid., р. 350.
      70. Ibid., р. 351.
      71. Dictionary of Labour Biography. London. 2001, p. 72.
      72. BONDFIELD M. Op. cit., p. 338.
      73. Ibid., p. 329.
      74. Ibid., p. 338.
      75. HAMILTON M. Op. cit., p. 176, 179-180.
      76. Ibid., p. 93, 178.
      77. BONDFIELD M. Op. cit., p. 357.
    • Ярыгин В. В. Джеймс Блейн
      By Saygo
      Ярыгин В. В. Джеймс Блейн // Вопросы истории. - 2018. - № 6. - С. 26-37.
      В работе представлена биография известного американского политика второй половины XIX в. Джеймса Блейна. Он долгое время являлся лидером Республиканской партии, три срока подряд был спикером палаты представителей и занимал пост госсекретаря в администрациях трех президентов: Дж. Гарфилда, Ч. Артура и Б. Гаррисона. Блейн — один из главных идеологов американской экспансии конца XIX века.
      Вторая половина XIX в. — время не самых ярких политических деятелей в США, в особенности хозяев Белого дома. Это эпоха всевластия «партийных машин» и партийных функционеров, обеспечивавших нормальную и бесперебойную работа данных конструкций американской двухпартийной системы периода «Позолоченного века». Но, как известно, из каждого правила есть исключение. Таким исключением стал лидер республиканцев в 1870—1880-х гг. Джеймс Блейн. Основатель г. Санкт-Петербурга во Флориде, русский предприниматель П. А. Дементьев, писавший свои очерки о жизни в США под псевдонимом «Тверской» и трижды встречавшийся с Блейном, так отзывался нем: «Ни один человек, нигде, никогда не производил на меня ничего подобного тому впечатлению, которое произвел этот последний великий представитель великой американской республики. Его ресурсы по всем отраслям человеческого знания были неисчерпаемы — и он умел так группировать факты и так освещать их своим нескончаемым остроумием, что превосходство его натуры чувствовалось собеседником от первого до последнего слова»1.
      Джеймс Гиллеспи Блейн родился в Браунсвилле (штат Пенсильвания) 31 января 1830 года. Он был третьим ребенком. Семья жила в относительном комфорте. Мать — Мария-Луиза Гиллеспи — была убежденной католичкой, как и ее предки. Ее дед был иммигрантом-католиком из Ирландии, прибывшим под конец войны за независимость. В 1787 г. он купил кусок земли в местечке «Индейский Холм» в Западном Браунсвилле на западе Пенсильвании2. Отец будущего политика — Эфраим Ллойд Блейн — придерживался пресвитерианской веры, был бизнесменом и зажиточным землевладельцем, а по политическим убеждениям — вигом.
      Как писал один из биографов Джеймса Блейна, уже в возрасте восьми лет он прочитал биографию Наполеона Уолтера Скотта, а в девять — всего Плутарха3. Получив домашнее образование, юный Джеймс в 1843 г. поступил в Вашингтонский колледж в родном штате и в 17 лет закончил обучение. По свидетельствам его одноклассника Александра Гоу, Блейн был «мальчиком с приятными манерами и речью, действительно популярным среди студентов и в обществе. Он был больше ученый, чем студент. Обладая острым умом и выдающейся памятью, он был способен легко схватывать и держать в памяти столько, сколько у других получалось с трудом»4. Уже в то время у Блейна проявились задатки политика. У него была прирожденная склонность к ведению дебатов и выступлениям перед публикой.
      В возрасте 18 лет, после окончания колледжа, будущий политик стал преподавателем военной академии в Блю-Лик-Спрингс (штат Кентукки). Тогда же он познакомился со своей будущей женой — Гарриет Стэнвуд. Блейн с перерывами работал в академии до 1852 г., после чего переехал с женой в Филадельфию и начал изучать юриспруденцию. Год спустя начинающий юрист получил предложение стать редактором и совладельцем выходившей в Огасте (штат Мэн) газеты «Kennebek Journal». В 1854 г. Блэйн уже работал редактором не толь­ко в этом еженедельном печатном издании, являвшемся рупором партии вигов, но и в «Portland Advertiser»5.
      После распада вигов в 1856 г. Блейн примкнул к недавно появившейся Республиканской партии и, по признанию губернатора штата, стал «ведущей силой» на ее собраниях6. Будучи редактором, он активно продвигал новое политическое объединение в печати.
      Летом того же 1856 г. на митинге в Личфилде (штат Мэн) он произнес зажигательную речь в поддержку Джона Фремонта — первого кандидата в президенты от Республиканской партии — которого демократы обвиняли в том, что он, «секционный (региональный. — В. Я.) кандидат, стоит на антирабовладельческой платформе, и чье избрание голосами северян разрушит Союз»7. В своей речи начинающий политик обрушился с критикой на соглашательскую политику федерального правительства по отношению к «особому институту» и плантаторам Юга: «У них (правительства. — В.Я.) нет намерений препятствовать распространению рабства в штатах, у них нет намерений препятствовать рабству повсюду; кроме тех территорий, на которых оно было запрещено Томасом Джефферсоном и Отцами-основателями» 8. Хотя, как он сам потом утверждал, тогда «антирабовладельческое движение на Севере было не настолько сильным, как движение в защиту рабства на Юге»9.
      В 1858 г. в Иллинойсе во время кампании демократа Стивена Дугласа завязалось личное знакомство между Блейном и А. Линкольном. В то время на страницах своих публикаций Блейн предсказывал, что Линкольн потерпит поражение от Дугласа в гонке за место в сенате, но зато сможет победить его на президентских выборах 1860 года10.
      Осенью того же года в возрасте 28 лет Блейн был избран в палату представителей штата Мэн, а затем переизбран в 1859, 1860 и 1861 годах. В начале третьего срока Блейн уже был спикером нижней палаты законодательного собрания штата. Карьера постепенно вела молодого республиканца вверх по партийной лестнице. В 1859 г. глава республиканского комитета штата Мэн и по совместительству партнер Блейна по работе в «Kennebek Journal» Джон Стивенс подал в отставку со своего партийного поста. Блейн занял его место и оставался главой комитета штата до 1881 года.
      В мае 1860 г. Блейн и Стивенс приехали в Чикаго на партийный съезд республиканцев, на котором произошло выдвижение Линкольна. Первый — как независимый наблюдатель, второй — как делегат от штата Мэн. Стивенс поддерживал кандидатуру Уильяма Сьюарда — будущего госсекретаря в администрациях Линкольна и Э. Джонсона. Блейн же считал Линкольна лучшей кандидатурой, поскольку тот был далек от политического радикализма.
      В 1862 г. Джеймс Блейн был впервые избран в палату представителей от округа Кеннебек (штат Мэн). Пока шла гражданская война, политик твердо отвергал любой компромисс, связанный с возможностью выхода отдельных штатов из состава Союза: «Наша большая задача — подавить мятеж, быстро, эффективно, окончательно»11. Блейн в своей речи заявил, что «мы получили право конфисковать имущество и освободить рабов мятежников»12. Однако в вопросе о предоставлении им гражданских прав Блейн тогда не был столь категоричен и не одобрял инициативу радикальных республиканцев. Он считал, что с рабством необходимо покончить в любом случае, но с предоставлением чернокожему населению одинаковых прав с белыми нужно повременить.
      Молодой конгрессмен сразу уверено проявил себя на депутатском поприще. Выражение «Человек из штата Мэн» (“The Man from Main”. — В. Я.) стало широко известно13. Блейн поддерживал политику Реконструкции Юга, проводимую президентом Эндрю Джонсоном, но в то же время считал, что не стоит слишком унижать бывших мятежников. В январе 1868 г. он представил в Конгресс резолюцию, которая была направлена в Комитет по Реконструкции и позднее стала основой XIV поправки к Конституции14.
      Начиная со своего первого срока в нижней палате Конгресса, Джеймс Блейн показал себя сторонником высоких таможенных пошлин и защиты национальной промышленности, мотивируя это «сохранением нашего национального кредита»15. Такая позиция была обычной для политика с северо-востока страны — данный регион США в XIX в. являлся наиболее промышленно развитым.
      В 60-х гг. XIX в. внутри Республиканской партии образовались две крупные фракции: так называемые «стойкие» (“stalwarts”) и «полукровки» (“half-breed”). «Стойкие» считали себя наследниками радикальных республиканцев, в то время как «полукровки» представляли более либеральное крыло партии. Эти группировки просуществовали примерно до конца 1880-х годов. Как правило, данное фракционное разделение базировалось больше на личной лояльности по отношению к тому или иному влиятельному политику, нежели на каких-либо четких политических принципах, хотя между «стойкими» и «полукровками» имели место противоречия в вопросах о реформе гражданской службы или политике в отношении Южных штатов.
      Лидером «полукровок» стал Блейн, хотя, по свидетельству американского исследователя А. Пискина, сам он не называл так своих сторонников16. Помимо него в эту партийную группу в свое время входили президенты Разерфорд Хейс, Джеймс Гарфилд, Бенджамин Гаррисон, а также такие видные сенаторы, как Джон Шерман (Огайо) и Джордж Хоар (Массачусетс). В 1866 г. между Блейном и лидером «стойких» Роско Конклингом произошло столкновение. Поводом к нему послужила скоропостижная смерть конгрессмена Генри Уинтера Дэвиса 30 декабря 1865 г., который был неформальным главой республиканцев в палате представителей. Именно за право занять его место и началась персональная борьба между Конклингом и Блейном. В одной из речей в палате представителей Блейн назвал Конклинга «напыщенным индюком»17. В результате противостояния будущий госсекретарь повысил свой авторитет среди республиканцев как парламентарий и оратор. Но личные отношения между двумя политиками испортились навсегда — они стали не просто политическими противниками, но и личными врагами.
      В 1869 г. Блейн стал спикером нижней палаты Конгресса. Он был на тот момент одним из самых молодых людей, когда-либо занимавших этот пост (39 лет) и оставался спикером пока его не сменил демократ Майкл Керр из Индианы в 1875 году. До него только два политика занимали пост спикера палаты представителей три срока подряд: Генри Клей (1811—1817) и Шайлер Колфакс (1863—1867).
      В декабре 1875 г. политик вынес на рассмотрение поправку к федеральной Конституции по дальнейшему разделению церкви и государства. Блейн исходил из того, что первая поправка к Конституции, гарантировавшая свободу вероисповедания, касалась полномочий федерального правительства, но не штатов. Инициатива была вызвана тем, что в 1871 г. католики подали петицию по изъятию протестантской Библии из школ Нью-Йорка18. Поправка имела два основных положения и предусматривала, что никакой штат не имеет права принимать законы в пользу какой-либо религии или препятствовать свободному вероисповеданию. Также запрещалось использование общественных фондов и земель школами и государственное субсидирование религиозного образования. Предложение бывшего спикера успешно прошло голосование в нижней палате, но не смогло набрать необходимые две трети голосов в сенате.
      После ухода с поста спикера палаты представителей в марте 1875 г. честолюбивый сорокапятилетний Джеймс Блейн был уже фигурой общенационального масштаба. Обладая личной харизмой и магнетизмом, как политический оратор, он стал в глазах публики «мистером Республиканцем». Многие в партии верили, что Блейн предназначен для того, чтобы сместить Гранта в Белом доме. Он ратовал за жесткий контроль со стороны исполнительной власти над внешней политикой19, а за интеллект и личные качества получил прозвище «Рыцарь с султаном».
      В 1876 г. легислатура штата Мэн избрала Джеймса Блейна сенатором. На съезде Республиканской партии он был фаворитом на номинирование в кандидаты в президенты, поскольку большинство партии было против выдвижения президента Гранта на третий срок из-за скандалов, связанных с его администрацией. Блейн же был известен как умеренный политик, дистанцировался от радикальных республиканцев и администрации Гранта. К тому же Блейн не пускался в воспоминая о гражданской войне — он не прибегал к этой излюбленной технике радикалов для возбуждения избирателей Севера20. Но в то же время он высказался категорически против амнистии в отношении оставшихся лидеров Конфедерации, включая Джэфферсона Дэвиса — соответствующий билль демократы пытались провести в палате представителей в 1876 году. Блейн возлагал на Дэвиса персональную ответственность за существование концлагеря для пленных солдат Союза в Андерсонвилле (штат Джорджия) во время гражданской войны, называя его «непосредственным автором, сознательно, умышленно виновным в великом преступлении Андерсонвилля»21.
      Однако такому перспективному политику с, казалось бы, безупречной репутацией пришлось оставить президентскую кампанию 1876 г. — партия на съезде в Чикаго, состоявшемся 14—16 июня, предпочла кандидатуру Разерфорда Хейса — губернатора Огайо. Основной причиной неудачи Блейна стал скандал, связанный с взяткой. Ходили слухи, что в 1869 г. железнодорожная компания «Union Pacific Railroad» заплатила ему 64 тыс. долл, за долговые обязательства «Little Rock and Fort Smith Railroad», которые стоили значительно меньше указанной суммы. Помимо этого, используя свое положение спикера нижней палаты, Блейн обеспечил земельный грант для «Little Rock and Fort Smith Railroad».
      Сенатор отвергал все обвинения, заявляя, что только однажды имел дело с ценными бумагами вышеуказанной железнодорожной компании и прогорел на этом. Демократы требовали расследования Конгресса по данному делу. Блейн пытался оправдаться в палате представителей, но копии его писем к Уоррену Фишеру — подрядчику «Little Rock and Fort Smith Railroad» — доказывали его связь с железнодорожниками. Письма были предоставлены недовольным клерком компании Джеймсом Маллиганом. Протоколы расследования получили огласку в прессе. Этот скандал стоил Джеймсу Блейну номинации на партийных съездах 1876 и 1880 гг. и остался несмываемым пятном на его биографии.
      В верхней палате Конгресса он проявил себя убежденным сторонником золотого стандарта и твердой валюты, выступая против принятия билля Бленда-Эллисона 1878 г., который восстанавливал обращение серебряных долларов в США. Сенатор не верил, что свободная чеканка подобных монет будет полезна для экономики страны, ссылаясь при этом на опыт европейских стран. Блейн доказывал, что это приведет к вымыванию золота из казначейства.
      Как и большинство республиканцев, он поддерживал политику высоких тарифных ставок, считая, что те предупреждают монополизм среди капиталистов, обеспечивают достойную заработную плату рабочим и защищают потребителей от проблем экспорта22. Блейн показал себя как сторонник ограничения ввоза в Америку китайских законтрактованных рабочих, считая, что они не «американизируются»23. Он сравнивал их с рабами и утверждал, что использование дешевого труда китайцев подрывает положение американских рабочих. В то же время политик являлся приверженцем американской военной и торговой экспансии, направленной на Азиатско-Тихоокеанский регион и Карибский бассейн.
      Во время президентской кампании 1880 г. среди Республиканской партии оформилось движение за выдвижение Гранта на третий срок. Бывшего президента — героя войны — поддерживали «стойкие» республиканцы, в частности, такие партийные боссы, как Роско Конклинг и Томас Платт (Нью-Йорк), Дон Кэмерон (Пенсильвания) и Джон Логан (Иллинойс). Фаворитами партийного съезда в Чикаго являлись Джеймс Блейн, Улисс Грант и Джон Шерман — бывший сенатор из Огайо, министр финансов в администрации Р. Хейса и брат прославленного генерала армии северян Уильяма Текумсе Шермана. Но делегаты снова сделали ставку на «темную лошадку» — компромиссного кандидата, который устраивал большинство видных партийных функционеров. Таким кандидатом стал член палаты представителей от Огайо — Джеймс Гарфилд.
      4 марта 1881 г. Блейн занял пост государственного секретаря в администрации Дж. Гарфилда, внешняя политика которого имела два основных направления: принести мир и не допускать войн в будущем в Северной и Южной Америке; культивировать торговые отношение со всеми американскими странами, чтобы увеличить экспорт Соединенных Штатов24. Его концепция общей торговли между всеми нациями Западного полушария вызвала серьезное увеличение товарооборота между Южной и Северной Америкой. Заняв пост главы американского МИД, Блейн занялся подготовкой Панамериканской конференции, чтобы уже в ходе переговоров с представителями стран Латинской Америки попытаться юридически закрепить проникновение капитала из Соединенных Штатов в Южное полушарие.
      Но проработал в должности госсекретаря Блейн лишь до декабря 1881 года. Причиной этого стало покушение на президента, осуществленное 2 июля 1881 года. После смерти Гарфилда 19 сентября того же года к присяге был приведен вице-президент Честер Артур, который был представителем фракции «стойких» в Республиканской партии и ставленником старого врага Блейна — Р. Конклинга. Он отправил главу внешнеполитического ведомства в отставку. Уйдя из политики, бывший госсекретарь опубликовал речь, произнесенную 27 февраля 1882 г. в палате представителей в честь погибшего президента, которого оценил как «парламентария и оратора самого высокого ранга»25.
      Временно оказавшись не у дел, Блейн начал писать книгу под названием «20 лет Конгресса: от Линкольна до Гарфилда», являющеюся не столько мемуарами опытного политика, сколько историческим трудом. Он решительно отказался баллотироваться в законодательный орган США по причине пошатнувшегося здоровья. Перейдя в положение частного лица, проводил время, занимаясь литературной деятельностью и следя за обустройством нового дома в Вашингтоне.
      Но республиканцы не могли пренебречь таким политическим тяжеловесом, как сенатор от штата Мэн, поскольку Ч. Артур практически не имел шансов на переизбрание. Положение «слонов» было настолько отчаянное, что кандидатуру бывшего госсекретаря поддержал даже его политический противник из фракции «стойких» — влиятельный нью-йоркский сенатор Т. Платт. Этим решением он «ошарашил до потери дара речи»26 лидера фракции Р. Конклинга.
      Съезд Республиканской партии открылся 5 июня 1884 г. в Чикаго. На следующий день, после четырех кругов голосования Блейн получил 541 голос делегатов. Утверждение оказалось единогласным и было встречено с большим энтузиазмом. Заседание перенесли на вечер, генерал Джон Логан из Иллинойса был выбран кандидатом в вице-президенты за один круг голосования, получив 779 голосов27. Президент Артур в телеграмме заверил Блейна, как новоизбранного кандидата от «Великой старой партии», в своей «искренней и сердечной поддержке»28.
      В письме, адресованном Республиканскому комитету по случаю одобрения свое кандидатуры, политик в очередной раз заявил о приверженности доктрине американского протекционизма, которая стала лейтмотивом всего послания. Блейн связывал напрямую экономическое процветание Соединенных Штатов после гражданской войны с принятием высоких таможенных пошлин.
      Он уверял американских рабочих, что Республиканская партия будет защищать их интересы, борясь с «нечестной конкуренцией со стороны законтрактованных рабочих из Китая»29 и европейских иммигрантов. В области внешней политики Блейн выразил намерение продолжить курс президента Гарфилда на мирное сосуществование стран Западного полушария. Не обошел кандидат стороной и проблему мормонов на территории Юты: он требовал ограничения политических прав для представителей этой религии, заявляя, что «полигамия никогда не получит официального разрешения со стороны общества»30.
      Оба кандидата от главных американских партий в 1884 г. стали фигурантами громких скандалов. И если Гроверу Кливленду удалось довольно успешно погасить шумиху, связанную с вопросом об отцовстве, то у Блейна дела обстояли несколько хуже. Один из его сторонников — нью-йоркский пресвитерианский священник Сэмюэл Берчард — опрометчиво назвал Демократическую партию партией «Рома, Романизма (католицизма. — В.Я.) и Мятежа». В сущности, связывание католицизма («Романизма») с пьяницами и сецессионистами являлось серьезным и не имевшим оправдания выпадом в адрес нью-йоркских ирландцев и католиков по всей стране. Это все не было новым явлением: Гарфилд в письме в 1876 г. назвал Демократическую партию партией «Мятежа, Католицизма и виски». Но Блейн не сделал ничего, чтобы дистанцироваться от этого высказывания31. Результатом такого поведения стала потеря республиканцами голосов ирландской диаспоры и католиков.
      Помимо этого, во время президентской гонки на газетных полосах снова всплыл скандал со спекуляциями ценными бумагами железнодорожной компании в 1876 году32. На кандидата от Республиканской партии опять посыпались обвинения в коррупции. Среди политических оппонентов республиканцев был популярен стишок: «Блейн! Блейн! Джеймс Г. Блейн! Континентальный лжец из штата Мэн!»
      Журнал «Harper’s Weekly» в карикатурах изображал Блейна вместе с Уильямом Твидом — известным демократическим боссом-коррупционером из Нью-Йорка, осужденным за многомиллионные хищения из городской казны33.
      Президентские выборы Блейн Кливленду проиграл, набрав 4 млн 850 тыс. голосов избирателей и 182 голоса в коллегии выборщиков34. После этого он решил снова удалиться от общественной жизни и заняться написанием второго тома своей книги. Во время президентской кампании 1888 г. Блейн находился в Европе и в письме сообщил о самоотводе. Американский «железный король» Эндрю Карнеги, будучи в Шотландии, отправил послание Республиканскому комитету: «Слишком поздно. Блейн непреклонен. Берите Гаррисона»35. На этот раз республиканцам удалось взять реванш, и президентом стала очередная «темная лошадка» — бывший сенатор от Индианы Бенджамин Гаррисон.
      17 января 1889 г. телеграммой новоизбранный глава государства предложил Блейну во второй раз занять пост госсекретаря США. Спустя четыре дня тот отправил президенту положительный ответ36. Блейн, как глава внешнеполитического ведомства, рекомендовал президенту назначить знаменитого бывшего раба Фредерика Дугласа дипломатом в Гаити, где тот проработал до июля 1891 года.
      Безусловно, госсекретарь являлся самым опытным и известным политиком федерального уровня в администрации Гаррисона. К концу 1880-х гг. он уже несколько отошел от своих позиций непоколебимого протекциониста, по крайней мере, по отношению к странам западного полушария. В частности, в декабре 1887 г. он заявил, что «поддерживает идею аннулировать пошлины на табак»37.
      В последние десятилетия XIX в. США все настойчивее заявляли о себе, как о «великой державе», претендующей на экспансию. В августе 1891 г. Блейн писал президенту о необходимости аннексии Гавайев, Кубы и Пуэрто-Рико38. В стране широкое распространение получила идеология панамериканизма, согласно которой все страны Западного полушария должны на международной арене находиться под эгидой Соединенных Штатов. И второй срок пребывания Джеймса Блейна на посту главы американского МИД прошел в работе над воплощением этих идей. Именно из-за приверженности идеям панамериканизма сенатор Т. Платт назвал его «американским Бисмарком»39.
      Одной из первых попыток проникновения в Тихоокеанский регион стало разделение протектората над архипелагом Самоа между Германий, США и Великобританией на Берлинской конференции в 1889 году. Блейн инструктировал делегацию отстаивать американские интересы в Самоа — США имели военную базу на острове Паго Паго с 1878 года40.
      Главным достижением госсекретаря на международной арене стал созыв в октябре 1889 г. I Панамериканской конференции, в которой приняли участие все государства Нового Света, кроме Доминиканской республики. Помимо того, что на конференции США захотели закрепить за собой роль арбитра в международных делах, госсекретарь Блейн предложил создать Межамериканский таможенный союз41. Но, как показал ход дискуссии на самой конференции, страны Латинской Америки не были настроены переходить под защиту «Большого брата» в лице Соединенных Штатов ни в экономическом, ни, тем более, в политическом плане. Делегаты высказывали опасения относительно торговых отношений со странами Старого Света, в первую очередь с Великобританией. Переговоры продолжались до апреля 1890 года. В конечном счете представители 17 латиноамериканских государств и США создали международный альянс, ныне именуемый Организация Американских Государств (ОАГ), задачей которого было содействие торгово-экономическим связям между Латинской Америкой и Соединенными Штатами. Несмотря на то, что председательствовавший на конференции Блейн в заключительной речи высокопарно сравнил подписанные соглашения с «Великой Хартией Вольностей»42, реальные результаты американской дипломатии на конференции были много скромнее.
      Внешняя политика Белого дома в начале 1890-х гг. была направлена не только в сторону Латинской Америки и Тихого Океана. Противостояние между фритредом, олицетворением которого считалась Великобритания, и американским протекционизмом вышло на новый уровень в связи с принятием администрацией президента Гаррисона рекордно протекционистского тарифа Мак-Кинли в 1890 году.
      В том же году между госсекретарем США Джеймсом Блейном и премьер-министром Великобритании Уильямом Гладстоном, которого американский политик назвал «главным защитником фритреда в интересах промышленности Великобритании»43, завязалась эпистолярная «дуэль», ставшая достоянием общественности. Конгрессмен-демократ из Техаса Роджер Миллс, известный своей приверженностью к фритреду, справедливо отметил, что это был «не вопрос между странами, а между системами»44.
      Гладстон отстаивал доктрину свободной торговли. Отвечая ему, Блейн писал, что «американцы уже получали уроки депрессии в собственном производстве, которые совпадали с периодами благополучия Англии в торговых отношениях с Соединенными Штатами. С одним исключением: они совпадали по времени с принятием Конгрессом фритредерского тарифа»45. Глава внешнеполитического ведомства имел в виду тарифные ставки, принятые в США в 1846, 1833 и 1816 годах. «Трижды, — продолжал Блейн, — фритредерские тарифы вели к промышленной стагнации, финансовым затруднениям и бедственному положению всех классов, добывающих средства к существованию своим трудом»46. Помимо прочего, Блейн доказывал, что идея о свободной торговле в том виде, в котором ее видит Великобритания, невыгодна и неравноправна для США: «Советы мистера Гладстона показывают, что находится глубоко внутри британского мышления: промышленные производства и процессы должны оставаться в Великобритании, а сырье должно покидать Америку. Это старая колониальная идея прошлого столетия, когда учреждение мануфактур на этой стороне океана ревностно сдерживалась британскими политиками и предпринимателями»47.
      Госсекретарь указывал, что введение таможенных пошлин необходимо производить с учетом конкретных условий каждой страны: населения, географического положения, уровня развития экономики, государственного аппарата. Блейн писал, что «ни один здравомыслящий протекционист в Соединенных Штатах не станет утверждать, что для любой страны будет выгодным принятие протекционистской системы»48.
      В отсутствие более значительных политических успехов Блейну оставалось удовлетворяться тем, что периодически возникавшие сложности с рядом стран — в 1890 г. с Англией и Канадой (по поводу прав на охоту на тюленей), в 1891 г. с Италией (в связи с линчеванием в Нью-Орлеане нескольких членов итальянской преступной группировки), в 1891 г. с Чили (по поводу убийства двух и ранения еще 17 американских моряков в Вальпараисо), в 1891 г. с Германией (в связи с ожесточившимся торговым соперничеством на мировом рынке продовольственных товаров) — удавалось в конечном счете разрешать мирным путем. Однако в двух последних случаях дело чуть не дошло до начала военных действий. Давней мечте Блейна аннексировать Гавайские острова в годы администрации Гаррисона не суждено было осуществиться49. Но в ноябре 1891 г. подготовка соглашения об аннексии шла, что подтверждает переписка между президентом и главой внешнеполитического ведомства50.
      Госсекретарь, плохое здоровье которого не было ни для кого секретом, ушел с должности 4 июня 1892 года. Внезапная смерть сына и дочери в 1890 г. и еще одного сына спустя два года окончательно подкосили его. Президент Гаррисон писал, что у него «не остается выбора, кроме как удовлетворить прошение об отставке»51. Преемником Блейна на посту госсекретаря стал его заместитель Джон Фостер — бывший посол в Мексике (1873—1880), России (1880—1881) и Испании (1883—1885). Про нового главу внешнеполитического ведомства США говорили, что ему далеко по части политических талантов до своего бывшего начальника и предшественника.
      Уже после выхода в отставку Блейн в журнале «The North American Review» опубликовал статью, в которой анализировал и критиковал президентскую кампанию республиканцев 1892 года. Разбирая платформы двух основных американских партий, Блейн пришел к выводу, что они были, в сущности, одинаковы. И единственное, что их различало — это проблема тарифов52. Поэтому, по мнению автора, избиратель не видел серьезной разницы между основными положениями программ республиканцев и демократов.
      Здоровье бывшего госсекретаря стремительно ухудшалось, и 27 января 1893 г. Джеймс Блейн скончался у себя дома в Вашингтоне. В знак траура президент Гаррисон постановил в день похорон закрыть все правительственные учреждения в столице и приспустить государственные флаги53. В 1920 г. прах политика был перезахоронен в мемориальном парке г. Огаста (штат Мэн).
      Примечания
      1. ТВЕРСКОЙ П.А. Очерки Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ. СПб. 1895, с. 199.
      2. BLANTZ Т.Е. James Gillespie Blaine, his family, and “Romanism”. — The Catholic Historical Review. 2008, vol. 94, № 4 (Oct. 2008), p. 702.
      3. BRADFORD G. American portraits 1875—1900. N.Y. 1922, p. 117.
      4. Цит. по: BALESTIER C.W. James G. Blaine, a sketch of his life, with a brief record of the life of John A. Logan. N.Y. 1884, p. 13.
      5. A biographical congressional directory with an outline history of the national congress 1774-1911. Washington. 1913, p. 480.
      6. Цит. по: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 29.
      7. BLAINE J. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield. Vol. I. Norwich, Conn. 1884, p. 129.
      8. EJUSD. Political discussions, legislative, diplomatic and popular 1856—1886. Norwich, Conn. 1887, p. 2.
      9. EJUSD. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield, vol. I, p. 118.
      10. COOPER T.V. Campaign of “84: Biographies of James G. Blaine, the Republican candidate for president, and John A. Logan, the Republican candidate for vice-president, with a description of the leading issues and the proceedings of the national convention. Together with a history of the political parties of the United States: comparisons of platforms on all important questions, and political tables for ready reference. San Francisco, Cal. 1884, p. 30.
      11. Цит. no: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 31.
      12. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 23.
      13. NORTHROPE G.D. Life and public services of Hon. James G. Blaine “The Plumed Knight”. Philadelphia, Pa. 1893, p. 100.
      14. Ibid., p. 89.
      15. Цит. по: Ibid., p. 116.
      16. PESKIN A. Who were Stalwarts? Who were their rivals? Republican factions in the Gilded Age. — Political Science Quarterly. 1984, vol. 99, № 4 (Winter 1984—1985), p. 705.
      17. Цит. по: HAYERS S.M. President-Making in the Gilded Age: The Nominating Conventions of 1876—1900. Jefferson, North Carolina. 2016, p. 6.
      18. GREEN S.K. The Blaine amendment reconsidered. — The American journal of legal history. 1991, vol. 36, N° 1 (Jan. 1992), p. 42.
      19. CRAPOOL E.P. James G. Blaine: architect of empire. Wilmington, Del. 2000, p. 38.
      20. HAYERS S.M. Op. cit., p. 7-8.
      21. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 154.
      22. The Republican campaign text-book for 1888. Pub. for the Republican National Committee. N.Y. 1888, p. 31.
      23. BLAINE J., VAIL W. The words of James G. Blaine on the issues of the day: embracing selections from his speeches, letters and public writings: also an account of his nomination to the presidency, his letter of acceptance, a list of the delegates to the National Republican Convention of 1884, etc., with a biographical sketch: together with the life and public service of John A. Logan. Boston. 1884, p. 122.
      24. RIDPATH J.C. The life and work of James G. Blaine. Philadelphia. 1893, p. 169—170.
      25. BLAINE J. James A. Garfield. Memorial Address pronounced in the Hall of the Representatives. Washington. 1882, p. 28—29.
      26. PLATT T. The autobiography of Thomas Collier Platt. N.Y. 1910, p. 181.
      27. McCLURE A.K. Our Presidents and how we make them. N.Y. 1900, p. 289.
      28. Цит. no: BLAINE J., VAIL W. Op. cit., p. 260.
      29. Ibid., p. 284.
      30. Ibid., p. 293.
      31. BLANTZ T.E. Op. cit., p. 698.
      32. The daily Cairo bulletin. 1884, July 12, p. 3.; Memphis daily appeal. 1884, August 9, p. 2.; Daily evening bulletin. 1884, August 15, p. 2.; The Abilene reflector. 1884, August 28, p. 3.
      33. Harper’s Weekly. 1884, November 1. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/ 110184p07225w.jpg; Harper’s Weekly. 1884, September 27. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/092784p06275w.jpg.
      34. Historical Statistics of the United States: Colonial Times to 1970. Washington. 1975, р. 1073.
      35. Цит. no: RHODES J.F. History of the United States from Hayes to McKinley 1877— 1896. N.Y. 1919, p. 316.
      36. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893. Philadelphia. 1940, p. 43, 49.
      37. Which? Protection, free trade, or revenue reform. A collection of the best articles on both sides of this great national issue, from the most eminent political economists and statesman. Burlington, la. 1888, p. 445.
      38. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 174.
      39. PLATT T. Op. cit., p. 186.
      40. SPETTER A. Harrison and Blaine: Foreign Policy, 1889—1893. — Indiana Magazine of History. 1969, vol. 65, № 3 (Sept. 1969), p. 226.
      41. ПЕЧАТНОВ B.O., МАНЫКИН A.C. История внешней политики США. М. 2012, с. 82.
      42. BLAINE J. International American Conference. Opening and closing addresses. Washington. 1890, p. 11.
      43. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices. N.Y. 1890, p. 45.
      44. MILLS R.Q. The Gladstone-Blaine Controversy. — The North American Review. 1890, vol. 150, № 399 (Feb. 1890), p. 10.
      45. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices, p. 49.
      46. Ibid., p. 54.
      47. Ibid., p. 64.
      48. Ibid., p. 46.
      49. ИВАНЯН Э.А. История США: пособие для вузов. М. 2008, с. 294.
      50. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 211—212.
      51. Ibid., p. 288.
      52. BLAINE J. The Presidential elections of 1892. — The North American Review, 1892, vol. 155, № 432 (Nov. 1892), p. 524.
      53. Public Papers and Addresses of Benjamin Harrison, Twenty-Third President of the United States. Washington. 1893, p. 270.