Sign in to follow this  
Followers 0

Шувалов В. В. Морская программа Фемистокла

   (0 reviews)

Saygo

География Греции создавала уникальные возможности для развития море­плавания и прямо подталкивала к нему народы, населявшие Эгеиду с древ­нейших времен. В условиях, когда сообщение между различными областя­ми Греции затруднено горными цепями, наиболее доступным, быстрым и деше­вым путем, соединявшим греческие государства, было море. Понятно, что налаживание морских коммуникаций и контроль над важнейшими из них могли принести ощутимые выгоды и во многом обеспечить решение внутренних про­блем.

Так что греки обратились к морскому делу с самого начала цивилизации и превзошли в этом отношении все остальные древние общества1.

Морская политика занимала видное место в жизни многих полисов, но осо­бенно больших успехов здесь смогли достигнуть Афины в V в. до н.э. Полно­стью сконцентрировав усилия на развитии морского дела, они за достаточно ко­роткий срок сумели опередить всех в этой области.

Своеобразным итогом развития афинской морской политики стало строи­тельство флота в 483 г. до н.э. по морской программе Фемистокла, без чего не­возможно было бы создание в 478 г. I Афинского морского союза. Используя эту организацию в своих целях, афиняне к концу 40-х годов V в. превратились в самое могущественное государство Греции, почти полностью контролировав­шее Восточное Средиземноморье. Господство на море предоставило Афинам также небывалые доселе возможности для интенсивного внутреннего развития.

Но всегда нужно помнить о том, что морское могущество Афин в V в. до н.э. было следствием деятельности одного из гениальнейших политиков древности - Фемистокла. В известной степени именно его морская политика стала централь­ным событием истории Афин классической эпохи, событием, которое задало вектор развития политики Афин, как внутренней, так и внешней. Учитывая это обстоятельство, которое не может не привлекать к себе самого пристального внимания, в настоящей статье мы намерены поставить в центр исследования главное дело Фемистокла - его морскую программу.

432px-Beeld%2C_Themistocles_-_Unknown_-_20408397_-_RCE.jpg

616px-AGMA_Ostrakon_Th%C3%A9mistocle_1.jpg

Остракон с именем Фемистокла

AGMA_Ostrakon_Aristide.jpg

Остракон с именем Аристида

800px-Lavrion499.JPG

Лаврийские рудники

672px-EPMA-13330-Themistocle_decree-2.JPG

Трезенский декрет

Salamina_monument.JPG

Монумент на острове Саламис - пресловутые эпибат и лучник

Традиционный взгляд на Фемистокла как на главу радикально-демократичес­кой группировки афинского общества2, был подвергнут критике в 60-е годы ХХ в. Так, Ф. Фрост утверждает, что демократическую окраску придал Фемис­токлу только Аристотель, характеристика которого была полностью усвоена Плутархом. По мнению американского исследователя, древний философ модернизировал и упрощал политическую ситуацию начала V в., рассматривая ее сквозь призму своих умозрительных представлений о четком делении государ­ственных деятелей на аристократов и демократов. Аргументация Ф. Фроста сводится в общем к следующему. До времени Аристотеля ни один источник не называет Фемистокла демократом, проводившим политику, направленную про­тив господства аристократии. Сама связь преобладания флота в системе воору­женных сил с демократизацией общества стала очевидна только во второй по­ловине V в. (ср. PS.-Xen. Ath. pol. 1. 2; Plut. Тhem. 19), поэтому лишь с этого вре­мени может брать начало традиция изображения Фемистокла как демократа, чему способствовала также известная древним его антиспартанская позиция помногим вопросам3. В этом же русле лежат рассуждения отечественного ученого И. Е. Сурикова.

Он приходит к выводу о том, что содержанием внутриполитической жизни Афин раннеклассического периода была борьба за власть отдельных аристо­кратических группировок, в которой идейные убеждения не играли решающей роли4. Нужно заметить, что такая точка зрения была высказана еще ранее в работе К.К. 3ельина, который полагал, что нельзя искать в действиях аристокра­тов какие-то принципиальные мотивы5. И.Е. Суриков, впрочем, признает, что определенное различие позиций у аристократических группировок все-таки имело место, иначе было бы бессмысленно само их существование. Такое раз­личие он видит исключительно в сфере внешней политики. В этой связи И. Е. Суриков выделяет четыре основные группы в Афинах интересующего нас времени: во-первых, явно проперсидские «друзья тиранов»; во-вторых, настро­енные умеренно персофильски Алкмеониды, занимавшие в то же время анти­спартанскую позицию; в-третьих, антиперсидская, но проспартанская группа, возглавляемая Мильтиадом. Фемистокл представлял четвертую группировку, враждебную как персам; так и спартанцам. Ее позицию И.Е. Суриков определя­ет как «опору на собственные силы»6.

Подробный анализ всего спектра политической жизни Афин начала V в. увел бы нас в сторону от основной задачи исследования, поэтому мы остановимся лишь на политических предпочтениях Фемистокла. В самом деле, нам не извест­но ни об одной строго демократической реформе, инициатором которой он был. Данные античной традиции о Фемистокле заставляют нас признать, что вся его деятельность, пока он играл первую роль в государстве, была направле­на только на то, чтобы сделать Афины безусловным лидером греческого мира, т.е. выходила за рамки борьбы за ту или иную форму государственного устрой­ства общества. Поэтому и в самом деле, мы не можем рассматривать Фемистокла как политика, принципиально придерживающегося демократической ориен­тации в духе Эфиальта или Перикла. Нельзя назвать его также и олигархом.

Скорее всего, как мы полагаем, для его мировоззрения не имела определяюще­го значения проблема выбора между той или иной альтернативой внутриполитического развития Афин. Фемистокл стремился прежде всего сделать Афины гегемоном Греции7, не забывая и о своих личных амбициях.

Однако подчеркнем, что уже не одно столетие греки жили в условиях, когда значимость того или иного слоя граждан в жизни государства в значительной степени определял ась тем местом, которое он занимал в системе вооруженных сил. Что касается экипажей военных кораблей, то они стали бы набираться в основном из фетов - беднейшего слоя афинского гражданства. Так что, вне вся­кого сомнения, и самому Фемистоклу, и его современникам было вполне оче­видно, что преимущественная ориентация на море может привести к росту де­мократических тенденций в обществе. И Фемистокл, проводя в жизнь морскую программу, не мог не отдавать себе отчета в том, что она, по большому счету, имеет демократический характер. Но коль скоро, по его представлению, друго­го пути у Афин не было, то даже если он и не являлся убежденным демократом, ему пришлось бы стать им поневоле, тем более, что при реализации своих идей он сталкивался с оппозицией аристократии и вынужден был бороться как с от­дельными ее представителями, так и, возможно, пытаться ослабить влияние са­мого этого слоя афинского общества в целом.

Таким образом, по нашему мнению, Фемистокл, начиная политическую карь­еру, уже имел четкую программу, направленную на создание из Афин мощного государства, превосходящего все иные силы в регионе. Эту программу по праву можно назвать морской, так как инструментом для ее выполнения должен был стать сильнейший в Средиземноморье флот, который необходимо было постро­ить. Поскольку было ясно, что реализация его идей, скорее всего, приведет к де­мократизации афинского общества, а значит, ему придется вести борьбу с оппози­цией аристократии, Фемистокл мог стать центром притяжения антиаристократи­ческих сил, и в этом смысле его можно, хотя и с оговорками, высказанными нами выше, назвать все-таки лидером афинских демократов.

Появление Фемистокла с его идеей о трансформации Афин в морскую дер­жаву стало поистине спасением для Афинского государства. Здесь мы, вне вся­кого сомнения, сталкиваемся с общей проблемой влияния персонального фак­тора на исторический процесс. Попытка решить ее в данном контексте требует, чтобы в многообразной деятельности Фемистокла была выявлена суть, а с дру­гой стороны, чтобы сама эта деятельность была поставлена в контекст истори­ческих реалий раннеархаических Афин, что мы и намерены предпринять.

В 493 г. после подавления персами восстания ионийцев Афины окончательно лишились всех своих владений на севере и северо-востоке Эгеиды (Herod. V. 1~2; 26; VI. 31-33; 41). То, к чему так долго, шаг за шагом, стремилось Афинское го­сударство, - контроль над морским путем в Причерноморье - было утрачено.

Это стало тем более страшным ударом, что данный торговый путь был уже не­обходимым сегментом аттической экономики. В этой ситуации тем, кто видел будущее Афин в качестве наиболее экономически развитого полиса, каковым они уже в значительной степени являлись, приходилось думать о том, каким образом вернуть утраченные позиции. Подавление Ионийского восстания показа­ло всю военную мощь Персидского государства. Так что надеяться на постепен­ную эволюцию морского дела стало далее невозможно. Рассчитывать на воз­вращение заморских владений можно было только при условии быстрого и качественного скачка в этом процессе. Нужно было создать такой флот, который станет неодолимой силой в Эгеиде, тем более что уже реальной была угро­за вторжения в саму Аттику, и на повестку дня вставал вопрос о способе защи­ты. В Афинах в этой связи начинали понимать необходимость уделять большее внимание морской политике, чем до сих пор. Именно поэтому тогда же, в 493 г., впервые на политическую сцену выступил Фемистокл со своей морской про­граммой.

Итак, геополитическая ситуация в Восточном Средиземноморье в начале V в. сложилась таким образом, что у афинян оставался лишь один путь для сохране­ния перспектив развития своего государства как одного из ведущих в греческом мире. Этот путь - форсированное создание могущественного военного флота в кратчайший, по возможности, срок. Разумеется, в те времена это далеко не бы­ло так очевидно, как теперь, спустя тысячелетия. Этим и объясняется гениаль­ность Фемистокла, который уже тогда ясно осознал, в чем именно лежит бу­дущность Афин, и все силы своего таланта направил на превращение родного города в морскую державу.

В начале же классической эпохи в греческом обществе господствующим ос­тавался традиционалистский взгляд на политику, в соответствии с которым бы­ло немыслимым разом порвать с привычным образом жизни и все силы госу­дарства посвятить морскому делу. Кроме того, строительство и· содержание флота было чрезвычайно дорогим «удовольствием», так что если предаться ему всецело (а только в этом случае можно было всерьез рассчитывать на успех), то пришлось бы пренебречь всеми другими делами, заставив работать государст­венные финансы почти исключительно на флот, по крайней мере в первые го­ды. К тому же гарантий успеха никто дать не мог, а последствия пере несения центра тяжести политики на море одних пугали своей непредсказуемостью, а других - неизбежными переменами в социально-политической жизни не в луч­шую для них сторону (об этом чуть позже). Кроме того, тогда еще не успели сказаться в полной мере все последствия перехода в руки персов афинских за­морских владений.

Все эти обстоятельства привели к тому, что, хотя объективно ситуация складывалась в пользу Фемистокла, ему все же пришлось выдержать самую серьез­ную борьбу за реализацию своих идей. Она заняла по меньшей мере десять лет и была довольно тяжела и поначалу непредсказуема, однако ему помогли даже случайные события, сами по себе не способные оказать решающего значения на внутреннюю политику. Очевидно, уже тогда обозначился вектор развития Афинского государства, и деятельность Фемистокла объективно ускоряла движение Афин по этому пути.

Фемистокл родился в 524 г.8 в знатной, но не относившейся к высшей афин­ской аристократии семье (Nep. Them. 1; Plut. Them. 1). По вполне разумному предположению Дж. Дэвиса, он принадлежал к младшей ветви рода Ликомидов, так как был демотом не Флии, где располагалось культовое святилище рода, а Фреария (Plut. Them. 1)9. К тому же его мать не была афинянкой (Nep. Them. 1; Plut. Them. 1; Athen. ХIII. 37), что, впрочем, тогда большого значения иметь не могло.

На характере Фемистокла, безусловно, сказал ось то, что он не был равным среди аристократов, определявших политическую жизнь Афин. Так случилось, что его более или менее близкие предки политикой не занимались. Дж. Дэвис совершенно справедливо замечает, что рассказ Плутарха (Them. 2) о том, что отец старался отвлечь молодого Фемистокла от общественной деятельности, означает, что в этой семье не было каких-либо традиций в этой области, и Фемистокл, в отсутствие такой преемственности, вынужден был самостоятельно искать пути для утверждения себя в качестве политика, опираясь исключитель­но на свой потенциал10. Естественно, такое положение дел вызывало неизбежные трудности в начале его восхождения к политическим вершинам, но давало также и определенные преимущества. Личность Фемистокла была свободна от выработанных веками политических стереотипов и предпочтений, которые пришлось бы, конечно, с большим трудом преодолевать, будь он выходцем из, скажем, Алкмеонидов. У Фемистокла довольно рано, по крайней мере еще до того, как он впервые вы­ступил в качестве общественного деятеля в 493 г., сформировалась собственная программа, которую он последовательно и настойчиво претворял в жизнь до тех пор, пока не был изгнан остракизмом в 474 r.11

Начало его карьеры, скорее всего, было прямо связано с подавлением восста­ния ионийцев в 494 г., что, в свою очередь, влекло за собой угрозу безопасности самих Афин, бывших их союзниками. Потеря владений на северо-востоке Эгеи­ды теперь казалась почти неизбежной. В этой ситуации Фемистоклу впервые удалось убедить афинян в необходимости скорейшего принятия решительных мер по повышению боеспособности флота. Он был избран архонтом на 493 г. (Thuc. 1. 93. 3; Dion. Hal. Antiq. VI. 34. 1)12, как представляется, благодаря под­держке афинянами уже ставших известными идей Фемистокла. Едва ли можносогласиться с мнением И. Е. Сурикова о том, что по началу Фемистокл примы­кал к Алкмеонидам. Аргументы, к которым он прибегает, - в родном деме Фемистокла Фреарии находились родовые поместья Алкмеонидов, а его жена Ар­хиппа происходила из дема Алопека (Plut. Them. 32), где располагалась главная резиденция Алкмеонидов13, - вряд ли могут быть признаны вполне убедитель­ными. То, что Фемистокл сразу же приступил к выполнению морской програм­мы, наводит на мысль о том, что с момента своего появления на политической сцене он неразрывно связывал свою деятельность с морем. Взгляды же Алкмеонидов совершенно расходились с его идеями, с чем, кстати, согласен И. Е. Сури­ков (см. выше). Правильнее было бы, на наш взгляд, рассматривать Фемисток­ла как изначально самостоятельного политика.

Итак, будучи архонтом, в 493 г. Фемистокл начал работы по укреплению Пи­рея (Тhuс. I. 93. 3; Paus. I. 1. 2)14. Афинским портом на южном побережье Атти­ки издавна был Фалер, так как именно в этом месте море ближе всего подходи­ло к городу (Paus. 1. 1.2). Гавань была довольно мала (Diod. XI. 41. 2), но до поры до времени афиняне вполне довольствовались ее возможностями. Западнее был расположен Пирей. Хотя путь в него из Афин был длиннее, но этот полуостров обладал значительными преимуществами над Фалером. Он имел не одну, а три гавани, к тому же отвесные скалы прекрасно защищали глубоководные заливы.

Очевидно, что только Пирей мог быть лучшей базой для флота, способной вме­стить в своих бухтах самое большое количество судов и обеспечить их надеж­ную защиту от непогоды и неприятеля. Вероятно, еще Гиппий хотел устроить здесь главный афинский порт: во всяком случае, в 511 г., по свидетельству Ари­стотеля (Ath. pol. 19.2), он начал укреплять одну из гаваней Пирея - Мунихию, намереваясь даже туда переселиться, но пока шли работы, потерял власть.

Фемистокл теперь вновь взялся за это дело, понимая, что большой флот, ко­торый он намеревался построить, нуждался в соответствующих гаванях - в Фа­лере и Прасии попросту не хватило бы места для создания нормальной инфра­структуры. Впрочем, едва начавшись, эти работы были скоро приостановлены.

Завершить их Фемистокл смог лишь в 70-е годы (Тhuc. I. 93. 3--6; Diod. XI. 41. 2-3; Plut. Тhem. 19)15.

М. Е. Куторга и С. Я. Лурье считают, что в год своего архонства Фемистокл добился также постройки триер16, однако флот не мог быть построен так рано­ все источники (Herod. VII. 144; Aristot. Ath. pol. 22. 7; Plut. Тhеm. 4) говорят, что строительство триер началось лишь в 483 г. Тем не менее вполне разумным бу­дет предположить, что вместе с идеей о переносе главной гавани в Пирей Феми­стокл мог уже тогда начать серьезные разговоры о необходимости строительст­ва большого флота из триер, для которого Пирей служил бы прекрасной гава­нью. К сожалению, убедить в этом сограждан ему не удалось, и более того, весьма скоро даже его программа по укреплению Пирея была признана нецеле­сообразной, и все работы прекратились. С чем же была связана неудача, постиг­шая Фемистокла?

В это время сильнейшей группировкой в Афинах были Алкмеониды17. Ско­рее всего, представители этого древнего знатного рода приняли в штыки мор­скую программу , могущую стать основанием для прихода к власти в будущем демократических элементов. Принимая также во внимание их стремление не осложнять отношений сперсами (см. выше) и то, что чуть позже, в 80-е годы, к поражению этого рода в политической борьбе, вероятнее всего, приложил руку Фемистокл (об этом речь пойдет ниже), можно с большой долей вероятности предположить, что оппозиция Алкмеонидов стала одной из причин сворачива­ния Фемистоклом своей программы. Но, конечно, не единственной.

В 493 г., лишившись своих владений на Херсонесе Фракийском, в Афины при­был Мильтиад (Herod. VI. 31-33; 41). Поскольку источники сохранили сведения о его ярко выраженных антиперсидских настроениях (Herod. IV. 137), в науке су­ществует гипотеза о союзнических отношениях Фемистокла и Мильтиада, связанных общей целью - борьбой с Алкмеонидами18. Однако, как нам представля­ется, Мильтиад, так же, как и Алкмеониды, мог сыграть роковую роль в судьбе начатого строительства в Пирее. Плутарх сохранил свидетельство Стесимброта о том, что Фемистокл сумел провести морскую программу, добившись победы над Мильтиадом, который был против нее (Them. 4). Это сообщение на первый взгляд кажется анахронизмом, ведь известно, что Мильтиад умер еще в 489 г., за 6 лет до описываемых Плутархом событий (Herod. VI. 136; Nep. Milt. 7. 5-6). Тем не менее ряд соображений заставляет нас отнестись к нему со всей серьезнос­тью. Во-первых, тот же Плутарх рассказывает о беспокойстве, которое вызва­ла у Фемистокла слава Мильтиада после победы в Марафонском сражении (Them. 3). Может быть, в этом отразилась не только личная зависть человека, но и сожаление политика о росте могущества своего соперника. На мысль о расхождении их убеждений наводит то, что спустя несколько лет противником Фемистокла станет сын Мильтиада Кимон (Plut. Them. 20; Cim. 5; 16), унаследо­вавший политические взгляды своего отца. Во-вторых, Стесимброт написал со­чинение «О Фемистокле, Фукидиде и Перикле», современником которых был (Plut. Cim. 4; Athen. 13.56), так что его свидетельство следует признать имею­щим большую ценность. В этом вопросе мы полностью разделяем гипотезу Э. Грюина, считающего, что хронологическую путаницу в свой рассказ ввел сам Плутарх, который в контекст событий 483 г. включил свидетельство Стесимб­рота, относящееся к 493 г.19

Таким образом, можно предположить, что противодействие Мильтиада стало еще одной причиной неудачи Фемистокла, которую он потерпел в 493 г. Миль­тиад, сам проводивший активную морскую политику (Herod. VI. 41; 104; 140; Diod. Х. 19.6; Nep. Milt. 1), не мог разойтись с Фемистоклом в этом вопросе. Ко­рень их противоречий, вероятнее всего, лежал в том, что представитель одного из знатнейших греческих родов - Филаидов, прекрасно понимая к каким внут­риполитическим изменениям может привести реализация идей Фемистокла, ко­нечно, не желал таких перемен20 (для него, в отличие от Фемистокла, этот во­прос имел, очевидно, определяющее значение). Разумеется, как в случае с Алкмеонидами, так и в этом, играло свою роль и личное соперничество борющихся за власть политиков.

К этим субъективным моментам прибавлялось еще одно очень важное объ­ективное обстоятельство, которое мы уже отмечали, - чрезвычайная дорого­визна предприятия, задуманного Фемистоклом. Можно предположить, что Фе­мистокл, избранный архонтом шокированными известием о разгроме ионийцев гражданами, сумел изыскать средства только на начало строительных работ в Пирее, намереваясь приступить к постройке триер чуть позже, когда в его рас­поряжении окажется необходимое количество денег. Но когда народ оправился от ужаса, когда была проведена соответствующая агитация противниками Фе­мистокла (которые, помимо прочего, надо думать, убедительно растолковали, на какие расходы вынуждено будет пойти государство и каждый гражданин лично, чтобы флот был построен), было решено отказаться от активных дейст­вий, но приступить к созданию такого гражданского ополчения, которое могло бы противодействовать персидскому войску и ограничиться сухопутной оборо­ной Аттики в тесном союзе со спартанцами. В такой ситуации строительство нового порта оказалось попросту неактуальным.

Возможно, что Фемистокл не сдался без боя. Все в том же 493 г. была постав­лена драма Фриниха «Взятие Милета», которая произвела такое большое впе­чатление на афинян, что они, будучи сильно расстроены напоминанием о пе­чальных событиях, оштрафовали автора на 1 000 драхм и запретили впредь ста­вить эту драму (Нетод. VI. 21). Нам известно, что позже, в 477 г., Фемистокл был хорегом Фриниха (Plut. Them. 5). Учитывая это, многие исследователи считают, что Фемистокл, если и не был хорегом при постановке скандальной драмы, то вполне мог выступить инициатором такой постановки или по меньшей мере поддержать ee21. В самом деле, добившись первых успехов благодаря эмоцио­нальному взрыву, Фемистокл, возможно, рассчитывал вернуть позиции, кото­рые уже начал утрачивать, напомнив гражданам о персидской угрозе и вновь вызвав желание освободить порабощенных соплеменников - ионийцев, опять надеясь добиться благоприятного для себя исхода, сыграв на чувствах людей; но попытка оказалась неудачноЙ. Впрочем, нужно признать, что эта реконструк­ция событий, хотя и вполне правдоподобна, но основана только на косвенных данных и общих соображениях.

Фемистокл сражался вместе со своими согражданами в 490 г. при Марафоне (Plut. Arist. 5). Победа в этой битве сделала менее весомыми ряд его аргументов. Персы были разбиты благодаря традиционной греческой тактике в сухопутном бою, причем главная заслуга в этом принадлежала Мильтиаду - его оппоненту.

Все были убеждены, что теперь персы оставят мысли о вторжении в Аттику. Фемистоклу приходилось доказывать, что главная борьба еще впереди (Plut. Them. 3). Впрочем, скоро стали поступать сведения о грандиозных приготовле­ниях Дария к новому походу (Неrod. VII. 1 sqq.; 20; Thuc. 1. 14. 3; Plat. Leg. III. 698 е; Diod. XI. 1-2). Но в ситуации, когда афиняне убедились в возможности одолеть персов на суше, трудно было внушить им мысль о необходимости перенесения войны на море, тем более, что противники морской программы из числа стояв­ших у власти в тот момент, конечно, вели контрпропаганду.

Однако на помощь Фемистоклу пришел случай - событие несоизмеримо меньшего масштаба, чем предстоящая война с персами, но тем не менее заста­вившее афинян вновь прислушаться к нему. В 489 г. умирает один из основных соперников Фемистокла - Мильтиад (Herod. VI. 136; Nep. Milt. 7. 5-6), а в следу­ющем году начинается война с Эгиной.

Соперничество двух государств началось еще в VI в. (Herod. V. 85 sqq.) и, ко­нечно, было связано с разногласиями в сфере морской политики, поскольку они разделены морем. Дело дошло до открытой конфронтации - эгинцы начали опустошать берега Аттики (Herod. V. 89), но вскоре, по-видимому, накал борь­бы стих. Новый виток напряженности в отношениях двух государств был связан с тем, что Эгина признала власть персов. Афиняне всерьез стали опасаться, что остров может стать прекрасным плацдармом для персидской агрессии, и убеди­ли Спарту оказать им содействие в нейтрализации этой угрозы. С этой целью спартанцы заставили эгинцев выдать им десять самых богатых и знатных граж­дан, которые в качестве заложников были отправлены в 491 г. в Афины (Herod. VI. 49-50; 73). Спустя два года эгинцы выступили в Спарте с ходатайством о воз­вращении заложников, которое было удовлетворено. Царь Леотихид лично от­правился в Афины с требованием вернуть эгинских пленников, но получил от­каз. Тогда эгинцы захватили афинский священный корабль и бросили в оковы всех знатных граждан, находившихся на нем (Herod. VI. 85-87). Началась война.

Попытка афинян прийти на помощь поддерживавшей их партии, которая суме­ла захватить часть города, провалилась из-за недостатка боевых судов. Восста­ние было подавлено, и хотя афиняне потом добились ряда успехов в этой войне, но в конце концов небольшой аттический флот был разгромлен, четыре кораб­ля были захвачены вместе с экипажем, и стратегическая инициатива перешла к Эгине (Herod. VI. 88-93; vп. 145).

Позволим себе высказать ряд соображений о том, почему этот, казалось бы, заурядный локальный конфликт, каких и ранее было много в истории Афин, возрос в глазах афинян до таких масштабов, что заставил их реформировать структуру своих вооруженных сил, отведя в ней военному флоту отныне первое место. Дело в том, что сложившееся положение можно было назвать близким к катастрофическому. Потеря причерноморских проливов практически свела на нет поставки понтийского хлеба. По всей видимости, афиняне вынуждены были переориентировать свои торговые пути в южном направлении, может быть, до­вольствуясь пока торговлей хлебом с Западом через посредничество Коринфа. Эгинцы теперь, скорее всего, перекрыли и этот путь. Перед взорами афинян, должно быть, все явственнее вырастала угроза продовольственного кризиса.

Без создания сильного флота нечего было и думать о победе. На решимости афинян принять, наконец, программу Фемистокла сказывалась и близость вра­га, и кажущаяся легкость победы над ним, в случае, разумеется, если триеры бу­дут построены, и то, что потери, которые несли афиняне в результате неудач, постигших их в этой войне, сказывались очень быстро на каждом из жителей Аттики22. Всех этих факторов недоставало Фемистоклу ранее, когда он пытал­ся убедить сограждан в необходимости наступательной, морской войны с Пер­сидской державой.

Вне всякого сомнения, с началом Эгинской войны Фемистокл усилил агитацию за строительство флота. Никаких данных о его деятельности в эти годы традиция не сохранила. Тем не менее можно высказать ряд предположений. В 487 г. была проведена реформа архонтата. На эту должность, прежде бывшую выборной, стали теперь избирать по жребию из числа намеченных предвари­тельно демами пятисот кандидатов (Aristot. Ath. pol. 22. 5). Эта реформа была направлена против аристократических сегментов конституции Афин, значит, укладывалась в парадигму деятельности Фемистокла, поэтому не без оснований большинство ученых считает, что именно он был ее инициатором23. К этим вы­водам мы могли бы прибавить еще одно соображение. Аристотель весьма кра­сочно рассказывает о совместных действиях Фемистокла и Эфиальта, направ­ленных на лишение ареопага реальной власти (Ath. pol. 25). Широко известно, что Эфиальт провел данную реформу в 462 г., когда Фемистокл давно уже нахо­дился вне Греции. Поэтому вся эта история является не более чем анекдотом, но, возможно, он возник не на пустом месте, ведь снижение авторитета архон­тов ударяло и по ареопагу, поскольку из бывших архонтов он кооптировался. И если предположить, что преобразования 487 г. были делом рук Фемистокла, то представляется вполне вероятным, что в сознании древних падение могущества ареопага связывалось не только с тем, кто, собственно, это могущество уничто­жил, Т.е. с Эфиальтом, но и с его предшественником Фемистоклом, нанесшим первый удар по авторитету древнего органа власти. Отсюда и могла родиться легенда об их совместных действиях.

Итак, ослабив авторитет высшей государственной должности, которую сам Фемистокл вторично занять уже не мог и которую, очевидно, ранее широко ис­пользовали враги для его дискредитации, он повел решительную борьбу со сво­ими противниками. В 487 г. остракизмом был изгнан Гиппарх, сын Харма, один из родственников Писистрата, в последующие годы - Алкмеониды Мегакл и Ксантипп, некоторые другие (Aristot. Ath. pol. 22. 4-6)24. О причинах их изгнания никаких данных нет, но многие ученые связывают эту беспрецедентную серию остракофорий с борьбой вокруг программы Фемистокла, из которой последний вышел победителем. Кое-кто исключает из этого ряда Гиппарха, ведь он мог быть скомпрометирован появлением бывшего тирана Гиппия в персидском вой­ске при Марафоне (Herod. VI. 107-108), и в его изгнании были заинтересованы почти все25. Такое предположение весьма резонно - трудно представить, что Фемистокл оставался безучастным в той борьбе, которая вызвала этот ряд изгнаний. Более того, ряд острака этого времени, извлеченные из земли совре­менными археологами, содержат имя Фемистокла26, так что не приходится со­мневаться в том, что он был одной из фигур в этой политической схватке. Уже с 483 г. Фемистокл станет единоличным лидером Афинского государства, поэто­му мы с полным основанием можем присоединиться к мнению большинства ис следователей о том, что остракизмы 80-х годов явились следствием разгрома Фемистоклом своих оппонентов в долгой и непростой борьбе.

Ее заключительным и самым сложным этапом стало противостояние с Арис­тидом. Источники сообщают о длительной и принципиальной борьбе этих двух выдающихся государственных деятелей (Herod. VIII. 79; Plut. Them. 3-5; Arist. 2-3; 7). Большую роль в ней имело личное соперничество за влияние на ход государ­ственных дел, но, разумеется, было бы неправильно исключать и фундамен­тальные различия в их взглядах на будущее родного государства. В 70-е годы Аристид сыграет ключевую роль в организации 1 Афинского морского союза, а значит, он не был против усиления морского могущества Афин в принципе. Как уже давно предположили ученые, Аристид выступил против программы Фемис­токла, так как понимал, что ее реализация приведет к усилению радикально-де­мократических тенденций в государстве, чего первый не желал принимать27. Его же соперник, как уже отмечалось, вовсе не был против такого поворота со­бытий.

За каждым из них стояли мощные политические группировки. Автору мор­ской программы, вероятно, пришлось полностью использовать весь свой опыт борьбы, накопленный в предыдущие годы. Фемистокл проявил большую изоб­ретательность в методах завоевания общественной поддержки, поскольку за ко­роткое время, по словам Плутарха, «прозвище Справедливого, вначале достав­лявшее Аристиду любовь афинян, позже обратилось в источник ненависти к не­му, главным образом потому, что Фемистокл распространял слухи, будто Аристид, разбирая и решая все дела сам, упразднил суды и незаметно для сограж­дан сделался единовластным правителем ... » (Arist. 7; пер. С. Л. Маркиша). Конкуренты Фемистокла также не дремали. В 1937 г. в Афинах были найдены 191 ост­рака с именем Фемистокла, причем они надписаны всего 14 почерками. Почти на­верняка мы имеем здесь результат работы враждебной ему гетерии, подготовившей голоса для неграмотных или тех, кто уже определился с решени­ем изгнать Фемистокла. Все эти черепки датируются концом 80-х годов V в.28

Скорее всего, их можно связать с борьбой Фемистокла с Аристидом, в которой, как мы видим, Фемистокл вполне мог потерпеть поражение. И все же ситуация складывалась в его пользу, о чем мы уже говорили, и ему удалось одолеть свое­го самого грозного соперника - в 483 г. Аристид был изгнан остракизмом (Aristot. Ath. pol. 22. 7-8; Plut. Them. 11; Arist. 7).

Теперь, когда у Фемистокла не, осталось соперников, способных оказать се­рьезное сопротивление его программе, можно было переходить к строительству триер. Но нужно было решить еще одну проблему - найти деньги для пост­ройки флота. И вновь на помощь Фемистоклу приходит случай. Были открыты рудники, которые сразу дали доход в 100 талантов. В античной традиции говорится, что деньги на строительство кораблей доставили Лаврийские рудники (Herod. УП. 144; Plut. Them. 4; Liban. Declam. 9. 38), и только Аристотель сообща­ет, что средства пришли от открытых в 483 г. залежей в Маронее (Ath. pol. 22. 7).

Из всех наших источников рассказ Аристотеля о реализации морской програм­мы самый подробный, поэтому едва ли можно противопоставлять его традиции, скорее он ее дополняет. Аристотель, по всей видимости, указывает точное мес­течко в Лаврионе, где была обнаружена новая жила29. Итак, большая часть необходимых для постройки кораблей средств, которые поначалу, возможно, предполагалось собрать с граждан, пришла совершенно неожиданно. Финансовая сторона вопроса была решена без серьезной нагрузки на бюджет афинян, и это явилось последним аргументом, который убедил их начать наконец строительство триер30.

Решение о создании сильного флота было вызвано в первую очередь необхо­димостью добиться перевеса в войне с эгинцами, по крайней мере такова была официальная цель предприятия (Herod. VII. 144; Тhuc. 1. 14. 3; Plut. Тhem. 4; Роlуаеп. 1. 30. 6)31. Но Фемистокл смотрел гораздо дальше. По свидетельству Плутарха, он лишь использовал гнев граждан против Эгины для подготовки войны с Персией (Plut. Them. 4). Но и победа над персами не была пределом мечтаний Фемистокла. Когда корабли уже были построены, как передает тот же Плутарх, «понемногу он начал увлекать граждан к морю, указывая им, что на суше они не в состоянии померяться силами даже с соседями, а при помощи сильного флота могут не только отразить варваров, но и властвовать над Элла­дой» (Them. 4; пер. С.И. Соболевского). Вот к чему на самом деле стремился Фе­мистокл, и доказательством слов Плутарха служит вся последующая деятель­ность создателя афинского флота.

Рассказ о том, каким образом была организована техническая сторона пост­ройки кораблей, мы находим только у Аристотеля32, который сообщает, что в 483 г. афиняне получили прибыль в сто талантов от открытых рудников в Ма­ронее. Фемистокл предложил дать эти деньги в долг ста богатейшим гражда­нам, по одному таланту каждому, и затем, если их расходование будет одобрено, долг простить, в противном же случае взыскать его. «Получив деньги на таких условиях, он распорядился (κελευων) построить сто триер, причем каждый из этих ста человек строил одну. Это и были те триеры, на которых афиняне сра­жались при Саламине против варваров» (Ath. роl. 22. 7; пер. с.и. Радцига). Р. Пельман считает, что это изложение «содержит в себе нечто совсем неве­роятное и анекдотическое в стиле Эфора ... »33. С такой точкой зрения невозможно согласиться. Конечно, трудно представить, что афиняне могли доверить, пусть даже и самому влиятельному на тот момент из своих лидеров, такую ог­ромную сумму, совершенно не зная, на что она будет потрачена. С другой сто­роны, вряд ли можно ожидать, что богатые граждане, которых Фемистокл пред­полагал задействовать в данном деле, даже если он и посвятил их предваритель­но в свои планы, с легкостью согласились с такими условиями, которые не сулили им ничего, кроме беспокойства о том, как бы в итоге не лишиться весьма внушительной части своих средств. Разумеется, каждому было известно, на что пойдут эти 100 талантов, а что касается исполнителей решения народа, то здесь мы полностью согласны с мнением, высказанным еще В.П. Бузескулом: рассказ Аристотеля имеет под собой реальный факт, а именно, что постройка триер бы­ла возложена на наиболее состоятельных граждан в виде литургии, причем каж­дому было выделено на это по таланту, и в случае удовлетворительного исполне­ния корабль принимался, а в обратном случае требовалось вернуть деньги34. Таким образом, Фемистокл стал основателем института триерархии35. По на­шему мнению, это нововведение имело неоспоримые преимущества. Ведь существовавшая прежде система навкрарий (функции которой были в конце VI в. пе­реданы демам, но суть ее от этого не изменилась), при которой за морское дело отвечали территориальные подразделения, не могла быть надежной базой для быстрого строительства самых современных судов. Чтобы флот был построен в максимально сжатые сроки, проще всего было назначить конкретных лиц, каждое из которых несло бы ответственность за доверенное лично ему дело.

В этой связи возникает вопрос, какими полномочиями обладал Фемистокл во время реализации своей программы. Об этом нам ничего не известно. Как пола­гают некоторые ученые, он, предлагая ее народу, вполне мог быть частным ли­цом, но мог и занимать какую-либо должность, например, быть членом Совета. По крайней мере, как бывший архонт, он был ареопагитом36. Глагол κελευων, который употребляет Аристотель, говоря об отношении Фемистокла к бога­тым гражданам, которые строили триеры, заставляет думать, что он имел пра­во отдавать им подобные приказания. Может быть, он получил какие-то экс­траординарные полномочия для руководства таким важным делом? Но извест­но также, что в дальнейшей афинской практике триерархи подчинялись стратегам (Aristot. Ath. pol. 61. 1), так что не лишено некоторых оснований и мнение В.М. Строгецкого, утверждающего, что после победы над Аристидом Фемистокл стал стратегом-автократором37.

По поводу количества построенных Фемистоклом триер в традиции сущест­вуют расхождения. Мы имеем две версии - Геродота и Аристотеля. Первый сообщает, что Фемистокл убедил афинян построить двести кораблей (VII. 144). Говоря о флоте афинян, задействованном в сражении при Артемисии в 480 г., Геродот указывает, что 20 судов они предоставили халкидянам, сами же выста­вили 127 кораблей, а позже подошли еще 53 (VIII. 1; 14), т.е. в сумме получается вновь двести. Чуть позже, при Саламине, афинский флот насчитывал 180 триер, но там присутствовали халкидяне с теми 20 судами, которые они получили от Афин (Herod. VШ. 44; 46). Наконец, рассказывая о совещании греческих военачальников накануне Саламинского сражения, Геродот приводит слова Фемис­токла, который, между прочим, напоминает, что афиняне снарядили 200 кораб­лей (УIII. 61; ср. Plut. Them. 11). Мы должны исключить невнимательность Геро­дота к этому вопросу - несколько раз он на нем останавливается, и цифра 200 присутствует неизменно. Значит, он был твердо убежден в том, что итогом мор­ской программы Фемистокла стало строительство 200 триер. Именно о таком числе кораблей говорит также Корнелий Непот (Them. 3. 2).

Другая цифра присутствует в приведенном нами выше пассаже Аристотеля. Он определяет ее в 100 триер (Ath. pol. 22. 7). Его версию передают Плутарх (Тhem. 4)38 и Полиэн (I. 30. 6). Нам представляется, что рассказ Аристотеля о со­здании афинского флота отличается общим стремлением данного автора к кон­кретизации. Возможно, именно 100 кораблей и было решено построить в 483 г., когда была принята морская программа Фемистокла. Может быть, тогда счита­ли, что их будет достаточно для победы над эгинцами. Но в связи с поступлени­ем все новых и новых сведений о серьезнейшей подготовке пер сов к вторжению в Грецию, афиняне, руководимые Фемистоклом, сумели изыскать средства, ве­ роятно, из тех же рудников на строительство дополнительного количества ко­раблей39, уже имея в виду необходимость подготовки к новой войне. А посколь­ку это второе решение не было таким эпохальным, как первое, - оно скорее его дополняло, то Геродот не счел нужным о нем упомянуть, указав общее количе­ство построенных Фемистоклом кораблей. Аристотеля же это последнее не ин­тересовало - он больше занят проблемой организации процесса строительства.

Рассказав же о нем весьма подробно, он перешел к другим вопросам, не сказав о том, что чуть позже были еще построены корабли.

Как бы то ни было, Геродот здесь заслуживает, конечно, большего доверия, чем любой другой писатель, поскольку он наиболее близок к описываемым собы­тиям и поскольку он специально исследовал этот вопрос. Поэтому, на наш взгляд, следует принять цифру Геродота, отметив, что Аристотель, возможно, не проти­воречит ей, но, останавливаясь на интересующих его деталях, дает нам основание предполагать, что 200 триер было решено строить не сразу, на собрании во время обсуждения законопроекта Фемистокла, но такое количество боевых судов яви­лось общим итогом его деятельности в 483-480 гг. (ср. Herod. VIII. 144)40.

Дополнительным аргументом, подтверждающим верность свидетельства Ге­родота о числе построенных в Афинах к 480 г. триер, служит знаменитый дек­рет Фемистокла, обнаруженный в 1959 г. в Трезене и опубликованный в следу­ющем году М. Джеймсоном41. Ввиду особой важности затрагиваемых в этом до­кументе сюжетов и существенных корректив, которые, принимая его в расчет42, приходится вносить в традиционную трактовку событий 480 г., он сразу стал пред­метом пристального внимания ученых, породив обширную литературу.

Необходимо сразу оговориться, что мы имеем перед собой не подлинный текст постановления 480 г., но его копию. Нашедший и опубликовавший над­пись М. Джеймсон по ряду эпиграфических и иных признаков датировал ее вто­рой половиной IV в.43 Однако при более внимательном изучении надписи, стало очевидно, что она была изготовлена в III в. - такой датировки теперь придержи­ваются все ученые44. В этой связи закономерно возникает вопрос, аутентичен ли наш текст той псефисме, которая была принята афинянами в 480 г. Эта чрез­вычайно сложная проблема разделила историков античности на два приблизи­тельно равных лагеря. Одни убеждены в том, что Трезенский декрет в общем верно передает содержание подлинного декрета Фемистокла45; другие полага­ют, что мы имеем дело с подделкой, сфабрикованной в Афинах во второй поло­вине IV в., когда при подготовке войны с Филиппом Македонским некоторые политики пытались с помощью этой акции воскресить в памяти людей героиче­ские времена и придать им больше решимости в борьбе за свободу Эллады46. Декрет был известен в древности. Демосфен сообщает, что его читал в афин­ской эклессии Эсхин (XIX. 303; 311)47. Аллюзии на него часто встречаются в ан­тичной литературе (Herod. VII. 144; Тhuc. 1. 18. 2; 74; Isocr. ХV. 233; Demosth. ХVIII. 204; XIX. 303; Cic. De offic. III. 49; ad Att. VII. 11.3; Quint. Inst. IX. 2. 92; Nep. Them. 2, 7-8; Plut. Them. 10; Cim. 5; Ротр. 63; Ages. et Ротр. сотр. 4; Moral. 205 С; Liban. Declam. IX. 38), но только на первые 18 строк надписи. Так что некоторые из тех, кто отрицает аутентичность декрета в целом, полагают, что эти 18 строк могли быть подлинными, и на их основе была изготовлена подделка48. Мы не видим необходимости вдаваться в эпиграфические и филологические тонкости, с помощью которых пытаются доказать, что такой декрет не мог по­явиться в начале V столетия, так как эти вопросы неоднократно рассматрива­лись в исследовательской литературе. Достаточно сказать, что в работах защит­ников его подлинности (см. прим. 45), приведены вполне убедительные контр­аргументы на каждый из доводов негативно настроенных исследователей, учитывая это, примыкающий к последнему направлению М. Чамберс, хотя и останавливается практически на всех спорных моментах, признает все же, что действительная проверка аутентичности надписи не может быть проведена по­средством филологического и технического изучения декрета49. Самым главным аргументом противников его подлинности является расхож­дение текста надписи с рассказом Геродота об эвакуации афинян. Из нашей псефисмы ясно, что данное решение было принято до Артемисия и Фермопил (МL, № 23, сткк. 40-44); Геродот же рисует картину оставления Афин после ухода греческого ополчения, возглавляемого спартанцами, из Беотии (VIII. 40-41).

М. Джеймсон полагает, что предпочтение здесь следует отдать Трезенской над­писи, поскольку Геродот черпал информацию в Афинах в период напряженнос­ти афино-спартанских отношений, когда там выгодно было думать, что граждан заставили эвакуироваться лакедемоняне своим бездействием50. Это мнение пол­ностью разделяет Л.М. Глускина, которая прибавляет, что Геродот отрицатель­но относился также к Фемистоклу, усвоив враждебную ему традицию. Так, он лишает его инициативы в Саламинском сражении, приписывая ее Мнесифилу (VIII. 57-63), выставляет его плутом и обманщиком (VIII. 108-110), охотно по­вторяет рассказы о его корыстолюбии (VIII. 4-5; 111-112). Поэтому, вполне возможно, что, поскольку Фемистокл во время работы Геродота над своим про­изведением считался в Афинах государственным преступником, положитель­ной информации о нем истоgик попросту мог И не иметь, Т.е. Геродот вообще мог не видеть этого декрета51.

Однако существуют определенные доводы в пользу того, что Геродот все-та­ки был с ним знаком. М. Джеймсон вполне справедливо указал на то, что фраза Геродота в том пассаже, где он говорит о решении афинян сражаться сперсами на море (принятом, кстати, как сообщает греческий историк, по совету Фемис­токла и до Артемисия), предполагает использование им декрета в качестве ис­точника52. Геродот пишет: «И вот афиняне, обсудив ответ оракула, решили (Εδοξε τε σφι μετα το χρησηπιον) по совету бога встретить всей своей военной мощью на море нападение варваров на Элладу вместе с эллинскими городами, которые пожелали к ним присоединиться (αμα Ελλνηνων τοισι βουλομενοισι) (VII. 144; пер. Г.А. Стратановского). Приведенные нами в подлиннике фразы полностью соответствуют сткк. 2 и 17-18 декрета, принятом, судя по всему, как раз при описываемых Геродотом обстоятельствах.

В этой связи нам представляется весьма плодотворной попытка примирить между собой свидетельства Геродота и нашей надписи. Между возвращением греческого флота от Артемисия и прибытием персидской эскадры в Фалер про­шло не намного больше недели (Herod. VIII. 23-25; 66). Трудно предположить, что за столь краткий срок афиняне могли провести такую масштабную акцию, как эвакуация всех жителей, частного и государственного имущества и т.д., если они не были заранее к этому подготовлены. Разумеется, афиняне до самого кон­ца надеялись, что пойти на такую крайнюю меру им, может быть, и не придется; поэтому они оставались в городе до того момента, когда стало очевидно, что

спасти Аттику не удастся.

Итак, по всей видимости, еще до событий при Артемисии под воздействием дальновидного Фемистокла было принято принципиальное решение об эвакуа­ции. Вероятно, что в заключительной несохранившейся части постановления говорил ось о том, что о сроке вступления его в силу будет объявлено через гла­шатаев. О таком объявлении как раз и повествует Геродот, не выразившийся ясно о предварительном решении, желая, видимо, особо подчеркнуть то, что Спарта не оправдала надежд афинян53.

Высказанные нами предположения могли бы выглядеть чистой спекуляцией, если бы мы не имели подтверждения им в античной традиции. Корнелий Непот (возможно, используя Эфора), пишет, что афиняне оставили свой город до Ар­темисия (Тhеm. 2. 7-8). Это свидетельство уже прямо противоречит Геродоту, и принять его полностью нельзя, но возможно, что в его основе как раз и лежит информация, ставшая нам известной благодаря обнаруженному М. Джеймсоном документу, который мы, как уже, наверное, понятно, склонны считать аутентичной копией постановления 480 г.

Соответственно Трезенский декрет, как мы убеждены, является практически первоисточником по истории Греко-персидских войн, он дает нам ценные сведе­ния в том числе о морской программе Фемистокла. Прежде всего, надпись пол­ностью подтверждает данные Геродота о количестве афинских кораблей - не­задолго до Артемисия их было 200 (МL, № 23, сткк. 12-14; 18-19; 31-33; 41-43).

Невозможно дать удовлетворительного объяснения предписанию создать 200 отрядов для триер, записав по 100 человек в каждый (сткк. 31-33)54. Ведь из­вестно, что экипаж афинской триеры при Саламине, равно как и в дальнейшем, состоял из 200 человек (Herod. VIII. 17). Может быть, речь здесь идет о мини­мальном количестве команды, которая обеспечивала возможность выхода три­еры в море. Во всяком случае, такое явное противоречие всей имеющейся в на­личии информации вряд ли имело бы смысл в составленном постфактум доку­менте, что служит дополнительным аргументом в пользу подлинности декрета.

Надпись содержит очень ценные сведения о количестве афинской морской пехоты. Согласно постановлению, каждому кораблю придавалось по десять эпибатов и четыре лучника (сткк. 23-26). Именно такое число эпибатов было характерно для афинского флота и в позднейшие времена (Тhuс. III. 94-95). Не­которые ученые видят в этом доказательство подделки. По их мнению, ее изготовитель перенес на начало V в. обычную практику конца V-IV в., в то время как во времена персидской агрессии на кораблях находилось по меньшей мере по 40 пехотинцев (Herod. VI. 15)55. Данная точка зрения совершенно неубеди­тельна, поскольку отрицает возможность применения афинянами новой такти­ки морского боя уже в 480 г. Для обеспечения тактического превосходства в морском сражении необходимо было максимально облегчить триеру, чтобы до биться преимущества в быстроходности и маневренности. В конечном счете ус­пех греческого флота (в своей основе афинского) в сражениях с персами был вызван тем, что афиняне смогли достичь превосходства по этим показателям (Herod. VIII. 42; Plut. Cim. 12), может быть, не в последнюю очередь, благодаря радикальному сокращению обычного числа пехотинцев на каждом корабле56. В этом решении также, очевидно, сказался гений Фемистокла, и определенное им количество личного состава в отрядах морской пехоты стало традиционным благодаря максимальной эффективности боевого судна именно с такой числен­ностью экипажа. Это стало очевидным после того, как афинский флот блестя­ще себя проявил в сражении при Саламине, победив в котором, он сделал про­блему освобождения Греции вопросом времени. После же ухода персов из Эл­лады именно флот, созданный Фемистоклом, позволил Афинам стать во главе Деласской симмахии и со временем превратиться в морскую империю.

После победы над персами были сняты последние сомнения в необходимости для Афин обладания сильным флотом, но корабли сами по себе не являлись по­следней целью морской программы Фемистокла - она была очень хорошо про­думанным комплексом мероприятий. Постройка кораблей и строительство пор­та для них были, хотя и важнейшими этапами ее осуществления, но далеко не единственными. Необходимо было создать сложную инфраструктуру, админис­тративную организацию управления флотом, чтобы добиться максимального эффекта от обладания таким большим количеством кораблей. Мы не знаем, ка­кую роль во всем этом сыграл сам Фемистокл, но в высшей степени вероятно, что в годы борьбы за реализацию своих идей у него сложился стройный план организации морского дела в Афинах57. Поэтому, говоря об афинском военном флоте V - IV вв., всегда нужно помнить о том, что, скорее всего, он стал таким, каким он нам известен, благодаря претворению афинянами в жизнь идей Фемистокла.

В заключение хотелось бы отметить: хотя морская программа Фемистокла стала важнейшим этапом афинской морской политики, но нельзя забывать и того, что Афины начали свой путь к будущему морскому могуществу уже дав­но, по крайней мере со времен Солона. Поэтому Фемистокла невозможно счи­тать революционером-реформатором, направившим свое государство по како­му-то совершенно новому пути - Афины шли по нему очень давно. Другое дело, что путь этот был не слишком явным и мало для кого очевидным, поскольку находился в своей начальной стадии. Историческая заслуга Фемистокла в том, что он ясно осознал те блага, которые дает Афинам море, понял, что именно там заключено будущее государства и направил все силы своего таланта на то, чтобы Афины вошли в это будущее, имея самую лучшую базу для развития го­сударства и общества.

И хотя судьба Фемистокла сложил ась трагично (в 474 г. он был изгнан остра­кизмом), но впоследствии у себя на родине он получил должную оценку и заслу­жил славу человека, который «осыпал отечество счастьем» (Хеn. Memor. п. 6. 13). Фемистокла по праву можно назвать отцом 1 Афинского морского союза, по­скольку флот, им построенный, обеспечил как создание, так и само существова­ние этой организации.

Примечания

1. Интерес ученого сообщества к теме «греки И море» в последнее время продолжа­ет расти, см. Griechland und das Meer. Beitrage eines Symposions in Frankfurt im Dezember 1996/ Hrsg. von Е. Chrysos, D. Letsios, Н.А. Richter, R. Stupperich. Mohnesee, 1999.

2. См., например: Лурье С. Я. История Греции / Сост., автор. вступит. статьи Э. Д. Фролов. СПб., 1993. С. 249; Lenardon R. J. The Saga of Thernistocles. L., 1978. Р. 56-57.

3. Frost F.J. Themistacles' Place in Athenian Palitics // CSCA. 1968. Val. 1. Р. 105-124.

4. Суриков И. Е. Политическая борьба в Афинах в начале V в. до н.э. И первые ост­ракофории // БДИ. 2001. ,N'Q 2. С. 123-124.

5. 3ельин К. К. Борьба политических группировок в Аттике в VI в. до н.э. М., 1964. С. 250.

6. Суриков И. Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и ранне­ классической эпох: Род Алкмеонидов в политической жизни Афин VII-V вв. до н.э. М., 2000. С. 178; он же. Политическая борьба ... С. 123-126.

7. И для этого в понимании Фемистокла хороши были любые средства. Согласно ан­тичной традиции, после победы в Саламинском сражении он задумал поджечь эллин­ский флот, чтобы Афины остались единственной морской державой Греции (Cic. Deoffic. 3. 49; Plut. Them. 20). Этот эпизод ярко свидетельствует о том, насколько Фемис­токл был поглощен своей идеей - он был готов буквально на все ради ее воплощения; именно она была целью его жизни, а не собственно утверждение демократических принципов в Афинах.

8. В датировке событий, связанных с биографией Фемистокла, мы придерживаемся устоявшейся в науке хронологии Р. Ленардона (Lеnагdоn RJ. Тhе Chronology of Themistokles Ostracism and Exile // Historia. 1959. Bd 98. нf 1. S. 23-48).

9. Davies J.K. Athenian Propertied Families 600-300 В.С. Oxf., 1971. Р. 212.

10. Ibid. Р. 213. Not. 1. Ср. Суриков. Из истории ... С. 178-179; он же. Политическая борьба ... С. 126.

11. О жизни Фемистокла после изгнания из Афин из новейших исследований см. Keaveney А. The Life and Joumey of Athenian Statesman Themistocles (524-460 В.C.?) as а Refugee in Persia. Levinston-Queenston-Lampeter, 2003.

12. Еще М.с. Куторга убедительно доказал, что архонт 493 г. и есть наш Фемистокл (Персидские войны. СПб., 1858. С. 66-74), впрочем, время от времени эта ставшая традиционной датировка подвергается сомнению (Пельман Р. Очерк греческой исто­рии и источниковедения / Пер. С.А. Князькова. СПб., 1910. С. 126; ср. Lenardon R.J. The Archonship of Themistokles // Historia. 1956. Bd 5. Hf 4. S. 401 ff.; idem. The Saga of

Themistocles. Р. 46.

1З. Суриков И. Е. Из истории ... С. 179; он же. Политическая борьба ... С. 126.

14. Ф. Фрост считает, что укрепление Пирея в 493 г. вовсе не обязательно связывать с деятельностью самого Фемистокла, но это мероприятие могло быть инициировано лидерами Совета после подавления Ионийского восстания (Fгost F.J. Themistocles' Place in Athenian Politics. Р. 115). Однако источники говорят о непосредственном отно­шении Фемистокла к строительству нового порта, относя его начало к 493 г. Вообще участие Фемистокла в данном предприятии кажется настолько органичным, что его можно было бы предположить даже при отсутствии прямых указаний об этом в ис­точниках, учитывая последующий ход событий.

15. Еще в 480 г. главным афинским портом оставался Фалер (Heгod.V. 85; VI. 116; Diod. Xr. 41. 2). .

16. Куторга. Персидские войны. С. 209; Лурье. История Греции. С. 253.

17. Суриков. Из истории ... С. 179; он же. Политическая борьба ... С. 126; Thomsen R. The Origin of Ostracism. Copenhagen, 1972. Р. 129.

18. Суриков. Из истории ... С. 180; он же. Политическая борьба ... С. 127; Robinson С.А. The Struggle for Power at Athens in the Early Fifth Century // AJPh. 1939. Yol. 60. N2 2. Р. 234--235; Lenardon. The Archonship of Themistokles. S. 411, 418. Ср. Labarbe J. La loi паvale de Themistocle. Р., 1957. Р. 86. Not. 2.

19. Geuеn E. S. Stesimbrotus оп Miltiades and Тhemistocles // CSCA. 1970. Yol. 3. Р. 91-98.

20. Ср. Холмогоров В. И. Греко-персидские войны // Древняя Греция. М., 1956. С. 177; Gruеn. Stesimbrotus ... Р. 97; Williams G. M. Е. Athenian Politics 508/7-480 В.С.: А Reappraisal // Athenaeum. Yol. 60. Fasc. 3-4.1982. Р. 532.

21. Лурье. История Греции. С. 249; Суриков. Из истории ... С. 180; он же. Политичес­кая борьба ... С. 126-127; Forrest W. G. Themistokles and Argos // CIQ. 1960. Vol. 10. NQ 2. Р. 235; Gruen. Stesimbrotus ... Р. 97. Противоположная точка зрения представлена в ра­ботах: Frost. Тhemistocles' Place in Athenian Politics. Р. 116; Williams. Athenian Politics... Р. 530. Not. 440; Labarbe J. La loi navale de Тhemistocle. Р. 86. Not. 1.

22. О стремлении к независимости в снабжении города зерном как об одном из фак­торов, повлиявших на принятие афинянами морской программы Фемистокла, см. Quеуrеl А. Athenes. La cite archaique et classique du VIII-е siecle а lа fin du V-е siecle. Р. 2003. Р.86.

23. Пельман. Очерк греческой истории ... С. 126; Колобова К.М. Древний город Афи­ны и его памятники. П., 1961. С. 81-82; Строгецкий В.М. Внутриполитическая борьба в Афинах в период Греко-персидских войн (Фемистокл и Аристид) // Социальная борьба и политическая идеология в античном мире. П., 1989. С. 45; Robinson. Тhе Struggle for Power ... Р. 237; Вurn A.R. Persia and the Greeks. L., 1962. Р. 284-285. Некоторые исследователи более осторожны: они думают, что здесь рискованны любые предполо­жения, поскольку состояние наших источников не дает возможности утверждать что­-либо об этом с полной уверенностью (Бузескул В.П. История афинской демократии. СПб., 1909. С. 104; Williams. Athenian Politics ... Р. 538-539. Последний, правда, замеча­ет, что в принципе, подобного рода реформу вполне мог бы провести Фемистокл). Ю. Белох приписывает данное нововведение Аристиду (История Греции / Пер. М. Гершензона. Т. 1. М., 1905. С. 220).

24. Суриков. Политическая борьба ... С. 127-128.

25. Пельман. Очерк греческой истории ... С. 126; Лурье. История Греции. С. 258; Су­риков. Из истории ... С. 180-181; он же. Политическая борьба... С. 127-128; Robinson. Тhе Struggle for Power ... Р. 236; Lenardon. Тhе Archonship of Тhеmistоklеs. S. 419; idem. Тhе Saga of Themistocles. Р. 47; Williams. Athenian Politics ... Р. 539.

26. Frost. Themistocles' Place in Athenian Politics. Р. 124; Lenardon. Тhe Saga of Themistocles. Р. 48-49.

27. Белох. История Греции. С 221; Пельман. Очерк греческой истории ... С 126; Хол­могоров. Греко-персидские войны. С. 186.

28. Broneer О. Excavation оп the North Slope ofthe Akropolis, 1937// Hesperia. 1938. Уоl. 7 ..№ 2. Р. 228 ff.; Meiggs R., Lewis D.A. Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century В.С Oxf., 1969. Р. 40-47; Camp J. Mck. П, Buitron-Oliver D. Η ΓΣΝΝΗΣΝ ΤΗΣ ΔΣΜΟΚΡΑΤΙΑΣ. Καταλογος εκθεσης 9.03-9.05. 1993. Αθνηα 1993. Σ. 56-58.

29. Сmрогецкий В .М. Морская программа Фемистокла и возникновение триерархии // Античный мир. Проблемы истории и культуры. СПб., 1998. С. 72; Lenardol1. The Saga of Themistocles. Р. 53-54. Ср. Labarbe. La loi navale de Themistocle. Р. 42.

30. Трудно точно сказать, какое из событий - открытие новых рудников или остракизм Аристида - произошло раньше. Аристотель датирует их одним годом. Если пер­вое предшествовало второму, то следует констатировать, что одолеть своего самого опасного противника Фемистоклу также помог случай.

31. Интересно, что против Эгины триеры Фемистокла так и не нашли применения (Herod. VII. 144).

32. Его почти дословно цитирует Полиэн (1. 30. 6).

33. Пельман. Очерк греческой истории ... С. 127.

34. Бузескул. История ... С. 104.

35. Строгецкий. Морская программа ... С. 80.

36. Lenardon. The Archonship of Themistokles. S. 408; Jordan В. The Athenian Navy in the Classical Period. Berkeley, 1975. Р. 18.

37. Строгецкий. Внутриполитическая борьба ... С. 49. Ср. Lenardon. The Saga of Themistocles. Р. 55.

38. Впрочем, называя число аттических кораблей, находившихся у Саламина, он повторяет цифру Геродота - 180 (Plut. Тhеm. 14). Особняком стоят свидетельства Исократа (IV. 90) и Диодора (IX. 12. 4). Первый говорит о 60, а второй - о 140 афин­ских кораблях.

39. Нужно иметь в виду, что какое-то число триер Афины имели еще до 483 г.

40. Эта цифра кажется убедительной Э. Подлецки и Р. Ленардону (Podlecki A.J. The Life of Themistoc1es. А Critical Survey of the Literary and Archaeological Evidence. Montre-al-London, 1975. Р. 201-202; Lenardon. Тhе Saga of Themistocles. Р. 54). Напротив, М. Эмит говорит о ста судах (Amit M. Athens and the Sea. А Study in Athenian Sea-Power. Bruxelles, 1965. Р. 20-21).

41. Jameson M. H. А Decree of Themistokles from Troizen // Hesperia. 1960. VoI. 29.;№ 2. Р.198-223.

42. Что, надо сказать, делают далеко не все, но об этом речь впереди.

43 Jameson. А Decree ofThemistokles ... Р. 206; idem. How Themistocles Planned the Battle

of Salamis // Scientific American. 1961. Vol. 204 . .м 3. Р. 113; idem. Waiting for the Barbarian //

Greece and Rome. 1961. Vol. 8. NQ 1. Р. 17.

44 Глускuна Л. М. Трезенская надпись с декретом Фемистокла // ВДИ. 1963. NQ 4.

С. 37; Daux С. Chronique des fouilles 1959// ВСН. 1960. Т. 84. NQ 2. Р. 685-688; Berve Н. Zur Themistokles-Inschrift vоn Troizen // Sitzungsberichte der Bayerischen Akademie der Wis-senschaften. Philosophisch-historische Кlasse. Мunсhеn, 1961. NQ 3. S. 3; Habicht С. Falsche Urkunden zur Geschichte Athens im Zeitalter der Perserkriege // Hermes. 1961. Bd 89. NQ 1. S. 1-3; Lewis D. W. Notes оп the Decree of Themistocles // CIQ. 1961. Vol. 11. NQ 1. Р. 61; Dow S. Тhе Purported Decree of Themistokles: Stele and Inscription // AJA. 1962. Vol. 66 . .м 4. Р. 355,367-368; Meritt B. D. Greek Inscriptions // Hesperia. 1964. Vol 33. NQ 2. Р. 176-177; idem. Greek Нistorical Studies / / Lectures in Memory of Louise Taft Semple. Princeton, 1967. Р. 121; Chambers М. ТЬе Significance of the Themistocles Decree // Philologus. Bd 111. Hf 3-4. 1967. S. 166 и др.

45. Глускuна. Трезенская надпись ... С. 45-51; Тревес П. Проблема политического равновесия в классической античности. М., 1970. С. 6; Jameson. А Decree of Themistokles ... Р. 204-205, 222-223; idem. Waiting for the Barbarian. Р. 16-17; Berve. Zur Themistokles-Inschrift ... S. 1-50; Lewis. Notes оn the Decree of Themistocles. Р. 61-66; Conomis. А Decree of Themistocles from Troezen (а Note) // Кlio. 1962. Bd 40. S. 49-50; Treu м. Zur nеuеn Themistokles-Inschrift // Historia. 1963. Bd 12. Hf 1. S. 47-69; Meritt. Greek Historical Studies. Р. 121; Morrison J.S., Williams R.T. Greek Oared Ships. Cambr., 1968. Р. 122-123.

46. Daux. Chronique des fouilles ... 1959. Р. 685-688; Moretti L. Nota al decreto di Temistocle trovato а Trezene // Rivista di Filologia е di Istruzione Classica. 1960. Vol. 38. NQ 4. Р. 390-402; Amandry Р. Themistocle: un Decret et un Portrait // Bulletin de la Faculte des Lettres de Strasbourg. 1961. Т. 38. NQ 8. Р. 413-435; Guarducci м. Nuove Osservazioni sul «Decreto di Temistocle» // Rivista di Filologia е di Istruzione Classica. 1961. Vol. 39. № 1. Р. 48-78; Наbicht. Falsche Urkunden ... S. 1-35; Wust F.R. А Decree of Themistokles from Troizen // Gymnasium. 1961. Bd 68. Hf3-4. S. 233-239; Chambeгs М. Тhе Authenticity ofthe ThemistocIes De-cree // AНR. 1962. Vol. 67. № 2. Р. 306-316; idem. Тhе Significance of the Themistocles Decree. S. 157-169; Pritchett W.K. Herodotos and the Themistokles Decree // AJA. 1962. Vol. 66. № 1. Р. 43-47; Нignett. С. Xerxes' invasion of Greece. Oxf., 1963. Р. 459-462; Amit. Athens and the Sea ... Р. 21; Podlecki. Тhе Life of Themistocles ... Р. 148-167; Lenardon. Тhе Saga of Themistocles. Р. 70-72.

47. Именно Эсхина некоторые из скептиков считают автором фальшивки (Moretti. Nota аl decreto di Temistocle ... Р. 402; Habicht. Falsche Urkunden... S. 14,26,29-31).

48. Chambeгs. Тhе Authenticity of the Themistocles Decree. Р. 316; Hignett. Xerxes' invasion ... Р. 467.

49. Chambers. The Significance of the Themistocles Decree. S. 160.

50. Jameson. А Decree of Themistokles ... Р. 204-205; idem. How Themistocles Planned the Battle of Salamis. Р. 120; ideт. Waiting for the Barbarian. Р. 15-16.

51. Глускина. Трезенская надпись ... С. 46-47.

52. Jameson. Waiting for the Barbarian. Р. 15.

53. Ср. Lazenby J. F. Тhе Strategy of the Greeks in the Opening Campaign of the Persian War // Hermes. 1964. Bd 92. нf 3. S. 264-284.

54. Jameson M. B. А Revised Text of the Decree of Themistokles from Troizen // Hesperia. 1962. Vol. 31, № 3. Р. 310-315; Meiggs, Lewis. Selection of Greek Historical Inscriptions ... Р. 51.

55. Аmаndrу. Themistocle ... Р. 421; Habicht. Falsche Urkunden ... S. 5; Ргitсhеtt. Herodotos ... Р.46.

56. Плутарх передает, что при Саламине на корабле было по восемнадцати палуб­ных воинов; из них четверо были стрелками (Тhеm. 14). Это небольшое расхождение с текстом декрета не должно нас смущать. С одной стороны, Плутарх мог и ошибиться. С другой стороны, не исключено, что, учитывая опыт сражения при Артемисии, афи­няне решили несколько увеличить количество эпибатов на своих судах.

57. Ср. Jоrdаn. Тhе Athenian Navy ... Р. 20.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.


  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Полное собрание документов Ли Сунсина (Ли Чхунму гон чонсо).
      By hoplit
      Просмотреть файл Полное собрание документов Ли Сунсина (Ли Чхунму гон чонсо).
      Полное собрание документов Ли Сунсина (Ли Чхунму гон чонсо). Раздел "Официальные бумаги". Сс. 279. М.: Восточная литература. 2017.
      Автор hoplit Добавлен 30.04.2020 Категория Корея
    • Полное собрание документов Ли Сунсина (Ли Чхунму гон чонсо).
      By hoplit
      Полное собрание документов Ли Сунсина (Ли Чхунму гон чонсо). Раздел "Официальные бумаги". Сс. 279. М.: Восточная литература. 2017.
    • Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East
      By foliant25
      Просмотреть файл Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East
      1 PDF -- Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East (1) China and Southeast Asia 202 BC–AD 1419
      2 PDF -- Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East (2) Japan and Korea AD 612–1639
      3 PDF русский перевод 1 книги -- Боевые корабли древнего Китая 202 до н. э.-1419
      4 PDF русский перевод 2 книги -- Боевые корабли Японии и Кореи 612-1639
      Год издания: 2002
      Серия: New Vanguard - 61, 63
      Жанр или тематика: Военная история Китая, Кореи, Японии 
      Издательство: Osprey Publishing Ltd 
      Язык: Английский 
      Формат: PDF, отсканированные страницы, слой распознанного текста + интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 51 + 51
      Автор foliant25 Добавлен 10.10.2019 Категория Военное дело
    • Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East
      By foliant25
      1 PDF -- Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East (1) China and Southeast Asia 202 BC–AD 1419
      2 PDF -- Stephen Turnbull. Fighting Ships of the Far East (2) Japan and Korea AD 612–1639
      3 PDF русский перевод 1 книги -- Боевые корабли древнего Китая 202 до н. э.-1419
      4 PDF русский перевод 2 книги -- Боевые корабли Японии и Кореи 612-1639
      Год издания: 2002
      Серия: New Vanguard - 61, 63
      Жанр или тематика: Военная история Китая, Кореи, Японии 
      Издательство: Osprey Publishing Ltd 
      Язык: Английский 
      Формат: PDF, отсканированные страницы, слой распознанного текста + интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 51 + 51
    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.