Влияние нашествия «народов моря» и «дорийского вторжения» на миграционные процессы в XIII-XII вв. до н.э. в Восточном Средиземноморье

   (0 отзывов)

Неметон

Во 2 пол. XIII в. до н.э. в Европе развернулись грандиозные этнические процессы, вызвавшие массовую миграцию жителей Балканского полуострова и бассейна Эгейского моря в Центральное Средиземноморье, на запад и юг Малой Азии, Кипр и в Африку, включая Египет. Около 1219 г. до н.э. при фараоне Мернептахе на западную границу дельты Нила обрушиваются ливийцы, вместе с которыми продвигаются т.н. «народы моря». В египетских источниках они фигурируют под именами «акайваша» (греки-ахейцы), «луку» (ликийцы Западной Азии) и «турша» (этрусков). Локализация племен «шардана» и «шакалуша» не установлена, хотя ряд исследователей определяют их, как жителей островов Сардиния и Сицилия. Вторая волна нашествия «народов моря» пришлась на период царствования фараона XX династии Рамсеса III (1198-1167 гг. до н.э.), которому в 1193 и 1190 годах до н.э. вновь пришлось отражать угрозу с востока и запада.

54a23f8d0e89c_1419919245.jpg.dc0e504fa17

Ранее, на рубеже XIII –XII вв. до н.э. на северо-западе Малой Азии происходило противостояние греков-ахейцев и политического образования с центром в г. Вилуса (гр. Илион), отразившаяся в греческом эпосе, как Троянская война. Гибель Вилусы в 1195 году до н.э. вызвала мощную волну миграции населения Западной Азии по южному побережью и Восточному Средиземноморью, которая и достигла Египта во времена Рамсеса III.

1445246095_11.dzhuzeppe-rava.jpg.3ef1d38

В текстах заупокойного храма фараона в Мединет Абу к западу от Фив, в числе «народов моря», о которых упоминал еще Мернептах, значатся «пелесет» (пеласги, возможно, изначально обитатели Балкан или Западной Малой Азии, которые позднее осели на побережье Южной Палестины, дав ей свое имя – филистимляне); «текер» (вероятно, тевкры, обитавшие в районе Вилусы; дануна (данайцы, т.е. ахейские греки) и некие «уашаши». Рамсесу III удалось справиться с угрозой ценой значительных усилий, чего не скажешь о Хеттской империи, рухнувшей под ударами варваров.

Hittites4.jpg.fe11cdcad77e99e76335dcb8be

Во 2 пол. XIII в. до н.э. в Балканско-Эгейском регионе начала нарастать нестабильность: балканские племена сдвигаются на юг, вторгаясь в Грецию и Малую Азию. Мощное нашествие ахейцев на запад Малой Азии в сер. XIIIв до н.э. с трудом отразил хеттский царь Тудхалия IV. В кон. XIII в до н.э был опустошен Пелопоннес. В нач. XIIвв. до н.э. Троянская война положила начало переселению народов с участием греков-ахейцев, населения разгромленной Вилусы и ее соседей.

По преданию, на исходе Троянской войны южнобалканские племена пеласгов, родственные грекам, и «мушки» (фрако-фригийские племена) устремились в Северо-Западную Малую Азию и столкнулись недалеко от Илиона, что вкупе с падением Трои повлекло за собой следующее:

- ахейцы, разгромив Илион (Троя VIIа), большей частью вернулись в Грецию, не закрепившись в Малой Азии

- племена «мушков» двинулись вглубь Анатолии, разграбили Хаттусу и коренные земли хеттов, истребив часть населения и ассимилировав оставшуюся

- на северо-западе Малой Азии сформировалась коалиция, в которую вошли ахейские отряды, не вернувшиеся в Грецию, жители Трои, пеласги, представители других балкано-эгейских народов, воинов и их семей (греческая традиция считает, что возглавили их ахейские вожди Калхант и Амфилох). Вся эта масса народов двинулась по западному и южному побережью Малой Азии, опустошая все на своем пути и оседая по дороге. «Народы моря» захватили Киликию, Кипр, разгромили Сирию, побережье Финикии и обрушились на Египет, но, остановленные Рамсесом III, осели на побережье у границ Египта в области, которая впоследствии получила имя Палестина, по названию народа «пелесет» (пеласги), именуемые в Библии «филистимляне». Численно среди новопоселенцев преобладала группа ахейцев с Крита, влившаяся в «народы моря», что отразилось в древнееврейском определении филистимлян, как «критян» в Ветхом Завете.

Последствия этого великого переселения проявились в следующем:

- Восточная Малая Азия была занята племенами мушков, захвативших ок. 1165 г. до н.э. бассейн Восточного Евфрата, после чего разделились на мушков, оставшихся в бассейне р. Галис и, собственно, восточноевфратских. Потомками первых стали каппадокийцы, вторых – армяне.

- «Народы моря» осели несколькими анклавами на разных отрезках своего пути:

1) ахейские греки в Памфилии, Кипре и Киликии образовали т.н. восточноахейский мир, удержавший микенскую культуру и письменность и, впоследствии, слившийся с общегреческим.

5851c708c2ac8_-.PNG.552bc90797d17b06f4f9

2) пеласги, критяне и тевкры в Палестине слились в общность «филистимлян» и усвоили местную западносемитскую культуру, привнеся в нее элементы микенской. На полосе побережья длиной 60 и шириной 20 километров они создали союз пяти самоуправлявшихся городов: Газы, Аскалона, Аккарона, Гата и Ашдода, установив свою гегемонию почти над всей Палестиной.

5851c711df5db_5.thumb.PNG.bdf1606f80dfb0

3) Новохеттская государственность погибла навсегда. Лишь Каркемишская ветвь хеттской династии смогла оправиться от ударов «народов моря» и даже распространить влияние на хеттские области Сирии и Тавра (ок. 1170г. до н.э). Новообразованные государства с центрами в Каркемише и Мелиде считались восстановленным Хеттским царством, но говорили и писали в них уже только по-лувийски. Вскоре они распались на ряд позднехеттских царств (Табал, Хилакку и т.д) и в VIII в. до н.э были аннексированы Ассирией.

Warriors.jpg.e4fc6d43d8d188a2ee1887c08cc

Вопрос о т.н. «дорийском нашествии» заслуживает отдельного рассмотрения в силу того, что некоторые исследователи считают его предтечей нашествия «народов моря», которое, собственно, и вызвало массовую миграцию. В конце XIII в. на микенскую Грецию обрушилась страшная катастрофа. Через всю страну с севера на юг прокатилась волна разрушений, оставившая на своем пути руины и следы пожарищ. Важнейшим жизненным центрам микенских государств был нанесен непоправимый ущерб. Погиб в огне пожара Пилос, Терапны неподалеку от позднейшей Спарты, была разрушена огромная цитадель Гла (Арне) в Беотии, серьезно пострадали главные микенские центры Арголиды: Микены и Тиринф. Зона разрушений охватывает также множество мелких неукрепленных поселений сельского типа на территории Беотии, Фокиды, Аттики, областей близ Истма, Арголиды, Лаконии и Мессении. О масштабах и последствиях катастрофы можно судить по следующим цифрам. Из 44 микенских поселений на территории Арголиды уцелело лишь 19, для Мессении аналогичное соотношение составляет 41 к 8, для Лаконии 30 к 7, для Беотии 28 к 53. Некоторые области средней и южной Греции, как явствует из этих данных, лишились большей части своего населения и почти совершенно обезлюдели. С другой стороны, в это же самое время наблюдается приток населения (очевидно, за счет беженцев из опустошенных районов) в места, не затронутые катастрофой. Такими «зонами убежища» становятся в первой половине XII в. Ахайя, Элида, восточная Аттика, Эвбея, острова Ионического архипелага. Вероятно, в непосредственной связи с этими же событиями возникают в этот период новые микенские поселения на Хиосе, Крите и Кипре, где могли найти приют другие группы беглецов из разоренного Пелопоннеса, Аттики, Беотии.

258513_original.thumb.png.d2b526ad7210e7

О причинах, вызвавших это ужасное бедствие, в настоящее время можно только гадать. Наиболее убедительное объяснение дает гипотеза «варварского вторжения», хотя существуют также и другие точки зрения на эту проблему (гипотеза «междоусобных войн», гипотеза «социального переворота», гипотеза «стихийного бедствия»). Тотальный характер катастрофы (массовое разрушение поселений, дворцов и крепостей одновременно на большом пространстве) позволяет предполагать, что в нашествии участвовало не одно какое-нибудь племя, а целая коалиция варварских народов наподобие той готско-скифско-сарматской орды, которая опустошила Грецию в 267 г. н. э. при императоре Галлиене. Только имея на своей стороне абсолютное численное превосходство над противостоявшими им ахейцами, пришельцы могли отважиться на штурм, а тем более на долговременную осаду таких практически неприступных твердынь, как Тиринф или Микены. Между тем в период, непосредственно следующий за катастрофой, численность населения на всей охваченной ею территории резко сокращается. Для столь парадоксальной ситуации может быть только одно объяснение: в силу каких-то неизвестных причин загадочный народ (или народы), нанесший микенской цивилизации удар, от которого она уже никогда не смогла оправиться, не захотел или, может быть, не смог остаться в опустошенной им стране и ушел в неизвестном направлении, не оставив после себя никаких следов своего пребывания, кроме развалин и пепла пожарищ. В археологической литературе уже отмечалось одно достаточно странное обстоятельство: как показывают данные раскопок, материальная культура областей, вошедших в зону разрушений, не претерпела в этот период сколько-нибудь заметных изменений, сохранив, несмотря на явные признаки вырождения и упадка, свой преимущественно местный микенский характер. «Нет ни одного наконечника стрелы, — пишет американская исследовательница Э. Вермел, — ни одного ножа или детали вооружения среди вещей, найденных в развалинах, которые не были бы предметами сугубо микенского происхождения». Все эти факты плохо вписываются в традиционную, унаследованную от античной историографии картину дорийского завоевания Пелопоннеса. Если верить традиции, представленной в сочинениях Геродота, Фукидида, Эфора и других греческих авторов, дорийцы, после своего вторжения на Пелопоннес прочно обосновались на захваченной ими территории, частью истребив, а частью вытеснив и поработив занимавших эти земли ахейцев. Согласно Фукидиду, все это произошло спустя 80 лет после Троянской войны, или, если следовать традиционной датировке этого последнего события (1184/1183 г. до н. э.), в самом конце XII в. Двадцатью годами раньше, как сообщает тот же историк, аналогичные события разыгрались в Беотии и Фессалии. Там также сменилось население в результате вторжения новой волны северных пришельцев. Если все обстояло действительно так, как об этом рассказывает Фукидид, то между приходом дорийцев на Пелопоннес и катастрофой, приведшей к гибели микенские государства, получается почти столетний хронологический разрыв. Не удивительно, что в новейшей научной литературе все чаще проскальзывает мысль о том, что дорийцы, в сущности не имеют никакого отношения к трагическим событиям рубежа XIII—XII вв., что они появились на исторической сцене много поздней — в конце XII или, что еще более вероятно, в XI в., когда судьба микенской культуры была уже решена, и им оставалось только заполнить вакуум, образовавшийся в Греции после ее крушения.

Совершенно очевидно, что теория «дорийского завоевания» в ее традиционном варианте нуждается в настоящее время в радикальном пересмотре. Не менее очевидно, однако, и другое: никакой сколько-нибудь приемлемой альтернативы для этой устаревшей концепции найти пока не удалось. Едва ли можно признать такой альтернативой весьма популярную сейчас гипотезу, устанавливавшую прямую связь между разрушителями микенских твердынь и загадочными «народами моря», фигурирующими в египетских хрониках XIII—XII вв. Не лучше обстоит дело и с другими бытующими сейчас в науке вариантами «теории вторжения». Почти все они основаны на весьма скудном фактическом материале и включают в себя множество произвольных, ничем не подтверждаемых допущений. Таким образом, вопрос о причинах катастрофы, положившей начало упадку, а затем и полному изживанию микенской цивилизации, приходится пока оставить открытым.

Важнейшим фактором, способствовавшим искоренению микенских культурных традиций, безусловно, должна считаться резко возросшая мобильность основной массы населения Греции, начавшаяся еще в первой половине XII в. Характерно, что массовая эмиграция начинается теперь также и в тех районах, которые не были затронуты катастрофами предшествующего периода и в течение некоторого времени служили приютом для беженцев из зоны разрушений (сюда относятся восточная Аттика, Ахайя, острова Ионического и южной части Эгейского морей). Судьба основной массы эмигрантов остается неизвестной. Значительная их часть, по всей вероятности, осела на Кипре, где в это время (XII—XI вв.) наблюдаются некоторые изменения в составе населения. Отдельные группы могли добраться до западного побережья Малой Азии и близлежащих островов, положив начало так называемой «ионийской колонизации» этого района (наиболее ранние образцы греческой субмикенской керамики, найденные в Милете, датируются первой половиной XI в.)

В самой Греции подавляющее большинство микенских поселений как больших, так и малых было покинуто своими обитателями. Некоторые из них, как было уже указано, использовались в качестве погостов. Другие стали просто пустырями или пастбищами для коз и овец. Следы вторичного заселения микенских цитаделей и городков (обычно в виде отдельных построек), встречаются лишь эпизодически и, как правило, после длительного перерыва. Почти все вновь основанные поселения располагаются на некотором удалении от микенских руин, которых люди той эпохи, по-видимому, суеверно сторонились, опасаясь гнездившихся в них злых духов. Так, в Афинах вскоре после того, как был покинут своими обитателями дворец на акрополе, где около 1100 г. появляется новое поселение, но уже вдали от цитадели — в районе позднейшей Агоры. На Крите, высоко в горах восточной части острова, в суровых и как будто совершенно неприспособленных для жизни местах было найдено несколько прилепившихся к скалам поселков, датируемых ΧΙ-Χ вв. Судя по сделанным здесь находкам (керамика, изделия из металла, культовые статуэтки), в них ютились остатки коренного минойского населения острова (может быть, с некоторой примесью греков-ахейцев), очевидно, покинувшие насиженные места на равнине из-за какой-то угрожавшей им опасности.

Обстоятельства и время прихода дорийцев на Пелопоннес до сих пор не установлены даже с приблизительной точностью. Древнейшие следы обитания на месте такого важного центра дорийского влияния в этом районе, как Спарта, датируются самым концом X в. Нет никаких оснований связывать с вторжением дорийцев катастрофу, постигшую микенский мир на рубеже XIII—XII вв. С гораздо большей степенью вероятности их проникновение в южную Грецию можно было бы отнести к концу XII или даже к XI столетию. Однако даже и для этого времени мы не располагаем сколько-нибудь надежной информацией, опираясь на которую можно было бы определить хотя бы примерно маршрут продвижения дорийцев по территории средней Греции и Пелопоннеса, а также хронологические рамки этого продвижения.

Создается впечатление, что дорийцы были каким-то призраком, прошедшим через всю Грецию и не оставившим на своем пути никаких осязаемых следов. Возможно двоякое объяснение этого парадокса:

а) в момент появления дорийцев на Пелопоннесе их культура находилась на крайне низком уровне развития, соответствующем самому примитивному пастушескому быту. Не имея других жилищ, кроме сделанных из шкур палаток, другой утвари, кроме сплетенных из коры корзин или сшитых из кожи сосудов, дорийцы по мере своего продвижения к югу постепенно перенимали у местного населения некоторые элементы его культуры, например, гончарный круг, дома из камня или кирпича, навыки металлообработки и, таким образом, мало-помалу ассимилировались в местной культурной среде. Именно поэтому как начальный этап этого продвижения, так и заключительная его стадия остаются пока скрытыми от нас.

б) Можно предположить, что дорийская материальная культура с самого начала ничем особенным не отличалась от культуры всего остального населения балканской Греции, так как сложилась не где-то за пределами микенского мира, а внутри него, хотя, вероятно, в одном из периферийных его районов. Отсюда следует, что продвижение дорийцев с севера на юг происходило в чрезвычайно близкой им по языку и культуре этнической среде и именно в силу этого не оставило после себя никаких ясно выраженных следов.

Судя по всему, дорийцы пришли на Пелопоннес отнюдь не завоевателями и триумфаторами, которым суждено было в упорной борьбе сломить сопротивление микенских твердынь. К тому времени, когда их передовые отряды вышли из горных долин Эпира и Македонии и двинулись на юг, агония микенской цивилизации, по всей видимости, уже близилась к своему завершению. Перед пришельцами лежала опустошенная и обезлюдевшая страна. Значительная часть населения, по-видимому, погибла от голода и других бедствий, последовавших за катастрофическими событиями конца XIII в. Уцелевшие, бежали в горы или перебрались на острова далеко за морем. Удержавшиеся кое-где на своих местах разрозненные ахейские общины едва ли были способны оказать серьезное сопротивление новому «нашествию», если бы оно действительно произошло. По всей вероятности, оно осуществлялось путем постепенного просачивания небольших родоплеменных групп пришельцев в пустоты, образовавшиеся между уцелевшими островками коренного населения.

Т.о. можно сделать следующие выводы:

1. В кон. XIII – нач. XIIвв. до н.э в результате нашествия «народов моря» и ливийских племен было значительно ослаблено Новое царство в Египте. «Народы моря» захватили Киликию, Кипр, разгромили Сирию, побережье Финикии, но, остановленные Рамсесом III, осели на побережье у границ Египта в области, которая впоследствии получила имя Палестина, по названию народа «пелесет» (пеласги), именуемые в Библии «филистимляне, которые усвоили местную западносемитскую культуру, привнеся в нее элементы микенской. Они создали союз пяти самоуправлявшихся городов: Газы, Аскалона, Аккарона, Гата и Ашдода, установив свою гегемонию почти над всей Палестиной.

2. Фрако-фригийскими племенами «мушков» было разрушено Новохеттское царство. Лишь Каркемишская ветвь хеттской династии смогла оправиться от ударов «народов моря» и даже распространить влияние на хеттские области Сирии и Тавра (ок. 1170 г. до н.э). Новообразованные государства с центрами в Каркемише и Мелиде считались восстановленным Хеттским царством, но говорили и писали в них уже только по-лувийски. Вскоре они распались на ряд позднехеттских царств (Табал, Хилакку и т.д) и в VIIIв. до н.э были аннексированы Ассирией.

3. В нач. XII вв. до н.э. Троянская война положила начало переселению народов с участием греков-ахейцев, населения разгромленной Вилусы и ее соседей. На северо-западе Малой Азии сформировалась коалиция, в которую вошли ахейские отряды, не вернувшиеся в Грецию, жители Трои, пеласги, представители других балкано-эгейских народов, воинов и их семей (греческая традиция считает, что возглавили их ахейские вожди Калхант и Амфилох). Вся эта масса народов двинулась по западному и южному побережью Малой Азии, опустошая все на своем пути и оседая по дороге. Ахейские греки в Памфилии, Кипре и Киликии образовали т.н. восточноахейский мир, удержавший микенскую культуру и письменность и, впоследствии, слившийся с общегреческим.

4. Нет никаких оснований связывать с вторжением дорийцев катастрофу, постигшую микенский мир на рубеже XIII—XII вв. С гораздо большей степенью вероятности их проникновение в южную Грецию можно было бы отнести к концу XII или даже к XI столетию. Едва ли можно признать состоятельной в данном отношении гипотезу, устанавливавшую прямую связь между разрушителями микенских твердынь и загадочными «народами моря», фигурирующими в египетских хрониках XIII—XII вв. К тому времени, когда их передовые отряды вышли из горных долин Эпира и Македонии и двинулись на юг, агония микенской цивилизации, по всей видимости, уже близилась к своему завершению.


2 пользователям понравилось это


Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Военные системы Западной Европы и Китая на 17-18 век
      Формально - подбирали солдат для задачи. Из каждого гарнизона. Формально даже в начале ХХ в. солдат размещали в провинции так, чтобы наделить их там землей. Только в 1911 г. это называлось "дивизия". Суть не сильно изменилась - просто тех, кто на действительной, держать стали в казарме. Смотры ежегодно (если начальник не пьянствовал по-синему, не дымил слишком сильно опиумом и не увлекался разными нехорошими излишествами сверх меры), желательно и охоту весной и осенью, но это по местности, проверки силы. При необходимость выставляли отборных бойцов.  Поскольку так было не везде, то возникла внутренняя градация войск даже в сознании военачальников, а не только по названиям. Например, априорно солоны, баргуты, хэйлунцзянские маньчжуры, досаньские монголы считались крутыми. Думаю, в первую очередь именно из-за того, что они жили, как 100 лет назад и постоянно практиковались в стрельбе и верховой езде. Хотя и на юге были свои авторитеты. В ходе войны с тайпинами в войсках говорили: "Нань - Бао, бэй - До". Т.е. "на юге Бао Чао, на севере - Долунга". Один - маньчжур, потомственный воин из знаменной знати, отчаянная голова и прекрасный конник. Другой - китаец из горной местности (не помню - Хунань или Сычуань), командовал пехотой и кораблями, лично безумно храбр, весь 100500 раз ранен-переранен, прекрасно бился всеми видами оружия, за что из кашеваров был постепенно поднят до военачальника и оправдал назначение.
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Справа - батарейный замок (наиболее совершенный вид кремневого замка), слева - замок типа микелет: Статистики нет. Из луков стреляли бы. И с холодным оружием пошли бы в бой (к моменту подхода морской пехоты уже 2 солдата погибло и несколько было ранено).
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Но Китай - он, мягко говоря, большой. Еще можно предположить, что были какие-то трудности где-нибудь в Гуанчжоу, то аргумент про влажность для той же Северо-Китайской равнины или Монголии уже несколько сомнителен.  Опять же - то, что у кремневки в ливень количество осечек стремится к 90% - известно. Но окажись на месте англо-индийцев отряд зеленознаменных с фитильными ружьями - они могли бы стрелять? Все-таки единичный случай - одно, а статистика - другое.
    • Военные системы Западной Европы и Китая на 17-18 век
      Доброго времени.  За статью Пастухов А. М. Цинские войска в кампаниях 1756-1757 гг. против казахов Среднего Жуза просто шапку снимаю. Очень "вкусно" получилось. Возник вопрос - в тексте войска после "малой реформы" делятся/распадаются на некие "ударные" и "все остальные". А по какому критерию они разделялись? "Ударные" это просто "реально принимающие участие в военных действиях" - или это именно какие-то специально создаваемые формирования, по типу Цзяньжуйин? P.S. Картина из статьи в лучшем качестве
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Правда, надо учесть, что Джон Белл не был военным и ему редко приходилось иметь дело с ружьями. А в южном Китае был таки хрестоматийный случай - рота англо-индийцев с кремневыми ружьями после дождя не смогла стрелять и попала в окружение. Готовились уже погибать, как подошла подмога - рота морской пехоты с пистонными ружьями, и сняла окружение. Т.ч. мнение Джона Белла - это его мнение, а реальность - она, как видится, ближе к тому, что говорили китайцы.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Сироткина Е. В. Граф Алоис Лекса фон Эренталь
      Автор: Saygo
      Сироткина Е. В. Граф Алоис Лекса фон Эренталь // Вопросы истории. - 2016. - № 3. - С. 32-48.
      В результате Боснийского кризиса 1908—1909 гг. российско-австрийские отношения обострились до предела, а о министре иностранных дел Австро-Венгрии бароне Алоисе фон Эрентале иначе как резко критическими словами в России никто и не отзывался.
      С той поры прошло уже более 100 лет, но возникает ощущение, что «обида» так и осталась незабытой в России, во всяком случае, об Эрентале до сих пор пишут как об «обманщике», «интригане», «коварном противнике» нашей страны1. А ведь Эренталь, долгие годы живший в России, в самой Австрии имел репутацию «русофила». Кем же на самом деле был Эренталь — самонадеянным авантюристом, чьи безрассудные действия в конечном итоге привели монархию Габсбургов на порог войны с Россией, или решительным политиком, который последовательно защищал интересы Австрии и добыл для нее крупную дипломатическую победу в 1908—1909 годах?

      Барон Алоис Леопольд Иоганн Баптист Лекса фон Эренталь родился 27 сентября 1854 г. в замке Гросскаль в Богемии. Алоис, которого в семье и друзья называли Луи, был вторым сыном барона Иоганна Лекса Эренталя (1817—1898), немецко-богемского помещика и его супруги Марии (1830—1911) — представительницы знатного богемского рода Тун-Гогенштайнов. Американский историк Соломон Вэнк в 60-е гг. XX в. провел тщательное исследование в чешских архивах генеалогии рода Эренталей. «Предки Эренталя, — писал Вэнк, по меньшей мере, с последней четверти XVII в. были мелкими фермерами и ремесленниками, которые проживали близ или в самом Пршибраме. Они были римско-католического вероисповедания и, по всей вероятности, чешского происхождения». В 1790 г. предок будущего министра иностранных дел, пражский бюргер Иоганн Антон Лекса был возведен императором Леопольдом II в дворянское сословие и получил приставку «фон» к фамилии Эренталь. А дед будущего министра, Иоганн Баптист фон Эренталь в 1828 г. был возведен в баронское достоинство2.
      Сразу после получения юридического образования в университетах Бонна и Праги Эренталь начал свою дипломатическую карьеру в Париже. В 1878 г. он был переведен в Санкт-Петербург, где вскоре благодаря своим способностям и деловым качествам обратил на себя внимание посла Густава Кальноки, который в дальнейшем стал его другом, наставником и благодетелем. После своего назначения в 1881 г. министром иностранных дел Австро-Венгрии Г. Кальноки вызвал молодого секретаря посольства в Вену и сделал его своим помощником. На Балльхаусплац Эренталь прослужил с 1883 по 1888 г., курируя важнейшие вопросы внешней политики Австро-Венгрии, связанные с Россией и Балканами.
      Одной из основных тем на протяжении 1870—1880-х гг. в связи с обострением «болгарского кризиса» оставались австрийско-российские отношения. В их основе лежали недоверие и страх перед могущественной и непредсказуемой Российской империей. Австрийский генерал Эдуард Клепш, долгие годы состоявший военным атташе в России, в письме своему другу Эренталю в декабре 1886 г. так оценивал перспективы австрийско-российских отношений и возможности Австрии в случае необходимости рассчитывать на помощь других стран:
      «1. Отношение к Англии (полудоверительное).
      Отношение к Италии на этот раз с полным доверием, поскольку Болгария (de facto и de jure снова единая) — русская, и в связи с этим Босфор вскоре может также оказаться русским. Позиции Италии в Средиземном море превращаются в неосуществимую мечту, т.к. оба его совладельца — Франция и Россия — протянув над ним руки, могут вышвырнуть Италию вон. Италия, начиная с настоящего момента (курсив автора. — Е. С.), боится России, так же как и мы!
      2. Как сегодня обстоят дела в балканских государствах мы все прекрасно знаем. А какими они окажутся в ближайшее время — после всех ошибок, совершенных недавно Россией, но при этом успевшей пустить глубокие корни в самой Болгарии и в ее окрестностях, определенно трудно предвидеть! Лучше всего для нас не допускать там согласия! Если уж невозможно окончательно уничтожить любовь к России, все-таки возможно будет посеять затаенную злобу по отношению к “отрекшейся”.
      3. Можем ли мы сказать, что обе армии (австрийская и русская. — Е. С.) равны сегодня или станут таковыми через 2—10 лет? Очевидно, что через два года вооруженные силы России значительно возрастут, благодаря черноморскому флоту и западным укреплениям.
      4. Будем держать открытыми глаза на наши собственные привязанности и ценности! Возможно, уже завтра турки душой и телом продадут себя России и позволят, в известной степени, врасплох, захватить русским устье Босфора сухопутными войсками.
      И в этом случае потеряет смысл английская помощь, потому что на Балтийском море флот Альбиона ничего существенного никогда не сможет достигнуть, но все (курсив автора. — Е. С.) будет решаться на Черном море...»3
      При этом Клепш, так же как и Эренталь, являвшийся сторонником сохранения Союза трех императоров, полагал, что русский монарх ни в коем случае не готов сам отказаться от этого союза. «Император (Александр III. — Е. С.), — писал Клепш, — признает в Европе только 3 равноправные друг другу монархии (Россия — Германия — Австрия). Они должны держаться вместе в силу священнейших серьезнейших взаимных интересов. Никогда император Александр III не пойдет на союз с Францией»4.
      Еще менее обнадеживающим был анализ перспектив австрийско-российских отношений посла Австро-Венгрии в России графа Антона фон Волькенштейна. 23 (11) января 1887 г. он писал Эренталю: «По моему мнению, русский император не может желать войны. Однако на войну рассчитывает вся русская либеральная партия; партия, которая жаждет установления конституционной системы в России. Либералы жаждут войны, поскольку надеются, что война будет, как многие из них надеются, способствовать претворению в жизнь их идеалов. С другой стороны, ограниченный в полноте своей власти царь не есть царь — и очень и очень спорно является ли он вообще жизнеспособной фигурой? Естественно, что император — который желает оставаться царем — уже по этой причине не может избегать войны. Он будет вынужден либо дать согласие на войну или же верить в то, что должен согласиться на нее. Наступит ли и когда именно этот момент может наступить — это уже проблема!»5
      С тревогой наблюдали в Австро-Венгрии за ростом националистических настроений в России. 13 апреля 1887 г. Клепш писал Эренталю: «Мы живем здесь, находясь в центре самого зловещего явления, и весь мир, в том числе самые лучшие и самые влиятельные русские, оказались как бы поражены слепотой. Сейчас самый что ни на есть поучительный период для психиатров и просто наблюдателей. Это одновременно и предостерегающий пример того, какое безумное, сбивающее влияние может оказывать на миллионы, на тысячи просвещенных голов не контролируемый авторитет духовных и физических свойств “национального патриотизма”. “Национальность — духовное помешательство — безумие” — это три ступени одной и той же болезни.
      Лишь панславянский национализм способен разглядеть в лохмотьях von Benderew, Gruev и Konsorten истинных героев и не замечать опасности собственного “я”.
      Только лишенная критичности национальная гордость-фантазия может принимать разлагающие государственные, религиозные и либеральные идеи странного графа, писателя и чудака Толстого за “пик цветения глубин человеческих чувств и мощь созидания”. Лишь замутненный сверху донизу рассудок способен не признавать дезорганизующей деятельности Каткова. — У меня сейчас нет причин сожалеть, что теперь здесь (курсив автора. — Е. С.) можно свободно читать “Историю французской революции” Тьера. На каждом шагу навязывается подобие. Легкомыслие и слепая вера были характерны для русских столетия назад. Теперь они другие. Повсюду недостаток авторитета и дисциплины, безудержное предание себя чувству ненависти, нахально-бесстыдно-свободное обсуждение даже религиозных вопросов, слепое преклонение перед подобными явлениями даже со стороны хорошего общества — эти и иные наружные явления — легко заметные приметы времени.
      ...То, что было подготовлено 100 лет назад во Франции, происходит здесь и сейчас. Мы движемся к великой революции.... которая вспыхнет в течение ближайших 10 лет»6.
      Именно русский национализм, по мнению Клепша, был способен подтолкнуть Россию к войне: «С кем бы (курсив автора. — Е. С.) я не разговаривал, постоянно слышу: России угрожают со всех сторон (т.е. Германия и мы) — России необходимо сосредоточиться на своей защите — только в этом (курсив автора. — Е. С.) якобы и заключается опасность войны.
      Однако тебе как другу (курсив автора. — Е. С.) расскажу и то, что эти более или менее высокие господа говорят между собой (курсив автора. — Е. С.) и ты сразу же обнаружишь здесь очевидный подвох. Говоря кратко, это то, что Я (курсив автора. — Е.С.) называю политической директивой России и то, что, конечно же, никогда и нигде публично не провозглашается.... Германия должна быть повержена, потому что она слишком сильна. Русское слово заглушается, и России препятствуют выполнять ее святую национальную миссию, которую здесь распространяют от Балканского полуострова до — двухвосткой — на юге до Будвайза7 и на севере включая Иллирию8 — территории, которые профессор Ломанский9 называет внутренним вопросом России. Австрию же необходимо низвергнуть, как конкурентку и собственницу того, чем самим бы хотелось владеть... Император Александр III... прислушивается лишь к тем людям, которые принадлежат к панрусской партии»10.
      Тяжелая болезнь вынудила австро-венгерского посла в России Антона Волькенштейна на длительное время оставить свой пост, а Эренталь получил назначение на должность первого советника посольства в Санкт-Петербурге (1888—1894 гг.)
      В эти годы Эренталь приобрел известность пророссийски настроенного политика. Вопреки доминировавшему на Балльхаусплац прогерманскому курсу, он был уверен, что Австрии необходимо поддерживать самые тесные контакты с Россией. Консервативные взгляды привели его к убеждению, что сохранение стабильных позиций Габсбургской монархии ставит задачу поддержания по возможности хороших и тесных связей с Россией, а «как убежденный сторонник легитимного порядка он оказался наиболее близок к консервативным кругам России, которые усматривали разрушительную силу в социалистических происках и панславизме»11.
      При этом Россия должна была выступать и в качестве противовеса чрезмерной зависимости Австрии от Германии. У Эренталя оказалось крайне мало сторонников, о чем свидетельствует его переписка с коллегами по дипломатическому цеху, в частности с австрийским дипломатом Р. Цвидинеком.
      12—15 августа 1889 г. состоялся визит австрийского императора Франца Иосифа в Берлин, в ходе которого обсуждались международные проблемы. Цвидинек в этой связи в письме от 15 августа 1889 г. к Эренталю, нё скрывавшему своих скептических взглядов в отношении австрийско-германского союза, так прокомментировал состоявшиеся переговоры: «О ходе встречи двух императоров в Берлине у нас здесь пока известно не больше, чем об этом можно прочитать в газетах. Несомненно там, особенно с германской стороны, всячески подчеркивается военная ценность союза. Если только я сумел правильно интерпретировать одно из положений Вашего письма, Вас беспокоит, что в Берлине намеренно раздувают раздор между нами и Россией, чтобы таким образом сделать невозможным взаимопонимание между нами. Должен заметить, что в этом отношении я в целом не разделяю Ваших взглядов, впрочем, возможно, я заблуждаюсь. И все же мне кажется, что союз с Германией уже сослужил нам существенную службу, т.к. без него мы или были бы вынуждены уступить Балканы русским, или мы бы уже находились с ними в состоянии войны. Возможно, я ошибаюсь, но тем не менее, я убежден, что Россия с самого начала имела своей целью всячески препятствовать самостоятельному государственному развитию этой нации (болгарской. — Е. С.) — в то время как для нас важнее всего, чтобы независимая Болгария продолжала оставаться противовесом против успешного претворения панславянских и великосербских планов. И так как эти противоречия до сих пор не преодолены, я не верю, что было бы возможно даже modus vivendi12 между нами и Россией, без подготовки нами этой в какой-то мере будущей базы для нападения»13.
      В письме к Эренталю от 10 октября 1889 г. Цвидинек продолжал развивать тему австрийско-германских и австрийско-российских отношений: «Ваша точка зрения о том, что нам в наших отношениях с Россией необходимо отказаться от практики во всем придерживаться германского влияния, дала мне материал для самых серьезных размышлений. Совершенно справедливо, что наши интересы совпадают не во всех без исключения направлениях с Германией — и наоборот — исходя из этого, мы всегда должны быть осмотрительны в политике использования союзнических отношений ради одной лишь милости нашего союзника»14.
      Через шесть лет Эренталь вернулся в Вену, где в качестве правой руки Кальноки добился признания за собой звания эксперта в делах России. В мае 1895 г. после отставки Кальноки с поста министра иностранных дел, Эренталь был отправлен посланником в Румынию (1895—1896 гг.), а затем получил назначение на пост посла Австро-Венгерской империи в Санкт-Петербурге (1899—1906 гг.). В эти годы он, наконец, обрел и личное счастье. В 1902 г. Эренталь женится на венгерской графине Пауле Сечензи (1871 — 1945), в браке с которой у него родилось трое детей.
      В течение семи лет пребывания в России Эренталь сумел хорошо выучить русский язык, он серьезно изучал русскую литературу и вообще считался знатоком всего русского. Он смог завоевать симпатии царского двора и самого императора Николая II.
      Эренталь питал искренний интерес к России и был убежден, что Австро-Венгрия и Россия могут и должны сотрудничать. Бернгард фон Бюлов, в 1900—1909 гг. занимавший пост канцлера Германской империи, писал в 1906 г. своему императору Вильгельму II, что «многие при австрийском дворе и особенно барон Эренталь по-прежнему считают “Союз трех императоров” своим политическим идеалом»15.
      В обстановке обострения международных отношений в конце 1906 г. в Австро-Венгрии разразился министерский кризис. Вследствие постоянных нападок венгерских депутатов и острой критики со стороны мадьярской прессы прежний глава Министерства иностранных дел Агенор Голуховский 22 октября 1906 г. подал в отставку. Два дня спустя его преемником стал барон Эренталь.
      «Воистину тяжелое решение в наших отчаянных обстоятельствах принимать наследство Голуховского, — так оценивал это назначение своего племянника граф Франц Тун. — Но как же невыразимо труден твой пост: ты должен представлять общность, сохранять достойные уважения величие и престиж Габсбургской империи, но как же печально выглядит теперь эта общность, как много за последнее время из всего этого было принесено в жертву»16. В семейной корреспонденции нового министра иностранных дел можно обнаружить всего одно лаконичное замечание по поводу этого назначения. 24 октября 1906 г. Эренталь написал матери: «Твой старший сын пойман старым императором. Не остается ничего другого как надеяться на Бога и выполнять свои обязанности»17. На следующий день Эренталем было отправлено еще одно письмо — на этот раз наследнику австро-венгерского престола эрцгерцогу Францу Фердинанду, в котором он уже прямо говорил о своей «жертве»: «Принимая предложение, я должен был выдержать трудную борьбу со своей совестью и со своими убеждениями. Быть наследником Голуховского — бесконечно тяжкое бремя. Лишь будучи преданным слугой Его Величества, я принес эту патриотическую жертву, и мной как верным слугой заполнили брешь в надежде, возможно, еще сохранить status quo и задержать дальнейшее соскальзывание по наклонной плоскости»18.
      Австрийская и германская пресса в большинстве своем с воодушевлением восприняла назначение Эренталя19. «Назначение барона фон Эренталя главой Министерства иностранных дел приветствуется прежде всего друзьями благоразумной и целеустремленной политики... известный факт, что господин Эренталь является верным сторонником Тройственного союза и особенно альянса с Германией, понимаемого как оплот внешней политики Монархии», — писала «Винер Алльгемайне Цайтунг»20. По мнению «Ди Нойе Фрайе Прессе»: «Будущему министру пойдут на пользу его профессиональная подготовка и опыт, которые были им накоплены при министре Кальноки» 21. «Винер Райхспост» в свою очередь написала, что с его назначением «кризис в нашем внешнеполитическом ведомстве был урегулирован, и мы не колеблясь, скажем, что мы полностью удовлетворены» 22.
      Мнение профессиональных дипломатов в целом совпадало с голосами прессы. «Кризис вследствие твоего назначения был разрешен», — писал посол в Лондоне граф Менсдорфф-Поуилли Эренталю. В этом же письме он информировал нового министра иностранных дел о реакции Великобритании на его назначение: «Твое назначение восприняли здесь очень хорошо. Король сообщил мне, что он надеется, что сможет наконец-то с доверием относиться к нашей внешней политике под твоим руководством, а когда пришло официальное уведомление о твоем назначении, Его Величество сказал, что это был единственно правильный выбор.... В Форин Оффис высказали по поводу твоего назначения искреннюю радость и восторг...»23.
      Лейтмотивом всей политической деятельности Эренталя станет сохранение и укрепление единства Габсбургской монархии. Его поддержка системы дуализма и связанного с нею преобладания в политической жизни империи венгров и немцев, а также защита немецкого характера общей монархии, базировались на том, что это был единственный реалистичный способ сохранения монархического единства. Концепция дуализма, однако, требовала, чтобы как мадьяры, так и немцы, подчиняли свои национальные политические соображения интересам империи. Кроме того, он считал, что министру иностранных дел Австро-Венгрии следовало бы принять на себя и роль имперского канцлера, который проводил бы общеимперскую политику, в том числе и во внутренней политике Цислейтании и Транслейтании, в духе имперского единства, и «лишь в этом случае вообще можно будет вести речь о внешней политике»24.
      Новый шеф венского Балльхаусплац по своим взглядам и убеждениям во многом отличался от своего предшественника. В то время как Голуховский оставался последовательным сторонником сохранения существовавшего status quo в международных делах, энергичный Эренталь стремился к претворению конструктивной и последовательной внешней политики, направленной на улучшение в целом международных позиций Монархии.
      Методы Эренталя также существенно отличались от методов «удобного» Голуховского. Новый министр иностранных дел Австро-Венгрии отличался решительностью — «канцлер жесткий как резина», — так отзывались о нем некоторые из его коллег. «Подобно леву, — писал принц Фюренберг, — он даже сидя (курсив автора. — Е.С.), утрамбовывает лапами землю». У Эренталя никогда не было недостатка в идеях и во вдохновении. Часто его коллеги упрекали его в том, что он слишком «задержался» в XVIII в. и чересчур много думает о «кабинете», не считаясь с течениями общественного мнения. Доставалось ему и за «ужасную привычку» игнорировать неудобные для него факты, которые не вписывались в его планы25.
      Первый период пребывания Эренталя на посту (1906—1908 гг.) был относительно спокойным. В эти годы все еще сохранялись мирные договоренности, достигнутые между Дунайской монархией и Россией относительно Балкан, и Вена, в данный момент не нуждаясь в активной поддержке со стороны своей союзницы Германии, пыталась проводить относительно самостоятельную внешнюю политику. Монархистско-консервативные взгляды Эренталя привели его к убеждению, что для сохранения стабильного международного положения Габсбургской империи, ей необходимо поддерживать самые тесные дружеские связи с Россией, а «как убежденный сторонник легитимизма, он разделял тревогу консервативных кругов России, которые видели как в социалистических происках, так и в панславизме разрушительную силу»26.
      В инструкции новому послу в России графу Леопольду Берхтольду Эренталь писал, что отношения Австро-Венгрии с Россией необходимо рассматривать, исходя из двух позиций: с точки зрения проведения охранительной политики в Центральной Европе и через призму Балканского вопроса. В Центральной Европе, по мнению Эренталя, Австрию и Россию объединяли общие интересы. «Первостепенное значение здесь, — подчеркивал Эренталь, — занимает солидарность монархических интересов Австро-Венгрии, России и Германии в деле общей защиты от социально-революционной волны, которая ныне угрожает затопить с востока Европу». Связывал три монархии и «польский вопрос», так как они опасались его превращения из внутриполитического (польские земли входили в состав трех империй. — Е. С.) в международный. Наконец, указывал Эренталь, в позициях трех империй существовала общность взглядов по вопросу о разоружении, продемонстрированная ими на Гаагской конференции27.
      Будучи лично знакомым с русскими политиками и зная не понаслышке об их взглядах, Эренталь нисколько не обманывался насчет возможности легко и просто восстановить австрийско-российский союз. «У меня нет никаких иллюзий, — писал он, — относительно того, что император Николай — это лишь легко поддающийся влиянию и колеблющийся правитель; что господин Извольский имеет склонность к проведению дружественной политики в отношении Англии и что растерянные либеральствующие и заигрывающие с панславизмом придворные круги вновь могут всплыть на поверхность. Но все же хотелось бы со всеми предосторожностями, самым внимательным образом иметь в виду желательность дальнейшей консолидации наших с Германией отношений с Россией, хотя бы для того, чтобы воспрепятствовать угрозе установления англо-русской дружбы»28.
      Относительно Балканского, наиболее острого для Австрии и России вопроса, с обеих сторон, по мнению Эренталя, было сделано все для того, чтобы продолжить политику мирного сотрудничества. «Что касается Ближнего Востока (курсив автора. — Е. С.), — отмечал Эренталь, — то здесь следует выделить два этапа нашей политики. Во время посещения в начале 1897 г. императором Николаем Нашего Всемилостивейшего Государя состоялся общий теоретический обмен мнениями (курсив автора. — Е. С.). Стороны констатировали, что интересам обеих империй соответствует политика, направленная на сохранение status quo в европейской Турции. Следующим шагом в этом позитивном направлении стало проведение конференции ведущих государственных деятелей осенью 1903 г. в Вене и в Мюрцштеге. Программа, получившая название по месту последнего проведения конференции, стала базисом, на котором с тех пор и осуществляются все мирные старания в Македонии. Я придаю большое значение продолжению этой акции в духе союзнической политики с Россией»29.
      Эренталь, таким образом, был настроен на дальнейшее многостороннее сотрудничество с Россией, в том числе и на Балканском полуострове, что позволило бы Австрии поддерживать более устойчивую систему международных отношений и одновременно дистанцироваться от Германии и ее становившейся все более агрессивной внешней политики.
      Австрийско-российский союз, которым, по мнению Эренталя, столь непростительно пренебрегал Голуховский, он рассматривал как собственный успех. В первые два года своего министерства он подчеркивал, что сотрудничать с Россией являлся движущей силой его политики.
      Эренталь никогда не сомневался в первостепенной важности Двойственного союза для безопасности Австрии. В период между первым Марокканским кризисом (1905—1906 гг.) и Гаагской мирной конференцией (1907 г.) он оказывал неизменную поддержку Германии в борьбе с опасностью, которая, как он полагал долгое время, исходит из намерений Британии окружить Германию. Вместе с тем, он был убежден, что внутри Двойственного союза Монархия должна по меньшей мере стать равноправной союзницей Германии. Более того, его целью было превращение Австрии в лидирующего партнера. При этом его не останавливали ни возможность использовать ухудшение позиций Германии в целом в европейской системе международных отношений, ни тот факт, что Монархия, фактически являвшаяся слабейшим партнером, просто была не способна выполнять лидирующую роль в союзе. Для того, чтобы уменьшить зависимость Монархии от Берлина, Эренталь упорно трудился над улучшением отношений с Италией. Сходные соображения руководили им и в попытках воплощения в жизнь его идеи фикс: превратить австро-русский союз в обновленный Союз трех императоров — на этот раз, естественно, под руководством Вены.
      Возникает вопрос, возможно ли было долгое время совмещать столь различные цели, как защита позиций Австро-Венгрии в ее собственной сфере влияния и усиление ее присутствия как в Османской империи, так и в Балканских государствах, что само по себе, если задуматься, являлось нелегкой задачей, так как последние мечтали разрушить первую.
      Имелись и иные препятствия, мешавшие установлению по-настоящему сердечных отношений с Санкт-Петербургом. Во-первых, в превратившейся в результате революции 1905—1907 гг. в конституционную монархию России, националистическое общественное мнение теперь свободно высказывало как в Думе, так и в прессе, свои прославянские и нерасположенные к продолжению австрийско-российского союза настроения. Общественное мнение России оказалось настроено решительно негативно по отношению к Союзу трех императоров. Такого рода настроения с удовольствием воспринимались новым министром иностранных дел России А. П. Извольским. Кроме того, Извольский полагал, что безопасность России, которая сильно пострадала в результате русско-японской войны и революции 1905— 1907 гг., лучше всего могла быть защищена в том случае, если он сумеет заключить договоры с максимальным числом держав и ни с одной из них не допустит конфронтации. Извольский в значительно меньшей степени, чем Николай II, был склонен к восстановлению Союза трех императоров с его реакционной сущностью и дополнительным антианглийским звучанием. Он хотел продолжения австро-российского союза, но также надеялся, что это будет возможно в связке с российско-английским сотрудничеством на Востоке. Эренталь очень скоро с огорчением заметил, что Санкт-Петербург был готов поддержать английские требования по проведению радикальных реформ в Македонии, в то время как он сам опасался, что подобные реформы способны привести к конфронтации с султаном и нарушению равновесия на Востоке в целом.
      «Раз уж Извольский не готов пройти с нами сквозь огонь и воду, то я предпочитаю прежде всего (курсив автора. — Е. С.) присоединиться к англичанам», — так высказался Эренталь30. Слова Эрента- ля указывали не только на наметившийся кризис в австрийско-российском союзе, но и на общее ухудшение австрийско-германских связей. Английские предложения на Гаагской конференции об огра­ничении вооружений оказались по сути совершенно безвредными, в то время как Германию, казалось, совершенно не волновало, что в результате ее действий центральноевропейским державам угрожала изоляция. Эренталь утверждал, что германская политика являлась «rhapsodisch»31, а английская — «realistisch»32, и было бы правильнее присоединиться к более «разумной» державе33.
      Когда Эдуард VII в августе 1907 г. посетил Ишль, казалось, что Эренталь достиг известного успеха. Англичане обещали поддержку Австро-Венгрии в ее усилиях укрепить реформами Османскую империю и осудили Балканские страны за их участие в терроризме в Македонии. Так что Эренталь вначале был не слишком обеспокоен сближением Англии и России в результате подписания 18 (31) августа 1907 г. конвенции по делам Персии, Афганистана и Тибета34. Во всяком случае, он воспринял эту конвенцию как направленную, прежде всего, на решение именно азиатских вопросов. Когда в сентябре того же года во время своего посещения Вены Извольский не только подтвердил верность Мюрцштегской системе, но и сверх того пообещал распространить принципы союза на те случаи, в которых речь шла об изменении статуса Проливов и даже, возможно, Боснии, казалось, что Эренталь не только укрепил союз с Россией, но и усилил его благодаря сотрудничеству с Великобританией.
      Разочарование не заставило себя долго ждать. Осенью 1907 г. прошла конференция послов в Константинополе по вопросу о проведении реформы системы юстиции в Македонии. Очень скоро обнаружилось, что англичане по-прежнему настаивают на проведении радикальных мер, с которыми ни султан, ни его германские друзья никогда бы не согласились. Также выяснилось, что русский посол вновь предпочел поддержать своего английского, а не австро-венгерского коллегу. В декабре Эренталь был вынужден признать, что дни Мюрцштегской системы и совместного австро-российского контроля над Македонией сочтены. Поэтому, пока еще в ней теплилась жизнь, Эренталь решил заняться расширением австро-венгерского влияния на Балканском полуострове.
      Центральным звеном этой политики стало строительство протяженной сети железных дорог. Австро-Венгрия добивалась своего преобладающего положения в Салоникском и Косовском вилайетах и согласия на постройку железной дороги из Боснии через Новобазарский санджак до Митровец, уже соединенных железнодорожной линией с Салониками. В феврале 1907 г. министр иностранных дел Австро-Венгрии подписал меморандум о строительстве целого ряда балканских железных дорог. Связующая линия железных дорог через Боснию к Адриатике должна была вернуть Сербию в сферу экономического влияния Монархии. 25 мая министр иностранных дел Порты и австрийский посол подписали военную конвенцию и «Особый протокол» о концессиях в Салоникском и Косовском вилайетах, становившихся впредь областями монопольной эксплуатации двух империй. Месяц спустя оба документа были ратифицированы.
      В ответ на планы Эренталя, публично озвучившего их в январе 1908 г., в Санкт-Петербурге поднялась волна протеста. Это доказывало, что в России стали более реалистично, чем прежде, оценивать усиление экономического и политического влияния Австрии на Балканском полуострове. Возмущены были и в Великобритании, которая обвинила австрийцев в сознательном саботировании реформ в Македонии ради права строительства железных дорог на Балканах. Англичане ошибочно предполагали, что за всеми этими планами стоит Германия. С другой стороны, британское Министерство иностранных дел с удовлетворением констатировало, что «борьба между Австрией и Россией за Балканский полуостров началась, и Россия больше не будет мешать нам в Азии»35.
      Очевидно, что Эренталь был не единственным кто нес ответственность за возникшие трудности. Во всяком случае, англичан обрадовала новость, что Извольский заявил британскому послу А. Никольсону, что хотел бы «выйти из совместных действий с Австрией и объединиться... с теми державами, которые искренне желают реформ»36.
      4 февраля Извольский вручил австрийскому послу Л. Берхтольду ноту и письмо по доводу железнодорожных и других экономических планов Вены на Балканах, расценив их как попытку нарушения status quo в регионе, которая принудила бы Россию принять соответствующие меры для ограждения ее интересов.
      Извольский все-таки попытался еще раз прояснить перспективы отношений с Австро-Венгрией. 19 июня 1908 г. австрийскому послу была передана памятная записка, излагавшая мнение российского МИД по возбужденным Эренталем вопросам. Касаясь железнодорожных проектов, Извольский предлагал компромиссное решение: признать право всех Балканских государств на концессии, соответствующие их экономическим интересам, и взаимно не противодействовать предлагаемым Митровицкой и Дунайско-Адриатической линиям. В отношении македонских реформ предпринималась попытка склонить Двуединую монархию к принятию последнего проекта.
      Но самая существенная часть памятной записки касалась трактовки соглашения 1897 года. Сначала подтверждалась верность зафиксированному в нем принципу незаинтересованности и желательность поддержания сложившейся ситуации так долго, как позволят обстоятельства. Однако далее Извольский выражал готовность обсудить в дружественном духе вопросы об аннексии Боснии, Герцеговины и Новобарарского санджака и о видах России на Константинополь с прилегающей территорией и Проливы. Он, правда, оговаривал, что оба вопроса имеют европейский характер и не могут быть решены путем сепаратного соглашения между Россией и Австро-Венгрией37. В июле 1908 г. Эренталь с Извольским начали переговоры о возможности изменения существующего status quo — опасное занятие, которого разумно избегали Голуховский с Ламздорфом.
      Австро-Венгерская империя стремилась прочно обосноваться на Адриатическом побережье, и для этого ей необходимо было присоединить турецкие провинции Боснию и Герцеговину. Согласно XXV статье Берлинского трактата 1878 г., эти земли находились под управлением Австро-Венгрии, но формально оставались в составе Турции. Статус территорий, оккупированных Австро-Венгрией в 1878 г., был непонятным: ни Цислейтания, ни Транслейтания не захотели взять Боснию и Герцеговину под свою опеку, опасаясь дальнейшей эскалации этнических и религиозных конфликтов, ведь 42,9% населения этих областей составляли православные сербы, 21,3% — хорваты-католики, 35% — босняки, то есть славяне-мусульмане, чьи предки некогда под давлением турок приняли ислам, а еще примерно 0,5% — иудеи. Однако аннексия Боснии и Герцеговины не только де-факто, но и де-юре, могла бы, по мнению Эренталя, укрепить позиции Австро-Венгрии в стратегически важной части Балканского полуострова. И начавшаяся в это время Младотурецкая революция предоставила Вене все шансы.
      19 августа 1908 г. на заседании кабинета министров Эренталь заявил, что настал выгодный момент для аннексии. По его словам, это можно было сделать, не вызвав серьезных внешнеполитических осложнений. Соблазн окончательно закрепить за Австрией дополнительные территории был велик, но вместе с тем существовали опасения, что результатом аннексии Боснии и Герцеговины могла стать конфронтация с Россией. Эренталь заявил, что сумеет достигнуть компромисса с русскими. Действительно, 16 сентября на переговорах в моравском замке Бухлау ему удалось добиться от министра иностранных дел России Извольского обещания, что Петербург не станет возражать против присоединения Боснии и Герцеговины к Австро-Венгрии. Извольский писал своему помощнику Н. Чарыкову, что правительство Австро-Венгрии окончательно приняло решение об аннексии и рассчитывает на его признание Россией. «Решение Вены, — сообщал он, — в ближайшее время объявить об аннексии Боснии и Герцеговины представляется окончательным и бесповоротным. (Это) решение... не касается ни наших стратегических, ни экономических интересов»38. И на самом деле, геополитическая ситуация на Балканах не должна была измениться кардинальным образом: Австро-Венгрия лишь окончательно забирала то, чем фактически уже владела 30 лет.
      На встрече с Эренталем Извольский заявил, что Россия не станет возражать против аннексии Боснии и Герцеговины, если Австро-Венгрия, в свою очередь, поддержит требование Петербурга изменить статус Босфора и Дарданелл: все суда России и других государств Черного моря могли бы входить и выходить через Проливы при сохранении принципа закрытия Проливов для военных судов других наций. Эренталь согласился, поскольку резонно полагал, что другие великие державы, в первую очередь Великобритания, не пойдут навстречу пожеланиям русских. Так и случилось.
      Между тем, сделка были неравноценной. Как остроумно заметил академик В. И. Хвостов, «Эренталь получал синицу в руки, а продавал он русским — журавля в небе»39. Аннексия после тридцатилетнего австро-венгерского управления Боснией и Герцеговиной была шагом, логически объяснимым, тогда как Россия Проливами никогда не владела и не могла самостоятельно решить вопрос, урегулированный на международном уровне40. Если Эренталь явился в Бухлау после двукратного рассмотрения вопроса об аннексии австрийским правительством, бесед со статс-секретарем цо иностранным делам Германии В. фон Шёном и встреч с итальянским министром иностранных дел Т. Титтони, то Извольскому аналогичная работа еще только предстояла.
      Тем временем, 6 октября 1908 г., Франц Иосиф официально заявил о предстоящей аннексии. В то же время реакция западных держав на инициативу России оказалась более чем сдержанной. Франция и Англия показали русской дипломатии, «что дорога к мирному разрешению вопроса о Проливах лежит из Петербурга не через Берлин — Вену, а через Лондон — Париж, и показали это в самой решительной форме, не оставлявшей места для каких-либо сомнений и колебаний»41.
      Аннексия Веной Боснии и Герцеговины 8 октября 1908 г. стала непосредственной причиной Боснийского кризиса и вызвала резко негативную реакцию со стороны Сербии и России. Правительства Сербии и Черногории объявили в своих странах мобилизацию. Правящие круги обоих государств полагали, что Босния и Герцеговина — это исторически сербские провинции, и они должны быть интегрированы в обшесербское культурное пространство. Сербия при этом рассчитывала на всестороннюю поддержку своей союзницы — России.
      Извольский заявил, что Эренталь обманул его в Бухлау. Тот факт, что глава русской дипломатии согласился с экспансионистскими планами Вены, касавшимися земель, на которые претендовала Сербия, вызвал бурю негодования среди славянофилов. Извольский подвергся резкой критике в Государственной думе, а общественность обвиняла его чуть ли не в предательстве. Однако Россия, ослабленная войной с Японией и революцией 1905 г., не могла воевать — особенно с учетом того, что из Берлина прозвучали заверения в безоговорочной верности Германии союзу с Дунайской монархией.
      Германский канцлер Б. фон Бюлов назвал крупной ошибкой Извольского то, что тот в Бухлау не спросил Эренталя прямо и без обиняков, когда и в какой форме Вена намеревается аннексировать Боснию и Герцеговину. Ошибкой было и то, что ошеломленный Извольский вместо того, чтобы вернуться в Петербург и защищать свою позицию перед Думой и царем, комичным образом отправился объезжать все европейские столицы42.
      22 марта 1909 г. германский посол в России граф Ф. Пурталес вручил Извольскому предложения по разрешению кризиса, скорее напоминавшие ультиматум. России предлагалось дать немедленный и недвусмысленный ответ о согласии либо отказе признать аннексию Боснии и Герцеговины. Пурталес дал понять, что отрицательный ответ повлечет за собой нападение Австро-Венгрии на Сербию. Дополнительно было выдвинуто требование о прекращении дипломатической поддержки Сербии.
      Общественное мнение России целиком было на стороне балканских славян и требовало выступить на стороне Сербии. Однако в Вене полагали, что Санкт-Петербург не осмелится пойти на вооруженный конфликт с Австро-Венгрией и не будет в состоянии воевать. «Русский медведь, — считал Эренталь, — будет рычать, но не укусит»43.
      И он оказался прав. Царское правительство признало, что Россия к войне не готова. Министр финансов В. В. Коковцев был против принятия решения, могущего привести к войне и губительного для денежной системы страны. Военный министр В. А. Сухомлинов утверждал, что русская армия реорганизуется и находится не в том положении, в котором она могла бы предпринять серьезную военную кампанию. Совет министров единодушно решил принять германское предложение. Николай II телеграфировал кайзеру Германии Вильгельму II о согласии принять все германские требования. Это означало, что российская балканская политика потерпела полное фиаско, которое современники, памятуя о недавно завершившейся неудачной для России войне с Японией, назвали «дипломатической Цусимой».
      Лидер партии кадетов П. Н. Милюков писал, что «ряд этих неудач — свидание в Бухлау, аннексия, австрийский и германский ультиматумы и безусловная сдача России, произвел огромное и тяжелое впечатление в русском обществе всех направлений»44. Действия Австро-Венгрии и Германии вызвали чувство глубокой вражды к Вене и Берлину и заставили тех, кто до сих пор колебался и сомневался, искать более тесного союза с западными державами и особенно с Англией.
      31 марта 1909 г. сербский посол в Вене передал Эренталю ноту, означавшую полное дипломатическое отступление Сербии. Боснийский кризис завершился. 9 апреля 1909 г. Эренталь за заслуги перед отечеством получил титул графа.
      Боснийский кризис и дипломатическое поражение России окончательно подорвали отношения Австро-Венгрии и России. Так же как и после окончания Крымской войны, Россия затаила глубокую обиду и окончательно оттолкнула от себя Австрию.
      В последние шесть лет перед первой мировой войной европейская политика представляла собой череду почти непрерывных кризисов. Соперничество между двумя блоками — Антантой и Тройственным союзом — становилось все более острым. При этом в руководстве великих держав как по одну, так и по другую сторону геополитической баррикады не было единства. Практически в каждой европейской столице наблюдалось противостояние «ястребов» и «голубей» — тех, кто считал, что лишь меч может разрешить противоречия между странами-конкурентами, и тех, кто предпочитал дипломатические методы.
      В Австрии после завершения кризиса возникла иллюзия «неуязвимости». Все чаще звучали голоса, призывавшие к проведению активной внешней политики. Но министр иностранных дел понимал, что большая война, особенно с Россией, может стать для Дунайской монархии последней. Своей позицией Эренталь нажил себе врага в лице начальника генерального штаба Австро-Венгрии Конрада фон Гетцендорфа, который рвался в бой, если не с Россией, то, по крайней мере, с Сербией или Италией. Францу Иосифу, не желавшему внешнеполитических конфликтов, пришлось даже осадить ретивого начальника генштаба, напомнив ему, что политика мира, которую проводит Эренталь, это его, императора, политика.
      В 1911 г. состояние здоровья Эренталя резко ухудшилось, и он почти перестал бывать на Балльхаусплап, в основном, продолжая работать дома. Уже будучи смертельно больным, Эренталь 12 декабря 1911 г. писал в секретной памятной записке об отношениях с Россией: «Император Николай, возможно, в силу заложенных в основу его принципов монархических убеждений и глубоких симпатий к всемилостивейшей персоне Нашего кайзеровско-королевского Апостолического Величества не отказался бы от совместных действий с нами, но у него слабый характер, и он должен учитывать народные настроения...»45 В то же время надежда на восстановление союза с Российской империей не оставляла его: «Монархия... лишь ожидает момента, когда общее политическое положение или какая-либо особенная политическая ситуация в России окажут содействие ее сближению с нами. Следствием подобного сближения, которому венский кабинет незамедлительно пойдет навстречу, станет возможность восстановления близких связей между Монархией и Россией, возможность, которая всегда учитывалась венским кабинетом»46.
      В начале 1912 г. по состоянию здоровья Эренталь подал в отставку. 17 февраля 1912 г. император Франц Иосиф утвердил его преемником Леопольда Берхтольда. С выражением «самой теплой благодарности» бывший министр иностранных дел по указу императора был награжден большим крестом с бриллиантами ордена Святого Стефана. В тот же вечер Алоис фон Эренталь скончался от лейкемии.
      Однозначно ответить на вопрос, какую роль сыграл Эренталь в ухудшении австрийско-российских отношений невозможно. Тот факт, что именно при нем эти отношения окончательно испортились, можно считать свидетельством горькой иронии истории. Эренталь лично всегда испытывал расположение к России, но как верный слуга своего императора, выше всего ставивший интересы Габсбургской монархии, он не мог не использовать стечение обстоятельств, благоприятных для укрепления международных позиций своей страны, пусть даже ценой ухудшения отношений с Россией. Похоже, что Эренталь верил, что локальный конфликт не перерастет в глобальную войну. То, что Боснийский кризис 1908—1909 гг., спровоцированный Австро-Венгрией, едва не привел к крупномасштабной войне и послужил прологом первой мировой войны, вряд ли может быть подвергнуто сомнению. Однако судить поступки действующих лиц 1908 г., зная о том, что произошло шесть лет спустя, невозможно: ведь ни Эренталь, ни кто-нибудь другой из его современников знать об этом не могли.
      Примечания
      1. БЕСТУЖЕВ И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики. М. 1961; История дипломатии. Т. II. М. 1963; ВИНОГРАДОВ К.Б. Боснийский кризис 1908— 1909 гг. Пролог первой мировой войны. Л. 1964; История внешней политики России. Конец XIX — начало XX века. (От русско-французского союза до Октябрьской революции). М. 1997; МУЛЬТАТУЛИ П.В. Внешняя политика императора Николая II (1894—1917). М. 2012; ШАРЫЙ А., ШИМОВ Я. Корни и корона: Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи. М. 2011.
      2. WANK S. A Note on the Genealogy of Fact: Aehrenthal’s Jewish Ancestry. — Journal of Modern History. 1969, № 31, p. 319—326.
      3. Aus dem Nachlass Aehrenthal. Briefe und Dokumente zur österreichisch-ungarischen Innen- und Aussenpolitik. 1885—1912. T. 1. Graz. 1994, S. 15.
      4. Ibidem.
      5. Ibid., S. 17.
      6. Ibid., S. 18—19.
      7. Чешс. České Budějovice, нем. Budweis. Ческе-Будеёвице (Будвайз) — город, административный центр Южной Чехии.
      8. Иллирия — древнее название западной части Балканского полуострова.
      9. Ломанский Владимир Иванович (1833—1914) — историк-славист, один из первых русских геополитиков, создатель исторической школы русских славистов, отстаивавших славянофильские и панславистсткие идеи.
      10. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., S. 19—20.
      11. HANTSCH H. Aussenminister Alois Lexa Graf Aehrenthal (1854—1912). In: Gestalter der Geschichte Österreichs, Bd. 2, S. 516.
      12. Временное соглашение.
      13. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., S. 35.
      14. Ibid., S. 36.
      15. Die Grosse Politik der europäischen Kabinette. Sammlung der Diplomatischen Akten des Auswärtigen Amtes. Im Aufträge des Auswärtigen Amtes herausgegeben von. J. Lepsius, A.M. Barthold, F. Thimme. 3. Auflage. Bd. 22. Die österreichisch-russische Entente und Balkan. 1904—1907. Berlin. 1925, S. 50—51.
      16. Цит. no: SKŘIVAN A. Aehrenthal — das Profil eines österreichischen Staatsmanns und Diplomaten alter Schule. In: Prague Papers on the History of International Relations. Prag-Wien. 2007, p. 179.
      17. Alois Aehrenthal an seine Mutter. Wien. 24.10.1906. In: Die Aehrenthals. Eine Familie in ihrer Korrespondenz. 1872—1911. Bd. 2 (1896—1911). Wien-Köln-Weimar. 2002, S. 915.
      18. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., S. 410—411.
      19. Berichte und Kommentare der Blätter Allgemeine Zeitung (München), Deutsches Voklsblatter, Neue Freie Presse, Neue Kleines Journal (Budapest), Das Vaterland, Wiener Allgemeine Zeitung, Die Zeit. 24.10.1906; Wiener Reichspost. 25.10.1906.
      20. Wiener Allgemeine Zeitung. 24.10.1906.
      21. Neue Freie Presse. 24.10.1906.
      22. Wiener Reichspost. 25.10.1906.
      23. Цит. no: SKŘIVAN A. Op. cit., p. 182.
      24. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., Doc. 275.
      25. Цит. по: Die Habsburgermonarchie, 1848—1918. Im Auftrag der Kommission für die Geschichte der österreichisch-ungarische Monarchie (1848—1918). Bd. VI. Die Habsburgermonarchie im System der internationalen Beziehungen. T. 1. Wien. 1989, S. 310.
      26. HANTSCH H. Op. cit., S. 516.
      27. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., T. 2. 1994, S. 467.
      28. Ibid, S. 468.
      29. Ibidem.
      30. Цит. по: Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 312.
      31. Музыкальный термин, означающий фрагментарность, несвязность.
      32. Реалистичной.
      33. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 312.
      34. Сборник договоров России с другими государствами. 1856—1917. М. 1952.
      35. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 313.
      36. BRIDGE F.K. From Sadowa to Saraevo. The Foreing Poticy of Austria-Hungary, 1866— 1914. L.-Boston. 1972, p. 298.
      37. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ A.M. Подготовка России к мировой войне в международном отношении. М. 1926, приложение 6, с. 355—357.
      38. Извольский — Чарыкову, 16 сентября 1908 г. — Исторический архив. 1962, № 5, с. 123.
      39. История дипломатии. Т. II. М. 1963, с. 653.
      40. ИГНАТЬЕВ А.В. Внешняя политика России 1907—1914. М. 2000, с. 77.
      41. Проливы. М. 1923, с. 79.
      42. БЮЛОВ Б. Воспоминания. М. 1935, с. 350.
      43. TYLER М. The European Powers and the Near East 1875—1908. Mineapolis. 1925, p. 205.
      44. МИЛЮКОВ П.Н. Балканский кризис и политика А.П. Извольского. М. 1910, с. 305.
      45. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., T. 2, S. 760.
      46. Ibidem.
    • Эпоха киммерийцев
      Автор: Неметон
      Киммерийцы были, по всей вероятности, племенами, родственными иранским, а, возможно, и фракийским, жившим по берегам Черного моря. Древневосточные источники называют киммерийцами племя или племенной союз, обитавший первоначально, по-видимому, в Прикубанье и в Крыму. Греческие источники говорят, что киммерийцы были согнаны со своих мест скифами, которых, в свою очередь, вытеснили из Закавказья массагеты и исседоны, а тех аримаспы. «Аримаспы изгнали исседонов из их страны, затем исседоны вытеснили скифов, а киммерийцы, обитавшие у Южного (Черного) моря, под напором скифов покинули свою родину», - свидетельствует Геродот.


      «Спасаясь бегством от скифов в Азию, киммерийцы, как известно, заняли полуостров там, где ныне эллинский город Синопа. Известно также, что скифы в погоне за киммерийцами сбились с пути и вторглись в Мидийскую землю. Ведь киммерийцы постоянно двигались вдоль побережья Понта, скифы же во время преследования держались слева от Кавказа, пока не вторглись в землю мидян. Так вот, они повернули в глубь страны. Это последнее сказание передают одинаково как эллины, так и варвары».

      Возможно, что в VIII в. до н.э киммерийцы двинулись на юг вдоль Кавказского побережья, хотя некоторые исследователи считают более вероятным их движение через Мамисонский и Клухорский перевалы во время правления царя Урарту Русы I (735 — 714 гг. до н.э) из степей Северного Причерноморья. Обосновавшись в Западной Грузии, они начали совершать набеги на сопредельные страны.

      Киммерийское войско, состоявшее из конницы, владело незнакомой народам древнего Востока массовой конно-стрелковой тактикой. Их военным успехам так же сопутствовало присоединение к ним некоторых полукочевых племен скотоводческих племен Закавказья и Малой Азии, обитавших на периферии больших государств, и, вероятно, беглых рабов и земледельцев. Однако, киммерийцы не сразу научились брать крепости, чем и воспользовался Руса I, вынудив конные потоки киммерийцев направиться в Малую Азию. В 680-660 гг. до н.э они совершали активные набеги на территорию Фригийского царства, Ассирии и Урарту. Согласно легенде, Мидас, потерпев от них поражение, покончил жизнь самоубийством, а Фригийское царство в VII в. до н. э. распалось. На глиняной табличке периода царствования Асархаддона есть упоминание о внешних угрозах, которые испытывала Ассирия. Царь вопрошает, обращаясь к гадателю о возможных агрессивных действиях у города Кишассы: «…будь то Каштариту (руководитель восстания в ассирийской провинции Бит-Кари, в результате которого впоследствии возникла Мидия) вместе со своим войском, будь то войско киммерийцев, будь то войско мидян, будь то войско маннаев, будь то какой бы то ни было враг – что они задумывают, что замышляют?» Хотя возможно, что восточные источники под киммерийцами понимают скифов, продвижение которых в Мидии в нач. VII в. до н. э. достоверно известно.
      В 680 г. до н.э. Асархаддон разбил киммерийцев, а их вождь Теушпа погиб. Оставшиеся в живых разделились: часть ушла на службу к победителям-ассирийцам (в ассирийских памятниках встречается упоминание «начальника киммерийского полка»); часть – к фригийскому царю, с которым они совершили (или планировали) набег на «железный путь» в районе Мелитены. Затем, вероятно, эту часть киммерийцев царю Урарту Русе II удалось склонить на свою сторону в войне с коалицией Фригии, Мелитены и малоазийского народа халдов-халибов. Используя нейтралитет Ассирии, в 675 г. до н.э. Руса II одержал победу и отдал Фригию на разграбление союзникам-киммерийцам, которые опустошали страну вместе с вторгшимися около 645 г. до н. э.  с Балкан трерами, скотоводческими племенами фракийского происхождения, еще более 20 лет. Их поддержали ликийцы – горские племена, жившие на юго-западе малой Азии и сохранившие сильные пережитки матриархата.   От набегов пострадали так же и некоторые греческие города Малой Азии.

      На глиняной призме, обнаруженной при раскопках Ниневии в 1878 году Ормузом Рассамом и датируемой 636 г. до н.э., известной, как «Летопись Ашшурбанапала» сказано:
      «Гуггу, царю Лудди (Лидии)…с тех пор, как он обнял ноги моей царственности (посольство 665 г. до. н.э), он победил теснивших народ его страны гимиррайцев (киммерийцев), которые не боялись моих отцов и, что касается меня, не обнимали ног моей царственности. С помощью Ашшура и Иштар, богов моих владык, из вождей гимиррайцев, которых он победил, двух вождей он заковал в колодки, железные оковы, железные цепи и вместе со своими тяжелыми дарами прислал ко мне»
      Опираясь на этот союз, Гигесу удалось одержать победу над киммерийцами. Однако вскоре Лидия нашла себе других союзников в лице Египта и Вавилона, жаждущих освободиться от власти Ассирии, и, вероятно, приняла участие в обширном антиассирийском движении в середине VII века до н. э., беспощадно подавленном Ашшурбанапалом:
      «Гонца своего, которого он постоянно присылал приветствовать меня, он прекратил посылать. Ввиду того, что слово Ашшура, бога, моего создателя, он не соблюл, он понадеялся на свои собственные силы и ожесточил сердце, послал свои рати для союза к Пишамильку (Псамметиху I), царю страны Мусур, который сбросил ярмо моего влычества… Гимаррайцы, которых именем моим он топтал под собою, поднялись и ниспровергли всю его страну»
      На Лидию, видимо по наущению Ассирии, устремились полчища киммерийцев, в сражении с которыми Гигес потерял трон и жизнь, а вся страна и ее столица Сарды к 654 г. до н. э. были захвачены этими грозными кочевниками. Об этом же свидетельствует Геродот:
      «Я упомяну Ардиса, сына Гигеса, который царствовал после него. Ардис завоевал Приену и пошел войной на Милет. В его правлении в Сардах киммерийцы, изгнанные из своих обычных мест обитания скифами-кочевниками, проникли в Азию и захватили Сарды (кроме акрополя)».
      Хотя захватчики сожгли город, но неприступный акрополь лидийской столицы взять все же не смогли. Там и отсиделся наследник Гигеса — новый царь Ардис, которому удалось избавиться от киммерийцев ценой подтверждения власти Ассирии над Лидией. В «Летописи Ашшурбанапала» царь говорит:
      «После него его сын сел на его трон. Он…обнял ноги моей царственности, говоря: «Царь, которого знает бог, - ты! Отца моего ты проклял, и с ним случилось зло. Меня, раба, чтящего тебя, благослови, и да буду я влачить твое ярмо»
      Ардис (652-615 гг. до н. э.) вел осторожную внешнюю политику на своих восточных границах, ибо киммерийцы продолжали беспокоить страну. Используя ассирийскую помощь и ослабление киммерийцев из-за столкновений со скифами, лидийцам удалось одержать верх в борьбе. В 50-х гг. VII в. до н.э. скифский царь Мадий во время войны 654-652 гг. до н.э. между Ассирией и Вавилоном ворвался в Малую Азию, истребив потерявших боеспособность из-за длительных грабежей киммерийцев. Остатки народа осели в восточной части Малой Азии, где постепенно слились с местным населением и исчезли с исторической арены. Но, кем являлись киммерийцы, с позиций археологии?

      С начала I тысячелетия до н. э. основной областью обитания киммерийцев были Восточный Крым, степные районы Причерноморья и Таманский полуостров. Упоминание о могилах киммерийских царей у г. Тиры в устье Днепра мы находим у Геродота, причем он сам указывает на то, что этой версии произошедшего он доверяет в большей степени:
      «Кочевые племена скифов обитали в Азии. Когда массагеты вытеснили их оттуда военной силой, скифы перешли Аракс и прибыли в киммерийскую землю (страна, ныне населенная скифами, как говорят, издревле принадлежала киммерийцам). С приближением скифов киммерийцы стали держать совет, что им делать пред лицом многочисленного вражеского войска. И вот на совете мнения разделились. Хотя обе стороны упорно стояли на своем, но победило предложение царей. Народ был за отступление, полагая ненужным сражаться с таким множеством врагов. Цари же, напротив, считали необходимым упорно защищать родную землю от захватчиков. Итак, народ не внял совету царей, а цари не желали подчиниться народу. Народ решил покинуть родину и отдать захватчикам свою землю без боя; цари же, напротив, предпочли скорее лечь костьми в родной земле, чем спасаться бегством вместе с народом. Ведь царям было понятно, какое великое счастье они изведали в родной земле и какие беды ожидают изгнанников, лишенных родины. Приняв такое решение, киммерийцы разделились на две равные части и начали между собой борьбу. Всех павших в братоубийственной войне народ киммерийский похоронил у реки Тираса (могилу царей там можно видеть еще и поныне). После этого киммерийцы покинули свою землю, а пришедшие скифы завладели безлюдной страной».

      Однако в археологии все еще нерешенной остается проблема соотнесения киммерийцев как этноса с определенной археологической культурой. До сих пор сложно выделить археологическую культуру киммерийцев. К исторически известным киммерийцам относили кобанскую культуру горного Кавказа, позднекатакомбные памятники и срубную культуру.

      Такой подход не оправдал себя, так как киммерийцы — название, видимо, собирательное и распространялось на доскифское население обширной территории степей Причерноморья.
      На территории, которую исторические источники связывали с киммерийцами, обнаружены предметы предскифского периода.

      Это бронзовые кельты с округлыми ушками и плоские двулезвийные ножи с плоским перекрестием, крюкастые серпы, наконечники копий с коротким листовидным пером. Кроме того, к киммерийскому времени относятся клепаные котлы и кубки с зооморфными ручками. Выделяется тип предскифских удил с двумя кольцами на концах (иногда с крестообразными или колесовидными знаками) и псалии со шляпками, относящиеся ко второй половине VIII — первой половине VII в. до н. э. Однако комплекс вещей, рассматриваемый как киммерийский, не настолько велик по количеству и составу, чтобы его можно было определить, как археологическую культуру именно киммерийцев. В переходный период эпохи бронзы и раннего железного века на территории, заселенной киммерийцами, а позднее и скифами, существовало несколько археологических культур.

      К предскифскому времени в Северном Причерноморье относятся собатиновская и белозерская срубные культуры, датируемые X — серединой VIII в. до н. э. Курганы и бескурганные погребения предскифского времени известны по берегам Днепра до Молдовы на западе. В этот период возрастает роль кочевого скотоводства, меняется быт, возникает обычай при погребении всадника класть рядом с ним сбрую и оружие.
      В низовьях Дона известна кобяковская культура (поселения Кобяково, Хапры, Сафьяново). Она просуществовала с конца X до начала VIII в. до н. э. Вероятно, носители этой культуры наряду с другими племенами вошли в состав киммерийцев. Зафиксировано проникновение киммерийцев на запад, на территорию современной Румынии и Болгарии. В лесостепной зоне Восточной Европы в предскифский период возникает чернолесская культура.

      Последний ее этап, саботиновский, связан уже со скифской эпохой. Здесь распространены погребения с трупосожжением в урнах или в ямах; имеются и трупоположения. Наряду с курганами встречаются и грунтовые могильники. На саботиновском этапе появляются наземные глинобитно-каркасные дома, глиняные жертвенники, бронзовые орудия труда, предметы вооружения и браслеты из бронзы, лощеная керамика, миски с прямым или загнутым внутрь краем. Часть керамики украшена заштрихованными треугольниками, ромбами и зигзагами. Здесь прослеживается влияние культуры фракийско-балканского мира.

      Считать какую-либо из этих культур чисто киммерийской нельзя. Они, скорее, принадлежали как киммерийцам, так и другим предскифским племенам, а также, вероятно, и собственно скифам. Видимо, в предскифский период господствующей силой в Причерноморье были киммерийцы, которых в последующем сменили скифы, а название «киммерийцы» относится не столько к какой-то отдельной археологической культуре, сколько к целой хронологической эпохе.
      Т.о, можно подвести некоторые итоги истории киммерийцев:
      1. Они, по всей вероятности, являлись племенами, родственными иранским, а, возможно, и фракийским, жившим по берегам Черного моря.
      2. первоначально, по-видимому, обитали в Прикубанье и в Крыму, откуда были вытеснены скифами, спасавшимися от нашествия исседонов и массагетов.
      3. Во время правления царя Урарту Русы I (735 — 714 гг. до н.э) двинулись через Мамисонский и Клухорский перевалы из степей Северного Причерноморья. Обосновавшись в Западной Грузии, они начали совершать набеги на сопредельные страны.
      4. Киммерийское войско, состоявшее из конницы, владело незнакомой народам древнего Востока массовой конно-стрелковой тактикой. Их военным успехам так же сопутствовало присоединение к ним некоторых полукочевых племен скотоводческих племен Закавказья и Малой Азии, обитавших на периферии больших государств (например, треров и ликийцев)
      5. В 680-660 гг. до н.э (после разгрома в 680 г. до н.э ассирийским царем Асархаддоном) они принимали участие в различных коалициях или выступали в качестве наемной конницы на стороне Урарту (в царствование Русы II), Ассирии, Фригии, являясь, тем самым мощным дестабилизирующим фактором в регионе и орудием в руках ведущих держав.
      6. В 675 г. до н.э совместно с Урарту киммерийцы разгромили Фригию и являлись ее хозяевами на протяжении 20 лет.
      7. В 654 г. до н. э. киммерийцы, видимо, по наущению Ашшурбанапала, стремившегося наказать царя Лидии Гигеса за измену, захватили столицу Лидийского царства Сарды.
      8. Сын Гигеса Ардис (652-615гг. до н. э.) используя ассирийскую помощь и ослабление киммерийцев после поражения, нанесенного им скифским царем Мадием во время войны 654-652 гг. до н.э. между Ассирией и Вавилоном, оттеснил их в восточную часть Малой Азии, где остатки народа постепенно слились с местным населением и исчезли с исторической арены.
      9. Археологическую культуру киммерийцев выделить сложно. К исторически известным киммерийцам ранее относили кобанскую культуру горного Кавказа, позднекатакомбные памятники и срубную культуру.
      10. Киммерийцы — название, видимо, собирательное и распространялось на доскифское население обширной территории степей Причерноморья.
      11. Комплекс вещей, рассматриваемый как киммерийский, не настолько велик по количеству и составу, чтобы его можно было определить, как археологическую культуру именно киммерийцев. В переходный период эпохи бронзы и раннего железного века на территории, заселенной киммерийцами, существовало несколько археологических культур.
      12. К доскифскому времени в Северном Причерноморье относятся собатиновская и белозерская срубные культуры, датируемые X — серединой VIII в. до н. э.
      13. В низовьях Дона известна кобяковская культура (поселения Кобяково, Хапры, Сафьяново). Она просуществовала с конца X до начала VIII в. до н. э. Вероятно, носители этой культуры наряду с другими племенами вошли в состав киммерийцев.
      14. Зафиксировано проникновение киммерийцев на запад, на территорию современной Румынии и Болгарии. В лесостепной зоне Восточной Европы в доскифский период возникает чернолесская культура.
      15. Считать какую-либо из этих культур чисто киммерийской нельзя. Они, скорее, принадлежали как киммерийцам, так и другим доскифским племенам, а также, вероятно, и собственно скифам. Видимо, в доскифский период господствующей силой в Причерноморье были киммерийцы, которых в последующем сменили скифы, а название «киммерийцы» относится не столько к какой-то отдельной археологической культуре, сколько к целой хронологической эпохе.

    • Характер связей Египта с Сирией и Палестиной в период Древнего и Среднего царства по данным археологии
      Автор: Неметон
      Связи Египта в додинастическую и раннединастические эпохи с Сирией и Палестиной носили обширный характер, что подтверждается данными археологии. Обнаружение в различных населенных пунктах Палестины алебастровых сосудов времен I династии, фрагментов сосудов с именем Нармера позволило некоторым ученым предположить прямое господство Египта I династии над Палестиной. Однако, данные находки свидетельствуют о существовании контактов между Египтом и Палестиной, что подтверждается наличием палестинской керамики в царских могилах Абидоса. О египетском присутствии на Синае в эпоху первых двух династий данных нет, но, вероятно, что использование полезных ископаемых Синайского полуострова было начато фараонами уже в додинастическую эпоху с обработки меди и бирюзы.

      Если в период Древнего царства III – VI династий имеются следы египетского присутствия на Синае в виде эпиграфических и изобразительных граффити на скалах близ рудников, то в Палестине достоверно датируемых памятников нет. Контакты с Сирией ограничивались, по-видимому, Библом, как важнейшим центром торговли ливанским кедром, в котором нуждался Египет для архитектурных построек, сооружения саркофагов, украшения храмов. Раскопки, проведенные в Библе в 1937-1958 гг. выявили контакты Библа с Египтом начиная со II династии, подтверждаемые находками фрагмента каменного сосуда с именем Хасехемун и развивавшиеся в классический период с разной степенью интенсивности. Находки разнообразны: каменные сосуды всевозможных форм, вотивные таблицы, цилиндрические печати и верхняя часть статуи фараона Ниусерре (V династия). Библ находился в особом положении по отношению к Египту: его правители носили титул «господин чужестранных земель», а между богинями города Баалат Гебал и египетской Хатхор должны были существовать самые тесные связи.
      В Египте свидетельством контактов с восточным Средиземноморьем являются изображения прибытия торговых представителей в заупокойных храмах Сахуры и Ниусерре, фараонов V династии; отрывок из знаменитой биографии Уни (нач. VI династии) – рассказ о военном походе в Южную Палестину, а также текст времен VI династии, обнаруженный в погребении Хеви в Асуане, в котором Хнумхетеп, подчиненный Хеви, утверждает, что совершил 11 путешествий в Библ и Пунт. В 1977 году при раскопках в Эбле были найдены фрагменты каменных сосудов, выполненные из алебастра и т.н. «диорита Хефрена», указывающие на их египетское происхождение. Аналогичные предметы (алебастровые, диоритовые чаши и цилиндрические сосуды) были найдены в царских могилах I и II династий в Саккаре, погребальном комплексе (IV династия),

      среди остатков погребальных принадлежностей Хетепхерес – матери Хеопса, а также в погребальных комплексах Микерина и гробницах жен Пиопи I. Кролме того, в царском дворце Эблы были найдены горлышки двух диоритовых сосудов,  надписанных именем Хефрена (IV династия),

      и круглая алебастровая крышка с высеченным царским картушем с частью титула Пиопи I (VI династия): «Любимый Обеими Землями, царь Верхнего и Нижнего Египта, сын Хатхор, правительницы Дендеры, Пиопи».

      Главная проблема заключается в выяснении того, как эти изделия попали в Северную Сирию. На этот счет существует ряд гипотез:
      - через Библ оказались в Сирии в результате торговли.
      - Сосуды попали в Эблу в качестве военной добычи после конфликта с городом – портом.
      - Посредством прямой связи Египта и Эблы, как центра лесозаготовки, производства шелка, обработки и сортировки лазурита.

      Обнаружение фрагментов сосудов Пиопи I и Хефрена, разделяемых двумя столетиями, в царском дворце Эблы, может означать, что они хранились как особо древние изделия, ценность которых определялась дороговизной чужеземного камня и/или подарками известного правителя древнего мира. В случае их происхождения из Библа, можно предположить, что сосуды Хефрена могли хранится в Библе до времени Пиопи I, а затем попали в Эблу в результате торгового обмена или в качестве военной добычи.
      Период между кон. VI – нач. XII династии характеризуется перерывом в контактах Египта с Сирией и Палестиной. В «Поучении египетского мудреца», автор сетует на прекращение морских путешествий, доставлявших необходимые материалы для изготовления саркофагов и бальзамирования. К нач. XII династии возобновляются походы к рудникам Синая, связи с Палестиной и Сирией расширяются. Обломки статуй частных лиц из Египта, датируемые Средним царством, были найдены в палестинских поселениях Телль Эль – Аджжула, Мегиддо, Гезер. Было обнаружено подножие статуи принцессы Себекнефру XI династии, скарабеи и печати правителей XII династии Сесостриса I,

      Сесостриса II,

      Сесостриса III

      и Аменемхета III.

      Присутствие фараонов и лиц царского дома времен Среднего царства особенно заметно в Сирии: в Угарите были найдены бусины Сесостриса I и два сфинкса Аменемхета III (еще один был найден близ Алеппо); в Катне - сфинкс дочери Аменемхета II; в Бейруте - сфинкс Аменемхета IV;

      в Кафр-Джарре – сфинксы Сесостриса I и Сесостриса II.
      Наиболее значимые находки были сделаны в Библе, в гробницах вельмож Абишему и Ипшемуаби, где обнаружены ларчики с именами Аменемхета II и Аменемхета IV. В безымянной гробнице найдена пектораль Аменемхета III. Свидетельством о ближневосточном присутствии в Египте Среднего царства является повесть о Синухете, Тексты проклятий, изображения азиатов на стенах гробницы в Бени-Хасане, граффити на Синае, пекторали Аменемхета III из Дахшура, биографии египетских вельмож, военные походы на территорию Палестины Сесостриса III против Сихема, клад в фундаменте храма в Тоде эпохи Аменемхета II (ювелирные изделия, чаши, слитки золота и серебра, фигурки и цилиндрические печати из лазурита с клинописными надписями).
      В период XIII династии связи Египта с Палестиной не прерывались: в Иерихоне обнаружены два скарабея Хетипибра; в Телль Эль-Аджжуле – скарабей Неферхотепа I; в Библе – рельеф Неферхотепа I

      и скарабей Уахибра; у Баальбека – подножие статуэтки Себекхетепа IV.

      Египетские изделия, обнаруженные в Эбле, были привезены в период XIII династии. В 1978 году в слоях, относящихся к 1800-1650 гг. в «Гробнице принцессы», «Гробнице повелителя коз» и «Гробнице с цистернами» были обнаружены изделия египетских ремесленников или находящиеся под египетским влиянием. Особый интерес представляла находка из «Гробницы повелителя коз» - рукоять парадной булавы, выполненная из белого известняка, на которой было обнаружено имя фараона XIII династии Хетепибра (1771-1765 гг. до н.э), что позволили датировать и другие находки из подземелий Эблы. Этот фараон известен также по надписям на камне из Аснута в Среднем Египте и на подножии статуи из Телль Эд-Даба в восточной Дельте, которые имеет интересную особенность: в текстах он назван «сыном азиата» или «сыном крестьянина». На памятнике из Телль Эд-Даба он назван «возлюбленным Птаха-к–Югу-от-Его-Стены». В первом случае имя показывает его простонародное происхождение; второе указывает на Птаха Мемфисского и первоначально статуя должна была находиться в храме божества в древней столице, что говорит о силе фараона.
      Заключительный этап XIII династии и период гиксосов представлен в Эбле скарабеем с искаженным именем Дедумеса Джеднефера и цилиндрической печатью в гиксосском стиле периода Среднего царства.

      Вопрос о связях Эблы и Египта должен рассматриваться в общем контексте политической ситуации 1 пол. II тыс. до н.э, сложившейся в долине Нила и восточном Средиземноморье. На этот счет существует несколько теорий:
      - У.Ф. Олбрайт считал возможным прямое господство Египта над Сирией и Палестиной в эпоху Среднего царства

      - Д.А. Уильсон и У.А. Уорд считали, что отношения носили торгово-дипломатический характер
      - Д. Вейнстайн считал, что египетские изделия могли оказаться в Палестине через торговые города Библ и Угарит
      - В. Хельк считал, что только именные подарки фараонов местным правителям были доставлены в эпоху Среднего царства (уже упоминавшиеся ларчики с именами Аменемхета II и Аменемхета IV из царских гробниц в Библе).  Все остальные предметы привезены гиксосами, грабившими дворцы и храмы.

      Теория У.Ф. Олбрайта сомнительна, в то время, как теория В. Хелька может объяснить, почему статуя Хетепибра, посвященная храму Птаха, оказалась перенесена в столицу гиксосов в восточной Дельте. Но она не учитывает влияния Египта II тыс. до н.э на восточное Средиземноморье, что нашло отражением использовании в сирийской глиптике египетских иероглифических мотивов. В этой связи теория Д. Вейнстайна представляется более обоснованной. Библ, как и в эпоху Древнего царства, пользовался особыми привилегиями, фараоны посылали ценные дары местным правителям, носившими египетские титулы и украшавшими свои вещи египетскими надписями. Угарит также поддерживал тесные связи с египетским двором XII династии.
      Т.о, прибрежные города Библ, Угарит и Бейрут распространяли египетские изделия на Ближнем Востоке. Кроме того, важную роль играли Катна и Нейраб близ Алеппо. Эбла, несмотря на уменьшение могущества по сравнению с аккадским периодом, оставалась важным центром международной торговли. Не исключено, что Египет поддерживал с этими городами прямые дипломатические отношения. Среди находок в Сирии наиболее полно представлены предметы XII династии, что свидетельствует об усилении египетской экспансии в Сирии и Палестине по мере укрепления династий Сесострисов и Аменемхетов. Дальнейшее развитие отношений в эпоху XIII династии является признаком относительной стабильности внутреннего положения в Египте.

    • Писарев Ю. А. Отношения между Россией и Турцией накануне первой мировой войны
      Автор: Saygo
      Писарев Ю. А. Отношения между Россией и Турцией накануне первой мировой войны // Вопросы истории. - 1986. - № 12. - С. 27-39.
      Одним из кардинальных, но недостаточно изученных является вопрос об отношениях между царской Россией и Турцией в годы, предшествовавшие первой мировой войне и в самом ее начале, когда последняя еще не вступила в войну и царское правительство было заинтересовано в ее нейтралитете. Этот вопрос важен в научном плане, потому что новые документальные источники позволяют внести коррективы в установившиеся представления, и в политическом - вследствие того, что его освещение опровергает ставшую уже традиционной версию буржуазной историографии об ответственности России за начало войны с Турцией. В таком ключе после окончания первой мировой войны и в 20 - 30-е годы писало подавляющее большинство западных историков1, а из современных исследователей - Д. Гейер, Х. Линке (ФРГ), Р. Крэмптон (Великобритания), А. Каннигэм и другие2.
      Среди советских исследователей долгое время господствовала точка зрения о стремлении царизма решить проблему черноморских проливов на путях войны, но в дальнейшем, после появления работ, опиравшихся на более широкую источниковую базу, в историографии утвердилась концепция, согласно которой царское правительство отдавало предпочтение в турецкой политике мирным отношениям3.
      Настоящая статья посвящена именно этому вопросу. Она охватывает период т. н. нового курса П. А. Столыпина - В. Н. Коковцова - С. Д. Сазонова (январь 1908 - ноябрь 1914 г.), когда царская Россия после поражения в войне с Японией ориентировалась на активизацию своей политики на Балканах и на Ближнем Востоке.
      Черноморские проливы играли важную роль в политике империалистических государств Европы. Значение этой проблемы для России возрастало по мере развития капитализма, прежде всего на юге страны. Накануне первой мировой войны Россия вывозила через Босфор и Дарданеллы почти половину (47%) промышленной и торговой продукции, в том числе две трети товарного хлеба4. Проливы открывали путь к балканскому и ближневосточному рынкам. "Пора признать, - писал П. Б. Струве, - что для создания Великой России есть только один путь - направить все силы на ту область, которая действительно доступна ее реальным влияниям. Это весь бассейн Черного моря, т. е. все европейские и азиатские страты, "восходящие" к Черному морю. Здесь для нашего неоспоримого хозяйственного и экономического господства есть настоящий базис: люди, каменный уголь, железо... Основой русской внешней политики должно быть, таким образом, экономическое господство в бассейне Черного моря". Царский министр иностранных дел Сазонов, обосновывая политику в отношении проливов, писал Николаю II 23 ноября 1913 г.: "Владеющий проливами имеет ключ для наступательного движения в Малую Азию и для гегемонии на Балканах"5.
      Стратегическое значение проливов для России было связано также с необходимостью прикрывать ее береговую линию (свыше 2 тыс. км) на Черном море; одновременно они могли служить выходом ее военно-морскому флоту в Средиземное море. Роль проливов особенно возросла после русско-японской войны 1904 - 1905 гг. "Россия, - заявил министр иностранных дел А. П. Извольский своему австро-венгерскому коллеге А. Эренталю во время их встречи в Бухлау 8 сентября 1908 г., - потеряла Маньчжурию с Порт-Артуром и, следовательно, выход к морю на Востоке. Отныне основой для расширения военного и морского могущества России является Черное море. Отсюда Россия должна получить выход в Средиземное море"6.
      О пересмотре статуса проливов как цели Петербурга неоднократно заявляли царь и его ближайшее окружение. "Моей мыслью всегда было: Проливы! - сказал Николай II личному представителю Вильгельма II при императорском дворе в Петербурге Т. Гинце. - Я говорил об этом его величеству (Вильгельму II. - Ю. П.) в Бреслау в 1897 г. Я думаю об этом в последнее время и я никогда не изменял своих убеждений"7. Ту же точку зрения разделяли великий князь Николай Николаевич и военный министр В. А. Сухомлинов, министр торговли и промышленности С. И. Тимашев, начальник царской военно-походной канцелярии В. Н. Орлов, директор Азиатского (1-го политического) департамента МИД Г. Н. Трубецкой и многие другие сановники. Водружение креста на мечети Айа-Софии в Константинополе символизировало программные внешнеполитические требования панславистов и различных политических партий от кадетов до черносотенцев8.
      Однако были ли эти планы реальными? Захват Босфора и Дарданелл требовал слишком больших сил. Между тем была очевидна неподготовленность России к войне. "Военное могущество самодержавной России оказалось мишурным, - писал В. И. Ленин. - Царизм оказался помехой современной, на высоте новейших требований стоящей организации военного дела". Вместе с тем Ленин подчеркивал агрессивность царизма, его стремление овладеть проливами, Константинополем, Галицией9. В полной мере это выявилось во время первой мировой войны, когда были сформулированы военные цели российского империализма. В литературе уже рассматривалась вся сложность ситуации, в которой царское правительство пыталось решить проблему проливов10. В отношениях с Турцией оно вынуждено было учитывать три фактора: свою неподготовленность к войне с Портой, за спиной которой стояла Германия, ненадежность возможных союзников, прежде всего Англии, которая, несмотря на данные России обещания, стремилась не допустить ее к проливам, а также угрозу революции в случае вступления России в войну. Морской министр И. К. Григорович по поводу первого из этих факторов писал: "В ближайшие годы России желательна отсрочка ликвидации Восточного вопроса при строгом соблюдении политического статус-кво". При этом он ссылался на неготовность России к войне и слабость Черноморского флота, который не мог рассчитывать на успех операций против Турции, не говоря уже о Германии. Григорович писал, что выполнение программы строительства военно-морских сил, принятой правительством в 1911 -1912 гг., может быть завершено в лучшем случае через 5 - 6 лет, и предупреждал, что без этого Россия не может надеяться на победу в морской войне11.
      Морской генеральный штаб (МГШ) обращал внимание правительства и на второй фактор - позицию Англии, которая еще с 90-х годов XIX в. обещала свое содействие в пересмотре статуса проливов (в обмен на компенсации в Персии и других районах Азии), но не собиралась выполнять свои обещания на деле12 и не стала "связывать себе руки" формальным обязательством помогать России13. Американский историк Р. Черчилль привел материалы, свидетельствующие о том, что Великобритания и не намеревалась идти навстречу царскому правительству в вопросе о проливах14. Аналогичный вывод сделал и МГШ, проанализировав английскую политику за 1907 - 1912 годы. "Можно быть совершенно уверенным, - говорилось в его докладе царю, - в том, что Англия сделает все от нее зависящее... для того, чтобы помешать России стать твердой ногой на берегах Архипелага"15. Стратегические интересы британского империализма в этом вопросе сжато охарактеризовал известный в ту пору публицист Дж. Бакер. "Балканы и Малая Азия, - писал он, - занимают самую важную стратегическую позицию в мире. Они представляют собой ядро и центр Старого Света, разделяют и одновременно связывают три материка: Европу, Азию и Африку... Балканы и Турция могут быть использованы Англией для ведения войны, а также для торговли. Они расположены в месте, откуда можно угрожать и вести нападение против трех континентов"16.
      Накануне первой мировой войны Англия выдвинула проект интернационализации проливов, подрывавший суверенитет Турции и косвенно направленный против России. Управление Босфором и Дарданеллами, согласно проекту, передавалось международной комиссии, а фактически - Великобритании, самой сильной в то время морской державе. Царское правительство отклонило это предложение, предпочитая, чтобы проливы сохранились за Турцией. "Турция, - писал Сазонов в докладе царю 23 ноября 1912 г., - не слишком сильное и не слишком слабое государство, не способна угрожать нам и в то же время вынуждена считаться с более сильной Россией"17. Как пояснял МГШ, "для России лучше иметь на Босфоре и Дарданеллах турецкие пушки, чем видеть там представителей международной интернационализации"18.
      В балкано-ближневосточной политике царское правительство встречало противодействие также и Франции19. Ближний Восток, по словам Сазонова, "был той областью, где даже после вступления России и Франции в союзные отношения нам не всегда удавалось достигнуть полного согласования наших политических взглядов и целей"20. Это отсутствие "полного согласования" Генеральный штаб оценивал более определенно. В преамбуле к "Плану обороны России на случай общеевропейской войны" (1912 г.) говорилось: "Современная политика Франции ясно показывает, что прежде всего она будет считаться с собственными интересами, а не с интересами союза"21.
      На внутриполитический фактор обратил внимание председатель Совета министров Столыпин при обсуждении балкано-ближневосточной программы правительства в Особом совещании 21 января 1908 года. "Новая мобилизация в России придала бы силы революции, из которой мы только что начали выходить, - заявил он. - В такую минуту нельзя решаться на авантюры"22.
      Таковы были главные причины, заставившие царское правительство взять курс не на обострение, а на нормализацию отношений с Турцией. Учитывалось также, что в ней имеются силы, заинтересованные в сближении с Россией и опасавшиеся порабощения страны германским империализмом. Аннексия Австро-Венгрией бывших турецких провинций Боснии и Герцеговины (1908 г.) вызвала охлаждение отношений Турции с союзницей Германии Австро-Венгрией. Война Турции с другим членом Тройственного союза - Италией также, казалось, способствовала укреплению позиций России в ее отношениях с Османской империей23.
      Царское правительство надеялось, что ему удастся добиться сближения Турции с балканскими государствами и создать на этой основе военно-политический блок, направленный против Австро-Венгрии, а в перспективе - и против Германии24. Были намечены две программы формирования этого блока: минимальная и максимальная. Первая предусматривала создание Балканского союза из Болгарии, Сербии, Черногории и Греции, а вторая - еще и Турции, и Румынии. Максимальная программа была более трудной: Турция находилась под сильным влиянием Германии, Румыния же и формально состояла в Центральной коалиции. Надежды возлагались на изменение ориентации этих государств. Четырнадцать правительственных переворотов, происшедших в Турции за какие-нибудь пять лет, свидетельствовали о неустойчивости внутриполитического положения этой страны25; из-за Трансильвании в Румынии были сильны антиавстрийские настроения, и дело шло к ее сближению с державами Тройственного согласия26.
      В рамках этих программ царизм предполагал решить и проблему проливов. При этом предусматривалось две возможности: восстановление на новой основе Ункяр-Искелесийского договора 1833 г. России с Турцией, который позволил бы России участвовать в обороне проливов, либо пересмотр дипломатическим путем Лондонской морской конвенции 1871 г. о проливах, фактически запрещавшей русским военным кораблям проход через Босфор и Дарданеллы. Исходя из планов создания всебалканского союза, царское правительство поднимало вопрос об изменении статуса проливов в пользу не только России, но и других государств - Болгарии, Греции и Румынии, а также Сербии и Черногории. Для них это имело большое политическое и экономическое значение.
      Однако решение проблемы в значительной мере зависело от Порты, которая вопреки утверждению турецкого реакционного историка И. Курата, не ограничивалась ролью "пассивного наблюдателя"27, а вела активную политику, вступив в конце концов в тайный антирусский союз с Германией, и уже участвовала в трех военных конфликтах: в 1911 - 1912 гг. - с Италией, в 1912 - 1913 гг. - с Балканским союзом, в 1913 г. - с Болгарией. Прибытие в 1913 г. в Константинополь германской военной миссии генерала Лимана фон Сандерса в корне изменило ситуацию в районе проливов, заставив царское правительство внести коррективы в свою политику.
      В целом же "новый курс" Сазонова - Коковцова был ориентирован на поддержание мира с Турцией. Рассматривая обстоятельства возникновения нового направления во внешней политике России на Балканах и на Ближнем Востоке, некоторые историки28 связывают эти изменения с именем министра иностранных дел Извольского, который уже в 1906 г. призвал к пересмотру политики своих предшественников А. Б. Лобанова-Ростовского и В. Н. Ламздорфа и пытался направить усилия к ревизии статуса проливов. Извольский пустил в обращение фразу: "Вернем Россию в Европу", что означало перенесение усилий с Дальнего Востока на европейские страны и Ближний Восток. Министр надеялся на возможность изменить ограничительные статьи Лондонской морской конвенции 1871 г. о проливах. Однако Извольский, как показала М. И. Гришина29, продолжал придерживаться старой тактики: соглашения с Австро-Венгрией о разделе Балкан на сферы влияния, рассчитывая, что в русскую сферу попадут проливы, и одновременно - давления на Турцию, хотя изменившаяся международная обстановка диктовала иные методы решения проблемы.
      Существенные коррективы в эту политику внесло Особое совещание 21 января 1908 г., которое и заложило основы "нового курса". С критикой внешнеполитических принципов Извольского на этом совещании выступил Столыпин, ранее соглашавшийся с министром по ряду пунктов. Он прежде всего подверг сомнению ту часть внешнеполитической программы, которая допускала возможность конфронтации России с Турцией. "Иная политика, кроме строго оборонительной, была бы в настоящее время бредом ненормального правительства, и она повела бы за собой опасность для династии", - заявил Столыпин. Он привел три аргумента: неподготовленность России к войне, неблагоприятная международная обстановка, не позволяющая ставить вопрос о проливах с позиции силы, и угроза нового революционного подъема в России. План Извольского он назвал "рычагом без точки опоры", указав на необходимость создать сначала достаточный военный потенциал и лишь тогда диктовать свои условия Турции. "России, - сказал он, - нужна "передышка", после которой она укрепится и снова займет принадлежащий ей ранг великой державы". Особое совещание поддержало Столыпина, отклонив план Извольского. Совет государственной обороны также пришел к выводу о необходимости "избегать таких действий, которые могут вызвать политические осложнения", и высказался за решение проблемы проливов дипломатическим путем30.
      Правительство дезавуировало решение, принятое на встрече Извольского с Эренталем в Бухлау о согласии России на аннексию Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины, а 21 октября Столыпин представил царю доклад, в котором предлагалось отменить режим капитуляций и обременительную для Турции систему экстерриториальности почтового сообщения, а также считать погашенной ее финансовую задолженность России в размере 500 млн. франков. Взамен турецкое правительство, по расчетам Столыпина, должно было признать независимость Болгарии и начать переговоры с Петербургом об изменении статуса проливов31. По свидетельству российского посла в Турции Н. В. Чарыкова, эта программа в принципе встретила понимание в Константинополе32. Турецкое правительство официально признало болгарскую монархию, что открывало путь для их сближения; по-видимому, не исключалась возможность вступления Турции в состав всебалканского союза33. Царская дипломатия, преследуя те же цели, повела кампанию по налаживанию отношений с Турцией других балканских государств.
      Важным событием того периода был т. н. демарш Чарыкова, обстоятельно исследованный в трудах И. С. Галкина34. Выполняя неофициальные указания товарища министра иностранных дел А. А. Нератова, посол в частном порядке предложил великому визирю Саидпаше заключить русско-турецкое соглашение, в известной мере повторяющее Ункяр-Искелесийский оборонительный договор 1833 года. Россия, по этому проекту, обязывалась поддерживать существующее положение в районе проливов, а Турция соглашалась не препятствовать проходу через них русских военных судов. Против программы Чарыкова выступили и Англия, и Франция (скрытно), и Германия, которая ранее на словах обещала России свою поддержку в решении проблемы проливов35. Особые усилия для срыва плана Нератова - Чарыкова приложил посол Германии в Константинополе А. Марешаль фон Биберштейн, убедивший министра иностранных дел Турции отклонить план Чарыкова. "Если бы России удалось достичь этой цели, - телеграфировал он в Берлин, - это было бы ошеломляющим успехом для славянства и тяжелым ударом для германизма в Турции"36.
      После отставки Чарыкова ту же линию вел новый посол России в Турции М. Н. Гирс. В литературе 20-х годов его называли сторонником захвата проливов военной силой и противником "нового курса" Сазонова37, но это не подтверждается документами. Отношение Гирса к этому вопросу можно проследить по его замечаниям на меморандум советника МИД М. А. Таубе, составленный еще в 1905 году. Отвергая предложение последнего подготовить десант в Босфор, Гире считал такое решение задачи "весьма спорным с точки зрения общей политики". Кроме того, писал он, захват проливов "равнозначен изгнанию турок из Европы после кровопролитной войны, причем можно быть заранее уверенным, что европейские державы никогда не допустят замены турецкой власти в проливах русской"38.
      Большое внимание Гире уделял экономическим связям с Турцией. Это дело было нелегким, т. к. по сравнению с Англией, Францией, Германией и другими странами Запада Россия имела весьма слабые позиции на турецком рынке. Она находилась на 7 - 8-м месте по экспорту и импорту, а ее капиталовложения в экономику Турции были минимальными39. Впервые царское правительство активизировало свою экономическую политику в Османской империи в период Боснийского кризиса 1908 - 1909 гг., воспользовавшись бойкотом в Турции австро-венгерских товаров, затем предприняло аналогичные усилия во время итало-турецкой войны 1911 -1912 годов40. Через неделю после начала этой войны, 2 октября 1911 г., Коковцов возбудил вопрос о том, чтобы воспользоваться обстановкой для расширения торговли с Турцией. В связи с этим торгово-промышленное ведомство образовало специальную комиссию для изучения ближневосточного рынка, в состав которой вошли представители нефтяной, горной, мукомольной, сахарной и лесной промышленности, а также крупнейших банков. В ноябре 1911 г. было созвано Особое совещание, наметившее ряд мероприятий: понизить железнодорожные тарифы и пароходные фрахты на товары турецкого происхождения; установить прямое железнодорожное сообщение между обеими странами; упростить таможенные формальности и расширить таможенные льготы для турецких товаров41.
      В феврале 1912 г. в Одессе было создано юго-западное отделение Российской экспортной палаты. "Мы должны развивать, культивировать Восток, не допуская на него иностранных конкурентов", - призывал председатель палаты М. В. Довнар-Запольский42. В Турции открыли свои филиалы Русский для внешней торговли и Русско-Азиатский банки, причем последний установил связи с Национальным банком Турции и, купив у Салоникского банка часть его акций, ввел своих представителей в состав его совета. На рынки Балкан и Ближнего Востока проникли компания "Треугольник", банк братьев Маврокордато, вложивший капитал в угольные шахты и медные рудники, банк А. И. Манташева, фирма "Братья Нобель" и другие43.
      В октябре 1913 г. был подписан торговый договор, обеспечивавший участие российского капитала в турецких монополиях по добыче нефти, производству сахара, спичек, папиросной бумаги и многих других товаров. В Константинополе был создан русско-турецкий комитет для разработки программы экономического и культурного сотрудничества Турции с Россией, подписано новое соглашение с Турцией о железнодорожном строительстве. Связи России с Турцией, писал Гире, развиваются "при общем уважении совместных интересов". Он полагал, что достигнутое соглашение будет иметь для России и стратегическое значение. Было предусмотрено строительство железных дорог русскими подрядчиками от Эрзингяна и Хапура - Диарбекира к границам России, что, как ожидалось, должно было ослабить значение железных дорог, прокладываемых на северо-востоке Турции французами44.
      В период Балканских войн 1912 - 1913 гг. начался новый, крайне сложный этап отношений России с Турцией. С одной стороны, Россия, являвшаяся покровительницей и верховным арбитром Балканского союза, была заинтересована в его успехах, с другой - столкновения между Турцией и Балканским союзом, а во время Второй Балканской войны - Турции с Болгарией разрушали планы царского правительства, стремившегося создать всебалканский союз. Россия была противницей этих войн, пыталась сгладить межбалканские противоречия и примирить противников, а когда это не удалось, объявила нейтралитет и прекратила выдачу военной субсидии Черногории, на время прервав действие русско-черногорской секретной военной конвенции 1910 года. 15 ноября 1912 г. Сазонов писал послу во Франции Извольскому: "Для России, оставшейся в стороне во время войны, представится возможность, с одной стороны, упрочить свое влияние среди балканских государств, со включением в их число, если возможно, Румынии, а с другой стороны, укрепить свое положение относительно Турции, которой придется, более чем когда-либо, считаться с нашим к ней отношением"45. Эта линия позволяла России предотвратить вмешательство в военный конфликт Австро-Венгрии, которая ожидала лишь благоприятного момента для нападения на Сербию46. "Ценность наших нынешних отношений с венским кабинетом, - указывал Сазонов Извольскому 10 октября того же года, - обусловливается главным образом возможностью сойтись на условии чисто отрицательного характера, а именно, невмешательства в войну с своекорыстными целями"47.
      Те же мотивы лежали в основе позиции царского правительства по вопросу о принципе статус-кво. До начала балканских войн оно настаивало на сохранении незыблемости государственных границ балканских монархий, т. к. опасалось, что в случае победы Турции или вмешательства в войну Австро-Венгрии будут ущемлены территориальные права балканских государств. Когда же стала ясна победа Балканского союза в войне, Россия первой из великих держав выступила с предложением пересмотреть устаревшие статьи Берлинского трактата 1878 г. о границах балканских стран, имея в виду воссоединить с ними территории Европейской Турции, населенные народами, единоплеменными с балканскими. "Статус-кво мертв и похоронен", - заявил Сазонов сербскому посланнику в Петербурге Д. Поповичу 24 октября 1912 г., на следующий день после победы сербских войск над турками под Куманово48.
      Вместе с тем петербургский кабинет был противником такого раздела "турецкого наследства", при котором Турция лишилась бы проливов или утратила часть своих основных территорий. 18 октября 1912 г. Сазонов известил посланников России, аккредитованных в балканских странах, что правительство будет готово отступиться от принципа статус-кво на Балканах при трех условиях: отказ великих держав от территориальных приобретений в этом регионе; признание балканскими государствами принципа равновесия сил и соблюдение ими достигнутой ранее договоренности не прибегать к военному переделу вновь приобретенных земель; сохранение за Турцией суверенитета над проливами и прилегающей территорией49.
      Поражение Турции в Первой Балканской войне побудило германское и австро-венгерское правительства приступить к составлению секретных планов о разделе не только европейских, но и азиатских территорий Османской империи. Новый посол Германии в Константинополе Г. Вангенгейм во второй половине января 1913 г. писал: "Малая Азия уже теперь во многих отношениях похожа на Марокканскую империю до Алжесирасской конференции: быстрее, чем думают, на повестку дня может стать вопрос о ее разделе... Если мы не хотим при этом разделе остаться с пустыми руками, то мы должны уже теперь прийти к взаимному согласию с заинтересованными державами, а именно с Англией". Того же мнения придерживался канцлер Германии Т. Бетман-Гольвег. Он предложил немецкому послу в Лондоне М. Лихновскому выяснить позицию Э. Грея50.
      Царское правительство, напротив, было заинтересовано в неприкосновенности малоазиатских территорий Османской империи. "Скорое распадение Турции не может быть для нас желанным", - говорилось в записке Сазонова царю от 23 ноября 1912 года51. Попытки Австро-Венгрии и Германии вовлечь Россию в раздел Балкан и Ближнего Востока на сферы влияния (предлагая ей контроль над проливами в обмен на согласие передать Центральным державам контроль над западными Балканами) не имели успеха. 16 ноября 1912 г. Сазонов, сообщая об этих предложениях Извольскому, предупреждал его об опасности: весь расчет Вены и Берлина, писал он, строится на попытке подорвать доверие Балканского союза и Турции к России; Австро-Венгрия "хочет получить свободу рук на западе Балкан", выдвигая иллюзорную для России приманку в районе проливов. "Мы не можем становиться на почву компенсаций, которые невыгодно отразились бы на положении балканских государств". Сазонов подчеркивал, что позиция России в отношении Турции остается в силе: проливы и достаточная для их обороны зона на Балканском полуострове должны принадлежать Турции52.
      Для понимания стратегии Петербурга в тот период важны предложения России по пересмотру системы оттоманского долга53. После поражения в Первой Балканской войне Турция потеряла ряд территорий на Балканском полуострове, и перед державами-кредиторами встал вопрос, как быть с оттоманским долгом. Еще в декабре 1912 г. его поставил Р. Пуанкаре, ссылаясь на Мухаремский договор 1881 г., установивший ежегодное взимание с Турции 3% ее таможенных доходов. Из этой суммы на ее балканские территории приходился 21% от общего платежа. Франция, доля которой в оттоманском долге была равна 63%, стремилась перенести соответствующую часть платежей на балканские страны, хотя они освободились от османского ига. Аналогичную позицию заняла Англия, а Австро-Венгрия потребовала уплаты балканскими государствами компенсации даже частным компаниям, потерявшим здесь свои позиции54. Россия встала на сторону балканских стран, одновременно предлагая облегчить положение Турции. Сазонов выступил против введения над нею финансового контроля европейских держав и за то, чтобы преобразовать Совет оттоманского долга, предоставив пост председателя в нем туркам и включив в его состав представителя России55. Конечно, царизм преследовал при этом корыстные цели укрепления своего влияния на Балканах и на Ближнем Востоке, но объективно политика России была выгодна как балканским странам, так и Турции.
      В конце 1913 г. начался еще один этап в развитии русско-турецких отношений, продолжавшийся до вступления Турции в войну с Россией в ноябре 1914 года. Усиление напряженности в отношениях с Турцией было вызвано ее переориентацией на союз с Германией. Вехой послужило прибытие в Константинополь германской военной миссии О. Лимана фон Сандерса, которая стала оказывать сильное влияние на политику Османской империи56. 23 декабря 1913 г. под впечатлением от известия о назначении турецким правительством Сандерса командующим войсками Константинопольского военного округа, куда входил и Босфор, Сазонов направил царю взволнованное письмо. "Что же делать, - спрашивал он, - решать ли вопрос в плане военных осложнений, или искать другой выход?" Не было сомнений в том, что дело не ограничится войной с одной Турцией - ей на помощь придет Германия. "Решение вопроса, - писал Сазонов, - может быть перенесено из Константинополя на нашу западную границу со всеми последствиями, отсюда вытекающими. Вашему императорскому величеству принадлежит принятие столь ответственного решения"57.
      31 декабря 1913 г. (13 января 1914 г.) было созвано особое совещание под председательством главы правительства Коковцова. Сазонов предложил не раздувать конфликт и найти компромиссное решение, вступив в весьма доверительный обмен мнениями с Англией и Францией о возможности осуществления совместного давления на Турцию. Крайними допустимыми мерами он считал финансовый бойкот Турции державами Тройственного согласия и временное занятие ими Трапезунда и Бейрута, а также усиление войск Кавказского военного округа58. Коковцов нашел и эти меры опасными. Он выразил сомнение в готовности Франции поддержать финансовый бойкот, потому что ущерб, который нанесло бы ей прекращение платежей Турции по купонам, "способен охладить самые пылкие патриотические стремления французов".
      Еще больше сомнения вызывала позиция Англии. Грей дал уклончивый ответ Сазонову на его запрос, а непосредственный руководитель английского министерства иностранных дел А. Никольсон сделал следующую помету на телеграмме российского посла в Лондоне А. К. Бенкендорфа Сазонову от 9 января 1914 г.: "Я боюсь, что Сазонов считает безусловным, будто Франция и мы примем активное участие в любых мерах, которые русское правительство может выдумать или наметить. Это слишком смелое предположение"59. Царское правительство не решилось действовать в одиночестве. Подводя итоги совещания, Коковцов заявил: "Считая в настоящее время войну величайшим бедствием для России, совещание высказывается о крайней нежелательности ее вовлечения в европейский конфликт"60.
      В результате переговоров царского и германского министров иностранных дел было принято компромиссное решение о переводе генерала Сандерса на должность инспектора турецкой армии, который не имел прямого отношения к проливам. Сазонов писал по этому поводу: "Новое назначение Лимана, очевидно, не уменьшило значение его как высшего начальника турецкой армии, но дальше достигнутого успеха нам идти было нельзя без риска обострить наши отношения с Германией"61.
      8 февраля 1914 г. в Петербурге было созвано совещание, в котором приняли участие представители трех ведомств - дипломатического, военного и морского. Большинство его участников высказалось против военных акций в районе проливов, аргументируя эти соображения неподготовленностью России к войне на два фронта. "Сколько бы у нас ни было войск и даже гораздо больше, чем сейчас, мы всегда будем предусматривать необходимость направлять свои силы на Запад против Германии и Австро-Венгрии", - заявил генерал-квартирмейстер Генерального штаба К. Н. Данилов62. Это мнение разделяли и остальные высшие руководители армии и флота.
      Выработанная таким образом линия оставалась в силе вплоть до вступления Турции в войну, хотя султанское правительство все более стремительно скатывалось на путь военного противостояния. 2 августа 1914 г., т. е. на второй день после начала русско-германской войны, Турция присоединилась к коалиции центральных держав, заключив секретное соглашение с Германией и Австро-Венгрией о пополнении своего морского флота германскими и австрийскими кораблями. В Черное море были присланы германские крейсеры "Гебен" и "Бреслау", что еще больше изменило соотношение сил в пользу Турции.
      Однако царское правительство, недооценивая возникшую угрозу, все еще сохраняло надежду на нейтралитет Турции. 10 августа Сазонов заверил турок в готовности России, Англии и Франции гарантировать Порте независимость при условии ее нейтралитета. 16 августа, когда стало известно о выходе турецко-германской эскадры во главе с "Гебеном" и "Бреслау" в Черное море, Сазонов дал указание директору дипломатической канцелярии при Ставке Н. А. Кудашеву предостеречь командующего Черноморским флотом адмирала А. А. Эбергарда от ответных действий. "Продолжаю придерживаться мнения, что нам важно сохранить мирные отношения с Турцией", - писал министр63. Английское правительство также сочло момент неподходящим для войны с Турцией.
      17 августа между Сазоновым и французским послом М. Палеологом состоялась беседа о планах царского правительства относительно проливов. Сазонов, не отрицая намерения России решить "исторический вопрос" о проливах в свою пользу, отметил тем не менее, что правительство не собирается нарушать суверенитет Турции "даже в случае победы", при условии, что она останется нейтральной в этой войне. "Самое большее, мы потребуем установления нового режима для проливов, который будет одинаково применим ко всем государствам, лежащим на берегах Черного моря, к России, Болгарии и Румынии"64, - заявил он. Гире также предостерегал от действий, которые могли бы спровоцировать Турцию на войну. 21 августа он писал Сазонову: "Блокада Босфора означает немедленный разрыв и военные действия. Если теперь имеются еще хоть какие-либо шансы избегнуть войны, то мы их сразу порываем"65.
      10 сентября Сазонов провел совещание с представителями МГШ по вопросу о позиции России в случае перехода Турции к более активным действиям на Черном море. Было решено соблюдать крайнюю осторожность. 11 сентября Сазонов просил Эбергарда при определении военно-стратегических планов принять во внимание политические соображения. "Сложность задач на европейских театрах войны, - писал он, - побуждает нас сделать все возможное для предотвращения столкновения с Турцией, которое отвлекло бы часть наших сил и могло бы захватить весь Балканский полуостров, препятствуя совместным с нами действиям в Сербии против Австрии". По мнению Сазонова, неудача боевых операций против турецкого флота привела бы к "роковым последствиям", обеспечив "безраздельное господство Турции в Черном море" и парализуя то впечатление, которое было произведено "на доселе нейтральные государства" успехом наступления русских войск в Галиции66.
      Учитывался и другой, "моральный фактор". Сазонов считал крайне важным, чтобы зачинщиком военного конфликта была не Россия, а противник. "С общей политической точки зрения... весьма важно, чтобы война с Турцией, если бы она оказалась неизбежной, была бы вызвана самой Турцией", - писал он Кудашеву 16 августа67. В соответствии с этой установкой строились и военные планы. 27 декабря 1913 г. командование Черноморского флота направило морскому министру на утверждение "План операций Черноморского флота на 1914 г.". Он был основан на предположении, что в случае войны инициатива активных действий будет принадлежать Турции68. В преамбуле к проекту плана говорилось: "Россия, не усилив своей армии параллельно с усилением в 1913 г. германской и австрийской армий, не имея на Черном море ни сильного флота, ни достаточных средств для перевозки крупного десанта, а также боясь внутренних потрясений, сама войны не начнет"69. Начальник МГШ адмирал А. И. Русин на совещании 10 сентября раскритиковал этот план, однако добиваться его изменения не стал, т. к. сам был сторонником оттягивания конфликта с Турцией. За месяц до начала войны он писал морскому министру, что Россия будет готова к войне на Черном море только после 1917 г., т. е. в то время, когда, по мнению МГШ, русский флот будет сильнее турецкого и сможет обеспечить операцию в отношении проливов70.
      Но развитие событий в Турции опрокинуло все расчеты царского правительства. Германофильская группировка в турецком правительстве взяла курс на войну, и 27 сентября 1914 г. Турция в нарушение международного морского права объявила о закрытии проливов для торговых кораблей. 16 октября турецко-германская эскадра под командованием германского адмирала В. Сушона без объявления войны бомбардировала Одессу и другие черноморские порты. Сазонов попытался и на этот раз разрешить конфликт дипломатическим путем. Пригласив поверенного в делах Турции Фахреддинбея, он сделал ему следующее заявление: "Если бы Турция заявила о немедленной высылке всех немцев - военных и моряков, то тогда можно еще было бы приступить к переговорам об удовлетворении за вероломное нападение на наши берега и причиненный от этого ущерб"71. Но это предложение было отклонено турецким правительством. Война с Турцией стала неизбежной. 2 ноября ее объявила Россия, 5 ноября - Англия, 6 ноября - Франция.
      Союзники России, заинтересованные в активизации ее военных действий против Центральной коалиции, весной 1915 г. подписали с царским правительством секретное соглашение, пообещав после окончания войны решить в пользу России вопрос о Босфоре, Дарданеллах и Константинополе72. Однако фактически это обещание ничем не было гарантировано. Разоблачая сговор империалистических государств против Турции, Ленин писал в 1916 г. в статье "О сепаратном мире": "Между Россией и Англией, несомненно, есть тайный договор, между прочим, о Константинополе. Известно, что Россия надеется получить его и что Англия не хочет дать его, а если даст, то либо постарается затем отнять, либо обставит "уступку" условиями, направленными против России"73.
      В ходе войны Англия и Франция предприняли Дарданелльскую экспедицию с целью захвата проливов и удержания их в своих руках, а в начале ноября 1918 г., после подписания Мудросского перемирия с Турцией, английский флот поставил под угрозу своих пушек Константинополь. Через два года турецкая столица была оккупирована войсками Антанты, а Севрский мирный договор 1920 г. обрек Турцию на закабаление и расчленение империалистическими державами. Принципиально иным было отношение к Турции Советского государства, которое отменило тайные договоры царизма и последовательно проводило по отношению к ней миролюбивый курс.
      Примечания
      1. Granvill F. Russia, the Balkans and the Dardanelles. Lnd. 1915; Helfferich K. Die deutsche Turkenpolitik. Brl. 1921; Howard H. The Partition of Turkey. A Diplomatic History 1913 - 1923. University of Oklahoma. 1931; Muhlmann C Der Eintritt der Turkei in den Weltkrieg. - Berliner Monatshefte, 1934, N 11; Gooch G. Before the War. Studies in Diplomacy. Vol. 1 - 2. Lnd. 1938.
      2. Geyer D. Der russische Imperialismus. Studien iiber den Zusammenhang von innerer und auswartiger Politik. 1860 - 1914. Gottingen. 1977; Linke H. Das zaristische Russland und der Erste Weltkrieg. Diplomatic und Kriegsziele. 1914 - 1917. Munchen. 1982; Crampton R. The Balkans as a Bufer in German Foreign Policy. 1912 - 1914. - Slavonic and East European Review, 1977, vol. 55, N 3; Cunnigham A. The Wrong Horse: A Study of Anglo-Turkish Relations before the World War. Oxford. 1965; Trumpper U. Turkey's Entry into World War. - Journal of Modern History, vol. 34, N 4, 1962.
      3. Покровский М. Н. Как русский империализм готовился к войне. - Большевик, 1924, N 9; Захер Я. М. Константинополь и проливы. - Красный архив, 1924, т. 7; История дипломатии. Т. 2. М. 1963 (автор тома В. М. Хвостов); Нотович Ф. И. Дипломатическая борьба в годы первой мировой войны. Т. 1. М. 1947; Шацилло К. Ф. Русский империализм и развитие флота накануне первой мировой войны (1906 - 1914 гг.). М. 1968.
      4. См. Проливы. М. 1923, с. 62 - 63.
      5. Струве П. Б. Великая Россия. - Русская мысль, 1908, N 1, с. 146; Шебунин А. Н. Россия на Ближнем Востоке. Л. 1926, с. 97; АВПР, ф. Политический архив (ПА), д. 134, л. 66.
      6. Цит. по: Писарев Ю. А. Великие державы и Балканы накануне первой мировой войны. М. 1985, с. 43.
      7. Lambsdorff G. Die Militarbevollmachtigten Kaiser Wilhelms II. am Zarenhoffe 1904 - 1914. Brl. 1937, S. 316.
      8. См. Гришина М. И. Империалистические планы кадетской партии по вопросам внешней политики России. 1907 - 1914. - Ученые записки Московского пединститута им. В. И. Ленина. 1967, вып. 286.
      9. Ленин В. И. ПСС. Т. 9, с. 156; т. 26, с. 241, 273, 318.
      10. Нотович Ф. И. Ук. соч., с. 82 - 103; Силин А. С. Экспансия германского империализма на Ближнем Востоке накануне первой мировой войны. М. 1976.
      11. Григорович - Сазонову, 20.XII.1913 (ЦГВИА СССР, ф. 2000, оп. 1, д. 631, л. 22).
      12. Пономарев В. Н. Русско-английские отношения 90-х годов XIX в. В кн.: Исторические записки. Т. 99, с. 342 - 349; Гришина М. И. Ук. соч.; Остальцева А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 года. Саратов. 1977.
      13. Тейлор А. Борьба за господство в Европе. 1848 - 1918. М. 1958, с. 450.
      14. Churchill R. The Anglo-Russian Convention of 1907. Chicago. 1939, p. 157. См. также: Гришина М. А. Ук. соч., с. 178, 182.
      15. ЦГАВМФ СССР, ф. 418, оп. 1, д. 4289, л. 76.
      16. ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 32, д. 132, л. 311.
      17. АВПР, ф. ПА, д. 134, л. 66.
      18. Красный архив, 1924, т. 7, с. 33.
      19. См.: Бовыкин В. И. Русско-французские противоречия на Балканах и на Ближнем Востоке накануне первой мировой войны. В кн.: Исторические записки. Т. 59; Боев Ю. А. Ближний Восток во внешней политике Франции (1898 - 1914). Киев. 1964.
      20. Сазонов С. Д. Воспоминания. Берлин. 1927, с. 266, 302 - 303.
      21. ЦГВИА СССР, ф. 2000, оп. 2, д. 1079, л. 2.
      22. Цит. по: Шебунин А. Н. Ук. соч., с. 93 - 97.
      23. См. Яхимович З. П. Итало-турецкая война. 1911 - 1912. М. 1967.
      24. См. Писарев Ю. А. Балканский союз и Россия. - Советское славяноведение, 1985, N 3.
      25. Подробнее см.: Алиев Г. З. Турция в период правления младотурок (1908-1918). М. 1972.
      26. Виноградов В. Н. Внешнеполитическая ориентация Румынии накануне первой мировой войны. - Новая и новейшая история, 1960, N 5; Кросс Б. Б. Предпосылки отхода Румынии от Тройственного союза накануне первой мировой войны. - Вопросы истории, 1971, N 10.
      27. Kurat J. T. How Turkey Drifted into World War. In: Studies in International History. Medlecott. 1967.
      28. См., напр., Бестужев И. В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1906 - 1911. М. 1961, с. 180 - 182.
      29. Гришина М. И. Черноморские проливы во внешней политике России. 1904 - 1907 гг. В кн.: Исторические записки. Т. 99.
      30. Цит. по: Шебунин А. Н. Ук. соч., с. 93 - 97.
      31. ЦГИА СССР, ф. 1276, оп. 4, д. 641, лл. 10 - 11.
      32. Tcharykow N. V. Reminiscences of Nisolas II. - The Contemporary Review, 1928, vol. 134, N 754, p. 445.
      33. Statelova E. Sur la question des relations Bulgaro-Turques an cours de la periode 1909 - 1911. - Etudes Balkaniques. T. 5. Sofia, 1970, pp. 433 - 440.
      34. Галкин И. С. Демарш Чарыкова в 1911 г. и позиция европейских держав. В кн.: Из истории общественных движений и международных отношений. М. 1957. См. также: Международные отношения в эпоху империализма (МОЭИ). Т. 18, ч. 2. М. -Л. 1938, N 570.
      35. British Documents on the Origins of the War. 1898 - 1914 (BD). Vol. 9. Lnd. 1933, N 336; Documents diplomatiques Francais (1871 - 1914) (DDF). 3me serie. T. 14, N 443.
      36. Die Grosse Politik der Europaischen Kabinette (GP), Bd. 30, N10998. S. 242 - 245.
      37. См. Захер Я. М. Ук. соч., с. 45 - 47.
      38. Цит. по: Хвостов В. М. Царское правительство о проблеме проливов 1898- 1911 гг. - Красный архив, 1933, т. 61, с. 135 - 140.
      39. ЦГИА СССР, ф. 23, оп. 18, д. 241, лл. 250 - 253; Лисенко В. К. Ближний Восток как рынок сбыта русских товаров. СПб. 1913, с. 1 - 30.
      40. ЦГИА СССР, ф. 22, оп. 3, д. 131, лл. 52 - 53; ф. 909, оп. 1, д. 403, л. 24.
      41. См. Писарев Ю. А. Великие державы и Балканы накануне первой мировой войны, с. 52 - 54.
      42. Довнар-Запольский М. В. Русский вывоз и мировой рынок. Киев. 1914, с. 1.
      43. Новичев А. Д. Очерк экономики Турции до мировой войны. М. 1937, с. 236; МОЭИ. Т. 2. М.-Л. 1933, с. 385. Подробнее см.: Никонов А. Д. Вопрос о Константинополе и проливах во время первой мировой войны. Канд. дисс. М. 1948, с. 23 - 37.
      44. См. Константинополь и проливы. Т. 1. М. 1925, с. 61 - 64.
      45. ЦГИА СССР, ф. 105, оп. 1, д. 193, л. 9.
      46. 5 декабря 1912 г. начальник генерального штаба Австро-Венгрии генерал К. фон Гетцендорф обратился к императору с предложением начать военный поход против Сербии "несмотря ни на что" (Chumencky L. Erzherzog Franz-Ferdinand. Wien. 1929. S. 138).
      47. АВПР, ф. Комиссия по изданию документов эпохи империализма (Комиссия), оп. 910, д. 1079, л. 140.
      48. АВПР, ф. Комиссия, оп. 910, д. 194, л. 11.
      49. Там же, л. 339. На тех же условиях 23 октября Сазонов предложил заключить мир между Турцией и Балканским союзом в беседе с болгарским посланником в Петербурге С. Бобчевым (там же, ф. ПА, д. 3700, л. 28).
      50. GP, Bd. 34, S. 1, N 12737, 12744.
      51. АВПР, ф. ПА, д. 134, л. 66.
      52. Там же, д. 131, лл. 110 - 112 (Сазонов - Извольскому, 16.XI.1912); там же, ф. Комиссия, оп. 910, д. 194, лл. 338 - 339.
      53. Этот вопрос исследован В. И. Бовыкиным (ук. соч., с. 111), что позволяет в данной статье ограничиться приведением некоторых дополнительных материалов,
      54. DDF, 3me serie. Т. 5, pp. 9 - 18. См. подробнее: Дамянов С. Европейската дипломация и България в навечерието и по време на първата Балканската война (1912 - 1913). - Военноисторически сборник, 1982, N 4, с. 43 - 45.
      55. АВПР, ф. ПА, д. 3048, лл. 151 - 155.
      56. Истягич Л. Г. Германское проникновение в Турцию и кризис русско- германских отношений зимой 1913 - 1914 гг. - Ученые записки Института международных отношений, серия истории, 1962, вып. 8; Силин А. С. Германская военная миссия Лимана фон Сандерса в Турции в декабре 1913 - июле 1914 г. - Ученые записки Кишиневского университета, 1964, т. 72; Аветян А. С. Германский империализм на Ближнем Востоке. Колониальная политика германского империализма и миссия Лимана фон Сандерса. М. 1966.
      57. ЦГИА СССР, ф. 1276, оп. 9, д. 622, лл. 6 - 7, 66; АВПР, ф. Канцелярия, 1914 г., д. 158, л. 571.
      58. Сухомлинов В. А. Воспоминания. Берлин. 1926, с. 200.
      59. BD. Vol. 10, Pt. 1. Lnd. 1933, N 403.
      60. Константинополь и проливы. Т. 1, с. 68.
      61. Сазонов С. Д. Ук. соч., с. 148.
      62. АВПР, ф. ПЛ, д. 4203, л. 10; Вестник НКИД, 1919, N 1.
      63. Константинополь и проливы. Т. 1, с. 92 - 93.
      64. Цит. по: Пуанкаре Р. На службе Франции. Т. 1. М. 1936, с. 64.
      65. АВПР, ф. ПА, д. 1142, л. 4.
      66. МОЭИ. Т. 6, ч. 1. М. - Л. 1935, N 245.
      67. Константинополь и проливы. Т. 1, с. 93.
      68. Симоненко В. Г. Морской генеральный штаб русского флота (1906 - 1917). Автореф. канд. дис. Л. 1975, с. 85.
      69. ЦГАВМФ СССР, ф. 418, оп. 1, д. 531, л. 102.
      70. Красный архив, 1924, т. 7, с. 53 - 54.
      71. Цит. по: Миллер А. Ф. Очерки новейшей истории Турции. М. 1947, с. 44.
      72. Константинополь и проливы. Т. 1, с. 295. "Ленин В. И. ПСС. Т. 30, с. 187.
    • Угарит: город восьми языков
      Автор: Неметон
      Одновременное существование цивилизаций, статус которых не уступал бы Месопотамии, во II тыс. до н.э было редким явлением. В 1929 году в Северной Сирии, около Рас-Шамра на берегу моря французскими археологами под руководством Клода Шеффера были найдены развалины крупного города, располагавшегося на важном торговом пути между Кипром и западной излучиной Евфрата. Дальнейшие экспедиции в 1929—1939 и 1948—1963 годах открыли на глубине 7-9 метров три археологических слоя с развалинами огромного дворцового комплекса, который насчитывал приблизительно сто залов и дворов и занимал практически целый гектар. В этом комплексе были туалеты, а также водопровод и канализация. В городе и на окружавшей его равнине преобладали храмы хананейских божеств Баала (Ваала) и Дагана. Эти храмы представляли собой башни высотой около 20 метров, в которых было небольшое преддверие, ведущее во внутреннюю комнату, где находилось изображение божества. Лестница вела вверх, на веранду, где царь совершал различные обряды. По ночам и во время бури на верхушке храма могли зажигать сигнальные огни, указывающие кораблям путь в безопасную гавань.

      Материалы экспедиций позволили проследить историю города с кон. III до сер. II тыс. до н.э. Угарит был тесно связан с Египтом, районами Эгейского моря, Месопотамией и Хеттской державой, являясь центром пересечения важнейших торговых путей. В надписях из Рас-Шамра упоминаются Каптар (Крит) и Хет-ка-Пта (Мемфис). При раскопках были обнаружены кипрские и родосские сосуды, различные памятники микенского производства и египетские статуэтки и скарабеи времен Среднего царства.
      Древнейшие письменные источники, засвидетельствовавшие существование Угарита, происходят из Эблы (XIX век до н.э.). Следует отметить, что Угарит в архиве Эблы упоминается только в словарном списке местностей, но не в деловых документах, что свидетельствует об отсутствии каких-либо прямых экономических отношений между городами. Из других переднеазиатских источников город упоминается в переписке между царем Ямхада и царем Мари Зимрилимом (ок. 1774—1759 годов до нашей эры). В XV веке до нашей эры Угарит упоминается в табличках из соседнего Алалаха.

      Египетские фараоны XII династии (ок. 1991—1802 годов до нашей эры) Среднего царства поддерживали с Угаритом дипломатические и торговые связи. Первым свидетельством египетско-угаритских отношений является сердоликовый бисер, датируемый правлением фараона Сенусерта I. В Угарите также были обнаружены стела и статуэтка времён фараонов Сенусерта III и Аменемхета III, статуя царевны Хнумет-нефер-хеджет (супруги Сенусерта II) и сфинкс Аменемхета III, обнаруженный у входа в храм Баала, а также скульптурная группа египетского визиря Сенусер-анха с двумя представительницами его семьи.
      Под властью угаритского царя находилось около 180 земледельческих общин. В самых общих чертах устройство угаритского общества видно из дипломатического послания хеттского царя Хаттусили III к царю Угарита. Из условий соглашения, которое предлагает Угариту хеттский царь видно, что свободное население страны делилось на три сословия: 1) «сыны страны Угарит» – земледельцы-общинники, роль которых постоянно уменьшалась; 2) «царские рабы» – приближенные царя, получавшие от него земельные наделы (многие из них сохраняли свои общинные наделы и формально не порывали связи с сельской общиной); 3) «рабы царских рабов» – лица, не имевшие своей земли и сидевшие на землях служилой знати (это были разорившиеся земледельцы, утратившие свои земли и связь с общиной, и частично пришлые люди, чужеземцы-изгои – хапи-ру). На царской службе, кроме крупных и средних землевладельцев, находились также купцы и откупщики, называвшиеся, как и в Вавилонии, тамкарами. Рабов в прямом смысле слова было мало. В случае бегства людей каждой категории в общины хапиру, состоящие под покровительством хеттского царя, последний обязался таких беглецов выдавать. В число «царских людей», которых сами угаритяне, в отличие от хеттского царя, не именовали «царскими рабами», входили пахари, пастухи, виноградари, солевары, различного рода ремесленники, а также воины, в т.ч. колесничие, именовавшиеся по-хурритски «марианна». Колесницы коней и все снаряжение они получали из казны. Судя по именам, они являлись амореями и хурритами, и, несомненно, не являлись «индоевропейской конной феодальной аристократией», как их изображали в науке ранее.
      Все «царские люди», не исключая и марианна, несли не повинность (ильку), а службу (пильку) и, кроме того, платили государству серебром. В тоже время, они могли получать условные земельные наделы (убадийу), которые передавался другим лицам в случае, если владелец объявлялся «лежебокой» (наййалу). Из документов хорошо известно о сборе коллективных налогов (натуральных и отчасти серебром) с угаритских общин и вызове их членов на общегосударственные повинности («хождение», по-аккадски «ильку», по-хурритски «унунше»). Важнейшими повинностями были воинская, гребцовая и трудовая на государственных работах. Отбывавшие их содержались казной. Для исполнения повинностей выделялись представители большесемейных общин, видимо, по выбору последних. Управлялись общины старейшинами и особым посредником между общиной и властями – сакину (шакин мати в Аррапхэ). Таковым было и управление Угаритским государством в целом, только рядом с сакину находился царь, что вносило некоторые сложности в процесс принятия решений советом старейшин или сакину.
       
      «Царские люди» иногда могли быть переданы в пользование крупным сановникам двора, которые сами являлись «царскими людьми». Некоторые сановники, особенно имевшие отношение к морской торговле, за большие деньги скупали земли, в т.ч. царские, т.е. связанные с определенной службой. Однако правовое положение таких земель оставалось, по-видимому, неясным самим угаритянам и иногда требовало нового оформления таких сделок при вступлении на престол нового царя. Воинской повинности подлежали как общинники, так и «царские люди», за исключением освобожденных от нее особой привилегией. Крупных завоевательных войн Угарит не вел, поэтому вопрос о рабах-военнопленных остается неясным. Основным источником рабства являлись купля-продажа и долговое рабство.
      В умеренном климате Угарита процветало скотоводство. Земля славилась зерновыми, оливковым маслом, вином, а также древесиной, которой чрезвычайно не хватало в Месопотамии и Египте и на которую был постоянный спрос. Благодаря тому, что в Угарите пересекались важные торговые пути, город стал одним из первых крупных международных портов. Купцы с островов Эгейского моря, из Анатолии, Вавилона, Египта и других стран Ближнего Востока торговали в Угарите металлом, сельскохозяйственными продуктами и множеством товаров местного производства. Можно предположить, что сухопутная караванная торговля охватывала обширные территории от северного побережья Сирии до залива Акаба на берегах Красного моря, т.о. включая весь Ханаан.
      В Угарите имелись писцы, обученные месопотамскому письму на аккадском языке. Кроме того, в Угарите писали по-хурритски – как угаритским алфавитом, так и месопотамской клинописью. В Угарите также встречаются хеттские клинописные документы и художественные изделия с посвящениями, написанные египетскими иероглифами. Угарит был подлинно интернациональным центром обмена идей и товаров. Керамика свидетельствует о сильном влиянии эгейской и кипрской цивилизаций. Обнаружено большое количество надписей критским линейным письмом А и кипро-минойским письмом. К сер. II тыс. до н.э. население Угарита стало двуязычным – западносемитским и хурритским. Раскопками вскрыты руины жреческой и ряда других библиотек с многочисленными памятниками угаритской письменности (около 1450—1200 годов до н. э.). Угаритское письмо по форме знаков явно восходит к аккадскому. Среди тысяч глиняных табличек найдены экономические, юридические, дипломатические и хозяйственные документы, записанные на восьми языках с использованием пяти видов письма. Язык угаритских табличек близок к архаичной форме иврита. В его основе лежит один из древнейших алфавитов (точнее, абугида), состоящий из 30 клинописных знаков.

      Найденные в Угарите таблички содержат не только светские документы, но и литературные произведения. Религия Угарита, по-видимому, была во многом сходна с религией соседнего Ханаана. В текстах Рас-Шамры упоминаются более 200 богов и богинь. Верховным божеством был Илу, считавшийся отцом богов и людей, который представлялся в виде мудрого седобородого старца, далёкого от людей. Ваал (Баал), в противоположность ему, — сильный и честолюбивый бог, стремящийся повелевать другими богами и человечеством. Обнаруженные тексты, скорее всего, читались вслух во время религиозных праздников, таких, как Новый год и Праздник урожая. Однако точный смысл текстов неясен.
      В Угарите были распространены гадание, астрология и магия. Приметы и предзнаменования высматривались не только в небесных телах, но и в дефектах зародышей и внутренних органов убитых животных.
      Несмотря на экономическое процветание, Угарит всегда был зависимым государственным образованием. Город являлся северным аванпостом египетской державы Нового царства, начиная с фараонов XVIII династии Тутмоса III или Аменхотепа II, пока в XIV веке до н. э. на него, как и на остальное Восточное Средиземноморье, не стало претендовать Хеттское царство (Хатти).

      Об этом периоде свидетельствует Амарнский архив, в котором найдены письма в Египет угаритских царей Аммистамру II, Никмадду II и его супруги. Город упоминается в топографическом перечня Аменхотепа III ещё как египетский вассал, но уже вскоре вошёл в состав Хеттского государства. Угарит должен был платить хеттам дань и снабжать их войсками. Войска Угарита вместе с хеттами подавляли подстрекаемое египтянами антихеттское восстание царств Мукиш (Алалах), Нухашше и Ния. За это хеттский царь Суппилулиума I, победивший митаннийского царя Тушратту и установивший контроль над северной Сирией, даровал Угариту значительную часть земель Алалаха.
      При фараоне Хоремхебе (1319—1292 до н. э.) Угарит был возвращён в сферу египетского влияния, но временно. Но, в XIVв до н.э Египет уже не располагал достаточными силами, чтобы удержать Сирию под своим влиянием. В Угарите борются две партии: египетская и хеттская. Мисту, правитель Угарита и правитель Библа Риб-Адди писали фараону, что им угрожает нашествие хеттов. Объединившиеся аморейские племена во главе с Азиру, в союзе с хеттами пытаются вытеснить египтян, которые вынуждены сдать позиции и уйти из Сирии.
      Впоследствии, угаритские войска входили в хеттскую коалицию, сражавшуюся против Рамсеса II в битве при Кадеше в 1274 году до н. э. В XIII веке до нашей эры Угарит был одним из главных экономических центров Хатти и оказывал финансовую помощь в борьбе с Ассирией, а во второй половине столетия — и непосредственно военную. Когда вторгшиеся «мушки» начали опустошать Анатолию и северную часть Сирии, хетты использовали для своих военных целей войско и флот угаритского царя Никмадду III. Его преемник Аммурапи III писал царю Аласии (Кипра), что поскольку угаритские войска и колесницы находятся в хеттских землях в центре Малой Азии, а флот — в Лукку, то город лишился военной защиты.
      К тому же, незадолго (около 1200 года до нашей эры) перед непосредственным нападением «народов моря» город пострадал от сильного землетрясения; в результате, Угарит стал беззащитным и, не дождавшись внешней помощи, был полностью разрушен. Продолжаются споры, был ли Угарит разрушен до или после столицы хеттов Хаттусы.
      Обнаруженный в слоях периода уничтожения города египетский меч с именем фараона Мернептаха указывает, что это случилось после его восхождения на престол (1213 год до н. э.), а находка в 1986 году клинописной таблички — что после его смерти (1203 год до н. э.). Среди учёных общепризнанно, что к 8-му году правления Рамсеса III (1178 год до н. э.) Угарит был уже разрушен. Радиоуглеродный анализ позволяет отнести падение города к 1192—1190 годам до н. э.. Хотя на месте Угарита возникло небольшое поселение «народов моря», город уже никогда не имел прежнего значения и, фактически, история Угарита закончилась.