Sign in to follow this  
Followers 0

Искендеров П. А. Сербо-албанский конфликт осени 1913 г. и европейская политика

   (0 reviews)

Saygo

Искендеров П. А. Сербо-албанский конфликт осени 1913 г. и европейская политика // Вопросы истории. - 2017. - № 4. - С. 63-74.

Публикация посвящена анализу ситуации в сербо-албанских отношениях накануне первой мировой войны в контексте балканской и европейской конфликтологии. Основное внимание уделено кризису осени 1913 г. между Сербией и Албанией и позиции России, а также других великих держав. Исследование базируется на неопубликованных документах из российских и зарубежных архивов.

Балканский регион выступает в качестве одного из ключевых полигонов реализации различных сценариев межгосударственных, межнациональных, межконфессиональных конфликтов. Исторически присущая Балканскому полуострову межэтническая «чересполосица», сложности формирования государственности у проживающих здесь народов, вовлеченность великих держав — все это служило и продолжает служить питательной средой для разнообразных кризисов и конфликтов, как правило, угрожающих стабильности всей Европы. Одним из характерных примеров подобной модели развития событий стал сербо-албанский конфликт осени 1913 г., поставивший Европу на грань полномасштабной войны.

В развитие договоренностей, завершивших Балканские войны 1912—1913 гг., великие державы потребовали от Сербии вывести свои войска из пределов предварительно определенных границ Албании, находившейся в то время под верховным управлением Международной контрольной комиссии. В ответ, 19 сентября 1913 г. сербское посольство в Санкт-Петербурге уведомило российский МИД о том, что «Сербия начала выводить войска их Албании, которые там остались только для того, чтобы лучше защитить сербскую территорию от нападений арнаутов (албанцев. — П. И.), пока в Албании не будут организованы нужные власти для обеспечивания (так в тексте. — П. И.) порядка на границе. Между тем по всей линии границы царят самые большие беспорядки. Вооруженные арнауты массами нападают на сербские войска и сербские власти. Сербское правительство имеет также достоверное известие, что готовится организованное, серьезное нападение на нашу территорию и что в Албании пробуют призвать к этому нападению и арнаутов, находящихся на нашей территории, и которые до сих пор были спокойны1.

Сербское правительство не может терпеть эту анархию распространяемую из Албании с каждым днем все больше.

Мы решили, с правом, запретить арнаутам всякое приближение к нашей границе и нашим рынкам пока не восстановится нормальное положение и пока арнауты не перестанут враждебно относиться к нашим пограничным властям.

Кроме этого Сербия всякое новое вооруженное нападение силою остановит и, эвентуально, если пограничные стычки примут большие размеры, сербские войска должны будут вновь оккупировать некоторые стратегические пункты на албанской территории, которые окажутся нужным для обеспечивания нашей границы.

Также потребуем уплату за те потери и расходы, которые будем иметь из-за таких беспорядков»2.

В кабинете сербского премьера Николы Пашича не сомневались, что албанские лидеры при поддержке монархии Габсбургов готовят широкомасштабное нападение на сербскую территорию с тем, чтобы вовлечь в орбиту антисербских выступлений, охвативших присоединенные к Сербии районы, и тех албанцев, которые до сих пор сохраняли спокойствие. Однако жесткие действия самих сербских военных властей в присоединенных областях мало способствовали нормализации обстановки. Как следствие — внутренний и внешний фактор сработали одновременно, и антисербское восстание в области Люма к юго-западу от Призрена было усилено вторжением извне в новые границы Сербии албанских отрядов. 20 сентября 1913 г. албанские вооруженные отряды численностью до 10 тыс. чел. пересекли намеченную Лондонскими соглашениями сербо-албанскую границу по трем направлениям. Военные действия охватили как районы собственно Албании, все еще находившиеся под контролем сербских войск, так и территории Западной Македонии и Старой Сербии, которые, согласно решениям Лондонского совещания послов великих держав, были присоединены к Сербии. В последнем случае главными целями албанцев стали города Джяковица и Призрен.

Во главе отрядов стояли известные албанские вожди: Иса Болетини, Байрам Цурри, Риза Бей, Элез Юсуф и Кьясим Лика. Они действовали по прямому распоряжению Исмаила Кемали, который заверил их в поддержке со стороны Австро-Венгрии и Италии и пообещал, что все занятые в результате наступления территории станут частью Албании. Непосредственное командование частями осуществляли офицеры болгарской армии.

Единственным из албанских лидеров, кто отказался примкнуть к военной коалиции, стал Эссад-паша, проинформировавший о развитии событий и своей собственной позиции власти Белграда3.

Находившиеся на границе малочисленные и слабо вооруженные сербские гарнизоны и несколько подразделений жандармов понесли серьезные потери и были вынуждены отступить. На южном направлении албанские отряды, ведомые болгарскими комитаджиями и четами Внутренней македонской революционной организации (ВМРО), сумели занять Охрид и Стругу и продвинулись к Гостивару. 22 сентября Дебар — город с пятнадцатитысячным населением — был занят шеститысячным албанским отрядом, а сербские силы, численностью в две роты, отступили к Кичеву4. Сербские власти сразу же заявили о присутствии в албанских отрядах иностранных офицеров, что подтверждалось собранными ими дипломатическими и иными свидетельствами. В частности, говорилось о тесных связях албанских лидеров с ВМРО и в частности с Янетом Санданским, который в целях подготовки совместного антисербского наступления несколько месяцев провел в Албании в сопровождении других лидеров ВМРО5.

На северном направлении отряды под командованием Исы Болетини, Байрам Цурри и Кьясима Лики заняли Люму, осадили Призрен и на короткое время овладели Джяковицей.

Совет министров Сербии 22 сентября издал распоряжение о дополнительной мобилизации резервистов и направлении практически всех находившихся в Южной Сербии сербских войск к Дебару, а также для занятия стратегических пунктов на албанской территории. Была мобилизована Моравская дивизия; два полка резервистов выдвинулись к границе с Албанией из Белграда и Крушеваца и составили сводную дивизию 6. В общей сложности в боевую готовность были приведены части, насчитывавшие до 75 тыс. чел. личного состава и имевшие на своем вооружении артиллерию7.

В тот же день Австро-Венгрия через сербское дипломатическое представительство в Белграде довело до сведения правительства Сербии свое видение сложившейся опасной ситуации. Сербскому посланнику в Вене было заявлено, что причиной обострения обстановки в районе сербо-албанской границы стало восстание албанцев в новых границах Сербии: «эти мятежи и беспорядки вызвали албанцы»8. Однако их причиной стало то обстоятельство, что сербские войска «все еще удерживают некоторые области, которые принадлежат Албании»9. Кроме того, в вину сербским властям было поставлено закрытие рынков в приграничных с Албанией городах — в первую очередь, в Дебаре и Джяковице — которые албанцы «уже привыкли посещать и снабжаться на них тем, что им необходимо для жизни»10. Если бы сербские войска ранее были отозваны, не было бы нынешних беспорядков и инцидентов — утверждало внешнеполитическое ведомство Австро-Венгрии11.

Тем временем, 23 сентября российский МИД получил от сербского посольства в Санкт-Петербурге следующее описание событий: «Албанцы атаковали нашу границу вдоль всего фронта, сразу же после того, как наши войска эвакуировали стратегические точки, которые мы занимали до настоящего времени, и которые мы оставили в результате вмешательства великих держав. Албанцы большими массами вторглись на нашу территорию и осадили Дибру (Дебар. — П. И.). Вслед за этим королевское правительство Сербии было вынуждено предпринять меры, упомянутые в предыдущем сообщении в адрес великих держав.

Одновременно королевское правительство обращает внимание императорского правительства на присутствие среди албанцев болгарских офицеров и считает желательным выступить с энергичными требованиями в адрес временного албанского правительства или отдать необходимые распоряжения европейским властям в Албании с тем, чтобы болгарские офицеры были немедленно удалены»12.

alb2.jpg.2ca3e8cdd99cce9c5ad3a2752c798fe

Alb1.jpg.c7b1eebec9077ddfbcd170313c305c3

Албанцы, начало XX века

Alb5.jpg.db4563a57ba9ffc796ecef8d1b43663

Албанцы, д. Фьерза на берегу Дрины

Alb4.jpg.b5c2864752dad51ab4115f7caf3d7c1

Раздел османской Албании во время первой Балканской войны

Alb3.jpg.680c908e97ef2ee6ef2647cbf6d48c5

Варианты границ Албании

23 сентября российский консул в Битоли — коллежский совет­ник Н. В. Кохманский — телеграфировал на Певческий мост о новых успехах албанских отрядов: «Албанцы заняли город Дибру, покинутый сербскими властями. Сербские войска концентрируются и занимают доминирующие позиции, готовясь перейти в решительное наступление»13. На следующий день российский посланник в Белграде В. Н. Штрандтман сообщил, что «мобилизуется одна Моравская дивизия. Кроме нее к албанской границе выступили два полка мирного состава из Белграда и Крушеваца». А 25 сентября Кохманский дополнил картину: «Албанцы спустились по Дрину, остановившись перед Луковым. Местность Рекалар также занята ими. С запада замечены албанские банды, около двухсот человек, по хребту Ябланицы. Сербы насчитывают наступающих албанцев до двадцати тысяч, утверждают присутствие среди них австрийских офицеров и участие болгарских банд. Сербы готовятся к решительным действиям в Албании. Вновь назначенный командир будущей Битольской дивизии полковник Живанович примет командование»14.

В Македонии албанским вооруженным отрядам удалось занять, помимо Дебара и Струги, такие крупные города, как Охрид и Гостивар. Под ударами албанцев пали также Пешкопея и Жировица.

Как сообщал 23 сентября все тот же Кохманский, «большое число албанцев... заняли Пископи, в Дольной Дибре, вытеснив слабый сербский отряд, потерявший до двухсот человек. Спешно посылаются из разных центров войска; отсюда выступил батальон шестнадцатого полка с пулеметами. Ожидается серьезное столкновение при неблагоприятных для сербов условиях, ввиду полного переустройства управления на новых началах»15.

В сложившейся ситуации правительство Сербии призвало Международную разграничительную комиссию не спешить с отправкой «на место» «ввиду обнаруживающегося движения албанцев на южной границе, несомненно находящегося в связи с событиями в Дибре»16. Кроме того, от внимания сербов и российского консула в Битоли Кохманского не укрылось, что «в качестве драгомана австрийского делегата прибыл из Вены профессор албанского языка, албанский агитатор Покмез. Сербы сообщают нам, что под видом кавасов отправляются влиятельные беи»17.

Неспокойно было и на границах Черногории. 20 сентября — в день нападения албанских отрядов на Сербию — российский посланник в Цетинье А. А. Гире с тревогой сообщал в МИД о нижеследующем: «Судя по доходящим в миссию отрывочным сведениям, слух о постановленном на Лондонском совещании решении присоединить к Черногории пограничные малиссорские области Хоти и Груда вызвал среди населения этих областей некоторое брожение, выразившееся как в представленных им чрез свое духовенство петициях начальнику европейского оккупационного отряда в Скутари (Шкодер. — П. И.), так и в обычных для этих местностей приемах, а именно — в отдельных убийствах и грабежах.

Как я уже имел честь сообщить по телеграфу, черногорское правительство обратилось к здешним представителям держав с нотой, в которой ходатайствует о принятии соответствующих мер к прекращению создавшегося положения. Не исключена возможность, что, не дожидаясь принятия таковых мер со стороны европейских держав, черногорцы предпримут карательную экспедицию против племен хоти и груда.

Некоторым в этом отношении симптомом является производимая ныне мобилизация для сформирования 3000 отряда (по 60 человек из каждого черногорского батальона), который должен собраться в Подгорице 11 сентября (24 сентября по новому стилю. — П. И.). Впрочем, по официальной версии отряд предназначается для усиления гарнизонов в занимаемых черногорцами частях Санджака и, в особенности, в Дьяковице.

Что касается положения дел вообще в Албании, то и тут, помимо сложной работы по организации управления страной, предстоят немалые затруднения ввиду растущего антагонизма между принадлежащими к различным исповеданиям отдельными группами населения. Так, в г. Скутари и в других албанских городах замечается некоторое проявление вражды между католиками с одной стороны и православными и частью мусульман с другой.

За последнее время в императорскую миссию изредка поступали петиции от различных албанских общин. Петиции эти были отклонены с указанием, что со всеми подобного рода ходатайствами надлежит в настоящее время обращаться к европейским властям г. Скутари, а затем к представителям держав, которые будут в свое время назначены в Албанию, в том числе и к русскому.

Я имел тем более оснований относиться с осторожностью к этим ходатайствам, что, по многим признакам, они внушаются не истинными нуждами просителей, а подсказываются последними агентами заинтересованных европейских и балканских государств.

Создавшееся в Албании положение уже и теперь дает основание заключить, что державам и, в особенности, ближайшим образом заинтересованным из них, то есть Австрии и Италии, придется приложить немало усилий к установлению порядка и спокойствия в создаваемом новом государстве.

При этом, поскольку я могу судить по доходящим до меня сведениям из Скутари и других албанских центров, а равно и из бесед с моими австрийским и итальянским коллегами, соперничество между этими двумя государствами на почве албанских дел, пока еще несколько сдерживаемое, должно в ближайшем будущем проявиться с большею силою, что, по крайнему моему разумению, может до известной степени облегчить нашу собственную задачу в албанском вопросе, освободив нас от необходимости активного вмешательства в связанные с ним дела, последствия которого, при заинтересованности в них черногорцев и сербов, точному учету пока не поддаются.

В последнюю минуту перед отправлением курьера я получил доставленную вице-консульством в Скутари циркулярную телеграмму, с которой нотабли г. Дураццо (Дуррес. — П. И.) обратились к английскому адмиралу и к консулам всех держав. В телеграмме выражается ходатайство о перенесении резиденции правительства из Валоны (Влера. — П. И.) в Дураццо, об образовании нового кабинета, а также о скорейшем избрании князя и организации управления страной»18.

В тот же день Гире послал в Санкт-Петербург еще более тревожную телеграмму — правда, речь в ней шла в основном о кадровых вопросах. Он «покорнейше» просил известить, «когда следует ожидать прибытия сюда Петряева. Развертывающиеся в Албании события требуют уже ныне пребывания в ней нашего представителя опытного и облеченного нужным авторитетом. Следить с успехом за ними отсюда миссия не имеет возможности»19.

После занятия Дебара албанские отряды продолжили продвижение вглубь Сербии. 29 сентября в Люме произошло ожесточенное сражение передовых сербских постов 10-го полка с албанскими отрядами, в ходе которого сербы потеряли более 20 солдат и были вынуждены отойти к Бицану, а вслед за этим — к Люмской-Куле, так как отряды дебарско-малиссийских албанцев обошли сербские части с фланга в районе Топояна и создали реальную угрозу их окружения. При этом, как сообщал российский вице-консул в Призрене Емельянов, «арнауты дьяковской малиссии пока спокойны; предводители их полковники Риза-бей и Байрам-Цура просят сербов о скорейшем проведении границы, что, будто бы, положит конец массовым нападениям албанцев на сербов».

Тем временем продвижение албанцев вглубь Сербии продолжилось. 1 октября, пройдя Топоян, они напали на роту сербов около Враничи, которой пришлось отступать с боем. Из Призрена в направлении Враничей было спешно отправлены три роты 18-го полка, а из Люмской-Кулы — три роты 10-го полка сербской армии. А 3 октября телеграф принес от находившегося в Призрене Емельянова еще более пугающее сообщение: «Восстали момляне и хасняне. Все усилия албанцев направлены к захвату с. Журы, где находится полевая батарея и пехота, защищающие подступ к Призрену. Артиллерийская стрельба не прекращается все время. В случае захвата с. Журы Призрену грозит серьезная опасность. Войск для защиты города недостаточно».

В Вене сообщения о военных успехах албанцев вызвали неподдельную радость. Местная пресса восхваляла героизм албанских отрядов и требовала пересмотреть выработанную в Лондоне пограничную линию в соответствии с изменившейся военной ситуацией. Австро-венгерские дипломаты настаивали на том, что никакого вторжения извне не было, вооруженное выступление против сербских властей вспыхнуло в границах Сербии, и уже потом было поддержано албанцами с территории собственно Албании20.

Воодушевленный подобной поддержкой Исмаил Кемали потребовал исключить занятые албанцами земли из состава Сербского королевства и даже предложил провести по этому вопросу референдум среди населения приграничных районов. В качестве гарантов его законности и демократичности он предложил использовать самих вооруженных албанцев.

Однако плебисциту на штыках не суждено было осуществиться. В начале октября две сербские дивизии выступили из Скопье. Они остановили албанские отряды у села Маврово и вытеснили их за пределы Королевства. Вслед за этим сербские войска пересекли «лондонскую» сербо-албанскую границу в целях их преследования21.

Тем не менее, потери сербской армии оказались значительными, вследствие высокой технической оснащенности албанских отрядов, имевших на своем вооружении артиллерию и, по сведениям сербских официальных лиц, подчинявшихся командованию иностранных офицеров, под руководством которых и были достигнуты первоначальные успехи. По мнению сербского правительства, в подготовке вооруженных албанских выступлений принимали участие представители ряда иностранных государств, в первую очередь, Австро-Венгрии и Болгарии, о чем свидетельствовали перехваченные сербскими представителями шифрованные телеграммы, направлявшиеся болгарскими офицерами, находившимися в Албании (в частности, в Дурресе) через Каттаро, Сараево, Будапешт и Бухарест в Софию. По сообщению сербского поверенного в делах в Риме, итальянское правительство также не отрицало присутствия среди албанцев иностранных офицеров. Что же касается косвенных данных о причастности к этим событиям итальянской стороны, то сербский кабинет решил не придавать им особого значения, несмотря на полученное от митрополита Дурреса Якова сообщение об уступке Австро-Венгрией и Италией центральному албанскому правительству артиллерийских орудий и другого вооружения, захваченного итальянскими войсками в Триполи в ходе итало-турецкой войны22. Одновременно на сербское правительство произвело весьма благожелательное впечатление доверительно сообщенное маркизом А. ди Сан-Джулиано сербскому поверенному в делах в Риме пожелание его правительства, чтобы Сербия обнародовала заявление об отсутствии у Королевства каких-либо агрессивных намерений в отношении Албании. По мнению итальянского министра иностранных дел, подобное заявление, с одной стороны, предоставило бы великим державам возможность успокаивающим образом воздействовать на правительство Австро-Венгрии, а с другой — облегчило бы для самой Сербии занятие тех районов Албании, которые она считает жизненно важными для обеспечения безопасности своей границы. Сербское правительство последовало данному совету, и 2 октября 1913 г. было опубликовано его заявление23.

Разгромив вторгшиеся на территорию Сербии албанские отряды, королевское правительство распорядилось о закрытии для албанцев рынков в приграничных сербских городах — в первую очередь, в Дебаре и Джяковице. Как сообщал из Белграда Штрандтман, сербское правительство «считает эту меру необходимой не только для действий против албанцев, но и ввиду брожения среди сербских мусульман»24. По словам военного министра М. Божановича, имевшего встречу со Штрандтманом, обстановка в районе боевых действий сложилась весьма серьезная, и она может потребовать новой крупномасштабной экспедиции в Северную Албанию. Он, также как и ранее Спалайкович, выразил уверенность в том, что Австро-Венгрия воздержится от каких-либо враждебных в отношении Сербии шагов, так же как и ослабленная недавней войной Болгария. Одновременно министр иностранных дел Сербии попросил Штрандтмана довести до сведения российского внешнеполитического ведомства, «что Моравская дивизия, двинутая против албанцев, по мере возможности не переступит линии Черного Дрина. Остальные мобилизованные войска предназначаются для охраны порядка в стране»25.

Озабоченный сложившейся ситуацией, а также судьбой оказавшегося под угрозой сербского займа министр финансов Сербии Л. Пачу, временно исполнявший обязанности председателя Совета министров, призвал находившегося в отпуске Пашича немедленно вернуться к исполнению своих обязанностей в надежде, что он найдет выход из создавшегося положения и сумеет избежать нежелательных в данный момент политических осложнений26.

Однако антисербская кампания, инициированная державами Тройственного союза, уже набирала обороты. 3 октября российский поверенный в делах в Берлине Броневский телеграфировал: «Из разговора с Яговым по поводу албанских дел узнал, между прочим, что германский посланник в Белграде сделал там в дружественной форме аналогичное с австрийским и итальянским представителями заявление о необходимости для Сербии не сходить с почвы Лондонских постановлений. В том же смысле высказался он и здешнему сербскому поверенному в делах, уехавшему ныне на несколько дней в Белград».

В тот же день наметилась определенная ясность и в перспективах деятельности Международной разграничительной комиссии. Ее председатель, российский военный агент в Черногории, генерал-майор Н. М. Потапов сообщил в Цетинье, что «на основании доклада топографов и по обсуждении общего положения дел на месте комиссия постановила испросить одобрения правительств на решение ея начать работы от Охриды». В связи с этим, все делегаты направили в свои страны идентичные телеграммы следующего содержания: «Комиссия, изучив вопрос о пункте, с которого она начнет свои работы, большинством голосов предлагает выбрать таковым южную часть границы Охридского озера. Она решила, что каждый из делегатов телеграфирует своему правительству и испросит, не имеется ли возражений против этого проекта с точки зрения политической ситуации. Комиссия будет готова покинуть Скутари к 10 октября (по старому стилю. — П. И.). В случае принятия ее проекта комиссия просит известить Сербское правительство и заинтересованные власти».

Говоря об австрийском, итальянском и болгарском факторах в обострении обстановки на сербо-албанской границе, следует упомянуть и о факторе греческом. В секретной телеграмме от 25 сентября 1913 г., посвященной данному вопросу, российский поверенный в делах в Белграде Штрандтман писал:

«Сербский поверенный в делах в Афинах сообщает, что Венизелос (глава греческого правительства. — П. И.) весьма озабочен ходом переговоров с Турцией об островах, известиями о мобилизации в Малой Азии и выговоренным себе Турцией правом оккупировать еще в течение двух месяцев отходящие к Болгарии территории, чтобы иметь непосредственный доступ к греческой границе. Объявленная в Греции приостановка демобилизации вызвала сильное неудовольствие населения. Венизелос поэтому обращает внимание сербского правительства на желательность соблюдения осторожности в албанском деле, но с своей стороны принимает меры к отпору албанцев в случае их движения на юг и разрешил перевозку сербских войск по железной дороге чрез Салоники на Битоли»27.

С другой стороны, в беседе с представителем Санкт-Петербургского телеграфного агентства В. Сватковским, состоявшейся в Вене 4 октября 1913 г., Пашич следующим образом недвусмысленно резюмировал позицию своего правительства в отношении событий на сербо-албанской границе: «Во всяком случае, стратегические пункты мы займем, а там увидим»28. Характерным проявлением подобного подхода явилось открытие, правда, без прямого указания самого Пашича, на албанской территории вблизи Охридского озера, сербского таможенного поста29.

Помимо негативной реакции в правительственных кругах великих держав, в первую очередь, в Австро-Венгрии, резкое обострение ситуации на сербо-албанской границе вызвало новую волну критики в адрес Сербии на страницах европейской, прежде всего, австро-венгерской и германской, печати. По словам центрального органа австрийской Христианско-социальной партии газеты «Райхспост», «порядки на сербо-албанской границе царят возмутительные, если великие державы не заступятся заблаговременно за неприкосновенность Албанского государства, то кровопролитие примет угрожающие размеры. Ведь нельзя же признать уничтожение албанцев сербами за нормальный порядок в Албании»30. А газета «Дойче тагесцайтунг» полагала, что обострение сербо-албанских отношений могло повлечь за собой серьезное обострение всего комплекса международных отношений в Европе, в силу того, что балканские государства, по ее словам, весьма неохотно очищают «временно оккупированные ими территории»31.

Через несколько дней в номере от 27 сентября 1913 г. газеты «Райхспост», которая еще раз привлекла внимание своих читателей к проблеме сербо-албанских отношений, подчеркивалось, что «во вновь завоеванных сербами областях господствует небывалое и возмутительное отношение к католическому населению»32. По мнению газеты, которое имело достаточно широкое распространение в общественно-политических кругах Австро-Венгрии, сербское правительство стремилось заключить соглашение с Ватиканом исключительно в целях борьбы с австро-венгерским покровительством по отношению к католическому населению присоединенных к Королевству областей33.

По мере развития кризиса на сербо-албанской границе, в Белград стали поступать неблагоприятные для Сербии известия из соседней Болгарии, где была проведена частичная мобилизация, повышена боеготовность войск, находившихся на сербо-болгарской границе, а также активизировалась деятельность болгарских агитаторов среди населения Македонии, которое предупреждалось о вероятном новом вооруженном столкновении двух государств и побуждалось к восстанию в случае появления болгарских войск на территории Сербии. В результате, сербское правительство было вынуждено, предвидя массовые выступления протеста в присоединенных к стране областях, помимо направления подкреплений на сербо-албанскую границу, еще больше увеличить количество мобилизованных воинских частей и разместить отдельную дивизию на оборонительных позициях на Овчем Поле, приведя в полную боевую готовность в общей сложности более 75 тыс. чел. с соответствующими артиллерийскими частями34.

В это же время значительно усилились антисербские настроения в Турции, на что сербскому поверенному в делах в Берлине указал германский имперский канцлер Т. Бетман-Гольвег, еще раз настоятельно посоветовавший Белграду не вмешиваться в албанские дела35.

В самой Сербии, в связи с вышеуказанными событиями, общественное мнение и политические круги пришли в сильное возбуждение и призвали правительство предпринять самые решительные меры против албанцев, что привело к возникновению серьезного внутриполитического кризиса. Оппозиционные депутаты в скупщине потребовали от кабинета Пашича представить всесторонний отчет о своей деятельности и наказать тех должностных лиц, по вине которых безопасность государства была поставлена под угрозу. Реальная возможность отставки нависла над военным министром Божановичем и министром финансов Пачу, не пожелавшим в свое время выделить необходимые кредиты на содержание дополнительных воинских контингентов в южных областях Сербии. Правительство нашло, однако, возможность возложить всю ответственность за кризис на бывшего ближайшего помощника воеводы Путника генерала Ж. Мишина, подготовившего, по мнению правительственных кругов, непродуманный план размещения сербских гарнизонов вдоль сербо-албанской границы, имевшей протяженность около 500 км36. Король Петр издал указ о его увольнении, что, в свою очередь, вызвало новую волну протестов и нападок на кабинет Пашича, положение которого, в свете предстоявшего открытия заседаний скупщины и готовившихся оппозиционными партиями запросов по вопросам внутренней и внешней политики, потеряло прежнюю устойчивость37.

В сербском правительстве существовали два взгляда на стоявшие перед страной насущные задачи. С одной стороны, присутствовало понимание необходимости использовать мирную передышку, наступившую после двух Балканских войн, для того, чтобы организовать административное управление, создать судебные власти, пограничную и иные службы в присоединенных к Сербии областях, а с другой, — и этот взгляд превалировал — среди членов правительства существовало твердое убеждение в том, что «Австро-Венгрия и Италия не дадут порядку водвориться в Албании и, что, следовательно, необходимо теперь же добиваться исправления установленной на Лондонской конференции послов, невыгодной для Сербии в стратегическом и экономическом отношениях, границы»38.

Тем временем, итальянский поверенный в делах в Сербии, по поручению маркиза А. ди Сан-Джулиано, передал сербскому правительству еще одно настоятельное указание итальянского кабинета соблюдать крайнюю осмотрительность в албанских делах, ибо военная партия в Австро-Венгрии оказывала энергичное давление на свое правительство с целью побудить его предпринять решительные действия против Сербии. В ответ Спалайкович отметил, что Сербия вынуждена предпринимать решительные действия ввиду угрожающей ей со стороны Албании опасности и добавил, что отношение Австро-Венгрии к этому вопросу ему безразлично, ибо венское правительство, по его мнению, не решится на активные выступления. Одновременно сербское правительство получило аналогичные советы и от Германии. Бетман-Гольвег заявил сербскому поверенному в делах в этой стране, что Австро-Венгрия ищет удобный повод для вмешательства в балканские дела, и что Россия в данных условиях не окажет поддержку сербским устремлениям39.

Европа была не просто шокирована непрекращающимся кровопролитием на Балканах, только-только переживших две разрушительные войны. Сами европейские дипломаты уже слишком устали от многомесячных дискуссий вокруг принципов сербо-албанского разграничения и не были намерены вновь погружаться в эту проблему. Пройдет несколько месяцев, и британский министр иностранных дел Э. Грей 4 июня 1914 г. заявит своему посланнику в Риме, что Сербии нечего искать в Албании — по крайней мере «до тех пор, пока уважается граница Албании, установленная международным решением»40. Сербо-албанский конфликт миновал свою острую фазу, правда, ненадолго...

Примечания

Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ в рамках исследовательского проекта РГНФ («Историческая типология межнациональных конфликтов на примере Балкан»), проект № 14-01-00264.

1. Документи о спољној политици Краљевине Србије. К. VI. Св. 3. Београд. 1984, с. 306.

2. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, оп. 482, д. 2091, л. 20-21.

3. Документи о спољној политици Краљевине Србије 1903—1914. К. VI. Св. 3. Београд. 1986, с. 347, 351, 359, 378, 379, 406, 418.

4. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 530, л. 254; д. 531, л. 346, 348.

5. Документа..., к. VI, св. 3, с. 537. К. VII. Св. 1. Београд. 1986, с. 191-192, 335-336, 478.

6. БАТАКОВИН Д. Есад-паша Топтани и Србија 1915 године. In: Србија 1915 године. Београд. 1986, с. 305.

7. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 3341, л. 370; ф. Канцелярия. 1913, оп. 470, д. 113, л. 370, 371.

8. Документа..., к. VI, св. 3, с. 356.

9. Ibidem.

10. Ibidem.

11. Ibidem.

12. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2091, л. 31.

13. Там же, л. 35.

14. Там же, л. 45.

15. Там же, л. 34.

16. Там же, л. 50.

17. Там же.

18. Там же, л. 23.

19. Там же, л. 24.

20. Документа..., к. VI, св. 3, с. 407—409.

21. ХРАБАК Б. Арбанашки упади и побуне на Косову и у Македонией од краја 1912. до краја 1915. године. Врање. 1988, с. 52—64.

22. АВПРИ, ф. Канцелярия. 1913 г., оп. 470, д. ИЗ, л. 386.

23. Там же, ф. Политархив, оп. 482, д. 530, л. 168—170; д. 531, л. 367.

24. Там же, ф. Канцелярия. 1913 г., оп. 470, д. ИЗ, л. 371.

25. Там же, л. 378.

26. Там же, ф. Политархив, оп. 482, д. 530, л. 167. Заключенный правительством Сербии с консорциумом французских банков контракт на пятипроцентный заем в 250 млн франков сроком на 50 лет был подписан 8 сентября 1913 года.

Согласно данному документу, размер немедленного аванса составил 20 млн франков, причем 8 млн должны были быть выплачены уже 9 сентября. С сербской стороны заем был гарантирован доходами сербских государственных монополий, дававших в течение предыдущих лет до 13 700 000 франков чистого свободного остатка, который и должен был послужить основой для покрытия годовых взносов по заключенному займу, предусмотренных в размере 12 500 000 франков по процентам и 1 200 000 франков по платежам (там же, л. 153). Однако сам процесс котировки займа затянулся до начала 1914 г., в первую очередь, вследствие осложнения внешнеполитического положения Сербии из-за ее политики в албанском вопросе. Там же, д. 531, л. 467.

27. АВПРИ, ф. Канцелярия. 1913 г., оп. 470, д. ИЗ, л. 373.

28. Там же, ф. Политархив, оп. 482, д. 2907, л. 4.

29. Там же, д. 531, л. 360, 369.

30. Reichspost. 24.IX.1913.

31. Deutsche Tageszeitung. 24.IX.1913.

32. Reichspost. 27.IX.1913.

33. Ibidem.

34. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 530, л. 170; д. 531, л. 349.

35. Там же, д. 531, л. 362.

36. Там же, д. 530, л. 171, 180а.

37. Там же, л. 163.

38. Там же, д. 531, л. 350.

39. Там же, л. 352.

40. Цит. по: ЕКМЕЧИН М. Ратни циљеви Србије 1914. Београд. 1973, с. 31


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Проксения в Древней Греции
      By Saygo
      Шарнина А. Б. Проксения в межполисных отношениях Эллады* // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. Под редакцией профессора Э. Д. Фролова. Выпуск 14. - СПб.: 2014. - С. 129-142.
    • Шарнина А. Б. Проксения в межполисных отношениях Эллады
      By Saygo
      Шарнина А. Б. Проксения в межполисных отношениях Эллады* // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. Под редакцией профессора Э. Д. Фролова. Выпуск 14. - СПб.: 2014. - С. 129-142.
      У Платона в «Законах» (642 b-d) лакедемонянин Мегилл восклицает: «Чужеземец-афинянин! Ты, может быть, не знаешь, что очаг нашего полиса - ваш проксен. Когда все детьми услышат, что они - проксены какого-то полиса, то каждым из нас - проксенов с юности благорасположение к этому полису овладевает, как ко второй родине после своего собственного полиса»1. Для философа проксения является залогом дружбы между полисами, в том числе и благодаря воспитанию детей в почтительном отношении к ней. Кажется, что реальные события в Элладе того времени опровергают такую восторженную оценку проксении. Очевидно, что она не устраняла вражду между полисами. Однако анализ источников показывает, что взгляд мыслителя на проксению как на один из важных инструментов установления согласия между полисами, был не таким уж утопическим.
      Проксения2 имеет два основных значения, указываемые в словарях: «право общественного гостеприимства между частным лицом и другим государством», и «привилегия», «почетный титул». Но вряд ли стоит противопоставлять эти два значения проксении, как это делают иногда исследователи, считая, что в эллинистическую эпоху она стала только почетным знанием3.
      Первое известное упоминание о проксении - это надпись из Керкиры, которая датируется примерно 625 - 600 гг. до н.э. (Tod. 4). Она сделана на кенотафе погибшего в море Менекрата из Локр Озолийских, который «был проксеном народа»4.
      В V в. до н.э. обычай назначать своих проксенов в других общинах был уже широко распространен. Это, в частности, подтверждается надписями из Фер, датируемыми серединой V в. до н.э. (BCH. 88. 1964. №№ 1 - 8). В одной из этих надписей после сообщения о даровании проксении и перечисления привилегий добавлено: «и сколько проксенам», видимо, положено (BCH. 88. 1964. 4). Таким образом, к этому времени уже сложилась традиция назначения проксенов и существовал стандартный набор привилегий, которые им давались.
      В литературных источниках самое раннее известное употребление этого термина встречается у Пиндара (Olymp. IX, 83; Isthm. IV, 8: Nem. VII, 65), Вакхилида (9, 76) и Эсхила (Aesch. Suppl. 239, 419, 491, 919, 920). Например, в оде на победу Мелисса Фиванского (Isthm. IV, 8) Пиндар утверждает, что Клеонимиды, род Мелисса, издавна почитались фиванцами и были проксенами амфиктионов, т.е. жителей соседних с Фивами общин. Можно согласиться с мнением тех ученых, которые считают, что Пиндар в своих стихах говорит о проксении, как об общественном институте5, а не как о синониме ксении - частного гостеприимства6.
      В трагедии Эсхила «Молящие» царь Аргоса с удивлением говорит Данаидам: «Вы в край чужой вступили без глашатая, гостеприимца не имея в городе (απροξενοι)...?» (239 - 240; пер. А. Пиотровского). Царю странно, что чужаки осмелились прийти в город, не имея в нем своего проксена. В другом месте трагедии Данаиды умоляют царя Аргоса стать благочестивым проксеном их рода (418 - 419). В обоих случаях речь идет о покровительстве группе людей.
      Иногда высказывается предположение со ссылкой на уже упомянутую надпись из Керкиры (Tod. 4), что обычай проксении появился у локров7. Конечно, для такого утверждения слишком мало данных, однако, локры, действительно, могли быть одними из первых, кто стали назначать проксенов. Они занимались морским разбоем, сохраняя ещё во времена Фукидида этот «старинный образ жизни» (Thuc. I, 5, 3). Естественно, что часто возникали ситуации, когда с ними приходилось вступать в переговоры об освобождении граждан других общин, о захваченном имуществе и кораблях. За помощью, вероятно, обращались к кому-нибудь из влиятельных местных жителей.
      Граждане Керкиры, видимо, решили, что удобнее договориться о назначении в Эантии постоянного своего представителя - проксена. Вполне возможно, что пиратство было одной из причин распространения проксении у эллинов.
      Можно предположить, что на распространение проксении повлияло также появление святилищ общегреческого значения и панэллинских праздников8. По мере роста их популярности увеличивался и поток посетителей, которым были нужны посредники в святилищах. С другой стороны сами святилища были заинтересованы иметь представителей их интересов в полисах Эллады9. Одним из ранних примеров дарования проксении в общегреческих центрах является надпись, сделанная на мраморном сидении стадиона в Олимпии. В ней назван Горгий, лакедемонянин, проксен элейцев (SEG 11, 1180a). Надпись датируют второй половиной VI в. до н.э. или началом V в. до н.э10.
      Чужеземцы, приходившие в Дельфы вопросить оракул, или поучаствовать в Пифийских играх11, а также торговцы из разных мест Средиземноморья12 могли останавливаться у проксенов. Так, Ион расспрашивает Ксуфа, не приходил ли он в молодости в святилище и не останавливался ли у кого-нибудь из проксенов (Eurip. Ion. 551). А старик в этой же трагедии советует Креусе вернуться в дом проксенов (1039). Иностранец не мог принести предварительные жертвы без помощи местного жителя - проксена13. В «Андромахе» (Eurip. Andr. 1103) вестник рассказывает Пелею, что придя в Дельфы, Неоптолем и его спутники встали вокруг алтарей «с проксенами и прорицателями пифийскими» (συν προξένοισι μαντέσΐ те Πυθικοις). Этот порядок сохранялся и в эллинистическую эпоху. Поэтому, очевидно, вопрошатель и посол Сард в Дельфах Метрофан сын Менекрата просил Дельфы назначить проксена Сард. У его жителей по каким-то причинам не оказалось проксена, который должен был приносить предварительные жертвы от их имени. В ответ Дельфы постановили, «чтобы город стал проксеном Сард» (Syll.3 548/549). Таким образом, здесь Дельфы сами выступили как коллективный проксен, придавая большое значение отношениям с Сардами14.
      Исследователи единодушны, что проксения была естественным развитием ксении - древнего обычая гостеприимства, ритуальной дружбы15. По мнению Г. Германа в основе процедуры утверждения проксении в постановлениях остается неизменной вера в то, что она создает псевдородственные связи16, как и ксения. Он полагает, что проксены начинали как гостеприимцы частных лиц, служили сначала им, а потом и их полису. Граждане - ксены - были посредниками, через которых государство могло приобрести новых друзей за границей17. Хотя в отношения дружбы между аристократами, играющими важную роль в своих общинах, вовлекались и другие члены общин18, тем не менее, эти связи носили частный характер и освящались религией. Установление же проксенических отношений государства с человеком закреплялось в постановлениях народного собрания. При этом в них не было ссылок на религиозные обычаи.
      В классической Греции ксения и проксения были ещё тесно связаны. Демосфен (XXI, 110, 200) называет Мидия и ксеном тирана Эретрии на Эвбее Плутарха и его же проксеном. Часто у проксена уже были ксенические связи с кем-нибудь из граждан полиса. Фукидид (V, 43,2; VI, 89,2), Плутарх (Alcib. 14) пишут о том, что Алкивиад был проксеном Лакедемона, а раньше проксения была у его деда, который, однако, от неё отказался. При этом Фукидид (VIII, 6, 3; здесь и далее пер. Г. А. Стратановского) упоминает, что Алквиад был тесно связан «унаследованной от отца дружбой гостеприимства с эфором Эндием».
      Кимон, сын Мильтиада был проксеном Лакедемона (Plut. Cim. 14). Но у него были и ксенические связи со спартанцами, также как и с фессалийцами и элейцами. О них говорят имена детей Кимона. Плутарх (Per. 29, 1-2) пишет, что Перикл, выступая против сыновей Кимона, указывал, что они по именам своим не настоящие афиняне, а иноземцы (ксены), Лакедемоний, Фессал, Элей. Фукидид (VIII, 6, 3) узами гостеприимства объясняет лаконское имя Алкивиада: «Из-за этой дружбы лаконское имя Алкивиада было принято в их семье: ведь Алкивиадом звали отца Эндия». Этот обычай давать детям имена своих ксенов подробно рассмотрел Г. Герман в своих работах о ксении19.
      Проксения была наследственной, как и ксения. Алкивиад мог унаследовать проксению деда, если бы тот от неё не отказался. Ксенофонт (Hell. 6, 1, 3; здесь и далее перевод С. Я. Лурье) приводит речь Полидаманта из Фарсала, прибывшего из Фессалии для переговоров с Лакедемоном: «Лакедемоняне, весь мой род, все мои предки, поскольку простирается моя память, всегда были проксенами и евергетами лакедемонян». Почти во всех эпиграфических памятниках о даровании проксении присутствует стандартная формула, повторяющаяся из надписи в надпись, что проксения «дается ему и его потомкам»20.
      Следует отметить, что Алкивиад сам добивался спартанской проксении. Плутарх (Cim. 14; здесь и далее пер. В. В. Петуховой) пишет, что Кимон, защищаясь перед судьями, говорил, что «он связал себя узами гостеприимства и дружбы (προξενειν) не с ионянами и не с фессалийцами, людьми богатыми, как это делали другие, чтобы за ними ухаживали и подносили им дары, а с лакедемонянами, любит и старается перенять их простоту, их умеренность жизни». Таким образом граждане могли сами предлагать свои услуги в качестве проксенов каким-нибудь полисам.
      Но официально просить о предоставлении проксении кому-нибудь из чужеземцев должен был гражданин полиса. Динарх (1. 45) упрекал Демосфена в том, что он предлагал сделать проксенами и афинянами недостойных людей за взятки.
      Только в Спарте, как писал Геродот (VI. 57), проксенов назначал царь. Однако в эллинистический период порядок, видимо, изменился. Например, сохранилось постановление совета и собрания акарнанов 220 г. до н.э., в котором объявлялись «проксенами и евергетами акарнанов по закону Горгий сын Алкамена, Дамисидан сын Андробула, Лахар сын Эпирата лакедемоняне, они сами и потомки» (Syll.3. 669).
      Обычной практикой становится дарование проксении тем, кто оказал какие-то услуги гражданам полиса. Вносить предложение в народное собрание о назначении проксеном должен был тот, кто получил эти услуги, т.е. сохранялся личный характер этой формы межполисных отношений. В 408/7 г. до н.э., как пишет Плутарх (Alcib. 30), Алкивиад, отправившись в Геллеспонт собирать дань, благодаря помощи своих сторонников в городе, вступил в Селимбрию. Сохранилась большая надпись с текстом договора с Селимбрией (Syll.3. 112). После перечисления пунктов договора добавлено: «Алкивиад сказал» (l. 32). И после этого идет предложение Алкивиада освободить Аполлодора, сына Емпеда от поручительства и вычеркнуть имена заложников из Селимбрии и поручителей повсюду, где они были написаны. Он просит даровать Аполлодору проксению, как и его отцу (l. 43 - 44). Вероятно, Аполлодор был среди тех сторонников Алкивиада, которые помогли ему войти в город, а также он вел переговоры о заложниках.
      В афинской надписи 421/0 г. до н.э. (Syll.3. 85) говорится, что «по представлению Фрасикла афиняне постановили похвалить Астея из Алеи и записать проксеном и евергетом за то, что он принимал частным образом и на государственном уровне пришедшего, а также Полистрата из Флиунта»21. Возможно, как предполагается в комментариях к этой надписи, это тот самый Фрасикл, которого называет Фукидид (V, 19, 24) в числе афинских послов, отправленных в Спарту подписывать договор при заключении Никиева мира. Вероятно, Фрасикл просил о проксении для Астея и Полистрата за то, что они принимали у себя его и других афинских послов, когда они проходили через их города по дороге в Спарту.
      В 192 г. до н.э. Дельфы дали проксению пришедшим от жителей Херсонеса Таврического послам за то, что херсонеситы помогли дельфийским феорам, вероятно, попавшим в плен к пиратам, выкупили их и помогли вернуться на родину (Syll. 3. 585). Ходатайствовали об этом, видимо, сами послы.
      Проксения, данная за заслуги, это, конечно, почесть, но она все-таки не была только формальностью. Скорее всего, от проксенов ждали услуг и в будущем, как этого требовал обычай. А услуги могли быть самыми разными. Никакой регламентации не было. Проксен должен был принимать у себя послов и других граждан полиса - «друга». По свидетельству Ксенофонта (Hell.V 4, 22) в 378 г. до н.э., в то время, когда феспийский гармост Сфодрий вторгся в Аттику, в Афинах находились лакедемонские послы, которые «остановились у лакедемонского проксена Каллия. По получении известия, они были арестованы». Оправдываясь, они говорили, что не могли же они, зная, что Пирей будет захвачен, «остановиться у проксена, где их легче всего найти». В «Пире» того же Ксенофонта Сократ советует Каллию выяснить, «какие упражнения способствуют спартанцам иметь репутацию лучших военачальников: ты - их проксен, и у тебя останавливаются лучшие их представители» (8, 39; пер. С. И. Соболевского).
      Геродот (IX, 85) упоминает могилу эгинцев, погибших в сражении при Платеях, «которую даже спустя десять лет после битвы насыпал по их просьбе гостеприимец (проксен) эгинцев Клеад, сын Автолика из Платей». Плутарх (Alcib. 14) сообщает, что Алкивиад, будучи проксеном лакедемонян в Афинах, взял на себя заботу о пленных, захваченных афинянами при Пилосе, и добился их возвращения. В составленном беотийцами списке тех, кто пожертвовал деньги на войну, которую они вели вместе с амфиктионами «против нечестивцев» (355 - 346 гг. до н.э.), назван проксен беотийцев из Тенедоса (Syll. 3. 201).
      Проксены часто участвовали в дипломатических переговорах22. Геродот (VIII, 136) утверждал, что Мардоний отправил послом в Афины Александра из Македонии, сына Аминты, т.к. знал, «что Александр был гостеприимцем (προξενος) афинян и имел [почетное звание] благодетеля города». По свидетельству Фукидида (II, 29) афиняне сделали своим проксеном Нимфодора, сына Пифея из Абдер, которого прежде считали врагом, «а теперь пригласили в Афины, чтобы с его помощью заключить союз с царем фракийцев Ситалком», так как за ним замужем была сестра Нимфодора.
      В 306/5 г. до н.э. афиняне наградили золотым венком проксена Афин Тимосфена из Каристия (Syll.3. 327) за то, что он был послан во время войны Афин с Антипатром в лагерь афинян и союзников «и делал все полезное афинянам и каристянам». Он также помогал афинянам, которые приходили в Каристий, выступая в их поддержку в собрании. А когда Кассандр пошел войной на Аттику, он вновь пришел на помощь народу.
      Проксены могли заботиться и о финансовых делах своих подопечных. И с их требованиями приходилось считаться тем, к кому они обращались, как это видно из речи Демосфена против Каллиппа (LII, 3 - 6, 10; пер. М. Н. Ботвинника и А. И. Зайцева). После гибели гераклейца Ликона, права на его деньги, оставленные у трапедзита, заявил афинянин Каллипп. Как проксен гераклейцев он потребовал показать ему записи: «Ведь я обязан заботиться обо всех гераклейцах». Трапедзит тут же показал их ему, видимо, не сомневаясь в том, что проксен имеет на это право. Передача Ликоном имущества, которое было с ним, проксену гераклейцев в Аргосе, является основанием для Каллиппа требовать деньги Ликона: «Я считаю, что я также имею на них право». Он даже угрожает: «А если кто-то желает меня обобрать, то пусть знает, что это значит ограбить проксена». Свои претензии Каллипп оправдывает тем, что Ликон не оставил наследника (9). Но он также хвастался, что эти деньги ему подарены Ликоном (20), поэтому нельзя утверждать, что проксен имел право на невостребованное наследниками имущество гражданина полиса, интересы которого он представлял. Однако сама аргументация Каллиппа говорит о том, что общественным мнением такое допускалось.
      Проксенические отношения, как это видно из многочисленных надписей, санкционировались полисом, проксеном которого человек становился. Но при этом, по крайней мере, в классический период, не было формального признания этих отношений государством, к которому принадлежал проксен. Проксен сам иногда заботится о том, чтобы сообщить своим согражданам о даровании ему почестей каким-нибудь полисом. Оратор Эсхин (III, 42; здесь и далее пер. Л. М. Глускиной) напоминает согражданам, что «наибольшую неприязнь вызывали те, которые получив проксении в других государствах, добивались провозглашения того, что их за добродетель и порядочность награждает венком... народ Родоса или Хиоса, или какого-либо другого государства... Эти люди добивались этого сами, без вашего одобрения».
      Положение проксенов в родном полисе зависело от политической ситуации, от их авторитета у себя дома. Государство могло поощрять эти связи и использовать в своих интересах. Например, когда в 427 г. до н.э. платейцы решили сдаться лакедемонянам, они выставили одним из защитников Лакона, сына Аэймнеста из Платеи, который был проксеном лакедемонян (Thuc. III, 52, 6). Оратор Андокид напоминает афинянам, что они «возвратили Мильтиада, сына Кимона, изгнанного остракизмом и находившегося в Херсонесе; он был проксеном лакедемонян, и мы рассчитывали послать его в Лакедемон для переговоров о мире» (III, 3). Эсхин говорит, что «ведь и раньше отправлялись в составе посольств в Фивы люди, бывшие в наилучших отношениях с фиванцами», среди них «Фрасон из дема Эрхия, бывший проксеном фиванцев» (III, 138).
      Однако известны примеры, когда проксения становилась причиной неприятностей для проксена в своем родном городе, а иногда и стоила жизни. Факт проксении мог использоваться, как средство подчеркнуть неблагонадежность человека. Демосфен (XXI, 110, 200) дважды в качестве примера порочности Мидия как гражданина, указывает на то, что он был ксеном и проксеном тирана Плутарха, предавшего афинян, и знает государственные тайны. Очевидный ораторский прием - соединить имя ненавистного в это время афинянам Плутарха и государственные тайны, тем самым намекая на возможность измены. Проксен мог вызвать подозрение сограждан в личной заинтересованности. Демосфен (XV, 15) говоря о своей беспристрастности к родосцам, подчеркивает, что не является их проксеном, и никто из родосцев не является его ксеном. На отношение к проксенам в родном полисе влияла и внутриполитическая борьба23.
      Ещё больше положение проксена у себя дома зависело от отношений его родины с полисом, проксеном которого он был. Из большой афинской надписи (Syll.3 173) известно, что в 363 г. до н.э. на Кеосе, в городе Юлида, вспыхнуло восстание против Афин, и была предпринята попытка выйти из союза, при этом был убит афинский проксен. Афинским стратегам удалось сломить сопротивление островитян. Антипатр, убийца проксена, был приговорен к смерти. Однако граждане Юлиды, которые обвинили в совете Афин убийцу афинского проксена, были вынуждены бежать с острова в Афины. Афины приняли постановление возвратить их на родину и вернуть им имущество.
      Опасения родных полисов проксенов имели некоторые основания. Полисы, чьи интересы проксены представляли, могли использовать их как проводников своего влияния, иногда по сути как шпионов. А. Жеролиматос доказывает в своей монографии, что проксения играла роль секретных служб и шпионажа современного мира. Он исследует деятельность известных проксенов V - IV вв. до н.э.24 Однако представляется, что скорее правы те исследователи, которые не поддерживают эту точку зрения. Например, С. Льюис полагает, что такая деятельность проксенов носила скорее случайный характер25. А В. М. Строгецкий справедливо утверждает, что проксены «являлись обычными неофициальными информаторами, лишь имевшими больше возможностей претендовать на доверительное к ним отношение»26.
      Интересным примером тайной борьбы проксенов стала Керкира. Проксены Керкиры в Коринфе выступили поручителями при выкупе керкирских пленников, но их заподозрили в том, что они стремились склонить остров перейти на сторону Коринфа (Thuc. III, 70, 1). А на Керкире был некто Пифий, «добровольный» (εθελοπροξενος)27 проксен афинян, гражданин Керкиры, которого вернувшиеся из Коринфа граждане привлекли к суду за то, что он будто бы хотел подчинить Керкиру афинскому господству (Thuc. III, 70, 3).
      Фукидид же пишет, что проксены афинян в Митилене донесли афинянам, что митиленцы готовят восстание против Афин с помощью лакедемонян и своих единоплеменников беотийцев: «Так что, если не предупредить это, афиняне потеряют Лесбос» (III, 2, 3).
      Известен один случай злоупотребления проксеном своими связями, но не исключено, что были и другие. Афиняне выслали на подмогу Формиону эскадру, приказав, однако, её командиру зайти сначала на Крит по просьбе критянина Никия из Гортины, афинского проксена, который убедил афинян зайти в Кидонию, обещая привлечь на их сторону этот город. В действительности же он склонил к этому афинян лишь в угоду полихнитам, соседям кидонян (Thuc. II, 85, 5).
      Недопустимо было причинять вред проксену жителями города, который он представлял. Афиняне, отказавшись примириться с персидским царем, послу Александру из Македонии посоветовали больше не приходить к ним с такими предложениями и добавили: «Ты - наш гостеприимец (προξεινος) и друг и потому нам не угодно, чтобы ты как-нибудь пострадал от нас, афинян» (Hdt. VIII, 143). Полибий рассказывает, что в сражении элейцев с ахейцами в 217 г. до н.э. ахейцами был взят в плен гражданин Навпакта Клеоник, который был проксеном ахеян, «поэтому его не продали тут же, а через несколько времени даже отпустили без выкупа» (V, 95, 12; пер. Ф.Г. Мищенко). В эпоху эллинизма проксенам уже официально даровались привилегии, охранявшие их личность и имущество, такие, как асилия28 (неприкосновенность), асфалейя (безопасность) и ателия (освобождение от налогов). Они повторяются из надписи в надпись29.
      Полисы старались иметь несколько проксенов в разных городах. У Делоса, например, было 8 проксенов - 3 афинских, один в Иосе, один - в Милете и др.30 В свою очередь Афины тоже имели проксенов на Делосе. В 369/8 г. до н.э. они даровали проксению делосцу Пифодору и его потомкам за то, что он «был хорош к деньгам бога и народу афинян». На этом же камне вырезано второе постановление в честь племянника Пифодора, сына сестры Пифодора, принятое в 363/2 г. до н.э. (Syll.3 158). Проксения была наследственной, но в данном случае она переходит по женской линии. Возможно, Пифодор к этому времени умер, а наследника у него не было, но Афины, видимо, желая сохранить эту проксению, дали её его племяннику, сыну сестры. Не исключено, что в это время быть афинским проксеном было небезопасно, как показывает убийство проксена на Кеосе. На Делосе положение Афин было особенно сложным и мало было желающих стать их проксенами30.
      Предположительно в 280 г. до н.э. Ахейский союз даровал проксению восьми заложникам беотийцев и фокидцев (Syll.3 519). Эти заложники были из разных городов Беотии и Фокиды. Как показало исследование Д. Клопфера, все они были знатного происхождения32. Таким образом, ахейцы теперь имели представителей своих интересов среди знати в восьми городах Центральной Греции.
      В надписи с Крита33, вероятно, эллинистического времени, перечислены проксены острова из Кносса, Аркадии, Дельф. Есть житель, вероятно, с острова Тилос в Персидском заливе (Syll.3 940). Эта надпись дает ценную информацию о помощи полисов своим проксенам. Народ решил купить для перечисленных в тексте проксенов виноградники, чтобы они могли «собирать плоды с них», и даже один дом. Вряд ли виноградники стали их собственностью. Вероятно, проксен мог пользоваться доходами с них, когда он окажется в городе. Можно предположить, что постепенно в полисах была разработана система поддержки проксенов. Для их содержания стали предусматривать особые источники дохода. О том, что проксены периодически посещали город, интересы которого они представляли, говорит эпизод, рассказанный Фукидидом (VIII, 92, 8). В 411 г. до н.э., во время волнений в Пирее, в Афинах началось смятение. Присутствовавший при этом проксен Афин Фукидид сын Менона из Фарсала смело старался преградить дорогу толпе и громко призывал не губить отечества, когда враг у ворот. Проксен явно был в Афинах как у себя дома и посчитал своим долгом вмешаться в этот внутренний конфликт.
      В архаический и в классический период проксенами были, скорее всего, люди знатные и богатые34. И большая часть проксений даровалась, как, например, в Афинах до 415 г. до н.э., за политические или военные услуги городу35. Но со временем она стала использоваться и для коммерческих целей. Возможно, первым свидетельством дарования проксении за торговые услуги является надпись, датируемая 415/414 г. до н.э. Афины даровали проксению ахейцу Ликону. Ему позволено приплывать на корабле и ввозить в Афины имущество (вероятно, товары) (IG I3. 174). Когда после Сицилийской экспедиции Афинам надо было восстанавливать флот, они стали давать проксению тем, кто обеспечивал доставку древесины36. После 338 г. до н.э. появляется шесть афинских постановлений дарования проксении за доставку зерна в Афины. Это вызвано было, видимо, тем, что в это время доставка зерна в Афины была связана с большим риском37.
      Проксеническую активность боспорских правителей в связи с торговлей проанализировали в своей статье С. Ю. Сапрыкин и Н.Ф. Федосеев38. Они пришли к вполне убедительному выводу, что «в этих условиях институт проксении способствовал развитию торговой и посреднической деятельности»39.
      В эллинистическую эпоху широко распространилось дарование проксении правителям, послам в связи с признанием местных праздников общеэллинскими. Например, в этолийском постановлении 182 г. до н.э. о признании праздника Никефории в Пергаме феоры, пришедшие от царя, объявляются проксенами и эвергетами этолян»40 (Syll.3. 629).
      Особое место в этот период в межполисных отношениях занимали Дельфы. Там найдено необозримое количество постановлений в честь проксенов41. В дружбе были заинтересованы все стороны: и сами Дельфы, и города Эллады, и даже «варварские» государства. Дельфы охотно давали проксению и сопутствующие ей привилегии. И это была не только лесть благодетелям. Дельфийские феоры регулярно разъезжали по греческому миру, приглашая эллинов на праздники Пифии и Сотерии. Для приема священных послов в полисах были особые люди - феородоки42. Но послы нуждались и в помощи проксенов, у которых, вероятно, были более широкие полномочия, чем у феородоков. К тому же в далекие края отправлялись не только феоры, но и другие жители Дельф. Дельфы внимательно следили за фиксацией имен проксенов. Сохранились два цикла надписей: так называемый хронологический список проксенов (Syll.3. 585) и географический список43. Дельфийские резчики записали на стене одним списком под соответствующими датами имена проксенов, которые были провозглашены в этот год. В географическом списке имена проксенов перечислены по областям и полисам.
      О том, что и в полисах была практика составлять списки проксенов, свидетельствует надпись 261 г. до н.э. Жители Баргиллии постановили записать имя судьи, объявленного проксеном, на стеле, «на которой записаны другие проксены и евергеты» (Syll.3. 426). Полибий (XII. 11, 2) упоминает, что «Тимей открыл плиты в задних притворах храмов и постановления о государственном гостеприимстве на дверных косяках в храмах». Решения народного собрания и совета о даровании проксении записывались на стелах44.
      Считается само собой разумеющимся, что списки проксенов были краткой записью постановлений, своеобразной «доской почета» проксенов. Но, возможно, списки создавались не столько в интересах тех, кто получил проксению, сколько для тех, кто отправлялся в другой город. Любой гражданин, вероятно, перед отъездом изучал эти списки, чтобы знать, к кому в этом полисе он может обратиться в случае необходимости. Но как мог человек доказать, что он именно тот, кто назван в этом списке или на стеле? Возможно, свет может пролить надпись второй половины IV в. до н.э. о даровании проксении Афинами царю Сидона Стратону и его потомкам (Syll.3. 185). Это своего рода декларация об установлении дружбы и дарование проксении - это часть церемониала. Но в ней упоминаются некие «симболы», которые должен был сделать совет, чтобы «народ афинский знал, если царь сидонян будет просить что-нибудь у города, и чтобы царь сидонян знал, когда народ афинский будет посылать к нему кого-нибудь» (Syll.3. 185, 1. 20 - 25). Эти «симболы», возможно, позволяли опознать посланных от проксена или к проксену и были своеобразными «верительными грамотами».
      Оценить значение проксении для межполисных отношений в греческом мире позволяют привилегии проксенов. Ещё А. Никитский достаточно убедительно обосновал, что проксения в надписях всегда на первом месте в перечне почестей, как изначальное по отношению к остальным привилегиям45. Обычно сначала пишется: «Пусть будет проксеном и евергетом», и уже потом «и пусть будет ему ателия, и асилия, и все остальное, как и остальным проксенам и евергетам» (Syll.3. 519; cf 544, 584). Кроме упомянутых выше асилии и ателии, уже в IV в до н.э. появляется такая привилегия как энктесис - право владения землей и домом. Такое право, например, получил от беотийцев, предположительно, в 364 г. до н.э. названный проксеном, карфагенянин Ноб (Syll.3. 179). В 229/8 г. до н.э. тегеаты сделали проксеном и евергетом Агесандра сына Никострата фессалийца и его потомков. Ему даются исополития, энктесис, эпиномия (право взаимного выгона), асилия, ателия, асфалейя во время войны и мира ему и его роду (Syll.3. 501). В начале III в. до н.э. ликиец Демарх был провозглашен проксеном и получил от жителей Самоса гражданские права и право входить в совет и народное собрание после посольств от царей и священных посольств и просить все, что ему нужно (Syll.3. 333). Такие же права (гражданство, право входить в совет и собрание) получил в середине III в. до н.э. от баргилетов провозглашенный проксеном судья Тирон из Теоса (Syll.3. 426).
      Частое упоминание проксении в источниках говорит о том, что она была широко распространена и воспринималась как неотъемлемая часть общественной жизни. Многочисленные примеры дарования проксении и привилегии проксенам, а также услуги, которые они оказывали, говорят о том, что даже в эллинистическую эпоху проксения не стала только почетным титулом, а имела реальное, практическое значение. Благодаря проксенам создавалась широкая сеть связей между гражданами различных полисов, которая была одним из тех факторов, которые обеспечивали единство греческого мира, несмотря на его политическую раздробленность и географическую рассеянность.
      * Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект №14-18-00390 «Представления о праве и справедливости в практике предотвращения и завершения военных конфликтов: вызовы XXI века в свете мирового исторического опыта») в РГПУ им. А.И. Герцена.
      Примечания
      1. Перевод наш. В переводе А.Н. Егунова «проксен» переводится словом «гость».
      2. Об этимологии и значении этого слова см.: Wallace M.B. Early Greek Proxenoi // Phoenix. 1970. Vol. 24. Р. 190.
      3. Никитский А. Исследования в области греческих надписей. Юрьев. 1901. С. 20 - 22; Perlman P. ΘEΩPO∆OKOYNTEΣ EN TAIΣ ΠOΛEΣIN. Panhellenic Epangelia and Political Status // Sources for the Ancient Greek City-state: Symposium August. 1994. 24 - 27. P. 117, 126.
      4. Эта надпись и проблемы её датировки рассматриваются во многих работах, см.: Wallace M.B. Early Greek Proxenoi... Р. 190 - 194; Caldas M. J. de A. The Problem of the Early Proxenia and the Greek Sanctuary // The Annals of “Dunarea de Jos” Universiti of Galati. History series. Vol. 3. 2004. P. 11 - 12.
      5. Обзор дискуссии о значении этого слова у Пиндара см. Pavlou M. Fathers in absentia in Pindar’s Epinician Poetry // Greek, Roman, and Byzantine Studies. Vol. 52. 2012. P. 78.
      6. О ксении см: Herman G. Ritualised Friendship and the Greek City. Cambridge, 1987.
      7. Wallace М.В. Early Greek Proxenoi... P. 191, 194; Pavlou М. Fathers in absentia in Pindar’s Epinician Poetry. P. 78.
      8. Шарнина А.Б. Эллинское единство и общегреческие празднества // Мнемон. Вып. 11. СПб., 2012. С. 257 - 272.
      9. Caldas M. J. de A. The Problem ofthe Early Proxenia and the Greek Sanctuary... P. 14-16.
      10. Wallace М.В. Early Greek Proxenoi... Р. 195.
      11. Обзор исследований, посвященных Дельфам, см., например: Roux G. Delphes. Son oracle et ses dieux. Paris. 1976; Кулишова О.В. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных отношений (VII-V вв до н.э.). СПб. 2001.
      12. Глускина Л.М. Дельфы как экономический центр древней Греции // Ученые записки ЛГПИ им. Покровского. Л., 1956. Т. 13. Исторический факультет. Вып. 2. С. 146 - 165.
      13. Pouilloux J. Les décrets delphiques pour Matrophanès de Sardes // BCH. Vol. 98. 1. 1974. P. 165.
      14. Pouilloux J. Les décrets delphiques pour Matrophanès de Sardes... Р. 169.
      15. Herman G. Ritualised Friendship and the Greek City. Cambridge, 1987. С. 130 - 142; Darel T.E. Honor and Profit: Athenian Trade Policy and the Economy and Society of Greece 415 - 307 B.C.E. Universety of Michigan. 2013. Р. 153; Казаков Д.В. Проксения как проекция ксенических отношений на межполисную коммуникацию // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: История. Политология. Экономика. Информатика. Вып. 1, Т. 17, 2011. С. 5 - 9.
      16. Herman G. Ritualised Friendship and the Greek City. Р. 133.
      17. Herman G. Ritualised Friendship and the Greek City. Р. 137 - 138.
      18. Caldas M. J. de A. The Problem of the Early Proxenia and the Greek Sanctuary... P. 8.
      19. Herman G. Patterns of Name Diffusion within the Greek World and beyond // The Classical Quarterly. Vol. 40. 1990. P. 349 - 363.
      20. См., например, Syll.3 158, 185, 501, 669. Никитский А. Исследования в области греческих надписей. C. 20.
      21. Все надписи в данной статье даются в нашем переводе.
      22. Perlman S. A Note on the Political Implications of Proxenia in the Fourth Century BC // The Classical Quarterly. 1958. Vol. 8. Р. 185-191.
      23. Perlman S. A Note on the Political Implications of Proxenia in the Fourth Century BC. Р. 189.
      24. Gerolymatos A. Espionage and Treason. A Study of the Proxenia in Political and Military Intelligence Gathering in Classical Greece. Amsterdam, 1986.
      25. Lewis S. News and Society in the Greek Polis. London, 1996. P. 82.
      26. Строгецкий В.М. Проблемы получения и распространения неофициальной информации в классическом полисе // Мнемон. Вып. 1. СПб., 2002. С. 85.
      27. Это слово встречается в источниках единственный раз, только в это месте Фукидида. Трудно сказать, что значил этот термин. Может быть, Пифий стал проксеном без утверждения его собранием Афин.
      28. Rigsby Kent J. Asylia: Territorial Inviolability in the Hellenistic World. Berkeley; Los Angeles; London, 1996.
      29. Syll.3 179; 501; 669; FD III 1, № 14; 3, № 182, 186, 191, 192, 200, 201 etc.
      30. Osborne M.J. Two Athenian Decrees for Delians // Eranos. Vol. LXXII. 1974. P. 169.
      31. Osborne M.J. Two Athenian Decrees for Delians. P. 173 - 174.
      32. Knoepfler D. Huit ottages beotiens proxenes le l’achaie: une image de l’élite sociale et des institutions du koinon boioton hellénistique (Syll.3 519) // Les élites et leurs facettes: les élites locales dans le monde hellénistique et romain / ed: Mireille Cébeillac-Gervasoni, Laurent Lamoine. Rome, 2003. P. 85 - 106.
      33. В первом издании указывалось, что это постановление Коркиры. Syll.1 320.
      34. Perlman S. A Note on the Political Implications of Proxenia in the Fourth Century BC. Р. 186.
      35. Darel ТЕ. Honor and Profit: Athenian Trade Policy and the Economy and Society of Greece 415 - 307 BC. Michigan. 2013. Р. 149.
      36. Darel Т. Е. Honor and Profit: Athenian Trade Policy and the Economy and Society of Greece. Р. 150.
      37. Darel Т. Е. Honor and Profit: Athenian Trade Policy and the Economy and Society of Greece. Р. 152.
      38. Сапрыкин С.Ю., Федосеев Н.Ф. Особенности проксенической деятельности Боспора // Аристей. Т. IV. 2011. C. 89 - 114.
      39. Сапрыкин С.Ю., Федосеев Н.Ф. Особенности проксенической деятельности Боспора... С. 92.
      40. См., аналогичные постановления: Syll.3 558, 562, 598.
      41. См., например, публикации дельфийских надписей: FD III, 1, 14, 17, 18, 19, 20, 21; 3, 179, 180, 182, 183, 186, 187, 191, 192, 200, 201; 4, 177, 180, 210 etc.
      42. Perlman P. ΘEΩPO∆OKOYNTEΣ EN TAIΣ ΠOΛEΣIN. Panhellenic Epangelia and Political Status.; Шарнина А.Б. «Межполисные религиозные связи (феоры и феородоки)» // История. Мир прошлого в современном освещении». Сб. научных статей к 75-летию со дня рождения профессора Э.Д. Фролова. СПб., 2008. С. 199 - 212.
      43. Первое издание - BCH.1883. VII, 189 etc.; Никитский А. Исследования в области греческих надписей. С. 83 - 279.
      44. Syll.3 158, l. 35 - 36; 165, l. 14 - 17; 262, l. 24 -25; 333, l. 32; 411, l. 23 etc.
      45. Никитский А. Исследования в области греческих надписей. С. 17.
      Список использованной литературы
      Глускина Л.М. Дельфы как экономический центр древней Греции // Ученые записки ЛГПИ им. Покровского. Л., 1956. Т. 13. Исторический факультет. Вып. 2. С. 146 - 165.
      Казаков Д.В. Проксения как проекция ксенических отношений на межполисную коммуникацию // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: История. Политология. Экономика. Информатика. Вып. 1. Т. 17. 2011. С. 5 - 9.
      Кулишова О.В. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных от­ношений (VII - V вв. до н.э.). СПб., 2001.
      Никитский А. Исследования в области греческих надписей. Юрьев. 1901.
      Сапрыкин С.Ю., Федосеев Н.Ф. Особенности проксенической деятельности Боспора // Аристей. Т. IV. 2011. С. 89 - 114.
      Строгецкий В.М. Проблемы получения и распространения неофициальной информации в классическом полисе // Мнемон. Вып. 1. СПб., 2002. С. 81 - 91.
      Шарнина А.Б. Эллинское единство и общегреческие празднества // Мнемон. Вып. 11. СПб., 2012. С. 257 - 272.
      Шарнина А.Б. «Межполисные религиозные связи (феоры и феородоки)» // История. Мир прошлого в современном освещении». Сб. научных статей к 75-летию со дня рождения профессора Э.Д. Фролова. СПб., 2008. С. 199 - 212.
      Сaldas Marcos José de A. The Problem of the Early Proxenia and the Greek Sanctuary // The Annals of “Dunarea de Jos” Universiti of Galati. History series. Vol. 3. 2004. P. 7 - 17.
      Darel Т.Е. Honor and Profit: Athenian Trade Policy and the Economy and Society of Greece 415 - 307 BC. Michigan, 2013.
      Gerolymatos A. Espionage and Treason. A Study of the Proxenia in Political and Mili­tary Intelligence Gathering in Classical Greece. Amsterdam, 1986.
      Herman G. Ritualised Friendship and the Greek City. Cambridge, 1987.
      Herman G. Patterns of Name Diffusion within the Greek World and beyond // The Clas­sical Quarterly. Vol. 40. 1990. P. 349 - 363.
      Knoepfler D. Huit ottages beotiens proxenes le l’achaie: une image de l’élite sociale et des institutions du koinon boioton hellénique (Syll.3 519) // Les élites et leurs facettes: les élites locales dans le monde hellénistique et romain. / ed. Mireille Cébeillac-Gervasoni, Laurent Lamoine. Rome, 2003. P. 85 - 106.
      Lewis S. News and Society in the Greek Polis. London, 1996.
      Osborne M.J. Two Athenian Decrees for Delians // Eranos. Vol. LXXII. 1974. P. 168 - 184.
      Pavlou M. Fathers in absentia in Pindar’s Epinician Poetry // Greek, Roman, and Byzantine Studies. Vol. 52. 2012. P. 57-88.
      Perlman P. ΘEΩPO∆OKOYNTEΣ EN TAIΣ ΠOΛEΣIN. Panhellenic Epangelia and Political Status // Sources for the Ancient Greek City-state: Symposium August, 24 - 27, 1994. Acts of the Copenhagen Polis Pentre. Vol. 2. Р. 113 - 165.
      Perlman S. A Note on the Political Implications of Proxenia in the Fourth Century BC // The Classical Quarterly. Vol. 8. 1958. Р. 185-191.
      Pouilloux J. Les décrets delphiques pour Matrophanès de Sardes // BCH. Vol. 98. 1974. P. 159 - 169.
      Roux G. Delphes. Son oracle et ses dieux. Paris. 1976.
      Wallace M.B. Early Greek Proxenoi // Phoenix. Vol. 24. 1970. P. 189-208.
    • Кузищин В. И. Древние Олимпийские игры как миротворческий фактор
      By Saygo
      Кузищин В. И. Древние Олимпийские игры как миротворческий фактор // Вопросы истории. - 2000. - № 8. - С. 119-136.
      Олимпийские игры в древней Греции проводились регулярно с 776 г. до н. э., когда впервые был объявлен победителем и увенчан лавровым венком человек по имени Кореб, имя которого было занесено первым в длинный список олимпиоников, олимпийских чемпионов. С этой даты и вплоть до 394 г. н. э., когда римский император Феодосии своим указом запретил празднование Олимпийских игр, они проводились регулярно каждые четыре года, несмотря на самые крупные политические и военные осложнения. Олимпийские игры древности, насчитывающие 12 столетий, стали одним из важнейших факторов развития и существования великой античной цивилизации. Они оказали большое влияние на античную культуру, религию, зодчество, скульптуру, литературу, философию1. Олимпийские празднества оказывали благотворное влияние на атмосферу общественной жизни античного общества, на его существование, в самой структуре Олимпийских игр было заложено глубокое миротворческое начало.
      Миротворческие принципы античного олимпизма реализовывались в разных формах: они органически включались в теологию и философскую концепцию праздника, воплощались в его общем художественном оформлении, были задействованы в процедуре его организации. Олимпийские игры в древности не были спортивными состязаниями как таковыми. Это было религиозное общеэллинское празднество, торжественное собрание представителей всех греческих городов- государств, демонстрация национального единства, глобальной идеи панэллинизма. Спортивные состязания, хотя и занимали очень важное место в общей системе праздничных мероприятий, концептуально лишь дополняли общественно-религиозное празднество в честь верховного божества общегреческого пантеона - Зевса Олимпийского2.
      Храм Зевса Олимпийского - один из архитектурных шедевров греческого зодчества - был центром празднества. Его органически дополняли другие священные сооружения главных олимпийских божеств. Рядом с храмом Зевса стоял величественный храм Геры, сестры и супруги Зевса, прекрасный храм матери всех богов - Метроон. В пределах священного олимпийского участка - Альтиса - находилось святилище Афродиты Урании, богини космической, пронизывающей весь мир любви, святилище Деметры, богини плодородия и земледелия. Среди священных статуарных групп представлены все другие члены божественной олимпийской семьи - Посейдон, бог водной стихии, Аполлон, бог света и солнца, его сестра Артемида, покровительница растительности, животных, девственной природы, Афина, богиня мудрости, Гелиос, божество Солнца, Дионис, Гермес, Гестия, богиня домашнего очага. Большое место в теологии Олимпийского святилища занимала фигура Геракла, любимого греческого героя, труженика, вершителя многих добрых дел на благо людям3. Вместе с тем в Олимпии среди ее знаменитых храмов и святилищ, статуарных групп и алтарей практически отсутствуют божества, олицетворяющие хаос, насилие, мрачные силы, войны, бедствия. И хотя в общегреческом пантеоне такие божества были, в Олимпии они отсутствуют, даже такое важное божество, один из 12 важнейших олимпийских божеств, как бог войны, мрачный и кровавый Арес4.
      Такой своеобразный подбор в олимпийском святилище Альтисе, с абсолютным преобладанием светлых, созидательных, мирных божеств и исключением мрачных, кровожадных, разрушительных стал демонстрацией особой теологии как самого олимпийского святилища, так и проводившихся здесь праздничных церемоний. Посетители Олимпии попадали в особый мир добрых, созидательных, благожелательных божественных сил, они должны были, хотя бы на время, забыть о раздорах, крови, убийствах, страданиях. Следует отметить, что многочисленные храмы, святилища, алтари, статуи богов были созданы лучшими зодчими, художниками, скульпторами, были подлинными шедеврами, созерцание которых пробуждало самые лучшие качества человеческой личности, укрепляло в ней высокие нравственные ценности.
      Подчеркивание высоких нравственных созидательных качеств особенно ярко проявилось в разработке образа Зевса Олимпийского, главы всего олимпийского пантеона5. В архаических мифах Зевс выступает как великий воитель против титанов и гигантов, различных чудовищ, в его образе еще много хтонических, темных черт. Однако в процессе развития греческой религиозной мысли образ Зевса теряет свои свойства воителя, мрачные хтонические черты и становится олицетворением светлых сторон жизни. Хотя Зевс выступает покровителем героев, уничтожающих хтонических чудовищ, он осуждает кровопролитие и стихийные бедствия войны в лице Ареса6. Зевс понимается в классическое время как покровитель общности людей, городской жизни, защитник обиженных и покровитель молящих о защите. Он дает людям законы, его называют "дарователем жизни", "помощником в беде", "спасителем" (Paus. IX. 26, 7; Soph. fr. 392), "отцом", покровителем дружеских союзов, "охранителем клятв", покровителем гостеприимцев. Зевс в Олимпии олицетворяет прежде всего светлую сторону бытия. Основным направлением теологической разработки образа Зевса в ходе Олимпийских празднеств стало преодоление грубой силы, бесцеремонного насилия при устройстве космического порядка и возрастание его моральных и цивилизаторских качеств как первенствующих. В олимпийских одах Пиндара Зевс выступает как покровитель олимпийских победителей в ходе честного, законного соревнования, как олицетворение Истины, Благозаконности, Справедливости, Мира и Правды, противопоставленных Обману, Противозаконию, Насилию и Войне. Наиболее полным художественным воплощением этого нового понимания образа Зевса стала культовая статуя Зевса, исполненная великим скульптором Греции - Фидием, ставшая одним из семи чудес света древнего мира. Этот образ излучал справедливость, доброту, умиротворенность, гармоническое величие, а Софокл награждает его именем спасителя, он покровитель человеческой общности, защитник обиженных и молящих о защите. По существу, созданный Фидием образ Зевса стал завершением длительной работы греческой религиозной мысли, теологическим осмыслением нового внутреннего содержания идеи верховного бога олимпийского пантеона, который стал каноническим вплоть до появления христианства7.
      Разработка созидательных моральных сторон образа Зевса разительно отличается от понимания сути верховного божества Юпитера у римлян, сопоставляемого с греческим Зевсом. Если в раннее время римский Юпитер рассматривается как верховное божество со многими функциями, как абстрактный бог неба, дневного света, грома и молний, царь богов, гарант верности клятвам и даже покровитель земледелия, то уже с начала Республики усиливаются в его культе функции бога войны, воинской победы (Юпитер получает эпитеты Непобедимый, Победитель, Мститель). Развитие этих функций привело к созданию обряда триумфа, когда победоносный полководец, положивший на поле брани не менее 5 тысяч неприятельских воинов, в пурпурной одежде и с инсигниями Юпитера, с выкрашенным в красный цвет лицом (как у статуи бога и символизирующим пролитую кровь) на квадриге, перед которой вели захваченных рабов и военную добычу, в сопровождении своей победоносной армии, отправлялся на Капитолий, к храму Юпитера, где приносил ему благодарственную жертву из взятой на войне добычи и возлагал к его ногам свой лавровый венок. Именно с военными победами, добытыми ценой пролития крови, и символизировавшим их триумфом были связаны и проводившиеся в честь Юпитера Великие или Римские игры, самые знаменитые и престижные в Риме, аналогичные по своей значимости Олимпийским играм.
      Если в Олимпии, в священных зданиях, святилищах, алтарях воспроизводились образы богов (и прежде всего Зевса) созидательных, согласительных, дружественных миротворческих функций, а один из высших олимпийских богов Арес был практически элиминирован из общего божественного круга, то в Риме, напротив, в образе Юпитера превалировали функции бога войны, победы на поле брани, связанной с пролитием крови. И чем больше врагов убивалось на поле боя, тем больше прославлялись полководцы и сам Юпитер. Наряду с усилением воинственных функций у Юпитера возрастает в системе римских религиозных верований и празднеств значение бога войны и раздора Марса. По мере римских завоеваний Марс приобретает все большее и большее почитание. В 366 г. до н. э. в Риме у Капенских ворот, откуда римское войско выступало в поход, был построен один из самых почитаемых храмов Рима, храм богу Марсу. В центре роскошного форума Августа был возведен великолепный храм Марсу-Мстителю. В эпоху Империи культ Марса один из самых популярных в громадной римской армии и в Западных провинциях8.
      В целом можно сказать, что высший смысл религиозной доктрины так, как она воспроизводилась и воспринималась в самом центре олимпийского культа, в Олимпии, состоял в почитании светлых, миротворческих, созидательных начал, направлявших энергию своих адептов к здоровой соревновательности и утверждению жизни, а не к прославлению войны и раздора, всегда связанных с насилием, жертвами и кровью.
      Подобная теология общеэллинского величайшего религиозного празднества стала основой соответствующей философской концепции олимпийского панегирея. Эта концепция разрабатывалась в одах Пиндара, Вакхилида и в творчестве великих трагиков V в. до н. э. и прежде всего Эсхила и Софокла. Суть новой концепции в наиболее полном и концентрированном виде воспроизводится в олимпийских одах Пиндара9. Для Пиндара Олимпийские игры - это самое знаменитое религиозно-общественное празднество всех эллинов, где бы они ни жили:
      Лучше всего на свете - вода;
      Но золото, как огонь, пылающий в ночи.
      Затмевает гордыню любых богатств.
      Сердце мое, ты хочешь воспеть наши игры?
      Не ищи в полдневном пустынном эфире
      Звезд светлей, чем блещущее солнце.
      Не ищи состязаний, достойней песни,
      Чем Олимпийский бег.
      Лишь отсюда многоголосый гимн
      Разлетается от мудрых умов,
      Чтобы славить Кронида.. (01. 1.1-11).
      Однако с точки зрения Пиндара в концепции Олимпийского состязания, как она представлена в существующих мифах, содержится неверная богохульная основа. Суть этого противоречия в том, что в самой Олимпии, в центре Альтиса, между храмами Зевса и Геры находился героон Пелопса как одна из самых почитаемых святынь Олимпийского праздника. Согласно существующим архаическим мифам Пелопс, сын Тантала, считался одним из основателей славного олимпийского состязания, но обстоятельства его основания в ранних мифах были таковы, что подрывались самые сущностные основы этого празднества. В ранних версиях мифа предлагалось своеобразное понимание событий, предшествующих основанию Олимпийских игр, в центре которых оказались Пелопс и его отец Тантал.
      Суть этих событий заключается в том, что Тантал, пытаясь выяснить всеведение богов, предлагает им на пиру блюдо из тела своего сына Пелопса, убитого им, то есть совершает самое страшное преступление и перед богами и перед людьми. С другой стороны, возрожденный Олимпийскими богами Пелопс, согласно версиям мифа, получает в жены дочь царя Элиды Эномая, победив его в колесничьем состязании путем преступления (Пелопсом был подкуплен возница Эномая Миртил, который потом был убит им же). И став царем Элиды, Пелопс в память своей победы устраивает Олимпийские игры.
      Итак, мифологическая, концептуальная первооснова Олимпийского состязания покоилась на богохульстве, обмане и убийстве своего почитаемого основателя. Могло ли общественное мнение Греции VI-V вв. до н. э., ее выдающиеся мыслители и, в частности, Пиндар согласиться с такой концепцией основания наиболее светлого праздника? И уже в 1-й Олимпийской оде Пиндар коренным образом перерабатывает этот древний миф. Он отказывается от натуралистической и оскорбительной для эллина трактовки этого мифа, дискредитирующего представления об Олимпийских богах и Олимпийском панегирее и предлагает свой вариант мифа о Тантале и Пелопсе (01. 1.28-41). Тантал не убивал своего сына Пелопса и не предлагал его тело богам в качестве угощения, Деметра не съедала часть пелопсова плеча, а Гермес не собирал по кусочкам изрубленное тело Пелопса и не оживлял его в кипящем котле, заменив часть съеденного Деметрой плеча слоновой костью. Ничего этого не было. А миф состоит в том,- объясняет Пиндар,- что Тантал созвал на пир богов, а во время пира влюбленный в красивого Пелопса Посейдон перенес юношу в "небесный широкославный чертог" на Олимп. Суть же преступления Тантала заключалась не в совершении детоубийства и диком способе испытания всеведения богов, а в том, что он попытался похитить тайну бессмертия у богов и передать ее смертным людям. Кипящий котел, где оживал убитый Пелопс, Пиндар понимает как купель для новорожденного младенца Пелопса, а белизну его плеча - как естественную красоту его тела.
      Коренным образом переосмысливается содержание мифа и о победе Пелопса над Эномаем. Пелопс победил жестокого Эномая не таким преступным образом, как в дошедших мифах, а благодаря помощи богов, в частности Посейдона, который предоставил в его распоряжение быструю колесницу, и своему спортивному умению, в то время, как Эномай потерпел поражение из-за своего коварства, злобы и жестокости по отношению к многочисленных женихам своей дочери Гипподамии10.
      Такое переосмысление мифов о Тантале и Пелопсе могло достойно объяснить, почему в центре священного округа Олимпии, между самыми почитаемыми святынями - храмами Зевса и Геры, высится одна из древнейших святынь Олимпии- героон Пелопса. Перетолкование мифа о Пелопсе имело важное религиозное и культурное значение для еще большей славы олимпийского святилища в греческом мире и престижа Олимпийских игр.
      Новая версия мифов о Тантале и Пелопсе, как и мифической предыстории Олимпийских игр приводила в соответствие теологию олимпийских божеств V в. до н. э. и предысторию Олимпийских состязаний как проявления их высоких моральных миротворческих функций, основанных на принципах Добра, Справедливости, Истины, честного состязания.
      В сформировавшейся в VI-V вв. до н. э. концепции Олимпийских празднеств миротворческое ненасильственное начало проявилось еще одной стороной. Покровитель Олимпии Зевс почитался не только как верховный бог, установитель законности и порядка. В его культе получила развитие такая его функция, как священное покровительство съехавшимся в Олимпию участникам и зрителям проводимых торжеств. Зевс выступал как божественный Проксен (покровитель) для всех эллинов, приехавших в Олимпию и становившихся тем самым его гостями (xenoi). Иначе говоря, здесь вступали в действие уже древние законы гостеприимства. Объявление всех присутствующих на Олимпийских играх эллинов "гостями" Зевса-гостеприимца как их покровителя превращало их из обычных зрителей, так сказать в полноправных соучастников празднества, между которыми возникали особо доверительные связи как между общими гостями Зевса, то есть они получали равный доступ ко всем святыням, священнодействиям, зрелищам, спортивным площадкам. Должностные лица, организующие игры, обязаны были создать им благоприятные условия для пребывания на олимпийской территории. Все эллины, являясь персональными "гостями" Зевса, вместе с тем становились гостями друг для друга, то есть приехавшие из Синопы, Кампанских Кум, Эфеса или Афин превращались не только в единоплеменников и ощущали свое национальное единство, но между ними возникали более сильные связи, более прочное единение как общими гостями их верховного божества Зевса. Эти возникающие связи как общих гостей Зевса скреплялись общим пиршеством, которое устраивалось распорядителями Олимпийских празднеств - элейцами в честь победителей игр. Сам факт совместной трапезы как бы юридически и сакрально завершал договор общего гостеприимства, предполагающего взаимопомощь, доброжелательность и мирные отношения11.
      Возникшие отношения взаимоуважения во время совместного участия на празднике сохранялись и после того, как его участники разъезжались по своим полисам. Ведь в самом основании института гостеприимства предполагалась его длительность, которая продолжалась годами и даже могла передаваться по наследству. В этом отношении интересен рассказ Элиана о случае с Платоном (Аеl. IV. 9): "Платон, сын Аристона, жил в Олимпии под одним кровом с людьми, которых он не знал и которым он был тоже незнаком. За время совместной жизни он столь расположил их к себе и очаровал их своим обхождением, что они не могли нарадоваться этой встрече. Философ не упоминал в разговоре ни Академии, ни Сократа, сказал только, что его зовут Платоном. Когда эти люди попали в Афины, Платон принял их чрезвычайно гостеприимно, и они попросили его: "Покажи-ка нам своего тезку, ученика Сократа, сведи нас в Академию и познакомь с ним, чтобы нам его послушать". На это Платон по своей привычке слегка улыбнулся и сказал: "Это же я". Гости Платона были поражены, что, общаясь с таким мужем, не поняли, кто он. Платон же был прост и безыскуственен и доказал этим, что может привязывать к себе людей не только философскими беседами"12.
      Весь смысл отрывка предполагает, что во время Олимпийского праздника (скорее всего это было на 103-й Олимпиаде - 368 г. до н. э., когда одним из победителей оказался афинянин Пифострат)13 у Платона завязались отношения гостеприимства с посетителями Олимпии, и эти связи продолжались спустя много лет. В Элладе, раздробленной на множество мелких полисов, часто враждующих друг с другом, устанавливаемые во время Олимпий узы массового гостеприимства не могли не вносить сильную миротворческую струю, смягчать общее политическое напряжение в Греции.
      Естественным следствием религиозной и мифологическо-философской концепции Олимпийских празднеств, в которых превалировало ненасильственное, созидательное, объединительное соревновательное начало, стал институт священного перемирия - экехейрии, провозглашаемого на период, включающий подготовку и проведение Олимпийских игр. Возникает вопрос, с какого времени можно говорить о выработке понятия экехейрии и включении его в процедуру организации Олимпийских празднеств: с самого ли начала Олимпиад, т. е с 776 г. до н. э., или в более поздние сроки. Ответ на этот вопрос в греческой традиции об Олимпийских играх был совершенно однозначным. Этим вопросом специально занимался Аристотель. Среди его многочисленных произведений находилось специальное сочинение, посвященное определению и классификации списка олимпиоников, победителей соревнований. Аристотель неоднократно бывал на Олимпиях, а Павсаний говорит о том, что в Олимпии еще в его времена стояла статуя Аристотеля, поставленная его учениками (Paus. VI. 4,5).
      В связи с этими изысканиями Аристотель, по свидетельству Плутарха (Lye. 1-fr. 533), использовал такой древнейший источник по Олимпийским играм, как бронзовый диск, на котором он прочитал имя Ифита и спартанского реформатора Ликурга, которым греческая традиция уже в IV в. до н. э. приписывала заключение соглашения об организации Олимпийских игр. Именно в этом соглашении, по мнению Плутарха, был установлен институт экехейрии как священного перемирия. После Аристотеля традиция постоянно связывала установление экехейрии с самим началом Олимпийских игр, т. е. началом VIII в. до н. э., рассматривала этот институт как фундаментальное основание всего празднества.
      Наиболее полное изложение этой традиции дано в сочинении Флегонта из Тралл, автора знаменитого произведения "Олимпиады или Хроника", составленного вскоре после смерти императора Адриана, но раньше, чем сочинение Павсания14. Согласно данным Флегонта, первооснователями всенародного Олимпийского празднества были герои Писон (эпонимный герой города Писы), Пелопс и Геракл, но пелопоннесцы прервали проведение этого празднества, и в результате этого перерыва в Элладе возник раздор. Желая прекратить этот опустошительный раздор, наболее прославленные правители эллинских общин спартанец Ликург, элеец Ифит и пизанец Клеосфен, согласно Флегонту, "решили восстановить по древним установлениям для поддержания мира и согласия среди народа Олимпийское празднество и устраивать спортивные состязания. Они направили запрос к Богу в Дельфы - одобряет ли он их решение. Бог одобрил при условии, если они сделают следующее: установят, чтобы в полисах, которые захотят участвовать в новых состязаниях, была провозглашена экехейрия. После того, как этот оракул был объявлен в Элладе, на бронзовом диске тремя элланодиками были записаны правила проведения Олимпиад. Однако пелопоннесцы были недовольны установленными правилами состязаний, игнорировали их и их постигла эпидемия, которая привела к гибели всего урожая. Тогда пелопоннесцы снова послали людей Ликурга к Богу, умоляя его указать на средства для прекращения эпидемии.
      И Пифия изрекла так:
      "О вы, населяющие славный во всей земле акрополь Пелопида,
      Старейшие и самые лучшие среди смертных.
      Запомните ответ Бога, объявленный мной:
      Зевс высокогремящий, великий повелитель безмерного неба
      Гневается на вас, пренебрегающих Олимпийскими правилами.
      На вас, осмелившихся эти святые повеления и эти игры упразднить,
      Зевс послал Эпидемию, голод и проклятье.
      Но эти напасти прекратятся, если святыни будут восстановлены.
      Получив этот оракул, пелопоннесцы передали элейцам устройство Олимпийских состязаний и объявление экехейрии в полисах. А элейцы ... послали людей в Дельфы запросить новое прорицание.
      И Пифия ответила так:
      Воздерживаясь от войны, вы защитите вашу страну.
      Обучайте эллинов общепризнанной дружбе,
      Как только придет дружеский пятый год (т. е. год очередной Олимпиады.- В. К.).
      Получив это прорицание, элейпы стали воздерживаться от войн, стали заботиться о проведении олимпийских празднеств" (Phleg. Trail. I, fr. I).
      Согласно данным Флегонта, Олимпийские празднества были изначально установлены, чтобы прекратить раздор, то есть войны, царящие в Элладе. Попытка пелопоннесцев нарушить это правило (видимо, по причине своего военного превосходства они считали невыгодным для себя прекращение войны) привела к гневу богов, к губительной эпидемии и голоду. Вновь оракул Аполлона подтвердил свое требование установления мира и согласия во время Олимпийских празднеств. Флегонт приводит текст изречения Пифии, видимо, восходящий к глубокой древности, относительно миссии, возлагаемой Аполлоном на общину элейцев: "Воздерживаясь от войны, вы защитите вашу страну. Обучайте эллинов общепризнанной дружбе, как только придет дружеский пятый год". Иначе говоря, институт экехейрии рассматривался Пифией не как утилитарный перерыв в военных действиях во время Олимпийских игр, а как своего рода школа воспитания миролюбия и согласия среди эллинов, а сам год проведения Олимпийских празднеств объявлялся Пифией как philophron, т. е. рождающим дружбу, приветливость, ласку.
      Итак, Олимпийские празднества воспринимались эллинами, греческими полисами еще в глубокой древности как принципиальный общеэллинский институт, созданный легендарными мудрецами и героями по указанию богов, институт поддержания мира и согласия, национального единства, как фактор, охраняющий эллинские полисы от взаимоуничтожения в междоусобных войнах.
      Олимпийские празднества прежде всего рассматривались как самое торжественное общегреческое религиозное действо, возвеличивающее Зевса Олимпийского. Спортивные состязания не играли самостоятельной, самодовлеющей роли, они были органической частью религиозного ритуала, вне которого не было бы блеска, великолепия и славы участников спортивных соревнований и особенно их победителей олимпиоников. Как можно было видеть, и институт экехейрии предполагал определенную религиозную основу. Согласно традиции, установление экехейрии было прямо инициировано богами-покровителями эллинов для поддержания мира и согласия среди греков, то есть поддержания жизнедеятельности народа.
      Вместе с тем экехейрия имела и большое чисто светское содержание, выступала как институт реальной жизни, установленный для совершения фундаментальных действий сугубо прагматического порядка. Согласно установленным издревле правилам организации Олимпийских празднеств они проводились в 1-е или 2-е полнолуние, наступающее после летнего солнцестояния, то есть по определению специальной комиссии они устанавливались в период от середины июля до середины сентября. Если учесть, что правило экехейрии предполагало безопасность приезда участников и зрителей и их отъезда, то фактически время олимпийских празднеств охватывало июль, август и начало сентября, время сбора урожая, жатвы зерновых, первого сбора плодов виноградников, оливок. Таким образом, празднество было приурочено к важнейшему событию в жизни каждого полиса, обеспечивало мирные условия для завершения сельскохозяйственного года. Поскольку вплоть до IV в. до н. э. полисное войско состояло из средних земледельцев, естественно, такие сроки проведения Олимпийских празднеств были всем воинам жизненно необходимыми для завершения своих земледельческих работ.
      Представляет интерес вопрос о количестве дней, в течение которых действие священного перемирия считалось обязательным. Вопрос этот весьма дискуссионный из-за отсутствия достаточно точных сведений относительно самой процедуры объявления времени очередной Олимпиады. Олимпиада - это четырехлетний промежуток времени от одного олимпийского празднества до другого. Греки полагали, что новые Игры начинаются через 4 года, то есть когда закончатся ровно четыре года со времени прошлой Олимпиады, иначе говоря она проводится на 5-й год со времени прошлых Игр. Вот почему именно пятый год считался годом следующей Олимпиады (Olympiacos etos) (Xenoph. Hist. gr. IV. 4, 28). Этот год согласно древнему изречению Пифии рассматривался как священный, как Sebastos, находящийся под особой охраной олимпийских богов и прежде всего Зевса Олимпийского. В рамках этого олимпийского года особо выделялось время священномесячья - ieromaenia. Это понятие, видимо, происходит от названия ieros maen- "священный месяц", время праздничных церемоний в честь божества, однако, в классический период оно не совпадало с понятием месяца как единицы времени в 30 дней, и "священный месяц" мог продолжаться от нескольких дней до двух месяцев (ср., напр., празднование Элевсиний - 55 дней).
      Какое время отводилось под "официальное", общепризнанное во всей Элладе празднование Олимпий, проводившихся через 4 года на 5-й после предшествующих игр? Обратимся к имеющимся скудным данным.
      Начало года при счете лет по Олимпиадам выпадало на летнее солнцестояние, то есть 20-е числа июня по современному календарю. А собственно Олимпийские игры начинались с 1-го или 2-го полнолуния, после летнего солнцестояния, то есть с 20-х чисел июля или 20-х чисел августа по современному календарю, то есть через 70 (или 60) дней после летнего солнцестояния. Таким образом, от начала олимпийского года до начала собственно олимпийских состязаний проходило 1 или 2 месяца (около 30-60 дней). Кроме того, церемония самих празднеств, соревнований, чествование победителей, пребывание многочисленных зрителей (среди них греческая интеллектуальная элита - Геродот, Фукидид, Платон, Ксенофонт, Аристотель, Демосфен и многие другие) занимало не менее 1-2 недель (около 10-15 дней).
      Можно ли считать этот промежуток времени в 2 месяца от начала олимпийского года (Olympiacos etos) до завершения олимпийских празднеств (ieromaenia) - священномесячьем? Приведем некоторые имеющиеся данные источников. Так, Фукидид говорит о том, что для произнесения клятвы на верность мирному договору Афин с Аргосом, Мантинеей и Элидой стороны должны прибыть в Олимпию за 30 дней до начала собственно Олимпийских празднеств (Thuc. V. 47, 13). Данное место Фукидида следует понимать так, что в промежуток 30 дней до самих игр никакие иные действия, кроме самой подготовки торжеств, не допускаются в силу наступления ieromaenia. Павсаний, объясняя процедуру допуска атлетов на состязания, сообщает, что они должны в течение 10 месяцев под наблюдением элланодиков тренироваться в гимнасии города Элиды, а затем 30 дней тренироваться непосредственно в самой Олимпии (Paus. VI. 23,1). Об этом упоминает и Филострат (Vita Apoll. V. 43). Перевод атлетов, допущенных после предварительного просмотра в Элиде, в Олимпию должен был означать, что они приобретают особый статус олимпийских участников, так сказать, приобщаются к святыне.
      И еще одно важное сообщение Павсания. Он описывает здание Элланодикейона, главной ставки распорядителей Олимпийских игр - элланодиков. После их избрания (а они избирались в народном собрании Элиды на время проведения каждой Олимпиады), по его сообщению, они в течение 10 месяцев специально изучали правила проведения Олимпийских игр, которые им доверено судить и организовывать, и лишь затем они считались подготовленными и переходили в Олимпию для организации игр. Они на два месяца получали особый статус посвященных в олимпийские церемонии, то есть приобретали некоторый сакральный и международный статус. Эти два месяца и покрывают все необходимые сакральные и светские функции элланодиков от начала олимпийского года до завершения олимпийских церемоний и в целом, очевидно, обозначались термином ieromaenia - священномесячье. Еще одним подтверждением именно такого срока "священного месяца", общепризнанного всеми эллинами как полного времени Олимпийских празднеств, является сопоставление его с полным сроком празднования Элевсинских мистерий, которые продолжались 55 дней (см. CIA, I, I).
      Таким образом, можно сделать общее заключение и о сроке действия экехейрии. Священное перемирие объявлялось на все время священных церемоний в Олимпии, то есть в течение 2-х месяцев, от начала олимпийского года (Olympiacos etos), от начала летнего солнцестояния и до полного завершения Олимпийских игр. Любопытно, что эти месяцы носили весьма характерные названия в элейском календаре: Apollonios (Аполлонов) и Parthevios (Девичий), по именам одних из главных олимпийских божеств, любимых детей Зевса Олимпийского, близнецов Аполлона и Артемиды, олицетворявших солнце и луну, важнейшие небесные светила, дающие жизнь людям, животным и растениям.
      Заслуживает специального рассмотрения вопрос и о том содержании, которое вкладывалось древними эллинами в понятие экехейрии как священного перемирия. Важная информация об этом заключена в самом термине екехейрия. Как известно, древние греки обозначали понятие мира, мирной, спокойной (без войны) жизни термином эйрене (eiraenae). Греки очень ценили мир, и это нашло отражение в обожествлении этого понятия в образе богини Эйрене, культ которой приобрел популярность в классический период15. Однако понятие священного перемирия вело свое происхождение не от этого ключевого термина, а имело иную этимологию. Термин ekecheiria восходит к слову cheir (рука, сила, власть, насилие, которое может совершить рука) и приставке ek, означающей движение от объекта, отделение, освобождение, обособление и, в том числе, зависимость. Таким образом, этимология термина экехейрия обозначает сложное понятие: освобождение руки от силы, от мощи-руки, сжимающей оружие во время боя. Этот импульс, идущий из глубины, от некоей внутренней силы, более могущественной и более мудрой, чем ожесточенный разум воюющего человека, останавливает руку, сжимающую меч или копье, остужает ожесточение разума и чувства. Он являлся божественным импульсом. Поэтому, естественно, слово экехейрия заключает в себе сложное понятие, предполагающее соединение божественного и человеческого начала как перерыв в насилии, устанавливаемый богами, и адекватно переводится как священное перемирие.
      Сакральная составляющая придавала высокий авторитет понятию экехейрии в глазах всех эллинов. Этот авторитет еще более повышался в силу того обстоятельства, что божественный импульс, прерывающий кровопролитие, воспринимался как исходящий от самого Зевса, главы и владыки Олимпа. Ведь сам институт экехейрии возник в связи с культом Зевса в Олимпии и провозглашался во время подготовки и проведения самого почитаемого всеэллинского Олимпийского праздника. Таким образом, генезис и этимология понятия предполагают особый непререкаемый авторитет всего института экехейрии в греческом мире, эллинском обществе.
      Бесспорно, такие ключевые понятия как эйрене и экехейрия, обозначающие отсутствие войны, военных действий, мирное положение, тесно связаны между собой, но вместе с тем они отражают разные сферы мира как такового. Эйрене это состояние мира как спокойной (без войны) жизни. Оно устанавливается на долгий срок (обычно на 30, 50 и даже 100 лет) как завершение, окончание большой войны между конкретными полисами. Она завершала (а не прерывала) военные действия особым документом в письменной и узаконенной народным собранием форме и ставилась под защиту богов и законов.
      Термин экехейрия обозначает другое: краткое перемирие, именно перемирие в военных действиях (как мы видели выше, на 2 месяца). Оно предполагает не окончание войны, а именно перерыв, остановку на период подготовки и проведения общеэллинского великого праздника, прежде всего Олимпийского, а несколько позже и других (Пифийского, Истмийского и Немейского). После окончания краткого срока действия экехейрии военные действия могли возобновляться, и это не было нарушением ни международного нрава, ни древнего обычая. Экехейрия не фиксировалась каждый раз в особой письменной форме, узаконенной народным собранием конкретного полиса, она была установлена особым, единственным соглашением предков, то есть договором Ликурга, Ифита и Клеосфена, одобрена оракулом Аполлона и лишь провозглашалась в период проведения Олимпийского, а затем и других панэллинских празднеств между всеми эллинскими государствами, а не конкретными полисами.
      В древнегреческой религиозной и международной практике существовал еще один вид перемирия, который обозначался термином спонде (spondae) или спонда (sponda). О таком перемирии говорит Ксенофонт в своей "Греческой истории". В IV.7,2 он повествует о подготовке похода лакедемонян на Аргос в 391 г. до н. э., то есть через год после проведения 97-й олимпиады (392 г. до н. э) и, следовательно, после окончания действия экехейрии как олимпийского священного перемирия. В 391 г. до н. э. лакедемоняне превосходили в силах Аргос и посчитали момент удобным для сокрушения своего противника. Понимая это, аргосцы стремились сорвать поход и выдвинули в качестве причины, что у них проходит празднество и, следовательно, наступило действие священного перемирия, которое Ксенофонт передает не словом экехейрия, а словом спонде. Термин спонде этимологически выражает перемирие, акт провозглашения которого предполагает возлияние вина на жертвеннике, то есть определенное ритуальное действие.
      Любопытно, как в этом случае действовал спартанский военачальник Агесиполид. Не отрицая необходимость соблюдения перемирия во время религиозного праздника, он заявил, что Аргос сфальсифицировал время праздника. "По мнению Агесиполида,- продолжает Ксенофонт, - этот праздничный месяц наступал у них не тогда, когда он должен был наступать по календарю, а всякий раз, как они слышали, что лакедемоняне собираются идти на них войною". В связи с этим благочестивый Агесиполид обратился к оракулу Зевса в Олимпии и к оракулу Аполлона в Дельфах, указывая на фальсификацию Аргоса. "Божество объявило ему,- продолжает Ксенофонт,- через свои знамения, что вполне благочестиво не принимать перемирия, если оно является только придиркой, выставленной безо всякого законного основания". Отметим, что спонде объявлялось полисом Аргос, живущим по своему календарю, и могло быть поставлено под сомнение другими полисами, в том числе панэллинскими святилищами в Олимпии и Дельфах и предполагало особый ритуал провозглашения. Спонде, таким образом, отличалось от понятия экехейрии четырьмя особенностями: 1) Оно имело местное значение, принималось конкретным полисом и могло признаваться или не признаваться другими полисами; 2) Законность спонде должна была подтверждаться панэллинскими святилищами; 3) Обряд провозглашения спонде, связанный с возлиянием вином, отличался от обряда провозглашения экехейрии; 4) В отличие от экехейрии, продолжавшейся определенное количество дней (2 месяца), при спонде число праздничных дней, видимо, не фиксировалось твердо, а могло варьироваться в определенных границах. В связи с тем, что понятия экехейрия и спонде имели смысловые и ритуальные отличия, они применялись в разных категориях празднеств. Скорее всего экехейрия провозглашалась на панэллинских играх, признаваемых всеми греками и проводившихся в установленные сроки. Они посвящались главным олимпийским богам и проводились по принятому всеми эллинами ритуалу. Такими празднествами были (кроме Олимпийских) Пифийские, Истмийские и Немейские игры, организованные по образу и подобию Олимпийских. Экехейрия провозглашались при проведении Элевсинских мистерий, которые имели общегреческое значение и продолжались около 55 дней (СIА II, 1). Видимо, экехейрия провозглашалась и при праздновании Великих Панафиней, проходивших раз в четыре года (как и Олимпиады) и отличались особой пышностью с приглашением жителей многих греческих полисов. Спонде, очевидно, провозглашалось на многочисленных празднествах местного полисного уровня.
      Особенности внутреннего содержания понятий экехейрии и спонде как вариантов священного перемирия определяли различный способ публичного оповещения о начале панэллинских игр, особенно Олимпийских. Хотя прямых указаний на этот счет в источниках нет, ряд косвенных данных позволяет реконструировать основные черты этой процедуры.
      Как указывает Павсаний, подготовка и организация очередных Олимпийских празднеств начиналась с выбора элланодиков и номофилаков (знатоков олимпийского устава, олимпийских законов) в Народном собрании Элиды за 10 месяцев до завершения 4-летнего цикла прошлой Олимпиады (Paus. VI.24,3). Выбранные элланодики, проходили обучение всем правилам олимпийского устава под наблюдением специальных номофилаков, видимо, из числа прежних элланодиков, хорошо знакомых на практике со всеми тонкостями организации Олимпийских празднеств. Это обучение проходило не в Олимпии, а в городе Элиде, в специальном помещении Элланодикейоне (буквально, "дом элланодиков", олимпийских судей), расположенном около главного гимнасия Элиды, где могли тренироваться атлеты, прибывшие на Олимпийские игры.
      10-месячное проживание и обучение элланодиков в Элланодикейоне завершало период прошлой олимпиады. Через 10 месяцев начинался "Олимпийскмй год", и обученные элланодики переезжали в Олимпию в специальное помещение, скорее всего, в Булевтерий. Приезд элланодиков означал начало исполнения их прямых обязанностей и сопровождался определенными ритуальными действиями, в ходе которых объявлялось начало очередного Олимпийского года и провозглашалась экехейрия на ближайшие 2 месяца, включающими непосредственную подготовку и проведение олимпийских празднеств, а также отъезд участников и зрителей.
      Какова была процедура передачи информации о начале экехейрии и олимпийских празднеств в многочисленные греческие города, разбросанные по всему Средиземноморью и Причерноморью? Довольно распространено мнение, что о проведении и сроках очередной Олимпиады оповещали специальные посланцы, направляемые из Олимпии во все города Эллады. Прежде всего, видимо, в Спарту не только в силу территориальной близости Спарты и Олимпии, но и в силу того, что одним из основателей Олимпийских игр и самого института экехейрии был спартанец Ликург. Очевидно, что в полисы Пелопоннеса, Средней Греции, на острова Эгейского моря такие сообщения направлялись через специальных посланцев.
      Однако обойти все греческие полисы, разбросанные по всему Средиземноморью, физически маловероятно или потребовало бы слишком большого количества посланников. Скорее дело обстояло иначе. Поскольку сроки Олимпиад, а именно 5-й год после очередной Олимпиады и с начала летнего солнцестояния, были хорошо известны, каждый полис, представители которого предполагали направить своих атлетов как участников и граждан как зрителей, создавал особую полисную депутацию, представлявшую именно данный полис. Поскольку эта депутация выезжала на панэллинское религиозное торжество, она определялась как феория, "священное посольство" города, которое имело право свободного прохода и проезда через территорию воюющих государств в силу действий экехейрии, право аккредитации и пребывания на Олимпийских играх, право приношения жертв в честь Зевса Олимпийского, других богов и героев. Вся феория и ее отдельные члены получали статус гостей Зевса-Гостеприимца со всеми вытекающими отсюда привилегиями. Видимо, в процессе формирования такой феории ее руководители и должностные лица соответствующего полиса сами доставали всю необходимую информацию о процедуре предстоящих Олимпийских игр, возможно, предварительно направляя специального посланца в Элиду или Олимпию, где принимались решения об Олимпийских торжествах.
      Итак, понятие экехейрии прежде всего выражает перерыв в военных действиях между воюющими государствами в период проведения Олимпийских празднеств. Однако это лишь часть общего содержания этого понятия.
      Выше уже приводились сведения Флегонта из Тралл, который упоминал одно из изречений Пифии, данное при организации Олимпийских игр:
      Воздерживаясь от войны, вы защитите вашу страну.
      Обучайте эллинов общепринятой дружбе,
      Как только придет дружеский пятый год.
      Этот ответ предполагал расширительное толкование экехейрии, объявление которой Аполлон вручал жителям Элиды. Объявлять воздержание от насилия, экехейрию по оракулу Аполлона могло только государство, не ведущее войн, государство, которое своим процветанием должно являть собой образец благополучия и спокойствия в условиях мирной жизни. Государство, ведущее войны, раздираемое внутренними смутами, страдающее от эпидемий, не может, по мысли греков, быть хранителем и исполнителем священного перемирия. "Ифит установил Олимпийские игры, - сообщает Страбон, - а элейцы были теперь священными. В силу этих обстоятельств население Элиды достигло процветания, ибо в то время, как другие полисы постоянно воевали друг с другом, одни элейцы пользовались продолжительным миром, да и не только они сами, но и чужестранцы, жившие у них, так что их область стала самой населенной из всех" (Strab. VIII.8,33)16.
      Однако согласно оракулу жители Элиды не только подавали пример мирного благоденствия на своем собственном историческом опыте, они к тому же должны были обучать эллинов общепринятой дружбе, а сам олимпийский год определялся как philophron, как рождающий дружбу, т. е. миротворческие функции экехейрии воспринимались не просто как пассивное воздержание от войны, а включали активное начало благотворного воздействия священного перемирия на умиротворение внутреннего ожесточения, терзающего души людей, и врачевали вражду в ее наиболее глубоких основах. И с этим толкованием связана еще одна сторона миротворческого содержания экехейрии - она призывала отказаться от применения насилия не только во внешних сношениях, войнах полисов друг с другом, но и от внутренних смут внутри полисов, то есть от гражданских распрей17. И это глубинное миротворческое начало, заложенное в понятие экехейрии, реализовывалось на каждой Олимпиаде. Лютые враги на поле брани, только что призывавшие к убийству врага, пылающие жаждой мщения (Thuc. VII .68) в одночасье, в момент объявления священного перемирия мирно соревнуются на олимпийском стадионе бок о бок, участвуют в совместном заключительном пиршестве в конце соревнований, приносят совместные жертвы Зевсу. Здесь в Олимпии они не лютые враги, а друзья-соперники, единый коллектив эллинов, славящих Зевса и Геракла. Здесь, находясь в благополучной Элиде, они видят благотворность мира, спокойной мирной жизни. Действительно, в Олимпии происходит обучение ожесточившихся людей дружбе, взаимопониманию, созидательному сотрудничеству.
      Благодаря комплексу миротворческих акций и образов Олимпия действительно выступала эффективной школой воспитания мира и созидания. Олимпия как место, откуда объявлялась экехейрия, рассматривалась в целом как источник мира среди греков. Вот почему считалось, что мирные договоры, заключаемые воюющими сторонами в конце военной кампании, обретают особую авторитетность, если они хранятся в Олимпии под покровительством Зевса Олимпийского.
      Древнейшие договоры, восходящие к VI в. до н. э., в частности, договоры между Элидой и Гереей, договор между жителями Сибариса и сардами хранились именно в Олимпии (SEG XXII.36). Для заключения мирного договора между лесбосцами и Лакедемоном в 428 г. до н. э. представители обеих сторон встречаются для переговоров именно в Олимпии и накануне Олимпиады 428 г. до н. э. "Оправдайте наши надежды,- передает речь послов Митилены Фукидид, - которые возлагают на вас (т. е. лакедемонян. - В. К.) эллины, устыдитесь Зевса Олимпийского, в святыне которого мы находимся подобно молящим о защите, станьте союзниками митиленян и защитите их" (Thuc. III. 14,1).
      Далеко не случайно, что спартанцы пригласили митиленских послов именно в Олимпию и накануне объявления экехейрии во время Олимпиады 428 г. до н. э. С точки зрения тогдашних политиков заключение мирного договора в Олимпии перед Олимпиадой усиливало его значимость и авторитет, к тому же дополнялось последующим провозглашением священного перемирия.
      Одна из самых ожесточенных войн в греческом мире - Пелопоннеская война - в 421 г. до н. э. завершилась мирным договором между Афинским и Пелопоннеским союзами, который заключался при непосредственной апелляции к Зевсу Олимпийскому как главному гаранту такого договора. "Обе стороны в лице 17 человек от каждого государства,- цитирует текст мирного договора Фукидид, - пусть дадут клятву, какая в нем считается величайшею. Клятва должна гласить так: "Я пребуду в этих условиях и договоре по справедливости и без обмана"... Обеим сторонам возобновлять клятву ежегодно (очевидно, в Олимпии. - В. К.). Стелы (с текстом договора.- В. К.) поставить в Олимпии, у Пифона (т. е. в Дельфах.- В. К.\ на Истме, в Афинах на Акрополе, в Лакедемоне в Амиклах".
      Еще более детально процедуру заключения и сохранения условий мирного договора передает текст договора между афинянами и коалицией аргивян, элейцев и мантинеян, заключенный на 100 лет. Для прочности договора предусматривалось принесение величайших клятв. "Для возобновления клятвы афиняне должны явиться в Элиду (т. е. к храму Зевса Олимпийского в Олимпии. - В. К.), Мантинею и Аргос за 30 дней до Олимпийских празднеств, аргивяне, элейцы и мантинейпы должны явиться в Афины за 10 дней до Великих Панафиней. Условия относительно мирного договора, клятв и союза афиняне должны начертать на каменной стеле на Акрополе, аргосцы - на площади в святыне Аполлона, мантинейцы - на площади в святыне Зевса. Сообща должна быть поставлена бронзовая плита в Олимпии на предстоящих вскоре Олимпийских празднествах" (Thuc. V.47,10). Следует заметить, что если в городах- участниках мирного договора - ставятся каменные стелы, то в Олимпии текст договора написан на бронзовой плите от имени всех участников. Иначе говоря, в Олимпии хранится своего рода подлинник важного договора и помещается во время празднования Олимпийских игр (это 90-я Олимпиада 420 г. до н. э.), то есть во время объявления экехейрии, что предполагает как бы международное санкционирование заключенного договора.
      Таким образом, в глазах греков Олимпия воспринималась как неприкосновенная для военных действий зона, источник священного перемирия, провозглашаемого регулярно каждые четыре года, храм Зевса Олимпийского как хранилище наиболее важных мирных договоров, а Олимпийское празднество как общепризнанное место, где эти мирные договоры провозглашаются всенародно и получают как бы международную санкцию.
      Все эти важные обстоятельства приобретали особое значение в международных отношениях многочисленных греческих полисов. И это значение проявлялось, главным образом, в мощном миротворческом воздействии на общественное мнение, на политическую жизнь Эллады в целом. Тем самым мир греческих полисов, постоянно враждующих друг с другом, создавал механизм противодействия деструктивным силам, ведущим к разрушению греческой государственности и культуры18.
      Как действовал этот механизм в неспокойном греческом мире? Или, может быть, высокие принципы мирного сосуществования, провозглашаемые институтом экехейрии, были лишь теоретической конструкцией, которая в конкретной действительности не наблюдалась? В нашем распоряжении имеется достаточное количество конкретных данных о том, что институт экехейрии как комплекс миротворческих принципов и реальных действий в греческом мире был достаточно эффективным. Уже приведенные выше примеры говорят о том, как часто военные противники заключали мирные договоры, апеллируя к высокому авторитету Олимпийских празднеств. Любые попытки нарушить состояние мира и спокойствия во время экехейрии вызывали самый решительный международный отпор. Можно привести несколько случаев. Уже в VII в. до н. э. могущественный правитель Аргоса Фидон, "самый дерзостный из всех эллинов, - как пишет Геродот (VI. 127), - изгнал элейских судей на Олимпийских играх и сам руководил олимпийскими состязаниями". Однако этот акт насилия, надругательства над понятием священного перемирия и связанной с ним процедурой игр был осужден всем эллинским миром. Олимпийские игры, проведенные Фидоном, были аннулированы, лаконцы вместе с элейцами, считая, что в этом случае правило экехейрии не действует, выступили в поход против Фидона и сокрушили его могущество (Strab. VIII.33). Кощунство Фидона не только стоило ему жизни, но и оставило о нем позорную память на века (вплоть до II в. н. э., см. Paus. VI.22,2) как об одном из самых жестоких тиранов.
      По сведениям Павсания (VI.22,2-3) попытки жителей города Писы силой провести 34-е (644 г. до н. э.), 48-е (578 г. до н. э.) Олимпийские игры и нарушить тем самым принятый порядок и принципы экехейрии привели к тому, что судьба Писы в дальнейшем была печальной. Эти Олимпиады были аннулированы, а Писа была опустошена, покинута жителями и вообще прекратила свое существование (Strab. VIII.3,30).
      Еще более ярким примером всеобщего возмущения греков насильственным нарушением принципа экехейрии стал эпизод вокруг города Лепрей, расположенного на границе между Элидой и Мессенией. Вот как об этом рассказывает Фукидид: "В это лето (420 г. до н. э., 90-я Олимпиада) происходили Олимпийские празднества, на которых аркадянин Андросфен одержал в первый раз победу в панкратии (вид борьбы. - В. К). Лакедемонян элейцы (т. е. элланодики, избираемые в Элиде. - В. К.) отстранили от святыни с воспрещением им приносить жертвы и участвовать в состязаниях за то, что те не уплатили пени, наложенной на них элейцами по суду, согласно олимпийскому уставу, именно элейцы обвиняли лакедемонян в том, что они обратили оружие против их укрепления Фирка и во время Олимпийского перемирия19 послали в Лепрей своих гоплитов. Пеня была в 2 тысячи мин, по 2 мины на каждого гоплита, согласно уставу. Лакедемоняне через послов возражали, что их принудили к уплате пени несправедливо, так как в то время, как они послали своих гоплитов, в Лакедемон не пришло еще известие о перемирии. Элейцы отвечали, что перемирие лакедемонянам было уже известно, так как его объявляют прежде всего им" (Thuc. V.49,1-2). Итак, решение олимпийских судей было оставлено в силе, и лакедемоняне, то есть самый могущественный полис Эллады, не был допущен к Олимпийским играм. Однако история этим не закончилась. Один из спартанцев, Лихас, попытался тайком проникнуть на Олимпийские игры и сумел стать победителем в беге колесниц, запряженных двумя конями, но так как не мог выступать от имени недопущенных спартанцев, то объявил, что его колесница принадлежит не команде Спарты, а беотийцам. Однако обман был раскрыт, и Лихас прямо на ипподроме был жестоко избит рабдухами (судьями, следящими за порядком), а его победа аннулирована. Любопытно, что спартанцы в этом случае не выразили никакого протеста, посчитав такое решение олимпийских судей справедливым (Thuc. V.50,3-4). И достойным финалом этой истории является выполнение Спартой олимпийского наказания и уплата положенного штрафа за нарушение священного перемирия в казну Зевса Олимпийского.
      В этом рассказе Фукидида следует отметить несколько важных моментов: 1) строгость самого наказания за применение насилия во время объявления священного перемирия; 2) наказание применяется к самому могущественному полису Эллады, главе Пелопоннеского союза; 3) сама Спарта подчеркивает нерушимость правила священного перемирия и оправдывается тем, что она не была официально уведомлена о его объявлении; 4) Спарта посчитала справедливым наложенное на нее наказание, не защитив своего гражданина и победителя Олимпийских игр Лихаса; 5) история с Лихасом показывает, как ценили древние эллины право участвовать в Олимпийских состязаниях.
      Еще более ярким примером применения строгих санкций против насильственного вмешательства в процедуру проведения Олимпийских игр и против нарушения правил экехейрии является применение наказания к императору Римской империи Нерону. Нерон, для которого не существовало никаких законов, и, следовательно, и древнейшего олимпийского закона, произвольно перенес празднование 211-й Олимпиады с 65 г. на 67 г., желая принять в ней личное участие. Конечно, в окружении своих преторианцев он одержал множество побед. Однако вскоре элланодики, официальные судьи Олимпийских празднеств аннулировали все результаты этой, признанной незаконной Олимпиады, и она была исключена из постоянного олимпийского списка (Paus.X.36,9; Dio Gass.LXIII. 14,20).
      Иначе говоря, институт экехейрии действовал достаточно эффективно на протяжении многих сотен лет, его нарушение было редким явлением и каралось суровым образом- отлучением от участия в последующих играх, от возможности принесения жертвоприношений Зевсу Олимпийскому, а также весьма солидными денежными штрафами. Строгость санкций и неумолимость их применения к самым могущественным государствам, эллинистическим царям и даже римским императорам объясняется огромным значением института экехейрии во всей жизнедеятельности древнегреческого общества.
      Эффективные миротворческие принципы экехейрии, сформировавшиеся во время проведения Олимпийских празднеств, затем были распространены и на другие общеэллинские игры, такие, как Пифийские в честь Аполлона в Дельфах (установлены с 582 г. до н. э.), Истмийские - в честь Посейдона (установлены с 581 г. до н. э.) в Коринфе, Немейские - в честь Зевса в Немее (установлены с 573 г. до н. э.), на Элевсинские мистерии и другие региональные праздники. В целом институт экехейрии приобрел общеэллинское значение, стал важным миротворческим фактором в греческом мире, раздираемом многочисленными войнами, фактором культурно-религиозного единства, национального самосохранения, создания условий для развития всех сфер великой эллинской цивилизации.
      Возрожденные в 1896 г. современные Олимпийские игры унаследовали этот фундаментальный институт древних Олимпийских игр и положили его в основу современных олимпийских принципов. В Олимпийской хартии, регулирующей все современное олимпийское движение, основном законе современного олимпизма так формулируются цели олимпийского движения: "содействие развитию физических и моральных качеств, которые являются основой спорта; воспитание молодежи с помощью спорта в духе взаимопонимания и дружбы, способствующих созданию лучшего и более спокойного мира; всемерное распространение олимпийских принципов для создания доброй воли между народами; Олимпийские игры объединяют спортсменов-олимпийцев всех стран в честных и равноправных соревнованиях; Международный олимпийский комитет обеспечивает максимально широкую аудиторию для Олимпийских игр; по отношению к странам или отдельным лицам на Олимпийских играх не допускается никакой дискриминации по расовым, религиозным или политическим мотивам"20.
      Современные Олимпийские игры несут в себе мощное миротворческое, созидательное начало, служат для установления спокойного и стабильного мира. Выработанные в глубокой древности миротворческие принципы продолжают играть роль хранителей общечеловеческих ценностей, на которых базируется современная противоречивая цивилизация21.
      Примечания
      1. КУЗИЩИН В. И. Олимпийские игры как феномен древнегреческой и мировой культуры.- Вопросы истории, 1997, N 1; СОКОЛОВ Г. И. Олимпия. М. 1980; HERRMANN H.-V. Olympia. Heiligtum und Wettkampfstatte. Bri. 1972; ejusd. Olympia und seine Spiele im Wandel der Zeiten. Gymnasium, 1973, LXXX; GARDINER Е. N. Olympia. Its History and Remains. Oxford. 1925; BENGSTON Н. Die Olympische Spiele in der Antike. Zurich-Stuttgart. 1971; FINLEY М., PLEKET Н. The Olympic Games: the First Thousand Years. N. Y. 1976; Proceedings of an International Symposium on the Olympic Games. 5-9 September 1988. Athens. 1992; The Archaeology of the Olympics: the Olympics and the other Festivals in Antiquity. Univer. of Wisconsin Press. 1988.
      2. DREES L. Olympia: Gods, Artists and Athletics. N. Y. 1968; KOERBS W. Kultische Wurzel und die fruhe Entwicklung des Sports.- Studium generate, 1960, XIII; MALLWITZ A. Cult and Competition Locations at Olympia.- The Archaeology of the Olympics; NILSSON М. Cult, Myths, Oracles and Politics in Ancient Greece. Lund. 1951; SINN U. Olympia: Kult, Sport und Fest in der Antike. Munchen. 1996; ejusd. Olympia: die Stellung der Wettkampfte im Kult des Zeus Olympics,- Nikephoros, 1991, IV.
      3. СОКОЛОВ Г. И. Ук. соч.; БЕШКОВ А. Олимпизм и искусство. София. 1985; MALLWITZ A. Olympia und seine Bauten. Munchen. 1972; BUSCHOR Е., HAMANN R. Die Skulpturen des Zeustempels zu Olympia. Marburg. 1924; ASCHMOLE В., JALOURIS N. Olympia. The Sculptures of the Temple of Zeus. Lnd. 1967.
      4. Конечно, изображение Ареса, одного из 12 важнейших богов олимпийской семьи совершенно невозможно было исключить из художественно- мифологического убранства Олимпии. И Павсаний дает единичные упоминания об Аресе (Paus.V.1,6; 7, 10, 15; 6, 18; 5, 20; 3, 22,6). Однако в этих упоминаниях Павсаний дает иное истолкование образа Ареса, удаляя из его образа черты насилия, кровопролития, распри. Он подчеркивает его состязательные черты (см. например, у Павсания изображение группы богов Асклепия и Гигиейи - божеств врачевания и здоровья, Ареса и Агона - как олицетворения мирного состязания (Paus.V.20,2). Еще более ярким отрывком Павсания, говорящим о перетолковании образа Ареса, так сказать, в мирном смысле является изображение Ареса на ларце Кипсела, хранящегося в Олимпии. Павсаний сообщает: "Военные сцены заполняют третье поле ларца, большая часть там пеших воинов, но есть изображения и парных конных запряжек. По тому как держат себя воины, можно заключить, что, хотя они и собираются вступить в сражение, но они готовы признать друг друга и приветствовать как друзей" (Paus.V.18,2).
      5. О культе Завса существует огромная литература. Укажем лишь некоторые работы: ЛОСЕВ А. Ф. Античная мифология в историческом развитии. М. 1957; НИЛЬССОН М. Греческая народная религия. СПб. 1998; COOK А. В. Zeus: a Study in Ancient Religion. Vol. I-III. Cambridge. 1914- 1940; WILAMOWITZ-MOELLENDORF VON U. Der Glaube der Hellenen. Bd. I- II. Bri. 1931-1932; NILSSON М. P. Vater Zeus.- Archiv fur religionswissenschaft, 1938, Bd. 35, 1-2; AEBLI D. Klassicher Zeus. Munchen. 1971.
      6. YANNAKIS Т. The Relationship between the Underground - Chtonian World and the Sacred Panhellenic Games.- Nikephoros, 1990,111.
      7. Лучшее описание этого уникального памятника эллинского искусства дано Павсанием (Paus.V.ll), а наиболее философское осмысление этого шедевра Фидия дал Дион Хрисостом в своей знаменитой "Олимпийской речи или о первоначальном осознавании божества", произнесенной в Олимпии в 97 г. при проведении 219 олимпиады. Из бесчисленных описаний статуи Зевса в Олимпии можно назвать: ЛОСЕВ А. Ф. История античной эстетики. М. 1994; СОКОЛОВ Г. И. Ук. соч.; LIEGLE J. Der Zeus des Phidias. Bri. 1952; ASCHMOLE В., JALOURIS N. Op. dt.; PICARD CH. La sculpture antique de Phidias a 1'ere byzantine. P. 1923.
      8. ШТАЕРМАН Е. М. Социальные основы религии древнего Рима. М. 1987; DUMESIL G. Juppiter, Mars, Quirinus. P. 1941; GRENIER A. Le genie remain dans la religion, la pensee et 1'art. P. 1925; HERMANSEN G. Studien uber den italischen und romischen Mars. Kb. 1940; LATTE K. Romische Religionsgeschichte. Munchen. 1960; WISSOWA G. Religion und Kultus der Romer. Munchen. 1912.
      9. О поэзии Пиндара и его одах в честь победителей панэллинских состязаний см. Пиндар. Вакхилид. Оды, фрагменты. М. 1980; WILLAMOWITZ-MOELLENDORF VON U. Pindaros. Bri. 1922; MELLER A. М. ApoUine Ethics and Olympian Victory Pindar's eighth Pythian"67-78. In: Greek, Roman and Byzantine Studies (Durham), 1989, Vol. 30, 4.
      10. Согласно мифологической традиции жестокий Эномай, царь Элиды, был сыном бога Ареса и Гирпины ("около Эгины стоит Гирпина- говорит Павсаний - по сказаниям элейцев и флиасийцев с которой сочетался Арес и эта Гирпина была матерью Эномая, царствующего в Писейской области" (Paus.V.22,6). По другому архаическому мифу Эномай всякий раз совершал жертвоприношение Зевсу Арею (воителю), когда он состязался с женихами Гипподамии. Однако в классическое время этот жертвенник стал называться не жертвенником Зевса Арея, а жертвенником Гефеста, то есть воинственная сущность Зевса Воителя была переосмыслена в трудовую деятельность бога Гефеста.
      11. Проксения - покровительство гостям из других мест- восходившая к древним обычаям и традициям, в классическое время стала одним из важнейших институтов международного и сакрального права, призванного обеспечить мирные отношения между отдельными людьми, между полисами и между разными народами. Особенно строгое исполнение правил гостеприимства соблюдалось при проведении наиболее чтимых панэллинских праздников и прежде всего во время проведения Олимпийских игр. О проксениях см. ЛАТЫШЕВ В. В. Очерк греческих древностей. Государственные и военные древности. СПб. 1997; MONCEUX P. Les proxenies grecques. P. 1886; RAUBITSCHEK A. Е. The Panellenic Idea and the Olympic Games.-The Archaeology of the Olympic; SCHNITZER F., MAREK CH. Die Proxenie. Bri. 1987.
      12. На олимпийские праздники съезжалась значительная часть греческой элиты: поэты, ораторы, историки, философы, архитекторы, скульпторы, которые обменивались своими идеями. Кроме собственно спортивных состязаний и ритуальных действий во время олимпийски" празднеств создавался своего рода временный центр интеллектуальной и художественной жизни Греции. BILINSKI В. Agoni ginnici: componenti artistiche ed intellettuali nell antica agonistica greca. Wroclaw- Roma. 1979; KOKOLAKIS М. Intellectual Manifestations in the Margin of the Olympiads.- Acts of the 3-rd International Congress of the Peloponnesian Studies. Kalamita 8-15 Sept. 1985. Athens. 1987-1988, Vol. Ill, part 2.
      13. MORETTI L. Olympionid, i vindtori negli antichi agoni olimpid. Roma. 1957, p. 120.
      14. Флегонт из малоазийского города Траллы был отпущенником императора Адриана (117- 138). Исполняя, видимо, задание страстного эллинофила Адриана он составил исторический труд под названием "Олимпиады или Хроника", в котором изложил события передне-азиатский, греческой и римской истории, начиная с 1 олимпиады 776 г. до н. э. до 229 олимпиады 137 г. н. э. По всей вероятности его труд был написан в конце 130-х годов, то есть до 230 олимпиады 141 года. Труд Павсания был написан где-то в 170-е гг., то есть спустя 30-40 лет после труда Флегонта. В данной статье мы пользуемся текстом Флегон-та, изданным К. Мюллером Fragmenta historicorum graecorum. Vol. III. P. 1870.
      15. Эйрена- богиня мирной, тихой, спокойной (без войн и насилия) жизни. В архаические времена не имела своего культа и бегло упоминается Гесиодом (Theog. 901) как одна из трех гор (наряду с Эвномнеей и Дике), ведающих сменой времен года и плодородием полей. С середины V века до н. э. ее роль в греческом пантеоне повышается и она стала почитаться как самостоятельная общеэллинская богиня со своим культом. В ее честь возводятся алтари, воздвигаются статуи. Ее образ часто воспевается в греческой поэзии (напр. Пиндаром.) Аристофан посвятил ей одну из своих комедий, впервые прославив Эйрену в качестве общеэллинской богини, приносящей мир и процветание всей Элладе.
      16. Еще более содержательные сведения о процветании Элиды как устроителя олимпийских празднеств, пользующейся своего рода дипломатической неприкосновенностью от военных действий на своей территории, сообщаются Полибием (Rolyb. IV.73-74).
      17. Преступление афинянина Килона и его сторонников, выразившееся в вооруженном захвате Акрополя, отягощалось в глазах граждан и тем, что это вооруженное насилие произошло во время Олимпийских игр, т. е. во время действия объявленной экехейрии (речь идет о 35 Олимпиаде, т. е. 640 г. до н. э. См. Thuc. 1.126,3-12; Plut. Solon, 12).
      18. Problemez de la guerre en Grece andenne. P. 1968; RAUBITSCHEK A. Е. Homonoia kai eirene dia to olympiakon agonon.- Horos, 1988, VI; RUDER T. Koine eirene. General Peace and local Independence in Ancient Greece. Lnd. 1965; LAEMMER М. Der sogenannte olympische Friede in der griechischen Antike.- Stadion, 1982-1983, VIII-IX.
      19. Это место нуждается в комментарии. Фукидид, всегда точный в подборе терминологии, употребляет в этом месте для обозначения понятия "олимпийское перемирие" не термин экехейрия, как он это делает постоянно, а термин Lympiacai Spondai. Однако следует обратить внимание на то, что Фукидид использует этот термин во множественном числе. Видимо Фукидид предполагал, что олимпийское перемирие экехейрия как максимально длительное (около 60 дней) как бы включает в себя несколько более локальных и более коротких религиозных перемирий (от нескольких дней до двух недель).
      20. Олимпийская хартия. М. 1990, с. 6.
      21. Современные Олимпийские игры в 1916, 1940 и 1944 гг. не состоялись поскольку во время и 1-й и 2-й мировых войн и крайнего взаимного ожесточения воюющих сторон стало невозможным выполнение миротворческих задач современного олимпизма. Вместе с тем следует отметить, что во время зимней Олимпиады в Нагано в 1998 г. США прислушались к призыву Международного Олимпийского Комитета и перенесли проведение военной акции против Ирака уже после завершения зимней Олимпиады в Нагано.
    • Егоров В. Л. Александр Невский и Чингизиды
      By Saygo
      Егоров В. Л. Александр Невский и Чингизиды // Отечественная история. - 1997. - № 2. - С. 48-58.
      Внешнеполитическая деятельность Александра Невского, которая пришлась на один из тяжелейших для Древнерусского государства периодов истории, неоднократно привлекала внимание исследователей. Решительность и неординарность поступков великого князя в отношениях с Европой и Азией снискали ему славу вдумчивого политика и дальновидного стратега. Его твердая линия по защите русских территорий от шведской и немецкой агрессии, обеды на западных границах с энтузиазмом были восприняты современниками и по заслугам оценены российскими историками прошлого и настоящего.
      Однако далеко не все внешнеполитические инициативы Александра Ярославича получили в историографии единодушно положительные оценки. Неоднозначно восприятие отношений великого князя с монгольскими завоевателями.
      Высказываемые по этому вопросу мнения носят подчас диаметрально противоположный характер. Ряд исследователей считают, что князь вынужден был смириться и подчиниться сложившимся неблагоприятным обстоятельствам1. Другие подчеркивают, что Александр осознанно и целенаправленно пошел на союз с Золотой Ордой и использовал его в своих целях. В разработке этой точки зрения дальше всех пошел Л. Н. Гумилев, доказывавший существование прямого политического и военного союза между Русью и Золотой Ордой2.
      Последняя публикация об Александре Невском принадлежит В. А. Кучкину, давшему сжатый очерк  жизненного пути князя, в котором уделено особое внимание некоторым спорным вопросам его биографии3. Правда, отдельные суждения автора, особенно касающиеся Золотой Орды, вызывают недоумение. В частности, его утверждение о получении сарайскими ханами военной помощи из метрополии не подтверждается источниками. Каракорум присылал в улус Джучи лишь чиновников фискального ведомства ("численников") для соблюдения своих финансовых интересов. Приезды их носили характер инспекции, призванной определить долю Каракорума в дани, получаемой с Руси. Постоянные же властные функции на территории русских княжеств исполняли исключительно золотоордынские чиновники. В связи с этим трудно согласиться с В. А. Кучкиным в том, что в Сарае "смотрели сквозь пальцы" на антимонгольские призывы русских князей. Автор статьи почему-то именует улус Джучи (Золотую Орду) Волжской Ордой, хотя наименование это появилось лишь в XV в., уже после распада основанного Бату государства.
      Проблема отношений Александра Невского с государством Чингизидов не может рассматриваться лишь в контексте изучения личности великого князя. Она самым непосредственным образом связана с выработкой внешнеполитической линии княжеской власти в новых для Русского государства условиях, сложившихся после монгольского завоевания. Выяснение сути отношений Александра Невского с Чингизидами позволит ответить и на ставший столь острым в последнее время вопрос: "А было ли на Руси монгольское иго?" Уже один только факт вынужденной поездки князя в Центральную Азию, заставившей его на два с лишним года бросить государственные дела, являет собой убедительнейшее свидетельство не просто политической, но чисто феодальной зависимости от монголов, пронизавшей всю структуру русской государственности.
      * * *
      Золотая Орда как государство возникла в самом конце 1242 г. Уже в начале следующего года хан Бату с присущей ему энергией начал оформлять отношения с русскими князьями. Ярослав Всеволодович как великий князь владимирский вынужден был по вызову приехать в ханскую ставку именно в 1243 г.4, дабы пройти достаточно унизительную процедуру получения ярлыка, подтверждающего его титул. Его сыну, Александру Ярославичу, удавалось в течение четырех с лишним лет (1243-1247) воздерживаться от поездок в Орду. Он мог по формальной причине не ездить на поклон к хану, так как не занимал владимирского стола.
      Кроме того, монгольские войска в процессе завоевания Руси так и не смогли достичь Новгорода Великого, и жители его считали себя непокоренными. Власть же монголов здесь осуществлялась опосредованно через великого князя владимирского, напрямую новгородцы длительное время не сталкивались с ханскими чиновниками. Это был период подчеркнутого, хотя и молчаливого неприятия ханской власти, все тяготы отношений с которой ложились на плечи великого князя владимирского. Откровенно независимое поведение Александра в ту пору особенно контрастировало с поведением других русских князей, стремившихся из поездок в Орду извлечь для себя максимальную пользу.
      Не появляясь в Орде лично, Александр именно в этот период выступает как защитник русских пленных, «посылая к царю в Орду за люди своя, иже пленени быша от безбожных татар. И много злата и сребра издава на пленник их, искоупая от безбожных татар, избавляя их от бед и напасти»5. Это летописное сообщение фиксирует одну из важнейших сторон деятельности Александра.
      Итак, основу политических взаимоотношений Руси с Золотой Ордой начал закладывать отец Александра, великий князь владимирский Ярослав Всеволодович. Его поездку к хану Бату в 1243 г. можно считать не просто удачной, а серьезным дипломатическим успехом с обнадеживающей перспективой. Такая оценка следует из сообщения летописи, согласно которому золотоордынский хан «почти Ярослава великою честью и отпусти». При этом в саму метрополию, в Монголию, отбыл сын Ярослава, Константин, возвратившийся к отцу также "с честью" в 1245 г.6
      Однако поездка Константина была расценена имперским правительством как явно не соответствовавшая уровню столь ответственной миссии. Скорее всего, Константин привез отцу жесткий приказ прибыть в Монголию лично. Такое предположение подтверждается летописным сообщением о том, что Ярослав сразу же по прибытии Константина направился к Бату, а оттуда в Каракорум.
      Дальнейшие события приняли ярко выраженный драматический характер, причем источники не раскрывают причины такого резкого поворота. В Монголии Ярослав Всеволодович был отравлен регентшей престола Туракиной, вдовой каана Угедея. Можно только строить догадки, чем не угодил ей князь. Летопись сообщает, что он скончался «идя от канович месяца сентября на память святого Григорья»7, т.е. осенью 1246 г. Свидетелем печального события стал Плано Карпини, приводящий подробности кончины великого князя после угощения в каанской юрте. Очевидец уточняет русскую летопись, рассказывая, что князь скончался не «идя от канович», а в отведенной ему юрте через семь дней после пира, причем тело его «удивительным образом посинело»8.
      Тотчас после смерти Ярослава вдова Угедея - мать нового каана Гуюка - направила гонца к Александру Ярославичу с приказом прибыть в Монголию для утверждения в отцовском наследстве. Это приглашение, а вернее, приказ, показывает, что регентша не сомневалась в том, кто унаследует власть отравленного великого князя. Не исключено, что сына по прибытии в Каракорум ждала та же участь, что и отца. Специальные курьеры имперской почты преодолевали расстояние от Каракорума до Владимира примерно за два месяца и, таким образом, Александру послание было вручено в самом конце 1246 г.
      Плано Карпини сообщает, что князь выказал открытое неповиновение9. Он остался в Новгороде, дожидаясь прибытия тела отца, что могло произойти не ранее апреля 1247 г.10 Именно под этим годом Лаврентьевская летопись сообщает о похоронах Ярослава Всеволодовича, состоявшихся во Владимире, на которые прибыл и Александр из Новгорода11. В Софийской I летописи этот эпизод дополнен важной деталью, раскрывающей характер самого Александра и его отношение к откровенно циничному, хотя и слегка замаскированному, убийству отца. Он появился во Владимире не просто со свитой, приличествующей князю на траурной церемонии, а «в силе тяжце. И бысть грозен приезд его»12. Дальнейшее описание этого события в летописи приобретает эпические и даже гиперболические оттенки, перекликаясь с известным рассказом о том, как половчанки пугали своих детей именем киевского князя Владимира. Появление Александра во Владимире во главе значительного военного отряда носило явно демонстративный характер. Подчеркивая это и как бы разъясняя его конкретное значение, летописец добавляет, что слух о таком поведении князя дошел «до устья Волгы»13.
      Как долго дружина Александра пробыла во Владимире и куда дальше она направилась, летопись умалчивает. После похорон Александр принял участие в выборах нового великого князя владимирского, которым стал брат отравленного Ярослава, Святослав. Летопись подчеркивает легитимную преемственность перешедшей к нему верховной власти тем, что он «седе во Владимире на столе отца своего». Племянники его (дети Ярослава) не оспаривали прерогатив старшинства и порядка наследования власти, а разошлись по городам, которые «им отец оурядил»14.
      Однако в процедуре вокняжения на владимирском столе Святослава не была учтена одна тонкость, несоблюдение которой оставляло потенциальному сопернику формальное право бороться за власть. Дело в том, что Святослав после своего избрания по каким-то причинам не поехал в Орду за обязательным ярлыком, подтверждающим столь высокий титул. По крайней мере летопись ничего не сообщает о такой поездке.
      Медлительностью или небрежением Святослава к установившемуся протоколу воспользовался его брат, Михаил, по прозвищу Хоробрит, лишив престола законно избранного князя правившего всего лишь около года15. Правда, сам узурпатор погиб зимой 1248 г. в войне с Литвой16. Все эти события имели непосредственное отношение к дальнейшей судьбе владимирского стола, решавшейся летом 1249 г. в Каракоруме.
      После избрания Святослава на владимирский стал Александр Ярославич, видимо, все еще размышлял о своей поездке к монголам. Он имел жесткий приказ прибыть в Каракорум и неоднократные приглашения от хана Бату, кочевавшего в прикаспийских степях. Лишь после отъезда в Золотую Орду младшего брата, Андрея, Александр направился в ставку Бату. Отъезд Александра из Владимира, скорее всего, состоялся в мае-июне 1247 г. Таким образом, первая встреча двух достойных и в военном и в политическом искусстве правителей могла состояться в июле - августе 1247 г. где-то на Нижней Волге.
      Впечатление, произведенное 26-летним русским витязем на пожилого золотоордынского хана, летописец выразил словами: «Воистину поведаша, яко несть подобна сему князю. И чти его царь многими дары и отпусти с великою честию на Русь»17. Эта фраза из Софийской I летописи рисует весьма впечатляющую картину встречи двух государственных мужей. Однако в Лаврентьевской летописи дано менее эмоциональное описание этой встречи и не столь светлого финала. Бату, несомненно, не забыл, что Александр в свое время не выполнил приказа прибыть в Каракорум. В этой ситуации хан должен был отправить Александра в Монголию, что он и сделал18. Когда Андрей, а вслед за ним Александр выехали в дальний путь, точно определить невозможно, однако анализ ситуации, сложившейся в Монгольской империи, позволяет высказать предположения по этому поводу.
      Сын Угедея, Гуюк, был объявлен кааном в августе 1246 г.19, а его мать Туракина-хатун, виновная в гибели отца Александра (в сентябре того же года), сама была отравлена через 2-3 месяца после вступления сына на престол20. Смерть каанши, казалось бы, позволяла Александру без особых опасений отправиться в Монголию. Однако новый каан Гуюк вступил в резкую конфронтацию с ханом Золотой Орды Бату, приведшую двоюродных братьев - Чингизидов на грань войны.
      Гуюк во главе значительной армии направился против Бату, однако летом 1248 г. он скоропостижно скончался в окрестностях Самарканда. После его смерти регентшей стала мать Мункэ (Менгу), Огул-Саймиш, тайно помогавшая Бату против Гуюка21. А в 1251 г. кааном стал ее сын, имевший самые дружественные отношения с Бату.
      Вполне допустимо предположить, что во время жесткого противостояния между метрополией и Золотой Ордой Александр не мог приехать в Каракорум. Скорее всего, он с братом отправился туда после получения на берегах Волги известия о смерти Гуюка, т.е. в конце лета или осенью 1248 г.
      В результате общая хронология первой поездки Александра во владения Чингизидов предстает в следующем виде: выезд из Владимира - в начале лета 1247 г.; пребывание во владениях Бату - до осени 1248 г.; выезд в Каракорум - осенью 1248 г. В конце декабря 1249 г. Александр уже присутствовал на похоронах князя Владимира Константиновича во Владимире22. В степях Александр с братом пробыли несколько месяцев, что являлось обычным для таких поездок.
      Последствия поездки князей были не только чрезвычайно удачными, но и в значительной мере неожиданными. Они прибыли в Каракорум, имея поддержку со стороны хана Золотой Орды. Несомненно, она была результатом не только личного впечатления, произведенного Александром на Бату, но и подкреплена была приличествующими дарами и оказанием хану принятых при его дворе почестей.
      Русские источники скромно об этом умалчивают, как умалчивают они и о впечатлении, произведенном Бату на Александра (это и понятно, ведь хвалить "сыроядца поганого" православному летописцу было трудно, а высказываться о нем резко или даже просто объективно не позволяла ситуция). Нужно учесть также, что князей принимала благожелательно настроенная к хану Бату регентша имперского престола.
      Стечение всех этих благоприятных для обоих князей обстоятельств и привело к столь успешному исходу их поездки. Пожалуй, за всю историю русско-ордынских отношений на протяжении XIII-XIV вв. не было более удачного результата, которого добились сразу два князя при минимальных материальных затратах и политических уступках. Александр Ярославич получил в Каракоруме ярлык на великое киевское княжение и владение "всей русской землей". Его младший брат, Андрей, также получил ярлык, но лишь на великое княжение владимирское, т.е. на территорию Северо-Восточной Руси23. Однако будущее показало, что в этом - оправданном, с точки зрения монгольского династического наследственного права, - разделе сфер власти на территории Древнерусского государства была заложена мина замедленного действия. Чисто формально распределение власти между князьями можно признать справедливым. Старший - более авторитетный и знаменитый - получил верховную власть в общегосударственном масштабе. Младший - унаследовал владимирский домен отца, составляющий часть земель обширного Древнерусского государства. Однако установившаяся на Руси после монгольского нашествия 1237-1240 гг. политическая реальность далеко не соответствовала чисто умозрительным представлениям центральноазиатских правителей.
      После возвращения из Монголии князей Александра и Андрея борьба вокруг владимирского стола, казалось бы, должна была прекратиться, поскольку претендент на него был официально утвержден в Каракоруме. На самом же деле она лишь вступила в новую стадию. Права на владимирское княжение мог оспаривать князь Святослав Всеволодович, свергнутый Михаилом Хоробритом.
      После гибели последнего зимой 1248 г. в течение всего периода, пока Александр и Андрей находились в Орде (т.е. до конца 1249 г.) их дядя, Святослав, оставался единственным реальным исполнителем великокняжеских функций. Приехавший во Владимир Андрей имел ярлык на владимирский стол с печатью каана. Однако Святослав, будучи избранным съездом князей наследником отцовских владений, поехал осенью 1250 г. вместе с сыном в Орду для восстановления своих попранных прав24. Естественно, хан Бату не мог поддержать его претензий.
      Александр Ярославич по возвращении из Монголии через Владимир проследовал в Новгород. Как сообщает В. Н. Татищев, он намеревался затем посетить Киев для подтверждения своих властных полномочий, полученных в Монголии. Однако новгородцы воспротивились такой поездке, как объяснено у В. Н. Татищева, "татар ради"25, т.е. опасаясь потерять надежного защитника от притязаний Орды. В 1251 г. Александр тяжело заболел и не выезжал из Новгорода26. В дальнейших сообщениях источников нет никаких сведений о том, чтобы он еще раз пытался утвердиться в Киеве. Причина этого в первую очередь коренилась в том, что Киев после монгольского нашествия полностью утратил свое былое политическое, экономическое и культурное значение. Город лежал в развалинах и едва насчитывал двести домов27. Какое-то время здесь еще находилась резиденция общерусского митрополита, однако и тот в 1300 г., "не терпя татарьского насильа, оставя митрополью и збежа ис Киева, и весь Киевъ розбежалъся"28. Кроме того, сообщение с Киевом и галицко-волынскими княжествами фактически было прервано из-за экспансии Литвы и периодических походов золотоордынских войск через южнорусские территории в западном и северном направления29. В результате приднепровские и прикарпатские земли на протяжении XIII в. в политическом отношении все более отдалялись от Северо-Восточной Руси.
      Коренной перелом в позиции Александра Ярославича произошел в 1252 г. Летописные статьи не позволяют в подробностях уяснить все причины резкого поворота княжеской позиции. Некоторые детали его раскрыты лишь в сочинении В. Н. Татищева, возможно, имевшего в своем распоряжении источники с более пространными текстами30. За два года, прошедших после возвращения из Монголии, Александр Ярославич с полной ясностью осознал, что полученный им ярлык на титул великого князя киевского является всего лишь почетным и не дает никакой реальной власти в сложившейся политической ситуации. Определенную роль могло сыграть и честолюбие старшего по рождению брата, обойденного младшим. Если Александр мог воспринимать как должное пребывание на владимирском столе своего дяди, Святослава Всеволодовича31, то назначение на это место князя Андрея явно противоречило устоявшемуся наследственному праву. Конечно, судить о личных отношениях между братьями трудно, но то, что они были очень непростыми, бесспорно.
      Наконец, нельзя сбрасывать со счетов и того, что поездка Александра Ярославича в Золотую Орду, а затем в Монголию (около 7 тыс. км в одну сторону), наложила глубокий отпечаток на его представления о силе и мощи Монгольской империи, покорившей огромные пространства с многочисленным населением. Князь вернулся из длительного путешествия не просто человеком умудренным и более опытным, но и более жестким правителем, наметившим стратегическую линию взаимоотношений с монголами на годы вперед. Поездка в Монголию стала рубежом в деятельности князя-воителя: теперь первостепенное место в его политике занимает не война, а дипломатия. С ее помощью Александр Ярославич сумел добиться большего, чем копьем и мечом.
      Двухлетнее соправительство братьев привело в 1252 г. к резкой размолвке между ними. Скорее всего, конкретной причиной столкновения стало выяснение их места в иерархии власти. Обладая титулом великого князя киевского, Александр, несомненно, претендовал на верховную власть во всех русских землях, в том числе и в Северо-Восточной Руси, с чем Андрей не мог согласиться: во-первых, великое княжество Владимирское стало фактически автономным еще до монгольского нашествия и, во-вторых, его власть была официально санкционирована в Каракоруме.
      Характерно, что в сложившемся противостоянии Александр не прибег к обычной в то время практике междоусобной войны, не пошел на брата собственными силами, хотя и располагал достаточной военной мощью. Вероятно, он рассчитывал на чисто административное решение вопроса ханом Бату. Андрей же в такой ситуации вполне мог не подчиниться сарайскому хану ибо имел ярлык, подписанный главой всей Монгольской империи.
      Александр Ярославич выехал в Сарай зимой или ранней весной 1252 г. с жалобой на брата которая содержала три основных пункта: 1) Андрей, будучи младшим, несправедливо получил великое княжение; 2) Андрей взял себе отцовские города, которые по праву должны принадлежать старшему брату; 3) Андрей не полностью платит хану "выходы и тамги"32. Из этих обвинений видно, что личные интересы Александра в жалобе преобладали, и третий пункт выглядит как необходимое добавление, без которого реакция золотоордынского хана могла и не последовать. Фактически эта поездка Александра в Орду стала продолжением печально известных русских междоусобиц, но на этот раз вершимых монгольским оружием. Можно расценивать этот поступок как неожиданный и недостойный великого воина, но он был созвучен эпохе и воспринимался в то время как вполне естественный в феодальной борьбе за власть. Золотая Орда не преминула воспользоваться представившимся случаем и в полном соответствии с кочевническими традициями организовала откровенно грабительский набег.
      Крупное воинское соединение во главе с "царевичем" (т.е. Чингизидом) Неврюем и двумя "темниками" появилось под Владимиром в канун "Борисова дня"33. Его действия не ограничились разгромом Переяславля, где пребывал Андрей, а охватили обширную сельскую округу, откуда было уведено в Орду множество пленных и скота34. Судя по контексту летописных статей, описывающих этот эпизод, сам Александр не принимал участия в походе золотоордынских войск, оставаясь в Орде. Он вернулся лишь спустя какое-то время после ухода отряда Неврюя "с честью великою", да еще получив в Орде "старейшенство во всей братьи его"35. По прибытии домой с ярлыком на владимирский стол князь направил свою неукротимую энергию на восстановление родного Переяславля, только что пережившего жестокий разгром.
      Нужно обратить внимание на то, что, будучи в Орде, Александр общался не с ханом Бату, а с его сыном, Сартаком36. Сам же властелин Золотой Орды в это время находился в Монголии, где участвовал в выборах нового каана Мункэ. Ни одна русская летопись не отмечает каких-либо особых деталей относительно взаимоотношений Александра Ярославича и Сартака, ограничиваясь самыми общими сведениями. Тем не менее Л. Н. Гумилев, основываясь на самом факте встречи русского князя и сына золотоордынского хана, высказал категоричное мнение, что Александр побратался с Сартаком, "вследствие чего стал приемным сыном хана"37. Подобное заключение не имеет никаких подтверждений ни в одном источнике и может рассматриваться лишь как авторская гипотеза. Более того, русский православный князь не мог участвовать в языческом обряде братания, во время которого кровь двух участников ритуала смешивается в чаше с кумысом и затем ими выпивается. Самое большее, что мог позволить себе Александр в ханской ставке, это вручить правителю Золотой Орды и его окружению богатые дары, которые всегда являлись необходимым условием для успеха миссии.
      С 1252 г., когда Александр Ярославич добился столь желанного владимирского стола, он больше ни разу не ездил на поклон к Бату или Сартаку38, что само по себе свидетельствует о многом. В первую очередь этим подчеркивается самостоятельная внутренняя политика князя, проводившаяся им без оглядки на Орду. Так же свободно он чувствовал себя во внешнеполитических акциях военного характера, которые проводил своими силами, без какой-либо помощи со стороны сарайских ханов. Утверждения же, будто Русь в то время имела договор о взаимопомощи с Золотой Ордой, опровергается всей дальнейшей деятельностью Александра Ярославича. Нет никаких данных и о том, что поддержка монголов остановила натиск с Запада на русские земли39. Все заслуги в этом целиком и полностью принадлежали Александру Невскому. Можно лишь отметить, что западных соседей Руси сдерживали (да и то далеко не всегда определенные опасения вторгнуться в сферу интересов Золотой Орды, которую составляли русские княжества.
      С 1252 по 1257 г. великий князь владимирский как бы забыл о существовании Золотой Орды, занимаясь исключительно русскими делами и не проявляя никаких признаков низкопоклонства по отношению к грозному соседу. Такое поведение подчеркивает не только твердый характер князя, но и обоснованность политической линии, выбранной им. К тому же период правления Бату для Золотой Орды был единственным, когда основанное им государство не вело никаких войн, что снимало одну из тяжелейших обязанностей Руси перед завоевателями - поставку военных отрядов в действующую армию - и позволяло сохранять силы для успешной борьбы на западных границах. Политику Александра в отношениях с Золотой Ордой оправдывало и то, что Северо-Восточная Русь под его дланью не знала междоусобиц, используя все силы для ликвидации все еще ощутимых последствий трехлетнего монгольского разорения.
      О том, что Золотая Орда воспринималась Александром Ярославичем как неизбежное зло, от которого пока не было возможности избавиться, свидетельствует и небольшой эпизод, помещенный в летописи под 1256 г. После смерти хана Бату в 1255 г. сарайский трон занимал его малолетний сын, Улагчи, к которому тотчас направились некоторые русские князья, выражая тем самым свою полную лояльность новому хану. Александр же демонстративно не поехал представляться хану-ребенку, а лишь послал ему дары40. При этом он не преминул использовать благоприятное стечение обстоятельств (смена правителя Золотой Орды) и обратился к новому хану с просьбой о прощении своего брата Андрея, вернувшегося из вынужденной эмиграции. По данным, приводимым В. Н. Татищевым, просьба была воспринята благосклонно. После этого в 1257 г. Александр Ярославич направился в Орду уже вместе с Андреем, где последний получил полное прощение41, и тем самым была устранена старая заноза, омрачавшая отношения между братьями. Случай поистине уникальный в практике русско-ордынских отношений, когда вина русского князя была оставлена без последствий, и свидетельствующий о блестящем дипломатическом даровании великого князя владимирского.
      Следующим чрезвычайно серьезным этапом русско-ордынских отношений стало проведение переписи населения для обложения данью. По сути дела, перепись положила начало созданию разветвленной административно-фискальной системы, конкретно олицетворявшей монгольское иго на Руси. Тактика Александра Ярославича во время пребывания монгольских "численников" в русских княжествах строилась на принципах сдерживания обеих сторон от практически неизбежных столкновений. Князь отчетливо понимал, сколь мощной и мобильной армией обладает Золотая Орда, и не испытывал никаких сомнений в том, что для ее использования достаточно самого пустячного повода.
      Перепись представляла достаточно трудоемкое мероприятие, растянувшееся на 1257-1258 гг. Первый ее этап прошел на территории Северо-Восточной Руси без каких-либо серьезных инцидентов, а летопись неизбежность этой процедуры оценила хотя и как наказание, но со спокойствием: "грех ради наших"42. Зимой 1258 г. "численники" добрались до Новгорода, население которого до сих пор сталкивалось с проявлением монгольской власти лишь опосредованно, через великого князя владимирского. В результате вольнолюбивые новгородцы не захотели потерпеть у себя дома реального проявления власти Золотой Орды в виде таинственной процедуры переписи всего населения, которая в глазах православных носила явно магический характер. Александру пришлось действовать не только увещеванием, но и более крутыми методами, чтобы сохранить мир как в самом городе, так и с Золотой Ордой43.
      Окончание переписи населения Северо-Восточной Руси означало установление твердой даннической разверстки с конкретной территории. Исследованием этого вопроса занимался А. Н. Насонов, который пришел к выводу о создании "численниками" особых отрядов, возглавлявшихся монгольскими командирами и составлявших опорную силу баскаков, которые представляли ханскую администрацию на русских землях44. Это мнение было основано на единственном летописном сообщении, подводившем итог деятельности "численников": "и ставиша Десятники, и сотники, и тысячники, и темники и идоша в Орду; токмо не чтоша игуменов, черньцов, попов, крилошан, кто зрит на святую Богородицу и на владыку"45. Предположение А. Н. Насонова о военных отрядах, размещенных на территории русских княжеств, представляется не просто сомнительным, но практически нереальным. Если можно представить (с определенной долей допуска) военные соединения, возглавлявшиеся десятниками и даже сотниками, то формирования, во главе которых стояли бы тысячники и темники (десятитысячники), трудно даже вообразить. Не только содержание и вооружение такой огромной по масштабам XIII в. армии, но одна лишь организация ее представляют целый комплекс серьезнейших проблем. Учитывая этот аргумент, а также опираясь на известные административно-политические принципы, заложенные в основу Монгольской империи еще Чингисханом, летописное сообщение об итогах работы "численников" можно трактовать иным образом.
      Активно действовавший при жизни Чингисхана и его преемнике Угедее первый министр Елюй-Чуцай разработал общеимперские принципы обложения данью покоренных земель46. При этом ему пришлось преодолеть сопротивление консервативной части степной аристократии, призывавшей каана к поголовному истреблению покоренного населения и использованию освободившихся после этого пространств для нужд кочевого скотоводства, с помощью цифровых выкладок Елюй-Чуцай доказал во много раз большую выгодность обложения завоеванных народов данью, а не истребление их. В результате был утвержден долевой принцип распределения дани с завоеванных земель, согласно которому общее количество даннических и налоговых поступлений распределялось следующим образом. Строго определенная часть от общей суммы отчислялась в общеимперскую казну и отправлялась в Каракорум. Обоснованием такого решения являлось то, что в завоевательных походах участвовали общеимперские армейские соединения, возглавлявшиеся обычно несколькими Чингизидами. Кампанию 1236-1240 гг. по завоеванию Восточной Европы возглавляли 12 принцев, причем каждый из них привел свои собственные войска, общее руководство которыми осуществлял хан Бату. В соответствии с этим каждый из принцев имел право претендовать на свою долю доходов с завоеванных земель. И, наконец, третьим претендентом на собранную дань выступал глава вновь образованного улуса (т. е. части империи), в который входили завоеванные земли. В данном случае это был хан Бату и его наследники.
      Согласно разработкам Елюй-Чуцая, для определения общей суммы дани с покоренных земель и вычисления процентов, причитавшихся каждому участнику этого дележа, необходимо было провести полную перепись населения, облагаемого податями. Как следует из материалов русских летописей, центральное монгольское правительство не доверяло осуществление этой процедуры улусным ханам, а присылало для переписи населения своих "численников". Именно эти чиновники в полном соответствии с центральноазиатскими кочевническими традициями подразделяли все данническое население по привычной десятичной системе. Причем счет велся не по душам, а по семейно-хозяйственным единицам. В Центральной Азии такой единицей являлся кочевой аил, а на Руси - двор (усадьба).
      Исчисление всего населения по десятичной системе было направлено в первую очередь на чисто практическую организацию сбора дани, ее подсчета, доставки в центры сбора и предварительного определения ожидаемой общей суммы. Таким образом, введение десятичной системы исчисления населения преследовало конкретные фискальные цели, и сообщение о назначении десятников, сотников, тысячников и темников относилось не к созданию специальных военных отрядов, которые, якобы, оставались на покоренной территории, а к утверждению лиц, ответственных за сбор дани с соответствующей группы населения. Сами же эти лица (десятники и т.д.) назначались из среды русского населения. Конечный пункт сбора всей дани мог находиться только в ведении "великого владимирского баскака"47. Рассказ о деятельности "численников" у В. Н. Татищева завершается сообщением о том, что они, "вся урядивше" (т. е. приведя в нужный порядок), "возвратишася во Орду"48.
      Особо нужно отметить, что одна из причин резкого взрыва недовольства городских низов населения Новгорода против "численников" состояла именно в принципе обложения данью по дворам49. При таком раскладе ремесленник со своего двора должен был выплачивать столько же, столько и боярин с обширной усадьбы с многочисленной челядью.
      "Численники" на Руси появились лишь через 14 лет после формального установления монгольской власти в 1243 г. Это было связано с проведением серьезного упорядочения налоговой системы, проводившегося кааном Мунке во всех завоеванных землях50.
      Особый интерес представляет тот факт, что "численники", согласно сообщениям летописей, действовали лишь на территории Северо-Восточной Руси. Что же касается юго-западных земель, то здесь их появление летописцами не отмечено, чему может быть только одно объяснение. Как уже упоминалось, в походе на Восточную Европу участвовали 12 Чингизидов, которые действовали сообща вплоть до конца 1240 г. После взятия Киева в декабре 1240 г. армия под командованием хана Бату выполнила все задачи, поставленные перед ней всемонгольским курултаем 1235 г.51 Однако Бату не удовлетворился достигнутым и решил продолжать поход дальше на запад. Большая часть принцев во главе с Гуюком и Мунке не согласились с этим и ушли со своими отрядами в Монголию52. Этот факт отмечен и в Ипатьевской летописи, причем в тексте добавлено, что принцы ушли домой, узнав о смерти каана Угедея53, а Гуюк и Мунке в 1241 г. уже были в Монголии. Дальнейший поход хан Бату проводил практически лишь силами войск собственного улуса без поддержки общеимперских формирований.
      Создавшаяся ситуация давала ему право собирать дань с русских княжеств западнее Днепра исключительно в свою пользу, без отчисления принятой доли в общеимперскую казну. Именно поэтому "численники" не появились на землях Юго-Западной Руси, а баскаки (в данном случае из местного населения) здесь выступали в качестве улусных золотоордынских чиновников, а не представителей Каракорума54.
      Те русские княжества, которые были покорены общеимперской монгольской армией, в летописях отнесены к юрисдикции "канови и Батыеве"55, что означало двойное политическое подчинение и распределение общей суммы собираемой дани между Каракорумом и Сараем. Земли же, завоеванные только войсками Бату, платили дань исключительно Сараю. Их однозначная зависимость от хана Золотой Орды подтверждается и тем, что ни один князь Юго-Западной Руси не ездил в Каракорум для утверждения инвеституры на свою вотчину. Наиболее ярким примером в этом отношении может быть Даниил Галицкий, который в 1250 г. испрашивал ярлык на владение своими землями только у хана Бату56. Именно эта поездка заставила летописца произнести самые горькие слова о монгольском иге: "О, злее зла честь татарская!"57
      Александру Ярославичу эту злую честь пришлось испытать и в Сарае, и Каракоруме, причем, несомненно, он встречал там множество пленных соотечественников, находившихся в самом жалком состоянии. Как отмечалось выше, еще в молодости князь тратил "много злата и сребра" на выкуп русского полона в Орде. Не исключено, что именно поэтому он пришел к выводу о необходимости создать постоянно действующий русский опорный центр в столице Золотой Орды. Идея была воплощена в жизнь: совместно с митрополитом Кириллом была учреждена Сарайская епархия. В летописях не содержится деталей, раскрывающих этапы переговоров об учреждении православного представительства в Сарае. Можно лишь выразить уверенность в том, что при хане Берке, пытавшемся ввести в Золотой Орде ислам, такая договоренность была невозможна без самых энергичных действий Александра Ярославича. В 1261 г. первым предстоятелем Сарайской епархии, пределы которой простирались от Волги до Днепра и от Кавказа до верховьев Дона, стал епископ Митрофан58.
      Угнанные из Руси пленники получили не только мощную духовную опору, но и твердую связь с родиной, что давало какую-то надежду на выкуп и возвращение домой. Несомненно, что подворье сарайского епископа стало своеобразным полномочным представительством Руси в Золотой Орде, деятельность которого выходила далеко за церковные рамки.
      Проведенная каракорумскими чиновниками в 1257-1258 гг. перепись населения позволила предварительно исчислять сумму ожидаемой дани с любого отдельно взятого населенного пункта или волости. И это, в свою очередь, открыло широчайшие возможности для фактически неконтролируемых действий откупщиков. Разгул их произвола летописи отметили сразу же после завершения переписи, в самом начале 1260-х гг. Система откупов строилась на том, что богатый ростовщик, купец или феодал предварительно вносил ожидаемую сумму дани с конкретного города или волости в ордынскую казну и получал право сбора денег с населения. При этом произвол откупщиков достигал крайних пределов, что позволяло им возвращать выплаченный в казну аванс с огромными процентами.
      Творимое откупщиками насилие привело к взрыву возмущения населения сразу нескольких городов - Ростова, Владимира, Суздаля, Переяславля, Ярославля59.
      Стихийно собравшееся вече постановило изгнать откупщиков из городов, и это решение было выполнено доведенными до крайности жителями без участия княжеской администрации. В этом неординарном событии обращает на себя внимание одна немаловажная деталь: откупщики были именно изгнаны, а не убиты. В таком решении можно видеть плоды политики Александра Ярославича, постоянно предостерегавшего от серьезных конфликтов с Ордой, чтобы не спровоцировать организацию карательной экспедиции на Русь. Но вполне вероятно, что возмущенным народом умело руководили представители княжеской администрации. По крайней мере, сам великий князь находился в тот момент во Владимире или Переяславле. Как бы там ни было, к каким бы то ни было серьезным последствиям это событие не привело, что также можно отнести на счет дипломатических шагов, предпринятых великим князем владимирским.
      Последняя, четвертая по счету поездка Александра Ярославича в Золотую Орду была связана с одной из самых тяжелых повинностей, из которых складывалась система угнетения русских княжеств. В 1262 г. между Золотой Ордой и Хулагуидским Ираном вспыхнула война. Хан Берке начал обширную мобилизацию и при этом потребовал от великого князя владимирского прислать в действующую армию русские полки. Софийская I летопись по списку И. Н. Царского сообщает, что для набора рекрутов на Русь прибыл специальный золотордынский полк с заданием «попленити христианы» и увести в степи «с собою воиньствовати»60. Александр и на этот раз поступил неординарно, проявив свои недюжинные политические дарования. Сам он стал готовиться к поездке в Орду, «дабы отмолить люди от бед». Одновременно он послал своего брата Ярослава с сыном Дмитрием и «все полки своя ними» на осаду города Юрьева61. Такой ход позволял формально оправдаться перед ханом занятостью войск на западной границе и сохранить опытный воинский костяк (из похода в далекий Азербайджан могли вернуться лишь единицы). Александр, несомненно, понимал серьезные последствия отказа в присылке русских полков и именно поэтому направился не под стены Юрьева, а в Сарай. Щедрые дары и дипломатическое искусство великого князя владимирского и на этот раз способствовали достижению успеха. Однако зимовка в золотоордынских степях серьезно подорвала здоровье князя, и по пути домой он скончался в Городце на Волге 14 ноября 1263 г. В общей сложности Александр Ярославич провел в Орде четыре с лишним года.
      Внешнеполитические акции Александра Ярославича, безусловно, отразились на дальнейшем развитии Древнерусского государства Не зря князь-воитель стал князем-дипломатом После долгого, изматывающего и кровавого периода междоусобных войн Александр Невский был практически первым правителем, проводившим общерусскую политику на территории северо-западных и северо-восточных княжеств. Она носила стратегический характер, и благодаря ей не откололись под натиском с Запада псковские и новгородские земли, как это произошло с Галицко-Волынской Русью.
      Точный выбор приоритетов и обоснованность стратегической линии внешней политики Александра Невского в дальнейшем способствовали превращению Северо-Восточной Руси в ядро великорусского национального государства. Особенно отчетливо это видно при сравнении внешнеполитических устремлений Александра Невского и Даниила Галицкого. Поиски Даниилом опоры на Западе привели к фактическому краху Галицко-Волынской Руси, а в XIV-XV вв. - и к захвату ее вместе с киевско-черниговскими землями Польшей и Литвой. В результате между двумя частями Древнерусского государства - юго-западной и северо-восточной - возник четкий рубеж.
      История возложила на плечи Александра Ярославича ответственнейшую задачу выбора направления политического развития Русского государства в его отношениях с Западом и с Востоком. И именно Александра можно и должно считать первым русским политиком, заложившим основы совершенно особого пути, который в полной мере начал осмысляться лишь в XX в. и получил наименование евразийства. Далеко не однозначные внешнеполитические проблемы Александр Невский решал в полном соответствии с той чрезвычайной ситуацией, которая сложилась вокруг Русского государства в 40-60-х гг. XIII в. На откровенные территориальные притязания Запада великий князь ответил на поле брани, сохранив и утвердив целостность русских земель. Вопрос же о притязаниях Золотой Орды, сводившихся в конечном счете к требованию выплаты дани, затрагивавший болезненные внутриполитические проблемы государства (в первую очередь распределение даннических повинностей), Александр предпочитал решать за столом переговоров. Эта вынужденная и в достаточной степени унизительная для князя-воина позиция выявляет не его конформизм, а трезвый расчет, детальное знание сложившейся ситуации и гибкий дипломатический ум. Несомненно одно: внешняя политика Александра строилась на жестких жизненных реалиях, возникших после монгольского завоевания 1237-1240 гг., с одной стороны, и шведско-немецких ударов 1240-1242 гг. - с другой.
      Длительное монгольское нашествие позволило Александру понять и цели, преследуемые Чингизидами в этой войне. Их интересы сводились к откровенному грабежу, захвату пленных и последующему взиманию дани. Что же касается населенных русскими земель, то к ним монголы остались совершенно равнодушны, предпочитая привычные степи, идеально отвечавшие кочевому укладу их хозяйства. В противоположность этому западные феодалы стремились именно к территориальным приобретениям за счет русских владений. Была и еще одна существенная причина, оказывавшая влияние на политику русских князей, и лежавшая для современников событий на поверхности. Монголы не просто спокойно относились к русскому православию, но даже поддерживали его, освобождая духовенство от уплаты дани, а мусульманский хан Берке не противодействовал созданию на территории Орды православной Сарайской епархии. Шведская же и немецкая оккупации однозначно несли с собой католическую экспансию.
      Таким образом, внешнеполитическая стратегия Александра Невского, носившая общерусский характер, учитывала противоположные направления (Запад и Восток) и объединяла в целое интересы Северо-Восточной и Северо-Западной Руси. Столь всеобъемлющие внешнеполитические задачи после Александра Невского смог поставить и во многом решить только Дмитрий Донской, также действовавший на два фронта - против Литвы и против Золотой Орды.
      Примечания
      1. См., например, известную научно-популярную книгу В. Т. Пашуто "Александр Невский" (М., 1975). Она содержит множество красочных деталей, свойственных этому жанру. Однако основная канва повествования строго соответствует череде летописных фактов, в изложении которых не допускается никаких отклонений. Естественно, что в рамках популярного издания автор вынужден был отказаться от углубленных научных экскурсов, ограничившись воссозданием общесобытийной картины, на фоне которой рисуется облик князя-воителя, посвятившего свои дела и помыслы Отечеству. Что же касается конкретной темы взаимоотношений князя с Чингизидами, то в книге делается упор на эмоциональный момент - сильное впечатление, которое произвели на Александра поездки в Сарай и Монголию.
      2. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989. С. 534.
      3. Кучкин В.А. Александр Невский - государственный деятель и полководец средневековой Руси // Отечественная история. 1996. № 5. С. 18-33.
      4. ПСРЛ. Т. 1. Л. 1927. Стб. 470.
      5. Там же. Т. 5. СПб. 1851. С. 186.
      6. Там же. Т. 1. Стб. 470.
      7. Там же. Стб. 471. Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957. С. 77.
      8. Там же. С. 78.
      9. Там же.
      10. Протяженность пути из Монголии до берегов Волги составляет около 7 тыс. км. Карпини проехал это расстояние за три с половиной месяца - с 8 апреля по 22 июля 1246 г. (Путешествия в восточные страны. С. 71-74). При этом он сообщает, что он и его спутники ехали налегке, чрезвычайно быстро, с минимальными привалами и постоянно сменяя лошадей. Точно такой же срок понадобился для преодоления этого пути и Гильому Рубруку в 1253 г. (там же. С. 122, 136). Обозы и караваны это же расстояние проходили примерно за шесть месяцев, продвигаясь за один день примерно на 25-30 км.
      11. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 471.
      12. Там же. Т. 5. С. 186.
      13. Там же.
      14. Там же. Т. 1. Стб. 471.
      15. Там же. Т. 39. М., 1994. С. 86. Это сообщение приведено в Софийской I летописи по списку И. Н. Царского. Рукопись по сравнению с основным текстом Софийской I летописи (ПСРЛ. Т. 5) содержит интересные дополнения и подробности политической истории Руси, использовавшиеся как варианты в публикациях 1851 и 1925 гг. Первое полное издание списка И. Н. Царского вышло под редакцией В. И. Буганова и Б. М. Клосса, которые отметили ценность источника и достоверность его при детализации различных событий.
      16. Там же. Т. 7. СПб., 1856. С. 159.
      17. Там же. Т. 39. С. 86.
      18. Там же. Т. I. Стб. 471.
      19. Путешествия в восточные страны… С. 76.
      20. Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. II. М., Л., 1960. С. 117; Чулууны Далай. Монголия в XIII-XIV веках. М., 1983. С. 185.
      21. Рашид ад-Дин. Указ. соч. С. 121-122.
      22. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 472.
      23. Там же.
      24. Там же.
      25. Татищев В.Н. История Российская. Т. V. М., Л., 1965. С. 39.
      26. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 472.
      27. Путешествия в Восточные страны… С. 47.
      28. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 475.
      29. Егоров В.Л. Историческая география Золотой орды в ХIII-ХIV вв. М., 1985. С. 187-192.
      30. Татищев В.Н. Указ. соч. С. 40.
      31. Сам Святослав Всеволодович, скорее всего, в это время был тяжело болен и никакого участия в описываемых событиях не принимал. Это подтверждается сообщением о его кончине 3 февраля 1253 г. (ПСРЛ. Т. 39. С. 87. В летописи это событие отнесено к 1252 г., поскольку он был мартовским).
      32. Татищев В.Н Указ. соч. С. 40.
      33. ПСРЛ. Т. 39. С. 87. В летописи нет уточняющих деталей, позволяющих точно конкретизировать дату, но слова "Борисов день" позволяют с большой долей уверенности предполагать, что событие относится ко дню памяти первых русских святых Бориса и Глеба, а именно к 24 июля (см.: Хорошев А. С. Политическая история русской канонизации (XI-XVI вв.). М., 1986. С. 15.
      34. Егоров В.Л. Указ. соч. С. 182.
      35. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 473.
      36. Там же. Т. 39. С. 87.
      37. Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 534.
      38. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950 (далее: НIЛ). С. 81.
      39. Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 536-537, его же. От Руси к России. М., 1992. С. 129.
      40. ПСРЛ. Т 1. Стб. 474.
      41. Татищев В.Н. Указ. соч. С. 42.
      42. ПСРЛ. Т. 39 С. 88.
      43. Там же. Т. 1. Стб. 474; Татищев В Н. Указ. соч. С. 42-43.
      44. Насонов А.Н. Монголы и Русь (история татарской политики на Руси) М.; Л. 1940. С. 17.
      45. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 474-475.
      46. Мункуев Н.Ц. Китайский источник о первых монгольских ханах. М., 1965. С. 34-36.
      47. Насонов А.Н. Указ. соч. С. 20.
      48. Татищев В.Н. Указ. соч. С. 42.
      49. НIЛ. С. 82.
      50. Насонов  А.Н. Указ. соч. С. 12-14.
      51. Егоров  В.Л. Указ. соч. С. 26-27.
      52. Рашид ад-Дин. Указ. соч. С. 43.
      53. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 784-785. Такое добавление позволяет говорить о более позднем появлении этой вставки в летописную статью, поскольку Угедей скончался 11 декабря 1241 г.
      54. Там же Стб. 828-829.
      55. Насонов А.Н. Указ. соч. С. 10-11.
      56. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 805-808.
      57. Там же. Стб. 807.
      58. Там же. Т. 1. Стб. 476.
      59. Там же. Т. 39. С. 88-89.
      60. Там же. С. 89.
      61. Там же.