Sign in to follow this  
Followers 0

Каждан А. П. Освобождение Болгарии из-под византийского ига

   (0 reviews)

Saygo

Каждан А. П. Освобождение Болгарии из-под византийского ига // Вопросы истории. - 1973. - № 11. - С. 124-134.

В ближайшее время в Болгарии будет отмечаться двойной юбилей - 1300-летие ее государственного существования и 100-летие освобождения от османского ига и возрождения национальной государственности в результате русско-турецкой войны 1877-1878 годов. Но болгарам и ранее доводилось в напряженной борьбе восстанавливать свою независимость. Это случилось в конце XII в., после длительных военных и дипломатических столкновений с Византией, причем перипетии, хронология и самая последовательность этих событий наукой пока что недостаточно исследованы.

О  начале восстания в Болгарии византийский писатель Никита Хониат, современник событий, рассказывает следующее. Как только был заключен мир с "восточными народами" (речь идет о турках-сельджуках), император Исаак II Ангел (1185-1195 гг.) пожелал взять себе в жены иноземку (его первая жена умерла). Были отправлены послы к венгерскому королю Беле III (1172-1196 гг.) и достигнуто соглашение о брачном союзе Исаака с Маргаритой, дочерью Белы, которой не исполнилось еще 10 лет. Исаак собирался торжественно отпраздновать свадьбу и с этой целью обложил специальными поборами г. Анхиал и сопредельные с ним города, вызвав, по словам Хониата, недовольство "варваров", обитавших в горах Балканского хребта. Уповая на труднодоступность местности и на многочисленные крепости, расположенные высоко в горах, они подняли мятеж. Инициаторами выступления Хониат называет Петра и Асеня, родных братьев. Незадолго до того они явились в царский лагерь в Кипселах с просьбой, чтобы их, подобно ромеям, приняли в ряды войска и чтобы им было пожаловано некое "малодоходное селение", расположенное в горах. Однако братьям было отказано в просьбе, а ответом на их настояния явились брань и даже побои. Оскорбленные и возмущенные, Петр и Асень возвратились домой1.

Другое свидетельство о начале восстания в Болгарии принадлежит византийскому историку Георгию Акрополиту (середина XIII в.). И он повествует о том, что для свадьбы Исаака II собирали со всей Ромейской державы овец, свиней и волов и что с Болгарии, которая славилась своим скотом, их требовали в первую очередь. Болгария, продолжает Акрополит, всегда была враждебна византийцам, а теперь она подняла бунт. "Некто по имени Асень восстал и воцарился над страной, подчинив себе всю Гемскую область до Дуная"2.

Таковы скудные известия о начале болгарского восстания. Свидетельства других авторов не имеют самостоятельной ценности: они лишь пересказывали Хониата и Акрополита (например, хронист XIII в., известный под именем Феодора Скутариота). Однако сведения Хониата и Акрополита не только кратки, но и местами неясны. Они порождают три вопроса: что послужило причиной и поводом к восстанию? Кто составлял движущую силу восстания? Когда восстание началось?

assen.jpg.e3077ce79a5b2ee102e138358d53d0

Асень

Andronikos.jpg.b87be2c3f6bfa0826a85d242f

Приход к власти Андроника

Death_of_andronic_I.png.e93cd0adac364ba3

Смерть Андроника

Emeric_of_Hungary.jpg.d523e7af27bf26b0fa

Имре Венгерский

Kaloyan.thumb.jpg.15a77c44a27fe012b86113

Калоян (реконструкция по черепу)

Second_Bulgarian_Empire.thumb.png.341d3d

Battle_of_Adrianople_(1205).thumb.png.6d

По распространенному в научной литературе суждению, Петр и Асень явились в Кипселы просить о наделении их пронией, то есть особой формой владения3. Суждение это, впрочем, не может быть обосновано никаким текстом: все, что мы знаем об этом событии, - слова Хониата о просьбе братьев пожаловать им малодоходное селение и зачислить их в армию: Впрочем, для нас существен не юридический статус пожалования, которое к тому же так и не состоялось, а во-первых, те причины, по которым братья могли рассчитывать на успех своей просьбы, и, во-вторых, почему им было отказано. Хониат выдвигает версию, только запутывающую причинную связь событий. Он полагает, что Петр и Асень искали повода, чтобы поднять мятеж, и потому вели себя в Кипселах вызывающе и дерзко. Искусственность этой версии бросается в глаза: возмущенные несправедливыми поборами "варвары" Гема и без того уже были готовы восстать против Византии, так что отказ, полученный братьями, вряд ли должен был существенно повлиять на ситуацию.

Что же могло быть на самом деле? Сознавая всю гипотетичность нашего предположения, осмелимся все-таки его высказать. Болгария была покорена византийцами в 1018 году. Болгарские земли были включены в состав Византийского государства, обложены налогами и поставлены под контроль византийских наместников. Наступил период, который в болгарской историографии получил название "византийского ига" и который знаменовал нараставшее византийское влияние в сфере экономики и культуры, что угрожало болгарам потерей собственного языка и этнической самобытности. Но, несмотря на интенсивное проникновение в болгарские земли византийских товаров и монеты, несмотря на унифицирующее влияние христианской идеологии и античных культурных традиций, несмотря на политический гнет, болгары на протяжении XI-XII вв. сохранили славянский язык, этническое самосознание, историческую память4. На протяжении XI столетия болгары не раз поднимали восстания, пытаясь сбросить иноземную власть. В XII в. подобных движений было гораздо меньше: по-видимому, сказывалась общая стабилизация Византийской империи, наступившая после того, как Алексею I Комнину (1081 -1118 гг.) удалось справиться с турецкой опасностью, и когда подъем городов по всей стране (в том числе и в болгарских областях) ознаменовал улучшение экономической конъюнктуры, затронувшее широкие слои населения.

Болгарская аристократия во время народных выступлений XI в. играла, как правило, двусмысленную, а порой предательскую роль. В какой-то степени это объясняется тем, что после покорения страны господствующая верхушка болгар получила доступ в ряды византийской знати, земельные владения в Малой Азии, чины и должности. Браки связали болгарских аристократов с виднейшими византийскими фамилиями, и даже основатель царствующего дома Комнинов происходил (по женской линии) от потомков последнего болгарского царя Ивана-Владислава. Так было в XI столетии. С установлением правления династии Комнинов положение изменилось: Комнины опирались преимущественно на выходцев из Малой Азии, на феодальную аристократию малоазийского происхождения, тогда как обитатели придунайских областей постепенно оттеснялись не только от участия в управлении страной, но и от военной службы. Лишь Андроник I (1183-1185 гг.) сделал попытку вернуться к порядкам, существовавшим в XI в.: при нем в армии имелись особые болгарские контингенты, личная гвардия царя была сформирована, по всей видимости, из болгар и влахов, и, по свидетельству Евстафия Солунского, современника Андроника, даже зять царя Роман происходил с берегов Дуная5.

В свете этих событий просьба Петра и Асеня перестает казаться случайным эпизодом, каким ее изобразил Никита Хониат. По-видимому, братья были не единственными выходцами из дунайских провинций, которые стремились в ту пору поступить в византийскую армию и получить за это земельные пожалования. Но Петр и Асень опоздали: в сентябре 1185 г. в Константинополе произошел переворот, стоивший Андронику жизни. Коронован был Исаак II Ангел. Новый император, пришедший к власти на гребне переворота, не желал (во всяком случае, в первое время, потом он был вынужден капитулировать) поддерживать традиции своего предшественника. Отказ дать Петру и Асеню жалованную грамоту и принять их наравне с ромейским "рыцарством" на военную службу был не простой случайностью, вызванной недомыслием или грубостью окружения Исаака. Он явился результатом изменения политики Византии по отношению к болгарской знати. Отказ, полученный Петром и Асенем, - звено в общей тенденции нового византийского правительства, и именно поэтому он мог вызвать широкий резонанс. Таким образом, восстанию предшествовало введение особых поборов под предлогом свадебного торжества и ухудшение отношения византийских властей к болгарской знати.

Кто же поднял это восстание?6. Акрополит говорит исключительно о Болгарии, о болгарском племени. Хониат называет мятежников мисийцами или влахами (о восстании влахов идет речь не только в "Истории" Хониата, но и в его речах, произнесенных по поводу военных действий Исаака II). Влахами именуют восставших также латинские историки. Расхождение в данных источников послужило основанием для дебатов о происхождении вождей восстания и об этнической природе восставших. По всей видимости, в восстании принимали участие оба народа. Евстафий Солунский заявляет, что болгары и влахи совершили дерзновеннейшее нападение на империю и дошли почти до стен Константинополя7. Позднейшие писатели внесли изменение и в соответствующее место "Истории" Хониата, посвященное началу восстания. Например, Феодор Скутариот, почти дословно копирующий рассказ Хониата, тем не менее говорит об обитателях Гемских гор, которые прежде назывались мисийцами, а теперь влахами и болгарами. И анонимный хронист, известный под именем Георгия Кодина, точно так же писал о восстании влахов и болгар против христиан-ромеев8.

Почему же Хониат, современник событий, осведомленный и наблюдательный писатель, допускает такое смешение народов? Чтобы понять это, следует помнить, насколько безразличными к этнической номенклатуре были средневековые авторы вообще; они не только именовали многие современные им народы античными племенными названиями, но и распоряжались используемыми этнонимами совершенно произвольно: византийцы величали "скифами" и болгар, и печенегов, и монголов; турок называли персами, а венграм присвоили имя турок. Напротив, один и тот же народ мог выступать под разными наименованиями: венгров называли не только турками, но также гепидами и пэонами. Смешение же влахов и болгар казалось тем более естественным, что оба народа уже в XII в. жили вперемежку друг с другом, причем влахи носили нередко славянские имена, и многие из них знали славянский язык. Впрочем, Хониат оказывается непоследовательным: кое-где в его "Истории" проскальзывают фразы об участии в восстании и болгар, и влахов.

Ни Хониат, ни Акрополит не датируют начало восстания. В научной литературе по этому поводу сложились две точки зрения: это событие относят то к 1185, то к 1186 годам. Попробуем, насколько это возможно, разобраться в создавшейся разноголосице. Бесспорным можно считать, что болгаро-валашское восстание началось после переворота Исаака II Ангела, совершенного в сентябре 1185 года. Необходимо выяснить, как скоро после этого переворота произошло восстание. Из приведенных рассказов Хониата и Акрополита следует, что восстанию предшествовали переговоры о браке Исаака II с дочерью венгерского короля и установление чрезвычайных поборов. Когда именно была отпразднована помолвка Исаака и Маргариты, неизвестно, но зато совершенно не вызывает сомнений, что в средние века передвижения людей совершались медленно, медленно шла почта и поездки послов являлись неспешными. Обмен посольствами должен был занять немалое время. Кроме того, Андроник I оставил своему преемнику тяжелое наследие - войну с норманнами, которые успели занять Солунь и двигались к Константинополю. До того момента, как византийцы ликвидировали норманнскую опасность, посольство к венгерскому королю Беле III вряд ли могло иметь место, а победа над нормалнами была одержана только 7 ноября 1185 года. Таким образом, вполне вероятно, что помолвка с Маргаритой состоялась лишь в конце 1185 или даже в 1186 году. В таком случае восстание в Болгарии должно было начаться не ранее 1186 года.

"Вполне вероятно"... Но ведь это не доказательство! Нельзя ли попытаться все-таки уточнить ход событий? Давно уже было обращено внимание на то, что в самом начале болгаро-валашского восстания произошел мятеж византийского полководца Алексея Врана, посланного против восставших. Мы еще вернемся к нему, чтобы понять, какое влияние это событие оказало на судьбы восстания в Болгарии, а сейчас задержимся только на том, что касается датировки. В рассказе Хониата о мятеже Врана отмечаются два момента, которые могут оказаться "датирующими": во-первых, во время мятежа произошло солнечное затмение; во-вторых, мятеж был разгромлен наемными войсками под командованием Конрада Монферратского. Солнечных затмений было в 1186 г. два: одно 22 марта, затем другое 21 апреля. Если мятеж Врана совпал с тем или другим, конечно, нужно было бы признать справедливость более ранней датировки начала восстания, ибо к моменту мятежа Врана военные действия в Болгарии были в разгаре. Но все дело в том, что солнечные затмения случались и в следующем, 1187 году, а если с мятежом Врана совпало одно из этих затмений, поздняя датировка оказывается более вероятной.

В отличие от солнечного затмения пребывание в Константинополе Конрада, сына маркиза Монферратского, одного из крупнейших полководцев того времени, может быть датировано с большей точностью. В июле 1187 г. Конрад, оставив Константинополь, прибыл в Тир на помощь осажденным в городе крестоносцам. Эта дата может служить обоснованием поздней датировки, поскольку Конрад уехал из Константинополя сразу же после расправы с мятежными войсками Врана. И все же какие-то сомнения для окончательного решения оставались. Сравнительно недавно Я. Л. ван Дитен показал, что еще в марте 1187 г. Конрад находился при дворе германского императора. Следовательно, подавленный им бунт Врана мог иметь место в апреле 1187 г. или даже несколько позднее, но никак не весной 1186 года9. Впрочем, такая датировка не ликвидирует всех трудностей. Снова возникает вопрос о солнечном затмении. Ближайшее из них по времени к пребыванию Конрада в Константинополе случилось 4 сентября 1187 г., но в это время Конрад, по единодушному суждению хронистов, уже находился в Тире. Остается только допустить, что Хониат, который вообще довольно свободно обращался с хронологией, передвинул затмение к несколько более раннему моменту, достигнув тем самым нагнетания драматичности в красочном описании мятежа Врана и расправы с ним.

Итак, наиболее вероятной датой начала восстания следует считать 1186 год. Влахи, писал Хониат, поначалу медлили и не решались на восстание, к которому призывали их Петр и Асень. Тогда братья воздвигли храм в честь св. Димитрия, и там юродивые стали побуждать народ к выступлению, возглашая, что "освобождение племени болгар и влахов" (здесь Хониат сам говорит о двух народах) угодно господу и что ради этого великомученик Димитрий оставил Солунь, покровителем которой его считали, и переселился в Болгарию. Призывы пали на хорошо подготовленную почву. Восстание вспыхнуло и очень быстро охватило всю Болгарию. Согласно Хониату, против восставших было послано войско под командованием Иоанна Дуки, дяди императора, носившего один из высших в Византии титулов - севастократора. Сперва оно действовало успешно. Но неожиданно севастократор был отстранен от командования (его заподозрили в подготовке переворота) и заменен кесарем Иоанном Кантакузином, женатым на сестре Исаака II. То был опытный в военном деле человек, отличавшийся громким голосом. Андроник I ослепил его и бросил в тюрьму. Слепой полководец был к тому же увлекающимся человеком. Он отказался от осторожной тактики Иоанна Дуки и, полагая, что болгары и влахи скрываются в горах из трусости, не заботился об охране своего лагеря. Ночью восставшие напали на византийские палатки, началась резня. Кесарь, не поддавшись панике, сел на коня, взял в руки копье и с криком "За мной!" двинулся в битву, но он не видел, где свои и где противник. Бой был проигран, ромеям пришлось спасаться бегством. Кантакузина отрешили от должности, а его палатка и многоцветное кесарское одеяние достались Петру и Асеню10.

После поражения Кантакузина командование посланными против болгар войсками было передано Алексею Врану, который с большой осторожностью продвинулся в глубь охваченной восстанием территории и около Черного холма, в долине реки Тунджи, поставил хорошо укрепленный лагерь. Сюда он стягивал войска, готовясь, по-видимому, к серьезному сражению против Петра и Асеня. Но в этот момент (весной или летом 1187 г.) сработало специфически византийское обстоятельство: вместо того чтобы продолжать военные действия против болгар и влахов, Вран обул красные сапоги, знак императорского достоинства, и провозгласил себя василевсом ромеев. За попытку переворота он поплатился головой, а восставшая Болгария получила возможность закрепить первые успехи. Показательно, что после разгрома мятежа Врана некоторые из его сторонников бежали к Асеню и Петру11.

После подавления мятежа Врана (скорее всего в конце лета 1187 г.) против болгар и влахов направилось большое войско, возглавленное самим императором. Петр и Асень укрепили горные проходы. Ромеи, планомерно вырубая и выжигая леса, преодолевали упорное сопротивление восставших. Наконец, византийскому войску удалось зайти в тыл болгарам и навязать им сражение. В ходе его одних болгар ромеи перебили, других взяли в плен, третьих принудили к бегству. Петр и Асень, по словам Хониата, скрылись за Дунаем, найдя приюту половцев. Однако закрепить успех византийской армии не удалось. Хониат винит в этом Исаака II, который почему-то не разместил гарнизоны в горных крепостях Болгарии, а ограничился тем, что сжег скирды хлеба (лишнее подтверждение того, что поход происходил в конце лета, после уборки урожая). Император настолько доверялся влахам, утверждает Хониат, что удалился, не взял заложников12. За свою беззаботность византийское командование быстро поплатилось. Едва византийцы покинули Болгарию, восстание вспыхнуло с новой силой. На помощь повстанцам пришли половцы - конные лучники.

В одной из речей Хониата, произнесенных в это время, упоминаются и другие союзники болгар и влахов, а именно воинственные племена из Вордоны, составлявшие ветвь тавроскифов. Для Я. Л. ван Дитена, издателя и комментатора речей Хониата, равно как и для Ф. Граблера, их немецкого переводчика, тавроскифы из Вордоны остаются загадочными. Однако еще почти 100 лет назад Ф. И. Успенский предложил любопытное объяснение этого пассажа13. Как известно, тавроскифами византийцы называли русских. Греческое наименование Вордона, по остроумной догадке Ф. И. Успенского, соответствует славянскому названию Брод (в средневековом греческом различие звуков "б" и "в" не ощущалось), так что тавроскифы из Вордоны - это скорее всего бродники, русское население низовьев Дуная. Таково (к сожалению, очень скупое) свидетельство об участии русских в освободительной борьбе болгар и влахов в конце XII века.

Получив подкрепления, восставшие перешли в наступление. По словам Хониата, они подходили даже к Агафополю, городу на Черноморском побережье. Болгаро-половецкий натиск заставил Исаака II вновь двинуться на Балканы. Это произошло в начале октября 1187 года. Часть войск была отправлена для охраны побережья, другая же, под командованием императора, продвигалась к Веррое (Боруй). Близ крепости Лардея Исаак II напал на 6-тысячный половецкий отряд. Сперва византийцам удалось потеснить степняков, затем половцы неожиданно остановились, стали рубить врага, многих пленили. Но в этот момент подошла свежая фаланга, возглавленная Исааком II, и обратила противника в бегство.

В официальном послании императора патриарху и синоду, сочиненном императорским секретарем Хониатом по горячим следам событий, сражение при Лардее представлено блестящей победой. Много лет спустя, когда Хониат писал свою "Историю", он эти события изобразил по-иному: сражение было тяжким, стоило многих жертв и заставило императора возвратиться в Адрианополь14. Некоторое время спустя Исаак II двинулся через Филиппополь в Сердику, намереваясь помешать распространению восстания на запад, но наступала зима, и продолжать операции в горной стране становилось невозможным. Военные действия возобновились весной следующего года, однако велись они вяло. Осада крепости Ловеч затянулась на 3 месяца, да и результаты ее оказались ничтожными: византийцам удалось захватить жену Асеня и получить в качестве заложника младшего брата вождей восстания - Иоанна (Ивана). Хотя Хониат не говорит об этом прямо, но вполне возможно, что после бесплодной осады Ловеча Исаак II заключил с восставшими договор; во всяком случае, военные действия на какой-то срок прекратились15.

Тем временем положение византийского правительства становилось все более сложным. Опасности грозили ему со всех сторон. Малая Азия была охвачена мятежами, которые поддерживались сельджуками. Сербский великий жупан Стефан Неманя теснил Византию на северо-западе. Но особенно большие затруднения создались в результате III крестового похода, начавшегося летом 1189 года. Войска германского императора Фридриха Барбароссы двигались через балканские владения империи, и правительство Исаака II не могло решиться, то ли ему содействовать походу крестоносцев, снабжая их фуражом и провиантом, то ли задержать их продвижение. Открытой войны с Барбароссой Исаак II избегал, а вместе с тем столкновения ромеев с немецкими отрядами вспыхивали постоянно.

Е этому же времени относится еще одно свидетельство о положении дел в восставшей Болгарии. Хотя оно весьма кратко, интерес к нему определен тем, что принадлежит это свидетельство не византийцу и поэтому свободно от предвзятости византийских симпатий и антипатий. Анонимный историк похода Фридриха псевдо-Ансберт утверждает, что в руках восставших находилась в 1189 г. большая часть Болгарии, простиравшаяся до Дуная. Над влахами, говорит псевдо-Ансберт, властвовали в ту пору Калопетр ("Добрый Петр"; его псевдо-Ансберт тоже именует влахом) и его брат Асаний (Асень). Калопетра немецкий хронист называет не только господином влахов и большей части болгар, но даже императором Греции16. Стефан Неманя поддерживал Фридриха. И Калопетр тоже отправил послов к Фридриху, обещая ему помощь против византийцев. На каком-то этапе сербо-болгаро-германский союз против Византии казался вполне реальным, и, может быть, именно это обстоятельство заставило Исаака II стать более уступчивым. Да и Фридрих не решился на открытую поддержку сербского и болгарского движения и предпочел не порывать окончательно с Византией. В феврале 1190 г. в Адрианополе был подписан германо-византийский договор, обеспечивший Фридриха кораблями для переправы в Малую Азию. В марте немецкие войска стали переправляться через море. Тем самым у Исаака II были развязаны руки, и он смог возобновить борьбу на Балканах.

Еще до отплытия крестоносцев византийцы пытались организовать поход против болгар, влахов и половцев. Во главе большого войска в начале 1190 г. выступил Константин Аспиет, но его армию не снабжали провиантом, и византийским воинам приходилось сражаться с неприятелем, испытывая голод. Константин пытался найти поддержку у немцев, ссылаясь на договор от февраля 1190 г., но и Калопетр в то же время умолял Фридриха о помощи. Настоятельные просьбы Аспиета о присылке припасов вызвали только гнев Исаака II: полководец был смещен и ослеплен17. Весной 1190 г. Исаак II снова двинулся в поход на болгар.

Он вторгся в глубь страны, осадил Тырново, и лишь страх перед возвращением половцев и отсутствие денег в казне заставили его отступить. На обратном пути неподалеку от Веррои византийское войско попало в засаду. Как только ромеи вошли в узкую теснину, болгары сверху стали обстреливать противника из луков, рассчитывая расчленять армию ромеев и захватить в плен императора. И хотя ни того, ни другого сделать им не удалось, византийцы понесли огромцый урон, в. том числе аморальный. Поражение при Веррое, по сути дела, было первым настоящим разгромом ромеев болгаро-валашскими повстанцами. Восставшие переходили от обороны к наступлению. Но силы византийцев еще не были сломлены. Осенью 1190 г. или в 1191 г. Исаак II вторгся в Сербию и одержал победу над Неманей, поставив затем наместником Филиппополя своего племянника Константина Ангела, энергичного полководца, которому удалось оттеснять болгар в горы и сковать, их действия. Однако пагубное стремление этого военачальника овладеть престолом едва не погубило все дело: Константин, рассчитывая на поддержку войска, объявил себя царем, но вскоре был схвачен своими же людьми и отвезен в столицу. Его лишили зрения, остальные участники бунта были прощены. Расправа с Константином вызвала ликование в Болгарии, ибо там опасались, как бы планомерные действия наместника Филиппополя не привели к разгрому восстания18.

По-видимому, вскоре после этого в лагере восставших возникли какие-то трения, приведшие к разрыву между Петром и Асенем. То было одним из самых существенных событий в истории борьбы за освобождение Болгарии, поскольку оно, казалось бы, приоткрывает внутренние движения в болгарско-валашском лагере, и вместе с тем одним из самых загадочных из-за скудости и туманности сохранившихся о нем свидетельств. Хониат и Акрополит молчат о разрыве между братьями. Намеки на такое положение дел в лагере восставших сохранились лишь в речах официальных византийских ораторов. В речи, произнесенной Сергием Коливой и обращенной к Исааку II, говорится, помимо всего прочего, о восстании не названных по имени братьев, один из которых в конце концов признал власть императора и, более того, стал "камнем преткновения" для своего мятежного брата. Так как по-гречески камень - "петра", выражение "камень преткновения" по нормам византийской риторики раскрывает имя подчинившегося мятежника. То был Петр. Другой оратор, Георгий Торник, перечисляя успехи Исаака II, также говорит о раскаянии Петра, который, как полагает оратор, еще поведает своим братьям о царском сострадании и убедит Асеня "идти прямым путем".

Суть описанных Коливой и Торником событий будто бы не вызывает сомнений: Петр отказался от продолжения борьбы и признал власть императора. Был ли он вынужден к тому военным нажимом или поддался царским посулам, были ли его действия искренними или притворными - об этом судить невозможно, ибо слишком бедны и риторичны намеки византийских придворных. Важно, однако, выяснить, когда произошел разрыв между вождями болгаро-валашского восстания. Ни та, ни другая речь не датированы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что историки относят речи Коливы и Торника (и соответственно разрыв Петра и Асеня) то к самому началу освободительной борьбы (около 1186 г.)19, то к более позднему времени. Впрочем, ранняя дата маловероятна уже потому, что она противоречит свидетельству псевдо-Ансберта, согласно которому Петр стоял во главе движения еще в 1189 году. К тому же в речи Торника можно усмотреть намеки на события, происшедшие уже в начале 90-х годов. Но самое главное, Торник заявляет (правда, в очень причудливой форме), что с начала правления Исаака II (с сентября 1185 г.) прошло уже 7,5 или даже 8 лет. Итак, речи Коливы и Торника были произнесены, скорее всего, в 1193 году20. Видимо, незадолго до этого времени Петр по неясным для нас причинам подчинился византийской власти. То был, несомненно, крупный успех имперской дипломатии.

Именно после капитуляции Петра Асень стал во главе восставших. Его действия были удачными. В 1194 г. болгары вторглись во Фракию и близ Аркадиополя обратили в бегство Алексея Гида, командовавшего восточными полками византийской армии. Исаак II тем не менее не сложил оружия и готовился продолжать борьбу. Он заключил союз с Венгрией, рассчитывая ударить по восставшим с двух сторон. Весной 1195 г. у Кипсел было собрано большое войско, которое возглавлял сам император. События, казалось, вступают в решительную фазу. И в этот момент грандиозный план Исаака II рухнул. Воспользовавшись отсутствием императора, беззаботно направившегося на охоту, заговорщики-аристократы заняли царскую палату и провозгласили василевсом брата Исаака, Алексея Ангела. Низложенный император пытался бежать, но был настигнут, ослеплен, отвезен в Константинополь и брошен в темницу21. После переворота новому царю Алексею III (1195 -1203 гг.) было не до военных действий с Болгарией. Он поспешил в Константинополь, чтобы личным присутствием и щедрыми раздачами упрочить свое положение на троне. Одновременно он послал к Асеню послов с предложением мира. Однако условия, выдвинутые болгарами, показались ромеям неприемлемыми. Война продолжалась.

Асеню удалось занять Сердику и дойти до крепости Серры, вблизи которой болгары нанесли сокрушительное поражение византийским войскам, а полководца Алексея Аспиета взяли в плен. В это время из Сердики были торжественно вывезены мощи болгарского святого Ивана Рильского и перенесены в столицу Асеня Тырново. Ставя себя под покровительство не грека, каким был Димитрий Солунский, а болгарского святого, Асень как бы подчеркивал независимость и самостоятельность возрожденного государства. 1196 г. принес новый успех болгарам, расширившим свое наступление в долине реки Струма. Севастократор Исаак Комнин, командовавший византийскими войсками, возгордившись после первых случайных удач, действовал необдуманно, и Асеню удалось завлечь его войско в засаду. Византийцы опять были разбиты, а сам полководец взят в плен. Но в этот момент, когда Асень достиг наивысших успехов, произошло событие, которое могло поставить под угрозу все дело болгарского, освобождения: в 1196 г. Асень был убит.

Свидетельства византийских источников здесь опять не удовлетворяют нас. В лучшем случае мы улавливаем внешние факты. О причинной связи событий внутри болгаро-валашского лагеря можно строить только догадки. Из краткого рассказа Акрополита известно лишь, что Асень, который царствовал над болгарами 9 лет, был убит племянником Иванком; убийца бежал, а царем стал брат Асеня Иван. Акрополит подчеркивает, что болгары не желали видеть на престоле Петра22. Историк не объясняет, почему возникла такая антипатия к одному из братьев. Но только что рассмотренные речи Коливы и Торника раскрывают ее причину: попытка сговора Петра с византийцами скомпрометировала его, и хотя, видимо, в дальнейшем он порвал с ромеями, недоверие к нему долгое время не могло исчезнуть.

Хониат повествует об акции Иванка несколько подробнее. Он начинает с драматического предсказания скорой кончины Асеня, которое будто бы дал некий священник, попавший в плен к болгарам и знавший их язык: он сулил Асеню смерть, какую обычно приемлют люди, поднимающие меч на других людей. Предсказание священника, замечает Хониат, сбылось полностью. Был некто Иванко, продолжает этот писатель, человек, весьма сходный с самим Асенем и пользовавшийся его благосклонностью. Он находился в тайной связи с сестрой жены болгарского царя. Когда Асеню донесли об этой связи, он пришел в бешенство и решил расправиться с Иванком. Царь немедленно потребовал к себе своего недавнего любимца. Иванко попросил отсрочки, а тем временем созвал своих сородичей. Они стали держать совет и решили, что все-таки он должен явиться к царю, взяв, однако, с собой меч и спрятав его под одеждой. Если Асень смягчится, то пусть Иванко примет наказание. Но коль скоро царь по-прежнему будет грозить ему казнью, Иванку следует вынуть меч? и поступить так, как подобает мужчине. В ходе ожесточенной перебранки Иванко неожиданно обнажил оружие и покончил с Асенем. Затем он попытался поднять восстание и овладел Тырновом, но натолкнулся на сопротивление болгар и решил искать помощи у ромеев23.

Трудно сказать, какие внутренние причины побудили Иванка к выступлению. Может быть, он с самого начала был связан с византийцами. Во всяком случае, современники утверждали, что к убийству склонил его севастократор Исаак, находившийся тогда в болгарском плену. Впрочем, Хониат замечает, что Исаак умер в оковах еще до возмущения Иванка. Может быть, убийца Асеня выражал интересы какой-то аристократической клики (возглавляемой Петром или кем-то другим), недовольной самовластным правлением Асеня. Нельзя сбрасывать со счетов и свидетельство о родственниках Иванка, собиравшихся на совет, и о его обещаниях править "Мисией" не так, как это делал Асень, а справедливо и по обычаям народа. Иногда в этом выступлении усматривают болгарскую реакцию против валашского или половецкого засилья, но источники не дают для того никаких оснований24. Как бы там ни было, убийство Асеня могло пойти на пользу византийцам, если бы только империя оказалась в состоянии воспользоваться благоприятно сложившейся ситуацией. Но Алексей III ее не использовал. Войско, посланное на помощь Иванку, не желало сражаться с болгарами и потребовало от командующего Мануила Камица, занимавшего высокую должность протостратора, вернуться назад. Бунт перешел в беспорядочное бегство. Не лучшие результаты принесла и вторая византийская экспедиция к Тырнову. Лишенный эффективной помощи, Иванко в конце концов тайно оставил Тырново и бежал к императору ромеев. Тогда жители Тырнова отворили ворота города и впустили туда Петра, которому была возвращена власть, а высшее военное командование стал осуществлять третий брат, Иван. Так рассказывает Хониат, несколько расходясь с версией Акрополита, согласно которой болгары не желали вручать власть Петру. Впрочем, и, по Хониату, Петр правил недолго и вскоре погиб от руки наемного убийцы. В1197 г. царем Болгарии был провозглашен Иван, известный под именем Калояна, то есть "Доброго Иоанна".

Гибель Асеня и Петра ослабила болгарский натиск. К тому же в лице Иванка у Византии появился энергичный защитник ее северо-западных рубежей. Император осыпал его милостями и хотел женить на своей внучке, дочери севастократора Исаака, погибшего в болгарском плену. Впрочем, Иванко предпочитал ее мать, царскую дочь Анну. "К чему мне агница, которую еще надо кормить молоком, - говорил он, пользуясь образами, привычными для скотовода. - Мне нужна взрослая овца или зрелая коза"25. Неясно, на ком он женился, но он считался царским зятем и был наместником Филиппололя. Иванко широко привлекал к себе на службу соплеменников, пользовался независимостью и довольно успешно отражал акции Калояна26. Однако в начале 1198 г. он отложился от Византии и основал собственное княжение. Калоян тут же признал независимость Иванка. Византийскому правительству пришлось отказаться от грандиозного похода против Калояна, который Алексей III планировал при активном участии Иванка, и прежде всего послать войска против самого Иванка. Война с ним шла с переменным успехом: если византийские полководцы принудили к сдаче несколько крепостей, то Иванку, в свою очередь, удалось взять в плен протостратора Мануила Камица. После этой неудачи византийцы отказались от наступательных действий и держались близ Филиппополя, защищая город от набегов Иванка, а тот постепенно расширял свои владения, захватывая новые и новые земли вплоть до моря.

Наряду с самостоятельным княжением Иванка в 1196 г. возникло другое независимое болгарское княжение, основанное Добромиром Хрисом в районе Струмицы. Хрис тоже был сподвижником Петра и Асеня, но после гибели Асеня провозгласил себя независимым правителем. Как и Иванко, он искал на первых порах поддержку Византии, а в дальнейшем склонился на сторону Калояна. Ему удалось занять важную крепость Просек, расположенную на скале над рекой Вардар. Византийские экспедиции против Хриса не имели успеха. По-видимому, в 1198 г. или в 1199 г. Алексей III заключил с правителем Просека мирный договор, скрепленный брачным союзом Хриса с дочерью протостратора Мануила Камица. Однако мирные отношения продолжались недолго. Сохранились речи Хониата, прославляющие Алексея III за успешные действия против Иванка и Добромира Хриса27. Эти события приходятся примерно на 1200-1202 годы. Военные удачи Алексея III были, по-видимому, довольно скромными, что не удивительно. Византия, истощенная фискальными поборами, ослабленная непрерывными мятежами и узурпациями, просто не имела сил посылать войска в район Тырнова или Сердики. Она была способна только на борьбу с полунезависимыми правителями, подобными Иванку и Хрису.

Не имея возможности добиться победы на поле боя, Алексей III все чаще обращался к дипломатическим средствам, а то и к прямому обману. Так, после долгих уговоров он заманил к себе Иванка и, несмотря на клятвенное обещание безопасности, приказал заковать его в оковы. Дальнейшая судьба Иванка неизвестна, а его земли были заняты ромейскими войсками. Против Калояна Алексей III нашел союзника в лице галицкого князя Романа Мстиславича. Половцы, которым болгаро-византийская война развязала руки и которые в 90-е годы XII в. регулярно вторгались на территорию империи, угрожали в то же время и южнорусским землям. Роман Мстиславич был вынужден постоянно бороться с половецким нашествием, и эта угроза делала его естественным союзником Византии. По сообщению Хониата, в начале XIII в. (в 1201 или 1202 г.) половцы дошли чуть ли не до ворот Константинополя, и только удар Романа по их тылам заставил кочевников поспешно откатиться назад28. Калоян же продолжал натиск на Византию. На юго-западе он занял крепость Константин), расположенную в Родопах. На востоке осадил приморскую крепость Варну и, используя осадные механизмы, в три дня овладел городом. По-видимому, в 1202 г. болгары подписали с Византией мирный договор, условия которого нам неизвестны. Надо полагать, Византия признавала независимость Болгарии, но в то же время не соглашалась считать ее правителя царем. Тем не менее Болгария пошла на такие условия, поскольку она стояла в этот момент перед угрозой войны с венграми: венгерский король Имре (сын Белы III) претендовал на западные земли Болгарии. Правда, усобицы в Венгрии не позволили Имре осуществить его замыслы, но Калояну приходилось считаться с возникшей опасностью.

Тем временем на Балканах произошли существенные перемены. В 1202 г. начался IV крестовый поход. Летом 1203 г. латинские войска стояли уже под стенами византийской столицы. Калоян вел в то время переписку с папой Иннокентием III, рассчитывая на поддержку папской курии в своем стремлении получить корону29. От переговоров с Константинополем он отказался, выжидая, чем кончится крестоносная экспансия. Дальнейшие события показали, что осторожность Калояна полностью оправдалась. Алексей III, захватив казну, 17 июля 1203 г. поспешно бежал из столицы, а 13 апреля 1204 г. город был уже в руках французов, немцев и венецианцев. На месте империи ромеев возникла Латинская империя. В этих условиях Калояну надо было определить свою политическую линию, которая в очень большой степени зависела от позиции Латинской империи. Латинские феодалы восприняли не только внешние формы византийской монархии, ее титулатуру и налоговую систему, но и традиционный универсализм византийской дипломатии. Как и их предшественники, они рассматривали свою империю в качестве единственного суверена (во всяком случае, в восточной части европейского мира) и не желали признавать Болгарского и Сербского государств суверенными. Так сами латиняне толкали болгар на заключение союза с греками.

Об отношении находившегося некоторое время в Солуни Алексея III к болгарам надежных сведений нет. Только латинский хронист Балдуин Константинопольский замечает, что Алексей с 5 тыс. воинов бежал к "королю влахов" Иоанну (Калояну). Однако это сообщение малодостоверно. Тем не менее если не сам Алексей III, то другие деятели распавшейся Византийской империи искали контактов с Болгарией. По-видимому, к этому времени относятся переговоры, о которых 15 лет спустя упоминал охридский архиепископ Димитрий Хоматиан в письме Василию Педиадиту, митрополиту Керкиры: константинопольский патриарх договаривался с царем болгар об автономии болгарской церкви. В октябре или в начале ноября 1204 г. Алексей III попал в плен к крестоносцам. После этого оставшаяся без вождя группа византийских аристократов (многие среди них происходили из Фракии) обратилась в конце 1204 г. за поддержкой к Калояну30. Опираясь на союз с частые фракийской знати, Калоян решил в 1205 г. начать войну против латинян. Идеологическим оправданием войны, как писал Калоян папе Иннокентию III, были традиционные притязания предков болгарского царя на византийский престол, закрепленные тем фактом, что Калоян получил от папы королевскую корону.

Начало войне было положено восстанием фракийских городов против латинского господства в феврале 1205 года. В конце марта 1205 г. около Адрианополя произошло решающее сражение между греко-болгаро-валашско-половецкой армией Калояна и крестоносными воинами31. Битва началась нападением половецких конников на латинский лагерь. Тяжело вооруженные рыцари устремились на них, а половцы, как это они обычно делали, повернули коней и, изредка отстреливаясь из луков, поскакали вспять. Увлеченные преследованием, крестоносцы удалились от своих позиций и попали в незнакомую местность, где за лесистыми холмами и в горных ущельях Калоян скрыл основные силы своего войска. Кони крестоносцев уже устали: сказывался вес рыцарских доспехов. Дорога становилась все уже. Внезапно половцы остановились и приняли ближний бой, от которого уходили до этого выгодного им момента. В гористой местности тяжелая кавалерия латинян не могла развернуться и организовать сопротивление. Воины Калояна намного превосходили численностью крестоносцев. В ход пошли, по словам Хониата, оставившего описание Адрианопольской битвы, серпы и арканы, с помощью которых рыцарей сбрасывали с седла. Цвет латинского воинства погиб в сражении или оказался в плену. Битва под Адрианополем коренным образом изменила соотношение сил на Балканах. Латинская империя должна была от наступления перейти к обороне.

События 1186-1205 гг. привели к восстановлению независимости Болгарского государства. Папская курия официально признала его королевством. Латинская империя и возникшие на обломках Византии греческие государства в конце концов были вынуждены смириться с его независимостью. Возрожденная в результате долгой и упорной борьбы с Византией, а после Адрианопольской битвы уже претендовавшая на первое место среди балканских государств, Болгария (Второе Болгарское царство) просуществовала затем вплоть до османского завоевания в конце XIV века.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Nicetas Choniates. Historia. Bonnae. 1835, pp. 481 - 483.

2. Georgios Acropolites. Opera. Vol. I. Lipsiae. 1903, p. 18.

3. G. Ostrogorskij. Pour l'histoire de la feodalite byzantine. Bruxelles. 1954, p. 53 sq. стр. 124

4. См. Д. Ангелов. Образуване на българската народност. София. 1971, стр. 351 - 378.

5. Eustazio di Tessalonica. La espugnazione di Tessalonica. Palermo. 1961, pp. 64,120. стр. 125

6. Разбор этого вопроса см.: Г. Г. Литаврин. Болгария и Византия в XI-XII вв. М. I960, стр. 431 - 437; ср.: Б. Примов. Създаването на втората българска държава и участието на власите. "Българо-румънски връзки и отношения през вековете. Изследования". Т. I. София. 1965.

7. Eustathius Thessalonicensis. Opuscula. Francofurtiа. M. 1932, р. 44.

8. См. В. Н. Златарски. История на Българската държава през средните векове. Т. II. София. 1934, стр. 416 сл.

9. О датировке начальных событий восстания см.: J. -L. van Dieten. Niketas Choniates. Erläuterungen zu den Reden und Briefen nebst einer Biographie B. - N. Y. 1971, S. 66 - 78.

10. О начальном этапе болгаро-византийской войны см.: И. Дуйчев. Въстанието в 1185 г. и неговата хронология. "Известия на Институт за българската история", 1956, N 6, стр. 345 сл.; Г. Г. Литаврин. Указ, соч., стр. 443 - 446.

11. О мятеже Врана см.: М. Я. Сюзюмов. Внутренняя политика Андроника Комнина и разгром пригородов Константинополя в 1187 г. "Византийский временник". Т. 12.1957, стр. 69 - 72.

12. Nicetas Choniates. Op. cit, p. 515.

13. Nicetas Choniates. Orationes et epistulae. Berolini et Novi Eboraci. 1972, p. 93; cp. F. Grabler. Kaisertaten und Menschenschicksale im Spiegel der schonen Rede. Graz - Wien - Köln. 1966, S. 162; Ф."И. Успенский. Образование Второго Болгарского царства. Одесса. 1879. Приложение V, стр. 35 - 36.

14. Г. Г. Литаврин. Указ, соч., стр. 459 - 461.

15. В. И. Златарски. Указ соч., стр. 467 - 483. В. И. Златарский относит к этому времени (к 1187 г.) и коронацию Асеня, о чем прямых свидетельств нет.

16. А. Chroust. Quellen zur Geschichte des Kjeuzzuges Kaiser Friedrichs I. B. 1929, S. 33, 58, 69.

17. Nicetas Choniates. Historia, p. 560.

18. В. Н. Златарски. Указ. соч. Т. III. София. 1940, стр. 78 ел.

19. И. Дуйчев. Проучвания върху българското средновековие. София. 1945, стр. 52 - 81.

20. А. Kazdan. La date de la rupture entre Pierre et Äsen (vers 1193). "Byzantion". 1965, t. 35, pp. 167-174; J.-L. van Dieten. Das genaue Datum der Rede des Georgios Tornikes an Isaak II Angelos. "Byzantinische Forschungen", 1968 (1971), Bd. 3, S. 114-116.

21. G. Ostrogorsky. Geschichte des byzantinischen Staates. München. 1963, S. 338.

22. Georgios Acropolites. Op. cit., p. 20 sq.

23. Nicetas Choniates. Historia, pp. 617 - 620.

24. В. Н. Златарски, Указ, соч., т. III, стр. 92 -101.

25. Nicetas Choniates. Historia, р. 623.

26. Ibid., р. 675 sq.

27. J.-L. van Dieten. Niketas Choniates, S. 96-102,130-135.

28. Г. Г. Литаврин. Русь и Византия в XII веке. "Вопросы истории", 1972, N 7, стр. 47 сл.

29. G. Prinzing. Die Bedeutung Bulgariens und Serbiens in den Jahren 1204-1219. München. 1972. S. 5 - 7.

30. Ibid., S. 8 f.

31. А. Kratonelie. Не kata ton Latinon helleno-bulgarike sympraxis en Thrake. 1204-1206. Athenai. 1964, pp. 71 - 75.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Кристина Фили. Гипатия: жертва конфликта между старым и новым миром
      By Saygo
      Кристина Фили. Гипатия: жертва конфликта между старым и новым миром // Вопросы истории естествознания и техники. - 2002. - № 2.
      Гипатия, дочь Теона (ок. 370–415 гг.), всю свою жизнь провела в Александрии, где снискала уважение и почет как философ и ученый. В то время Александрия, знаменитая своим интеллектуальным аскетизмом и одновременно крайностями утонченной чувственности, находилась на перекрестке культурных традиций. Здесь задолго до того, как на горизонте появилась опасность арабской экспансии, произошла знаменательная встреча эллинского, иудейского и варварского миров, обусловившая возникновение таких культурных амальгам1, как, например, греко-иудейская философия, в которой восточные и греческие концепции причудливо сочетались с элементами иудаизма. Истоки этого философского направления восходят к учению неортодоксальной иудейской общины терапевтов, а его основным адептом является Филон Александрийский (20–30 г. до н.э. - 40 г. н.э.).
      На рубеже IV–V вв. Александрия2 становится центром позднеэллинистической культуры. Афины, на которых в этот период лежит лишь отблеск былой славы3, передали культурную эстафету городу Александра Великого. Вот как описывает случившееся Синесий из Кирен4 в “Письмах”5: “В Афинах не осталось больше ничего возвышенного, кроме имен великих людей, когда-то живших в этом городе... Если раньше Афины были пристанищем мудреца, то ныне они знамениты лишь своими пчеловодами”6. Об Александрии, напротив, Синесий пишет как об оазисе интеллектуального процветания, не забывая при этом указать на роль Гипатии: “В Александрии пышным цветом расцветает образование...7; обретя мудрость Гипатии, Египет наших дней наслаждается ее плодами”8.
      В эпоху позднего эллинизма на территории восточных провинций Римской империи получает распространение христианство. Это происходит во многом благодаря общности языка9 и уникальным возможностям эллинской речи для формулировки и истолкования догматов новой религии10.
      С 395 г. Египет становится византийской провинцией, управляемой императорским префектом (Praefectus Augustalis). Однако наиболее влиятельное лицо здесь - александрийский епископ, который уже с 381 г. носит сан патриарха. Будучи третьим по величине городом империи, интеллектуальной и религиозной столицей Египта, Александрия одновременно и крупнейший средиземноморский порт. Благодаря славному прошлому, она остается независимой и замкнутой “вселенной”. Культурно-религиозный облик города определяется Мусейоном, со старинными, восходящими к Евклиду традициями, библиотекой с ценными папирусами, а также языческими храмами, христианскими церквами и иудейскими синагогами. В Александрии формируется среда интеллектуалов, состоящая из философов, математиков, риторов и теологов, а также разнообразные школы - философские, математические, медицинские, катехизические и раввинские.
      Какова же была историческая обстановка непосредственно в годы жизни Гипатии?
      Дух вольности, утвердившийся после издания Константином Великим (285–337 гг.) закона о свободе религиозных культов, был забыт; его место заняли настроения нетерпимости, обусловленные сложностью положения. Дело в том, что в этот период множество еретических течений, а также частые вторжения извне (в 378 г. готы, разграбив Фракию, Македонию и Фессалию, подошли к стенам Константинополя), угрожали существованию христианской империи11. С целью консолидации сил Феодосий I Великий (346–395 гг.) в феврале 380 г. императорским эдиктом вменил подданным своей империи в обязанность следование доктрине, сформулированной римским епископом Дамасием и александрийским епископом Петром12. В период, когда из-за отсутствия согласия империя оказалась в опасности, новая религия стала главным фактором единения. Однако в первые годы существования Византийского государства, установленное волевым порядком единство вероисповедания породило и новую напряженность. Влияние христианства сказалось на формировании законодательства. В 381 г. на Константинопольском соборе Символ Веры (Сredo) был дополнен догматом о Святом Духе. Несколькими годами позже, в 391 г., Феодосий своим указом13 (направленным в Египет14) запретил отправление всех языческих культов, тем самым сделав первый шаг по пути уничтожения языческих храмов15; 16.
      В Александрии, руководствуясь законом Феодосия, кампанию против язычников начал местный патриарх Теофил17. В 391 г. или 392 г. христианами18 был разрушен культовый центр Александрии Серапеум19; 20; 21, включая храм бога Сараписа, библиотеку и величественную статую Сараписа работы скульптора Бриаксия. Разрушение22 Серапеума вызвало волну социальных выступлений. Отметим, что в этот период (392–394 гг.) язычники на Западе также пережили горечь повсеместного разрушения храмов: во времена императоров Флавия и Евгения идолопоклонству и здесь был нанесен сокрушительный удар23.
      После разрушения Серапеума напряженность в Александрии усилилась. Известно, что, сохраняя нейтралитет, Гипатия не присоединилась к партии защитников Серапеума. Будучи известным и уважаемым учителем, она не участвовала в столкновениях язычников и христиан. Не поддерживала она и никаких контактов с грамматиками Аммонием и Гелладием, и философом-неоплатоником Олимпием, поклонявшимися Сарапису, которые, почувствовав нарастание враждебности к язычеству, покинули Александрию. Вероятно, Гипатия вообще не принимала участия в языческой культовой практике. Дело в том, что сформировавшееся вокруг Теона и “переданное ей по наследству” научное окружение состояло из представителей интеллектуальной элиты, сконцентрированной на изощренных философских изысканиях. Это говорит о том, что Гипатия была поборницей интеллектуального эллинского наследия. Что же касается свидетельств в пользу ее приверженности культовой практике политеизма, то таковых в нашем распоряжении нет.
      Сторонники античной языческой веры сквозь строки законодательства Феодосия с тревогой прозревали крах освященных веками культурных ценностей. Так, в 394 г. Феодосий I в законодательном порядке упразднил Олимпийские игры (их возрождение произошло лишь в конце XIX столетия, в 1896 г.). Строгие византийские законы дамокловым мечом нависли над головами язычников: императорские указы предусматривали смертную казнь за участие в любых культовых действиях (жертвоприношении, поклонении идолам и т.п.). Но это еще не все. В пылу борьбы с язычеством были осуждены математика и астрономия (последнюю не отличали тогда от астрологии). Закон против математиков был издан еще в 370 г.; в Кодекс Феодосия24 он вошел в качестве статьи IX. 16. 8. Возможно, что именно этот закон и явился главной причиной гибели Гипатии.
      Если правление Феодосия Великого можно назвать триумфом христианства над язычеством, то этого нельзя сказать о деятельности его сына Аркадия25, который не смог закрепить успех отца. В 408 г. Аркадий умирает, оставляя сына Феодосия II и дочь Пульхерию, которым было тогда семь и шестнадцать лет. Будучи женщиной глубоко религиозной и понимавшей, что сила империи заключена в Церкви и ее единстве, Пульхерия, как и ее дед Феодосий Великий, оказала значительное влияние на укоренение идеалов христианства в Византийской империи. С 408 г. она становится опекуном своего брата, который, провозгласив ее императрицей (Augusta), тем самым дает согласие на совместное управление империей. В течение сорока лет, что Пульхерия находилась у власти26 (Феодосий II был личностью слабой и передал бразды правления в ее руки), она целиком посвятила себя делу очищения Церкви и защите империи от внешних врагов (при этом она оставалась целомудренной, как монахиня). Напомним, что в это время еще были живы воспоминания о Юлиане Отступнике (332–363 гг.)27, заставлявшие серьезно говорить об опасности возрождения язычества.
      Таким образом, годы жизни Гипатии совпали со временем правления двух сильных политических деятелей - Феодосия Великого и Пульхерии, которых исторические и политические обстоятельства заставили встать во главе борьбы со старым миром.
      В античности женщины-философы или ученые были редкостью; случай Гипатии - исключительный. Ее отец Теон28 (родился ок. 300 г.) был автором многих математических сочинений, из которых до нас дошли издания c его комментариями “Начал”, “Данных” и “Оптики” Евклида29; 30. Копии этих трактатов, сделанные впоследствии византийскими книжниками, легли в основу современных изданий трудов Евклида31. Теоном написаны также комментарии к тринадцати книгам “Альмагеста”32 (Syntaxis Mathematica) и два комментария к упрощенным таблицам Птолемея: “Большой комментарий”33 в пяти книгах и “Малый комментарий” в одной книге34; 35; 36. Страстный поклонник эллинской культуры37, очарованный многими ее сторонами, Теон, стремясь сохранить греческое наследие, занимался преподаванием, а также изданием и комментированием различных трактатов, вплоть до теологических текстов орфиков38 и сочинений Гермеса Трисмегиста39.
      Теон - один из последних ученых, сотрудничавших с александрийским Мусейоном40. Получив прекрасное образование41, он отдавал предпочтение занятиям математикой и астрономией42, изучал Евклида и Птолемея43. Философию же Теон не преподавал. Однако такие авторы, как Сократ Схоластик44, Гесихий45, Феофан46 и Малала47, называли его “мудрейшим из философов”, поскольку после Аристотеля математику стали считать разделом теоретической философии48.
      Гипатии49, выросшей в интеллектуальной среде и получившей от отца блестящее образование, были близки научные интересы Теона. Поэтому неудивительно, что она со временем становится его ближайшим сотрудником. Говорят, что она даже превосходила своего отца, ибо, как пишет Дамаский, была по природе “талантливее и утонченнее”.
      Жизнь Гипатии, совпавшая по времени с разрушением старого языческого и рождения нового христианского мира, окутана легендой. Рождению этой легенды во многом способствовала скудость исторических свидетельств о ее жизни. Наиболее важным и ценным источником о Гипатии является “Церковная история” ее современника константинопольского законоведа Сократа Схоластика (ок. 379–450 гг.)50, представляющая продолжение “Истории Церкви” Евсевия Кесарийского51. Хорошо информированный о византийских политических и церковных делах, Сократ был к тому же непосредственным свидетелем событий, описанных им затем в главах “Церковной истории”, посвященных Гипатии.
      Другим ценным источником служат “Письма”52 Синесия53 из Кирен54, адресованные Гипатии55. Синесий, обучавшийся у Гипатии в Александрии с 390/393 г. по 395/396 г., до самой смерти56 (он умер раньше Гипатии) сохранял величайшее уважение к своему учителю57: став епископом Пентаполя Ливийского58, Синесий продолжал посылать ей свои работы59.
      И, наконец, третьим ценным источником остается “Хроника”, написанная Иоанном, епископом Никиу60 (Нижний Египет), в VII в. Сохранившаяся в эфиопской рукописи (та, в свою очередь, восходит к арабскому источнику), она воскрешает события, связанные с преподавательской деятельностью Гипатии и ее трагическим концом.
      Разумеется, существует ряд второстепенных источников, таких, как “Хронография”61 антиохийского хронографа Иоанна Малалы (491–578 гг.), “Жизнь Исидора” Дамаския62, “Суда”63 (известный византийский лексикон X в.) и краткая биография Гипатии, написанная в VI в. Гесихием и включенная им в “Ономатологос” - лексикон греческих авторов (в оригинале не сохранился)64. Все эти источники до некоторой степени компенсируют недостаток прямых свидетельств о жизни Гипатии.
      Интеллектуальная деятельность Гипатии привлекала к ней множество самых разных людей, считавших ее своим учителем. К 390 г. вокруг нее образуется кружок. К сожалению, скудость источников служит существенным препятствием для определения имен ее студентов, их числа, продолжительности и содержания обучения. Лишь переписка Синесия65 проливает некоторый свет на противоречивые обстоятельства последних дней александрийского эллинизма66; 67.
      Из “Писем” Синесия нам известны имена некоторых учеников Гипатии - Теотехна68, Афанасия69, Феодосия70 и Гая71. В письме72 Геркулиану73 Синесий пишет о том, что в кружок Гипатии входили высокие военные сановники (comes)74 и архонты (благородные), как, например, Пентадий и Гелиодор. Пентадий в 403–404 гг. занимал должность императорского префекта Египта. Синесий называет его “приятнейшим и образованнейшим человеком”. Дамаский указывает на то, что Пентадий посещал кружок, где Гипатия читала лекции для образованной публики. Что касается Гелиодора, которого Синесий характеризует как человека весьма образованного75, то из-за недостатка свидетельств, мы не можем с уверенностью сказать, что он был учеником Гипатии. (Гелиодор был риториком и законоведом при дворе императорского префекта в Александрии76).
      Возможно, что среди учеников и слушателей Гипатии были священнослужители или те, кто готовился к принятию священнического сана77; 78. Все, в ком было желание изучать философию, стекались к ней отовсюду: христиане и язычники; те, кто относился с сочувствием к христианству или уже находился на пороге крещения79; из Кирен и Фиваиды, Сирии и Ливии, Константинополя и отдаленных областей империи приходили к Гипатии, чтобы под ее руководством приобщиться к богатству греческого наследия.
      В поношенном плаще (tribon), который в те времена носили философы80, она появлялась на улицах Александрии без сопровождения81 и публично излагала82 сочинения Платона83 и Аристотеля84; 85. “Во времена поздней античности интеллектуальная монополия принадлежала божественному Платону; ... его имя считалось абсолютным авторитетом”86. Гипатия учила своих “студентов” относиться к философии87 как к своего рода религиозной тайне88 (очевидный отзвук идей седьмого “Письма” Платона), считать философию “самой непоколебимой из всех непоколебимых вещей”. По свидетельству Синесия, “она была истинным проводником по тайнам философии”89.
      Возможно, что, следуя пифагорейской традиции90, Гипатия установила два уровня обучения: помимо узкого круга посвященных, она также читала лекции для широкой публики91; 92.
      В своих лекциях Гипатия не ограничивалась философией93 (которая и во времена классической античности, и в период эллинизма оставалась уделом аристократии), а обучала также математике94, включая арифметику, геометрию, астрономию95 (которую, исходя из платоновского понимания этой науки, Гипатия считала вершиной знания96) и музыку97, т.е. дисциплины, которые Боэций впоследствии назвал квадривием. Но все же математические дисциплины рассматривались Гипатией лишь как ступени, ведущие к метафизическому познанию. Свою основную задачу она видела в исследовании тайны бытия98.
      Мы можем предположить (на основании встречающихся в источниках ссылок на ее произведения99), что на лекциях Гипатия излагала принципы геометрии по “Началам” Евклида и “Коническим сечениям” Аполлония, арифметики по “Арифметике” Диофанта100 и астрономии по “Альмагесту” Птолемея.
      К сожалению, нам неизвестны ни философские взгляды101, ни математические результаты Гипатии. Вероятно, после ее трагической гибели все написанное ею было уничтожено102. Сохранились лишь ссылки на ее математические и астрономические работы. Так, из “Суды” известно, что “она написала комментарий к Диофанту, астрономическим таблицам и “Коническим сечениям” Аполлония”103. Неутомимый исследователь греческой науки П. Таннери104 указывает на то, что Гипатия написала комментарии к “Арифметике” Диофанта и астрономическим таблицам “Альмагеста”, которые ранее комментировал ее отец.
      В книге “История диофантова анализа от Диофанта до Ферма” И. Г. Башмакова и Е. И. Славутин105 (в главе “Кто был автором арабской версии “Арифметики””106) ставят вопрос о создателе текста, положенного в основу найденной немногим более 20 лет тому назад арабской рукописи. Известные русские историки математики полагают, что автора трактата, переведенного Костой Ибн Лукой107, следует искать в среде александрийских и византийских ученых IV–VI вв.
      Исключив византийских авторов Георгия Пахимера (ок. 1242–ок. 1310 гг.)108 и Максима Плануда (ок. 1255–ок. 1305 гг.)109, комментарии которых на “Арифметику” Диофанта были написаны на 300–400 лет позднее перевода Косты ибн Луки, Башмакова и Славутин приходят к выводу, что арабская рукопись является не частью “Арифметики” Диофанта, а самостоятельным произведением на ту же тему, написанным неизвестным, но хорошо разбиравшимся в методах Диофанта комментатором. Но в период между V–IX вв. жил лишь один математик, о котором источники говорят как о комментаторе “Арифметики” Диофанта. Это - Гипатия (см. “Суду”). Кроме того, нам ничего не известно о других математиках высокого уровня, живших в этот период. “Таким образом, - заключают Башмакова и Славутин, - можно предположить, что арабский фрагмент является переводом аннотированного ею текста. Если так, то это - единственное сочинение Гипатии, сохранившееся до наших дней”110.
      Математические достижения111 Гипатии получили высокую оценку современников112. Несомненно, что ее репутация была выше, чем у других александрийских ученых. Характерно высказывание Сократа из его “Historia Ecclesiastica”: “Она достигла таких высот познания, что превзошла всех философов своего времени; наследница платоновской школы, возрожденной Плотином, она читала философские лекции всем тем, в ком было желание услышать”113.
      В то время главой александрийской Церкви и духовным лидером христиан был патриарх Теофил, занимавший жесткую позицию не только в отношении александрийских язычников, но и христианских монахов, поселившихся в пустыне Нитрия114 (часть из них, будучи последователями Оригена, была вынуждена покинуть Египет). Напомним, что нетерпимость Теофила сыграла роковую роль в отставке и смерти (на пути в ссылку) одного из величайших учителей греческой православной Церкви константинопольского патриарха Иоанна Златоуста115.
      Теофил был выдающимся теологом; но одновременно он известен и как человек “властный, раздражительный, неразборчивый в средствах, готовый в своем стремлении к первенству использовать как чернь, так и монахов против своих противников - александрийских иудеев и язычников”116.
      Тем не менее при Теофиле Гипатия и ее окружение продолжали свою деятельность, не только не подвергаясь преследованиям, но и пользуясь полной интеллектуальной свободой. Положение изменилось, когда на епископскую кафедру Св. Марка взошел Кирилл, племянник Теофила. Избрание Кирилла117 (положившее начало периоду волнений и насилия) ознаменовалось продолжавшимися в течение трех дней столкновениями118 между сторонниками Кирилла и Тимофея - другого претендента на патриархат. Тимофей был архидьяконом при Теофиле; ему оказывал содействие таинственный Абунданций, которого источники называют “предводителем военной когорты” (militaris ordinis ductor). В конечном итоге Кирилл одержал верх и 17 октября 412 г. взошел на епископскую кафедру.
      Избрание Кирилла привело к усилению влияния религиозных иерархов на городские дела. Движимый необходимостью искоренения ересей, Кирилл начал кампанию по очищению Церкви. Первыми его шагами стали: изгнание из Александрии последователей Новациана, закрытие их церквей, конфискация церковной утвари и лишение их епископов прав на совершение богослужений119. Преследования последователей Новациана спровоцировали напряженность в отношениях между решительно настроенным патриархом и амбициозным императорским префектом Египта Орестом (ключевой фигурой в драматической гибели Гипатии), - напряженность, которая нарастала по мере приближения развязки120.
      Орест, занимавший в 412–415 гг. должность императорского префекта Египта, несомненно, был христианином121. После прибытия в Александрию, возможно, следуя примеру местной элиты122; 123, он, привлеченный репутацией Гипатии, стал посещать ее открытые лекции, предназначенные для высокообразованной публики124 (членов местного совета, высших государственных чиновников и т.д.). Как свидетельствует Иоанн из Никиу, Орест, кроме того, “привлек к ней много христиан”125.
      По-видимому, ученики и слушатели Гипатии, воспитанные в традициях греческой “paideia” - семи свободных искусств, могли удовлетворить свою страсть к познанию без ущерба для религиозного чувства. День ото дня ширился круг учеников Гипатии, росло ее влияние в городе. Свидетельством тому является фрагмент письма Синесия, в котором тот, будучи хорошо осведомлен о положении и связях Гипатии, просит ее о помощи (учитывая ее знакомство с влиятельными горожанами из числа частных лиц и чиновников): “Власть неизменно находится в твоих руках, и ты долго еще будешь обладать ею и использовать во благо. Предаю твоим заботам Никея и Филолая, двух превосходных юношей, связанных узами родства. Постарайся найти им поддержку среди твоих друзей, как частных лиц, так и чиновников, чтобы они вновь смогли войти во владение своей собственностью”126.
      Сторонники Кирилла почувствовали опасность, которая заключалась в принадлежности официальных лиц города (decemprimi) - многие из которых занимали высокое положение в государственной и церковной иерархии127 - к кругу Гипатии, в их преданности учителю. Вот что писал Сократ в “Historia Ecclesiastica” об особом статусе Гипатии: “Результат полученного образования - царственная открытость, ставшая ее достоянием, позволяла ей с достоинством вести разговор с первыми лицами города, ибо все высоко ценили ее”128.
      Итак, в Александрии, с одной стороны, существовал кружок Гипатии, состоявший из язычников-интеллектуалов (в основном александрийских неоплатоников) и христианской городской элиты (включая представителя христианской государственной власти Ореста). С другой стороны - ригорист Кирилл и его сторонники. Назревал конфликт. Его непосредственной причиной стали события, происходившие вокруг иудейской общины за несколько дней до празднования Пасхи.
      В Александрии со времени ее основания Александром Великим существовала многочисленная иудейская община. Терпевшая притеснения со стороны нееврейского населения города129, она, несмотря на ограничения, наложенные византийским законодательством130, находилась под защитой государства131. Однако после изгнания последователей Новациана Кирилл занял жесткую позицию по отношению к александрийским евреям. Вот что произошло в Александрии по свидетельству Сократа Схоластика и Иоанна из Никиу. По субботам вместо традиционной молитвы евреи стали посещать театр, что противоречило традициям иудаизма и одновременно создавало проблемы в отношениях со зрителями-христианами. Орест вмешался, чтобы восстановить порядок, но неудачно. По прошествии некоторого времени, в один из субботних дней, он снова появился в театре с постановлением (politeia) о театральных представлениях132;133. Во время оглашения постановления иудеи подняли крик, указывая на то, что в толпе ими опознан скромный александрийский учитель Гиеракс. Евреи обвинили Гиеракса в том, что он состоял осведомителем и подстрекал к беспорядкам. (Иоанн из Никиу характеризует Гиеракса как человека “способного и образованного, имевшего обыкновение высмеивать язычников, а также полностью преданного патриарху и знакомого с христианской доктриной”134). Орест, предчувствовавший усиление власти патриарха135, приказал арестовать Гиеракса и подвергнуть его пыточному допросу136. Что произошло с Гиераксом дальше, нам неизвестно. Возможно, его сочли невиновным и отпустили на свободу.
      Глубоко обиженный унижением, которому подвергся его наперсник, Кирилл, созвав лидеров иудейской общины, пригрозил им расправой, если иудеи будут продолжать противодействовать христианам. Однако эта угроза лишь спровоцировала гнев иудеев, которые с этого момента стали действовать “из засады”137. Однажды ночью кто-то из иудеев поднял тревогу, крича, что храм Cв. Александра охвачен огнем. Когда христиане бросились спасать храм, евреи напали на них и многих убили. В ответ на это в 414 г. сторонники Кирилла, не прибегая к помощи городских властей, захватили александрийские синагоги, присвоили с разрешения патриарха собственность иудеев и изгнали их из города138; 139.
      Взбешенный действиями Кирилла, Орест послал протест императору. Кирилл, опасавшийся за свое положение, также направил письмо в Константинополь, в котором представил события в выгодном для себя свете (реакция императора на оба послания нам неизвестна). После этого Кирилл сделал попытку примирения, послав делегацию к императорскому префекту. Несмотря на стремление христианской части населения к примирению, Орест отверг “мирные предложения” Кирилла. Но Кирилл (на стороне которого, правда, были не все христиане) вновь пришел к Оресту. Указав префекту на Новый Завет, он попросил его подтвердить приверженность того истинам Священного Писания. Орест вновь отказался от сотрудничества с патриархом. Кирилл, почувствовав, что теряет контроль над ситуацией в городе, вынужден был вместе со своими сторонниками (в их числе были parabolani - люди, ухаживавшие за заразными больными и тем самым подвергавшие себя постоянному риску)140 приступить к осуществлению иных мер воздействия на императорского наместника. Он обратился за помощью к своим давним сторонникам, нитрийским монахам141, которые, покинув свои кельи, силой ворвались в Александрию.
      В один прекрасный день толпа монахов преградила путь колеснице, на которой проезжал по городу Орест, и принялась оскорблять префекта, обвиняя его в язычестве. Поводом для слухов, что префект принял язычество, стали его симпатии к Гипатии. Защищаясь от брошенного обвинения, Орест сообщил монахам о том, что был крещен142 константинопольским патриархом Аттиком (занимавшим патриаршую кафедру в 406 г.). Поскольку Аттик был союзником Иоанна Златоуста, противника Теофила, то слова Ореста еще больше разъярили толпу. Противостояние кончилось тем, что один из монахов, Аммоний, бросил в Ореста камень, который попал префекту в голову. Аммоний был схвачен стражей и подвергнут пытке, от которой скончался. Снова два донесения были посланы императору. Кирилл, представив события как столкновение на почве религии, провозгласил Аммония мучеником; при этом он даже дал погибшему новое имя143 - Томасий (Великолепный). Это было явным перегибом, за что патриарх подвергся критике со стороны умеренных христиан. Столкнувшись с внутренней оппозицией, Кирилл вынужден был отказаться от дальнейшей кампании по канонизации Аммония-Томасия144.
      Таким образом, в Александрии на четвертом году патриархата Кирилла царила атмосфера напряженности, отчасти вызванная действиями самого патриарха. Кроме того, оставались трения в отношениях между главой Церкви и главой императорской администрации, недавно прибывшим в Александрию. Отметим, когда префект стал объектом критики со стороны Кирилла и его сторонников, многие из влиятельных жителей Александрии поддержали действия Ореста, направленные на нейтрализацию активности самого патриарха.
      Между тем, поскольку Гипатия была представителем той самой элиты, которая поддержала Ореста, по городу пошли разговоры, что именно она выступает против примирения патриарха и префекта145. Дело в том, что Гипатия была не только выдающимся ученым; говорили также, что “в споре она была быстра и изобретательна, а в деле - известна своим благоразумием и гражданской добродетелью”146. Кроме того, Гипатии был близок дух старой светской системы управления городом, избегавшей политического насилия. Она придерживалась мнения, что влияние патриарха должно ограничиваться сферой Церкви и не распространяться на государственные и городские дела. Гипатия выступала за гармонию в отношениях между церковной и гражданской властями.
      Поначалу многознающая и мудрая Гипатия, по-видимому, стояла в стороне от политики. Но, вероятно, постепенно ее отношение к происходящему изменилось: она, как истинный философ, последователь Платона, решила принять участие в делах своего города. Ее сотрудничество с Орестом испугало сторонников Кирилла, заставив их консолидировать свои силы, что, в свою очередь, привело к дальнейшему ожесточению полемики между церковными и городскими властями. Теперь главной мишенью для нападок стала сама Гипатия, которую сторонники Кирилла, на время выпустившие инициативу из своих рук, посчитали главным препятствием на пути реализации своих планов. А борьбу против Ореста им необходимо было выиграть во что бы то ни стало.
      Положение Гипатии, пользовавшейся поддержкой городских интеллектуалов, в целом было невыгодным: разные группы городского населения были настроены враждебно по отношению к ней. Прежде всего, принадлежность к элите сделала ее непопулярной среди широких слоев бедноты. Что касается язычников147, то они не считали Гипатию своей союзницей, помня о нейтралитете, занятом ею во время событий вокруг Серапеума. И, наконец, христиане видели в ней представителя той самой эллинской культуры, что была несовместима с суровой строгостью новой религии.
      Последователи Кирилла развернули среди жителей города тонко продуманную кампанию. Они распространили слух о том, что Гипатия якобы практикует наиболее зловещую разновидность колдовства - черную магию. Такого рода практика предусматривала в Византийской империи строжайшее наказание148. Поводом к обвинению в магии (которое и привело Гипатию к гибели149) стали прежде всего ее математические занятия. Кампания травли, развернутая против Гипатии, нашла благодатную почву. Народ поверил, что все его беды и несчастья являются следствием магической практики знаменитого философа, математика и астронома (и, значит, автоматически астролога).
      Дело в том, что во времена Гипатии границы между математикой и астрономией, с одной стороны, и магией и астрологией - с другой, были размыты. В конце III в. из-за повсеместного увлечения научной астрологией и усиления влияния астрологической практики на население, математики стали подвергаться преследованию. Заметим, что предсказание событий человеческой жизни априори несовместимо с христианским догматом о свободе воли150. С целью утихомирить страсти вокруг занятий математикой и астрономией151, которые в силу обстоятельств оказались объединенными с астрологией и магией152 под общим названием математического искусства (ars mathematica)153, Феодосий I Великий запретил изучение и преподавание математики: “Cesset mathematicorum tractatus”154. И изучение, и преподавание математики каралось смертной казнью. “Если кто-либо днем или ночью будет задержан в момент занятий (в частном порядке или в школе) этой запрещенной ложной дисциплиной, то оба [учитель и ученик] должны быть преданы смертной казни. Ибо изучение запрещенного предмета есть такое же преступление, как и его преподавание”155.
      В обстановке враждебности по отношению к математикам, возникшей в связи со строгостью кодекса Феодосия и непримиримой позицией Церкви, “злоба поднялась против той женщины”156, и “святая” или “святейшая”, как называл Гипатию Синесий, тут же стала “посланницей ада”157, “всецело преданной магии, астролябиям158 и музыкальным инструментам159, которая завлекает народ своими сатанинскими хитростями”160, и прежде всего “правителя города” Ореста161, который, прекратив обычное для него посещение церкви, “стал принимать неверных в своем доме”162, а “ее осыпал неслыханными почестями”163.
      Зловещие клеветнические слухи о колдовстве Гипатии достигли желаемого результата. Мартовским днем 415 г.164 “множество верующих в Господа”165 (дикие звери, как сказал о них Дамаский166) во главе с “неким Петром”167 (чтецом по профессии) подстерегли возвращавшуюся домой Гипатию. Они вытащили ее из повозки и повлекли к церкви, называемой Цезарион. Разодрав на Гипатии одежду, они убили ее черепками битой глиняной посуды (ostraka). Расчленив мертвое тело, они доставили его на место, называемое Цинарон, где предали сожжению168; 169.
      Гипатия перед ее убийством в церкви. Чарлз Уильям Митчелл, 1885, Laing Art Gallery, Newcastle
      Как сообщает Дамаский, те, кто совершил это преступление, остались без наказания, чем навлекли на город большую немилость170. Кирилл (имевший прямое или косвенное отношение к гибели Гипатии171) получил наконец возможность беспрепятственного исполнения своей миссии в Александрии. “[После смерти Гипатии] весь народ сплотился вокруг патриарха Кирилла, называя его новым Теофилом; ибо он разрушил последние остатки идолопоклонничества в городе”172. Орест исчез, и истории ничего не известно о его дальнейшей судьбе.
      Убийство Гипатии остановило развитие не только греческой философии173; 174, но и науки (ведь Гипатия преподавала классический платонизм, придававший особое значение математике). Б. Л. ван дер Варден отмечает, что “после Гипатии наступил конец александрийской математики”175.
      На рубеже IV–V вв. Гипатия пала жертвой противоборства между умирающим греческим и рождающимся христианским миром. Христианство для своего укоренения требовало нового прочного фундамента. Раздиравшие Церковь ереси и боровшееся за свое выживание язычество были главными врагами новой религии. Используя поддержку императорского законодательства, Церковь начала борьбу за вытеснение еретиков и изгнание идолопоклонства. Кроме того, Византия, новый Рим, была вынуждена защищать себя от всевозможных посягательств извне.
      Гипатия176 жила в трудное время. Столкновение позднеэллинской культуры с христианством изменило характер истории, в результате чего освященные традицией ценности старого мира потеряли опору. Гипатия пыталась бороться за сохранение интеллектуальных ценностей (в первую очередь, теоретической математики) в тот момент, когда происходило разрушение греческого культурного наследия, когда овеянные славой прошлого Мусейон, библиотеки, храмы, да и вообще все античные учреждения стали жертвами драмы, связанной со становлением нового мира.
      Спустя несколько лет после гибели Гипатии другая греческая женщина Афинаида, дочь афинского философа Леонтия, ставшая в 421 г. императрицей Византии под именем Евдокия177, берется привить греческую мысль к стволу новой имперской идеологии и политики. Осознавая благодаря отцу значение таких культурных учреждений, как платоновская Академия, она в 425 г. уговаривает своего мужа Феодосия II провести императорским указом реорганизацию и расширение, а по существу новое открытие университета, основанного Константином Великим в 330 г. (который вновь расцвел, благодаря присутствию замечательных ученых), а в 439 г. провозгласить греческий язык “Ellhnisti diatiqesqai” официальным языком Византийской империи.
      Античное наследие и христианская культура стремились приспособиться друг к другу. Греческий дух обретал новые формы. Умирая, античная Греция словно преобразилась: сфера влияния классических форм расширилась, и в итоге именно в них нашла свое выражение (хотя и ценой многих человеческих жизней, тех, что с неизбежностью приносятся на алтарь победы всякой новой цивилизации) новая религия.
      Литература и примечания
      1. Wendland P. Die hellenistisch-romische Kultur in ihren Beziehungen zu Judentum und Christentum. Bd.I. 2, 1907.
      2. Marlowe J. The Golden Age of Alexandria: From Its Foundation by Alexander the Great in 331 B.C., to Its Capture by the Arabs in 642 A.D. London, 1971.
      3. Впрочем, афинянин Плутарх, сын Нестория, продолжал изложение неоплатонизма в платоновской Академии. Подробнее см. Zeller E., Nestle W. GrundriЯ der Geschichte der griechischen Philosophie. 14. Aufl. Aalen, 1971.
      4. Gretzmacher G. K. Sinesius von Kyrene: Ein Charakterbild aus dem Untergang des Hellenismus. Leipzig, 1913.
      5. Lapatz F. Lettres de Synйsios. Traduites pour la premiиre fois et suivies d’йtudes sur les derniers moments de l’Hellйnisme. Paris, 1870; ср. также Fitzgerald A. The Letters of Sinesius of Cyrene I. Oxford, 1926; подробнее о Синесии см. Garzya A., ed. Opera di Sinesio di Cirene. Torino, 1989.
      6. Fitzgerald A. Op. cit. Ep. 136.
      7. Ep. 130.
      8. Ep. 136.
      9. Евреи в Александрии владели греческим языком, на который в III–II вв. до н.э. и был переведен семьюдесятью мудрецами Ветхий Завет (Септуагинта).
      10. Новый Завет написан по-гречески, за исключением Евангелия от Матфея (оно создано на арамейском языке). Христианство рано укоренилось в Александрии. Однако объявленное вне закона, оно в I в. имело лишь немногих приверженцев. Во II в. его значение возрастает. К IV в. христианство в качестве официальной государственной религии превращается в мощное, господствующее движение.
      11. В 382 г. император Феодосий заключил с готами мирный договор.
      12. “Августейшие императоры Грациан, Валентиниан и Феодосий: Эдикт народу города Константинополя. В соответствии с Нашим распоряжением, все народы, находящиеся под управлением Нашей Милости, должны придерживаться веры, переданной римлянам апостолом Петром, ибо она очищает и по сей день. Это есть та вера, которой следует понтифик Дамасий, а также епископ Александрии Петр, человек апостольской святости. Следуя апостольской святости, иначе говоря, в соответствии с учением апостолов и Евангелия, мы должны верить в единого Бога Отца, Сына и Святого Духа, придерживаясь положения о том, что они равны по величию, а также догмата о Святом Духе”. XVI. 1. 2. от 28 февраля 380 г. Pharr C. The Theodosian Code. Princeton, 1952.
      13. XVI. 10. 11.
      14. “Те же императоры префекту Египта Евагрию и коценту Роману. Никому не дано права совершать жертвоприношения, никто не должен совершать обход вокруг (языческих) храмов, никто не должен почитать капища. Каждый должен знать, что Наш закон запрещает вход в языческие храмы, и, если кто-либо попытается, невзирая на Наш запрет, совершить те или иные культовые действия по отношению к богам, то пусть знает, что ему не удастся избежать наказания, даже воспользовавшись особыми знаками императорского расположения. Судья (judex, т. е. судья, наместник провинции), облеченный властью на срок исполнения своих обязанностей, должен заставить нечестивого нарушителя закона, вошедшего в оскверненное место, заплатить в Нашу казну штраф в размере пятнадцати фунтов золотом; такая же сумма должна быть внесена его сослуживцами, если только они не осудят его в полной мере”. 16 июня 391 г. Pharr. Ibid.
      15. “Тот же император Евтихиану, префекту претория. Если в какой-либо из областей провинции есть храмы, их следует срыть, тихо и без шума. Ибо как только они будут разрушены и срыты, исчезнет вещественное основание всех суеверий”. (399 г.) XVI. 10. 16. Pharr. Ibid.
      16. О борьбе с язычниками см. Bloch H. The Pagan Revival in the West at the End of the Fourth Century. The Conflict between Paganism and Christianity in Fourth Century. Oxford, 1963.
      17. Chuvin P. A Chronicle of the Last Pagans. Cambridge (Mass.), 1990; Geffken J. Der Ausgang des griechisch-romischen Hellentums, 1920.
      18. Hardy E. R. Christian Egypt: Church and People. Christianity and Nationalism in the Patriarchate of Alexandria. New York and Oxford, 1952.
      19. Schwartz J. La fin de Serapeum d’Alexandrie // American Studies in Papyrology. Vol. I. 1906. P. 97–111.
      20. В свое время философ-неоплатоник Антоний, сын Сосипатра, предсказал падение Серапеума: “Святые великие храмы Сараписа, погрузившись в бесформенный мрак, обретут иную жизнь”. Евнапий. Жизнь софистов. VI. 9. 17.
      21. На обломках Серапеума был построен христианский храм Иоанна Крестителя.
      22. Огромное количество строительного материала, освобождавшегося в процессе разрушения языческих храмов, побудило высших императорских чиновников выпустить в 397 г. специальный закон, регулировавший использование этих материалов: “Мы постановили, что все материалы, остающиеся от разрушения (языческих) храмов, должны направляться на покрытие... нужд, чтобы обеспечить завершение строительства”. XV. 1. 36. Pharr. Ibid.
      23. Васильев А. А. История Византийской империи. Л., 1925 (новое изд. СПб., 2000).
      24. Кодекс Феодосия представляет из себя сборник законов и декретов римских императоров с 313 г. (когда Константин укрепил свою власть в Восточной империи) по 438 г. (время правления Феодосия II). Самые ранние эдикты Кодекса принадлежат Константину.
      25. Cameron A., Long J. (with a contribution by Sherry L.) Barbarians and Politics at the Court of Arcadius. Berkeley, 1993. Подробнее о правлении Аркадия см. Liebeschitz J. H. W. G. Barbarians and Bishops: Army, Church and State in the Age of Arcadius and Chrysostom. Oxford, 1990.
      26. Подробности см. Holum K. G. Theodosian Empress: Women and Imperial Domination in Late Antiquity. Berkeley, 1982.
      27. Strauss D.F. Julian der Abtrьnnige, der Romantiker auf dem Thron der Caesaren. Gesammellte Schriften. Bd. I. 1847. S. 177–180; Mau G. Die Religionsphilosophie Kaisers Julianus in seinen Reden auf Kцnig Helios und die Gettermutter mit einer Ubersetzung der beiden Reden. 1907.
      28. Suda Lexicon. “Theon” 2. 702. 9–15. Ed. A. Adler. Leipzig, 1935.
      29. Ed. Woepke F. Leipzig, 1855.
      30. См. Toomer G. J. Dictionnary of Scientific Biography. Vol. XII. 1976. P. 322.
      31. Heiberg J. L. Geschichte der Mathematik. Munchen. 1925, S. 15, 16, 20, 44, 75, 78.
      32. Византийский книжник Николай Кавасила (ок. 1322 - ок. 1380 гг.), изучавший сочинения Птолемея и Теона, попытался восстановить комментарий Теона к третьей книге “Альмагеста”. Этот комментарий был утерян, возможно, потому, что его перерабатывала Гипатия (см. ниже). Текст Теона сохранился только в рукописи Laur. gr. 28, 18.; основное издание сочинения Теона (Basel, 1548) на деле воспроизводит вариант, отредактированный Кавасилой. Ср. Fabricius. Bibl. Gr. X. 29. Theon d’Alexandrie, commentaire sur les livres 3–4 de l’Almageste (StT 106). Vatican, 1943; см. также Thion A. Le livre V retrouve du Commentaire а l’Almageste de Theon d’Alexandrie // Centaurus. Vol. 56. 1987. P. 201–218.
      33. Комментарий был посвящен коллегам (hetairoi), математикам Евлалию и Оригену. См. Mogenet J., Thion A., eds. Le “Grand Commentaire” de Theon d’Alexandrie aux tables faciles de Ptolemee. Vatican, 1978 & 1985. P. 70.
      34. Тем не менее мы должны отметить, что славу математика Теону принесли его издания греческих математических произведений, в том числе “Начал” Евклида. См. Euclidis opera omnia / Ed. Heiberg J. L. et al. Vol. V. Leipzig, 1895. Подробности см. Heiberg J. L. Geschichte der Mathematik. Munchen, 1925. S. 15–16; Neugebauer O. A History of Ancient Mathematical Astronomy. Vol. II. Berlin, 1975. P. 893.
      35. Thion A. Le “Petit Commentaire” de Theon d’Alexandrie aux tables faciles de Ptolemee. Vatican, 1978.
      36. Комментарий посвящен Епифанию, которого Теон называет своим сыном (так обычно называли учителя своих учеников в этот период).
      37. Подробности см. Bowersock G. W. Hellenism in Late Antiquity. Ann Arbor, 1990. P. 23–27, 31, 36.
      38. Мы можем высказать предположение, что эти теологические тексты были гимнами, поскольку они высоко ценились неоплатониками.
      39. “Этот образованнейший из учителей и философов излагал и интерпретировал астрономические сочинения; он также составил комментарий к книгам Гермеса Трисмегиста и Орфея”. Ioannis Malalas. Chronographia XIII. Bonn, 1831. S. 343.
      40. Wilson N.G. Scholars of Bysantium. Oxford, 1991; Antologia Graeca IX. 175.
      41. О сочинениях Теона см. Thesaurus Linguae Graecae: Canon of Greek Authors and Works. 2nd ed. New York-Oxford, 1986. 311/2033.
      42. В 364 г. Теон предсказал лунное и солнечное затмения, которые затем наблюдал в Александрии. См. Thion A. Le “Petit Commentaire”, P. 1. n. 3.
      43. Rome A. Commentaires de Pappus et de Theon d’Alexandrie sur l’Almageste. 3 Vols. Vatican, 1931–1943. Reprint 1967. P. V–XX; Commentaire de Theon sur la composition mathematique de Ptolemee / Ed. Halma. Paris, 1821; tou QewnoV eiV to leipon ton Pappou. Fabricius. Bibliotheca Graeca / Ed. Harless. IX. P. 176.
      44. Socrates. Historia Ecclesiastica VII. 15.
      45. Hesychius в Suda s.v. Hypatia 4 [644.1–646.5]. I / Ed. A. I. Adler.
      46. Theophanes. Chronographia I. Carolys de Boor, 1963. P. 82.
      47. Joannis Malalas. Chronographia XIII. Bonn, 1831. P. 343:10.
      48. О связи между математикой и философией в античности см. Wedberg A. A History of Philosophy. Vol. I: Antiquity and the Middle Ages. Oxford, 1982.
      49. Roche R. Hypatia die Tochter Theons // Philologus. Bd. 15. 1860. S. 435–471.
      50. The Ecclesiastical History of Socrates Scholasticus: A Select Library of Nicene and Post Nicene Fathers of the Christian Church / Ed. P. Schaff, H. Wace. Vol. II. Michigan, 1952.
      51. Chesnut G.F. The First Christian Histories: Eusebius, Socrates, Sozomen, Theodoros, Evagrius. Paris, 1977.
      52. См. выше.
      53. О Синесии см. Druon H. Etudes sur la vie et les oeuvres de Synesios, evкque de Ptolemais. Paris, 1859.
      54. Lacombrade C. Synesios de Cyrene: Hellen et chretien. Paris, 1951; Bregman J. Synesius of Cyrene, Philosopher-Bishop. Berkeley, 1982.
      55. Об этой переписке см. Vogt J. Das unverletzliche Gut: Synesios an Hypatia // Festschrift fur Konstantinos J. Merentitis. Athen, 1972. S. 431–437.
      56. Синесий, принявший крещение ок. 404 г., был избран епископом в 412 г. Он умер ок. 413 г. при неизвестных обстоятельствах, возможно был убит во время ливийского вторжения в Киренаику. После его смерти вся область была захвачена варварами.
      57. Преданность Синесия Гипатии была исключительной. В одном из писем, адресованных Гипатии, парафразируя стихи Илиады (X. 389–390), он уверяет, что даже в Аиде не забудет своего учителя. Synesius. Op. cit. Ep. 12.
      58. “Епископ Синесий до того, как стать христианским священником, был неоплатоником и служителем языческого культа. Обращение Синесия в христианство было чисто внешним: выражения изменились, а теологические взгляды остались прежними”. Spengler O. The Decline of the West. London, 1971. P. 252.
      59. О двойственном характере взглядов Синесия, колебавшегося между античной традицией и христианством, см. Weider V. Neuplatonische und christliche Theologie bei Synesios von Kyrene. Gettingen, 1985.
      60. The Chronicle of Ioannis Bishop of Nikiu / Translated by R. H. Charles. 1916; об этой коптской хронике см. Zotenberg M. H. La Chronique de Jean, evкque de Nikiou: notices et extraits. Paris, 1879. P. 99–103.
      61. Ioannis Malalas. Chronographia XIV. Bonn, 1831.
      62. Damascii Vitae Isidori Reliquiae / Ed. C. Zintzen. Hildesheim, 1967.
      63. Lexicon / Ed. A. Adler. IV. Leipzig, 1935. S. 644–646.
      64. Реконструкцию текста см. Hesychii Milesi Onomatologi quae supersunt cum prologomenis / Ed. J. Flach. Leipzig, 1882.
      65. Подробнее см. Roques D. Etudes sur la correspondance de Synesios de Cyrene. Bruxelles, 1989.
      66. Pando J.C. The Life and Times of Synesius of Cyrene as Revealed in His Works. Washington D.C., 1940.
      67. Crawford W.S. Synesius the Hellen. London, 1901.
      68. Информацией о Теотехне, кроме содержащейся в “Письмах” Синесия, мы не располагаем; Синесий называет его “отец Теотехн” (Ep. 16) и “блаженный отец Теотехн” (Ep. 5).
      69. Возможно, что Афанасий был известным александрийским софистом.
      70. Феодосий “первоклассный грамматик” (Ep. 5).
      71. Помимо Ep. 5 и Ep. 16 Синесия, у нас нет информации о Гае. Судя по имени, он был римлянин.
      72. Ep. 154.
      73. Возможно, это был Симпликий, главнокомандующий войсками в 396–398 гг. и командующий полевыми армиями в 405 г. Нам неизвестно, посещал ли Симпликий лекции Гипатии.
      74. “comes et magister utriusque militiae per Orientem” - императорский чиновник, занимавшийся в конце 390 г. реорганизацией военной службы в Ливии и Египте. Подробнее см. Roques D. Op. cit.
      75. Ep. 17.
      76. Ср. Prosopography of the Later Roman Empire. II. P. 531.
      77. Marrou H. Synesius of Cyrene and Alexandrian Neoplatonism. Conflict between Paganism and Christianity in the Fourth Century. 1963. P. 140.
      78. Исследование окружения Гипатии и ее учеников остается трудной задачей.
      79. В александрийских школах дискриминация студентов по религиозным признакам не практиковалась: язычники посещали лекции для христиан, и наоборот.
      80. Tribon - грубый плащ, своего рода униформа киников-проповедников и их монастырских последователей.
      81. “Она не считала, что нарушает приличия, появляясь на людях; ибо все испытывали уважение и благоговели перед ней по причине ее высочайшего благоразумия (sophrosyni)”. Socrates. Historia Ecclesiastica VII. 15.
      82. “Посреди города она публично излагала сочинения Платона”. Этот фрагмент Дамаския вызвал много споров о том, исполняла ли Гипатия в качестве учителя философии официальную должность. См. Rist J. M. Hypatia // Phoenix. Vol. 19. 1965. P. 220. Возможно, она читала лекции в Мусейоне. Подробнее см. Evrard E. A quel titre Hypatia enseigne-t-elle la philosophie? // Revues des etudes grecques. Vol. 90. 1977. P. 69–74.
      83. О популярности Платона свидетельствуют также “Письма” Синесия, в которых Фитцджеральд (Fitzgerald) обнаружил 126 заимствований из Платона. См. The Letters of Synesius / Transl. by A. Fitzgerald. Oxford, 1926. P. 16.
      84. Suda 4. 654. 2.
      85. О философии в Александрии в IV в. нам известно немного. Подробнее см. Ajoulat N. Le neoplatonisme alexandrin. Leiden, 1986.
      86. Fowden G. The Platonist Philosopher and His Circle in Late Antiquity // Philosophia. Vol. 7. 1977. P. 360–361.
      87. Wolf S. Hypatia die Philosophin von Alexandrien. Vienna, 1879; Meyer W. A. Hypatia von Alexandrien. Ein Beitrag zur Geschichte des Neuplatonismus. Heidelberg, 1886. См. также Prochter K. Hypatia // Pauly-Wissowa. Realencyclopedie der classischen Altertumswissenschaft. Bd. IX. Stuttgart, 1914. S. 242–249.
      88. “Я далек от того, чтобы разделять взгляды необразованной толпы на этот предмет ... Что может быть общего между человеком с улицы и философом? Божественная истина должна оставаться сокрытой”. Sinesius. Op. cit. Ep. 105.
      89. Idem. Ep. 137.
      90. Ср. деление пифагорейского братства на математиков (mathematici) и акусматиков (acousmatici). Iamblichus. De Vita Pythagorica. Leipzig, 1937. S. 81–88. По свидетельству Синесия, ученики Гипатии составляли “общину, где каждый любил другого, как в семье”. Ep. 93.
      91. Ср. “Письма” Синесия: “Что касается меня, то я проявляю большую осторожность по отношению к изложению тайн философии, что и тебе советую”. Ep. 143.
      92. Вероятно, причиной эзотеричности кружка Гипатии была не только элитарность, но и глубина духовного опыта его участников. Возможно, что именно во время мистических собраний, проходивших в доме Гипатии, Синесия посетило вдохновение, подвинувшее его на написание христианских гимнов.
      93. “Она затрагивала и другие области философии”. Suda 4. 664. 3.
      94. Гипатия преподавала платонизм, делая специальный упор на математику. Такой стиль преподавания приветствовали в Александрии.
      95. Гипатия приобщала своих учеников к приложениям математической астрономии, основанным на теории конических сечений Аполлония и элементах (сферической) тригонометрии. Синесий, например, смог сконструировать астролябию для определения положения звезд и планет. Он назвал ее “инструментом” (organon) и собирался послать в дар своему другу Пеонию, высокопоставленному константинопольскому чиновнику. LogoV uper dwrou astrolabiou. Ad Paeonium de dono / Ed. N. Terzaghi // Synesii Cyrensis opuscula Vol. II/I. Rome, 1944. P. 132–142. Таннери, однако, считает, что этот инструмент не был астролябией. См. Tannery P. Memoires scientifiques. T. IV. Paris, 1920. P. 243.
      96. В сочинении “Ad Paeonum de dono” Синесий разделяет точку зрения своего учителя, что “астрономия является божественной формой познания”.
      97. Следуя пифагорейской традиции, Гипатия считала музыку в сочетании с математикой средством, приводящим душу к гармонии.
      98. Синесий утверждает, что изучение астрономии “открывает путь к нетленной теологии”. (Ad Paeonum de dono, 4). Так, “священные обряды философии становятся доступны тем, кто изучает начала математики, геометрии и астрономии... Она (астрономия) ясно и отчетливо излагает свои положения, используя в качестве вспомогательных дисциплин арифметику и геометрию, которые можно назвать точной мерой истины” (Ibidem).
      99. См. выше.
      100. Ссылки на пифагорейскую мистику чисел, содержащиеся в “Письмах” Синесия, позволяют высказать предположение о том, что Гипатия была знакома с сочинениями Никомаха из Геразы (ок. 100 г.). См. его “Введение в арифметику, гармонию и исследование божественной природы числа”.
      101. Нам даже неизвестны названия философских сочинений Гипатии.
      102. Hunger H. Die hochsprachliche profane Literatur der Byzantiner. Bd. II. Munchen, 1978. S. 225.
      103. Montucla J. F. Histoire des mathematiques. Vol. I. Paris, 1799. P. 33; Cantor M. Vorlesungen ьber Geschichte der Mathematik. 2. Aufl. Bd. I. Leipzig, 1894. S. 495–496.
      104. Tannery P. L’article de Sudas sur Hypatia // Annales de la Faculte des lettres de Bordeaux. T. II. 1880. P. 197–200.
      105. Башмакова И. Г., Славутин Е. И. История диофантова анализа от Диофанта до Ферма. М., 1984.
      106. Ibidem. C. 123–128.
      107. Sesiano J. Books IV to VII of Diophantos’ Arithmetica in the Arabic Translation of Qusta ibn Luqa. New York, 1982.
      108. Quadrivium de Georges Pachymere / Ed. posthume de P. Tannery, ed. Stephanou. StT 94. Vatican, 1940. Introd. par Laurent V. P. VII–XXXIII.
      109. Diophanti Alexandrini opera / Ed. P. Tannery. Vol. II. Leipzig, 1895. S. 125–255; см. также Planudes. Epist. lg P. 66, 10–17; Leone. Epist. xz P. 99, 24–25; 101, 21–31. Wendel C. Planudea // Bizantinische Zeitschrift. Vol. 40. 1940. S. 405–445.
      110. Башмакова И. Г., Славутин Е. И. Указ. соч. C. 128.
      111. “Недавние текстологические исследования греческих, арабских и средневековых латинских рукописей приводят к выводу, что Гипатия участвовала в создании многих математических работ. Среди них - фрагменты комментария ее отца Теона к “Альмагесту” Птолемея, издание “Об измерении круга” Архимеда,.. сочинение о площадях и объемах, представляющее собой переработку материалов Архимеда, и трактат об изопериметрических фигурах, связанный с книгой V Паппа”. Katz V. A History of Mathematics. New York, 1993. P. 176–177. Подробнее см. Knorr W. Textual Studies in Ancient and Medieval Geometry. Boston, 1989.
      112. Damascius. Epitoma Photiana 164 // Damascii Vitae Isidori Reliquae / Ed. C. Zintzen. Hildesheim, 1967. P. 218.
      113. Historia Ecclesiastica. Ch. VII. 14.
      114. Scott-Moncrieff P. D. Paganism and Christianity in Egypt. Cambridge, 1913. P. 198–219.
      115. Criggs C. W. Early Egyptian Christianity: From Its Origins to 451. Leiden, etc., 1990.
      116. Frend W. H. The Rise of the Monophysite Movement. Chapters in the History of the Church in the Fifth and Sixth Centuries. Cambridge, 1972. P. 16.
      117. Монсеньор Дюшен пришел к выводу, что Константинополь был против кандидатуры Кирилла. Кирилла боялись и хотели, чтобы епископом был избран человек, преданный Константинополю. См. Dushesne L. Histoire ancienne de l’Eglise. T. II. Paris, 1910. P. 299.
      118. Rouge J. La politique de Cyrille d’Alexandrie et le meurtre d’Hypatie // Christianesimo nelle storia. T. II. 1990. P. 485–504.
      119. Socrates. Historia Ecclesiastica. VII. 15.
      120. Rouge J. Op. cit. P. 489.
      121. В соответствии с законом (Кодекс Феодосия XVI. 5. 42) язычники не могли занимать официальные должности.
      122. По свидетельству Синесия, Пентадий - императорский префект Египта в 403–404 гг. - был среди учеников Гипатии. Ep. 30:127.
      123. Возможно, Орест прослышал о славе Гипатии от своего предшественника Аврелиана или одного из друзей Синесия еще до прибытия в Александрию.
      124. Документальных свидетельств, что Орест был учеником Гипатии, недостаточно.
      125. Иоанн из Никиу. Chronographia 84. 88.
      126. Ep. 81.
      127. Например, Кир, брат Геркулана - политик; Эноптий, брат Синесия - епископ Птолемаиды; Гесихий - управлявший Ливией; Олимпий - бывший крупный сирийский землевладелец, и т.д.
      128. Historia Ecclesiastica. Ch. VII. 15.
      129. Smallwood M. B. The Jews under Roman Rule from Pompey to Diocletian. Leyde, 1976. P. 235–250.
      130. Vogler Ch. Les Juifs dans le code Theodocien // Le point theologique. Vol. 33. Paris, 1979. P. 24–74.
      131. Кодекс Феодосия 16. 8 “de judaeis, caelicolis et samaritanis”, т.е. “об иудеях, почитателях неба и самаритянах” (почитатели неба - антихристианская секта).
      132. Эти свидетельства различаются в некоторых ключевых пунктах.
      133. Иоанн из Никиу считает Ореста другом иудеев, что противоречит свидетельству Сократа.
      134. Иоанн из Никиу. Op. cit. 84.
      135. Иоанн из Никиу утверждает, что действия Ореста были продиктованы ненавистью к Святой Церкви.
      136. Пыточный допрос был наказанием для низшего класса (humiliores). См. Rouge J. Op. cit. P. 491.
      137. “Полагаясь на защиту городских властей”, - как отмечал Иоанн из Никиу. См. Rouge J. Op. cit. P. 491.
      138. Возможно, изгнание евреев нанесло ущерб экономике Александрии.
      139. Подробнее о взаимоотношениях иудейской и христианской общин в Александрии см. Wilken R. J. Judaism and the Early Christian Mind: A Study of Cyril of Alexandria’s Exegesis and Theology. New Haven, 1971.
      140. Rouge J. Les debuts de l’episcopat de Cyrille d’Alexandrie et le Code Theodosien // Alexandrina. Paris, 1987. P. 341–349.
      141. Прежде чем стать александрийским патриархом, Кирилл провел вместе с ними несколько лет.
      142. В те времена можно было считаться христианином, даже не будучи крещенным. В этом отношении показателен случай Св. Григория Назианзина - великого отца Церкви.
      143. Имя Аммоний было широко распространено среди египетских и восточных христиан; его носили некоторые монахи и епископы. Rouge J. La politique de Cyrille d’Alexandrie et le meurtre d’Hypatie // Cristianesimo nella storia. T. II. 1990. P. 494.
      144. Socrates. Historia Ecclesiastica. VII. 14.
      145. Op. cit. VII. 15.
      146. “Как будто она была из тех, кто препятствовал установлению дружеских отношений Ореста с епископом”. Damascius. Fragm. 102 (Zintzen, P. 72).
      147. Мы должны проводить различие между интеллектуальным язычеством и общедоступным язычеством храмов.
      148. Cramer F. H. Astrology in Roman Law and Politics. Philadelphia, 1954.
      149. Ligier H. De Hypatia philosopha et eclectismi Alexandrini fine. 1879. P. 78.
      150. Постановлением Лаодикейского собора (343–381 гг.) священникам запрещалось заниматься математикой; запрету подвергались также гадание и предсказание будущего. Мы должны подчеркнуть, что в первые годы Византийской империи консультация у астролога влекла за собой смертную казнь: “Император Константин Август Народу. Никто не должен вопрошать предсказателя (haruspex), математика (mathematicus) или гадателя (harioulus). Мерзкие учения авгуров и прорицателей (vates) должны умолкнуть. Халдеи и чародеи (magi), и все прочие, кого толпа по низости их преступлений зовет колдунами (malefici, творцы зла), должны прекратить свою деятельность. Людское любопытство относительно предсказаний должно быть навеки искоренено. Тот, кто откажется подчиниться этому распоряжению, должен быть предан смертной казни, и пусть упадет на его голову карающий меч” (25 января 357 г.). X. 16. 4. Pharr C. The Theodosian Code.
      151. Например, Иоанн из Никиу считал астрономию сатанинской наукой.
      152. См. эдикт IX. 16. 5 от 25 января 357 г. Кодекса Феодосия. Pharr C. Op. cit.
      153. Уже в 294 г. искусство математики (ars mathematica) было проклято и запрещено: “ars autem mathematica damnabilis interdicta est”. Кодекс Юстиниана IX. 18. 2.
      154. “Да прекратятся занятия математикой”. Слово tractatus в латинском языке означает обучение, обсуждение или практика.
      155. IX. 16. 8. Pharr C. Op. cit.
      156. Socrates. Historia Ecclesiastica VII. 14.
      157. Иоанн из Никиу. Op. cit. 86.
      158. Научная деятельность Теона, отца Гипатии, усугубляла ее вину.
      159. Иоанн из Никиу. Op. cit. 87.
      160. Ibidem.
      161. Ibidem.
      162. Ibidem.
      163. Иоанн из Никиу. Op. cit. 84. 87–88.
      164. В десятый консульский срок Гонория и шестой Феодосия II, во время Великого поста.
      165. Иоанн из Никиу. Op. cit. 88.
      166. Damascius. Op. cit. Fragm. 102.
      167. Иоанн из Никиу говорит о нем, как о “совершенном во всех отношениях верующем в Иисуса Христа”. Ibidem.
      168. Socrates. Historia Ecclesiastica VII. 15.
      169. Иначе описана смерть Гипатии в книге Gibbon E. The Decline and Fall of the Roman Empire. Ch. 47. London, 1898. P. 109–110.
      170. Damasius. Fragm. 102.
      171. Кирилл умер в 444 г. и был канонизирован как святой. Подробнее см. Kopallik J. Cyrillus von Alexandrien: Eine Biographie nach den Quellen gearbeitet. Mainz, 1881; Kerrigan. St. Cyril of Alexandria: Interpreter of the Old Testament. Rome, 1952.
      172. Иоанн из Никиу. Op. cit. 78.
      173. “После этого события Александрию больше не тревожили философы”. Russell B. History of Western Philosophy. London, 1946. P. 387.
      174. После смерти Гипатии в Александрии преподавал философию Иерокл. Хорошо известный своим комментарием на Carmen Aureum (Золотая Песнь) - опубликован Mullach’ом. Fragm. Philos. Graec. I. P. 416–486 - он не был столь разносторонним ученым, как Гипатия.
      175. Van der Waerden B. L. Science Awakening. New York, 1963. P. 290.
      176. Первая работа о Гипатии была опубликована в Германии - Schmidt D. J. A. De Hipparcho, duobus Theonibus doctaque Hypatia. Jena, 1689. См. также Wernsdorff J. C. De Hypatia philosopha Alexandrina // Dissertationes IV. De Cyrillo in causa tumultus alexandrini caedisque Hypatiae ... Wittenberg, 1747–1748.
      Жизнь Гипатии с XVIII в. и до наших дней служила неисчерпаемым источником вдохновения для европейской литературы. В 1720 г. Джон Толанд (John Toland) опубликовал в Лондоне историческое эссе “Hypatia, or the History of a most beautiful, most virtuous, most learned and in every way accomplished Lady, who was torn to pieces by the clergy of Alexandria, to gratify the pride, emulation and cruelty of the Archbishop commonly but undeservedly titled St. Cyril”. Годом позже Томас Льюис (Thomas Lewis) ответил памфлетом “The History of Hypatia, a Most Impudent School Mistress of Alexandria; in Defense of Saint Cyril and the Alexandrian Clergy from the Asperity of Mr. Toland”. Вольтер, известный своим антирелигиозным настроем, заинтересовавшись трагическим концом Гипатии, написал в 1736 г. “Examen important de Milord Boligbroke ou le tombeau du fanatisme”; в дальнейшем он еще дважды возвращался к Гипатии, сначала в сочинении “De la paix perpetuelle” (1769), а затем в “Dictionnaire philosophique”. (Paris, 1835). Легенда о Гипатии продолжала вдохновлять писателей и поэтов XIX в. Так, Шарль Леконт де Лиль (Charles Leconte de Lisle) соответственно в 1847 г. и 1874 г. написал две поэмы под одним и тем же названием “Hypatia”. Основатель Парнасской школы поэзии, страстный поклонник классической античности, он также опубликовал короткую драму “Hypatie et Cyrille”. Жерар де Нерваль (Gerard de Nerval) в своих “Nouvelles. Les filles du feu angelique I” (1854) упомянул о Гипатии; Баррес (Barrиs) по просьбе своего учителя Леконта де Лиля написал короткую историю жизни Гипатии “Sous l’oeil des barbares”. В Англии Чарльз Кинслей (Charles Kingsley), вдохновленный легендой о Гипатии, публикует книгу “Hypation or the Few Foes with an Old Face” (1853), впоследствии переведенную на другие европейские языки. В 1827 г. история Гипатии появляется в итальянской литературе в двухтомной поэме Диодаты Роэро ди Салюццо (Diodata Roero di Saluzzo) “Ipazia ovvero delle filosofie”. Вслед за книгой итальянской графини выходит сочинение Карло Паскаля (Carlo Pascal) “Ipazia e le ultime lotte pagane”, вошедшее в его книгу “Figure e caracteri: Lucrezio, l’Ecclesiaste, Seneca, Ipazia, Giosne, Carducci, Garibaldi” (Milano, 1908).
      Легенда, окружавшая жизнь Гипатии, жива и в наши дни; так в 1978 г. Марио Луци (Mario Luzi) поставил две пьесы “A libro di Ipazia” и “Il messagero” (о Синесии). В 1976 г. на сцене афинского театра Lycabetos появилась пьеса греческого поэта и эссеиста Теофилоса Фрагопулоса (Theophilos Fragopoulos) “Гипатия” (опубликована в 1968 г.). Недавно в Германии большой успех выпал на долю исторического романа Арнульфа Цительмана (Arnulf Zitelman) “Hypatia” (1989). Вышли также два романа на французском языке Андре Ферретти (Andre Ferretti) “Renaissance en Paganie” (Montreal, 1987) и Жана Марселя (Jean Marcel) “Hypatie ou la fin des dieux” (1989). В Италии вышла книга Дж. Беретты (G. Beretta) “Ipatia d’Alessandria” (Roma, 1993). В прошлом году был издан роман Марии Дзельской (Maria Dzielska) “Hypatia of Alexandria” (Harvard University Press, 1995, transl. by F. Lyra). И, наконец, укажем на два феминистcких журнала (продолжающиеся издания), в названиях которых присутствует имя Гипатии: “Hypatia Feminist Studies” (Athens, ed. V. Lambropoulou, с 1984 г.) и “Hypatia: A Journal of Feminist Philosophy” (Indiana University, с 1986 г.).
      177. Подробнее об Афинаиде–Евдокии см. Grefin Hahn–Hahn I. Eudokia, die Kaiserin. Bd. I–II. Mainz, 1866; Gregorius F. Athenaide: Storia di una imperatrice bizantina. Dal tedesco Mariano R. Roma, 1982; Tsatsou I. Athenais: Aelia Eudokia Augusta. Athens, 1970 (на греч. языке).
      Кристина Фили - профессор истории математики, Национальный технический университет, Афины, Греция.
      Перевод с английского Е. А. Зайцева.
    • Майоров А. В. Даниил Галицкий и крестовый поход в Пруссию
      By Saygo
      Майоров А. В. Даниил Галицкий и крестовый поход в Пруссию // РУСИН. - 2011. - № 4 (26). - C. 26-43.
      Вопреки распространенному в литературе мнению, будто в союзе с Римом Даниил искал лишь помощи против татар и согласился на унию, только когда получил необходимые заверения в этом, мы приходим к выводу, что от сближения с Западом галицко-волынский князь рассчитывал извлечь иные выгоды, более реальные, нежели призрачные надежды на способность папы поднять христиан Европы на защиту Руси.
      В рассказе Галицко-Волынской летописи об унии и коронации Даниила есть весьма примечательный эпизод. Папа и ранее присылал к русскому князю послов с предложением короноваться, но безрезультатно: Даниил, ссылаясь на «рать татарскую», отказывался «прияти венець бес помощи твоеи»1.
      Следовательно, несмотря на просьбы галицкого князя, помощь в борьбе с татарами со стороны папы ему не предлагалась. Ничего не говорит о такой помощи и папский легат Опизо, привезший Даниилу королевские регалии. Помощь в случае принятия унии предлагают Романовичу только польские князья Болеслав и Земовит, а также их бояре: «А мы есмь на помощь противу поганымъ»2. Но против каких «поганых» была направлена эта «помощь»?
      Принято считать, что упомянутыми польскими князьями «погаными» были татары. Однако дальнейшие события, описанные в летописи сразу после известия о коронации Даниила, опровергают это предположение. Польские союзники галицко-волынского князя и не помышляли воевать с татарами на стороне Романовичей, их целью были другие язычники, к крещению которых апостольский престол настойчиво призывал католических правителей Европы. Речь идет о прусском племени ятвягов, проживавшем вдоль границ волынских и польских земель.
      Вот почему местом для коронации Даниила был выбран пограничный Дорогичин, откуда начинался путь в ятвяжские земли, а сама коронация, как можно заключить из слов летописца, состоялась во время военного похода: «Данило же прия от Бога венець в городе Дорогычине, идущу ему на воину…». Тут же летописец объясняет, на какую войну шли войска Даниила и его союзников: «Королеви же Данилу пришедшу на землю Ятвязьскую и воевавшу»3.
      Не только место, но и время коронации было выбрано в расчете на последующий за ней поход. Церемония в Дорогичине состоялась в конце 1253 г., поскольку Даниил и мазовецкий князь Земовит могли начать выступление не ранее декабря, так как путь к ятвягам из Дорогичина лежал через топкие болота, преодолеть которые можно было после наступления зимних морозов4.
      Дорогичин неоднократно становился исходным пунктом для русско-польских походов против пруссов. Отсюда зимой 1248/1249 гг. войска Даниила и Земовита достигли центральных областей Пруссии, перешли реку Ельк (Олга) и столкнулись с племенами бартов и вармов, пришедшими на помощь ятвягам5. Тогда же в Риге Даниилом был заключен военный союз с отделением Тевтонского ордена в Ливонии, направленный против литовского князя Миндовга6.
      Даниил Галицкий постоянно проявлял интерес к усилению своего влияния в Восточной Прибалтике, добиваясь подчинения части населения Пруссии, прежде всего ятвягов7. Этот интерес, несомненно, был взят в расчет римскими стратегами при формировании восточной политики папской курии.
      Вместе с тем, с 1230-х гг. продолжалось вторжение в Пруссию Тевтонского ордена. К исходу следующего десятилетия западные прусские земли были уже покорены рыцарями, и новой их задачей стало завоевание Самбии - стратегически важной приморской области на севере Пруссии. Самбы являлись одним из наиболее значительных прусских племен; возможно, именно они были ядром всего объединения, собственно «пруссами» в первоначальном значении этого этнонима8. После вхождения в 1237 г. в Тевтонский орден остатков ордена меченосцев возникла насущная необходимость в объединении орденских владений в Пруссии и Ливонии, а следовательно - в захвате еще не занятой прибрежной полосы, населенной самбами.
      Однако первая попытка братьев овладеть Самбией закончилась неудачей. По сообщению Петра из Дусбурга, в битве с самбами у Гермау (Гирмов, ныне Русское Калининградской области) погиб вице-магистр Тевтонского ордена в Пруссии Генрих Штанге (Henricus Stange) вместе со своим братом Германом9. Эта битва должна была произойти в начале 1253 г.10
      В 1253-1254 гг. римская курия предпринимала энергичные меры по организации большого крестового похода в Пруссию, в котором наряду с тевтонскими рыцарями должны были участвовать чешский король Пржемысл I Оттокар, немецкие и польские князья, а также - в случае принятия унии с Римом - галицко-волынский князь Даниил Романович.
      Прежде всего, папа Иннокентий IV вмешался в конфликт христианских государей по поводу «австрийского наследства», в котором наряду с чешским и венгерским королями участвовал также галицко-волынский князь11. В 1253 г. Чехию и Венгрию посетил в качестве папского легата францисканский монах Власко (Valasko)12. В результате венгерские и русские войска были выведены из Моравии, а сын Даниила Галицкого Роман отказался от своих претензий на австрийский престол. Новым австрийским герцогом стал чешский король Пржемысл II Оттокар, его соперник венгерский король Бела IV довольствовался Штирией13. По-видимому, платой за поддержку папы в австрийских делах стало обязательство чешского короля участвовать в крестовом походе в Пруссию на стороне Тевтонского ордена14. Накануне похода, в октябре 1254 г., Чехию посетил великий магистр ордена Поппо фон Остерна15.
      В 1253 г. на восток Европы отправился еще один папский легат-аббат Опизо из Мезано, целью которого было посещение Польши и Галицко-Волынской Руси. На этого легата возлагались особые полномочия: он должен был принять польские земли под защиту Рима в качестве лена апостольского престола16, а также заключить церковную унию с Русью и короновать Даниила Галицкого. Официально Опизо был назначен легатом в Пруссию и Польшу (булла Иннокентия IV от 21 мая 1253 г.)17, однако его миссия в отношении Пруссии ограничилась лишь согласованием и утверждением нескольких документов18. Почти все свое время легат провел в Польше, где смог добиться значительных успехов в подготовке предстоящего крестового похода.
      Опизо встречался с ленчицко-куявским князем Казимиром и краковским князем Болеславом Стыдливым, а также с епископами, в чьи диоцезы входили земли, завоеванные у язычников, в частности, земли недавно обращенной Галиндии (область в Южной Пруссии, граничащая с Мазовией). На земли Галиндии претендовали также рыцари-крестоносцы, и папскому легату пришлось улаживать возникшие конфликты19. 19 июня 1253 г. Иннокентий IV издал буллу об учреждении на землях краковского диоцеза нового епископства с центром в городе Луков для активизации миссионерской деятельности и обращения ятвягов20. Эта мера способствовала укреплению союза ленчицко-куявского и краковского князей, их готовности участвовать в крестовом походе в Пруссию21. Апогеем легации Опизо стали церковные торжества 8 мая 1254 г. в Кракове по случаю канонизации св. Станислава, когда легат в присутствии множества польских епископов и князей огласил канонизационную буллу папы22.
      Церковная уния и коронация Даниила означали включение галицко-волынского князя в число католических государей, участвовавших в крестовом походе в Пруссию в составе созданной Римом коалиции. Свидетельством тому стало заключение в конце 1254 г. в Рачёнже (Мазовия) трехстороннего соглашения между Даниилом Галицким, Земовитом Мазовецким и вице-магистром Тевтонского ордена в Пруссии Бурхардом фон Хорнхаузеном о военном союзе и разделе ятвяжских земель, завоевание которых стороны планировали в ходе совместного крестового похода23.
      В ХIХ в. был известен подлинный экземпляр договорной грамоты, изданной от имени Бурхарда фон Хорнхаузена, хранившийся в женском монастыре в селении Станётки (Краковское воеводство), а затем в библиотеке князей Чарторыйских в Кракове. Согласно договору, Тевтонский орден передавал «великому мужу Данилу, первому королю рутенов» (excellenti viro Danieli, primo regi Ruthenorum), и князю Земовиту третью часть земель ятвягов в вечное наследственное владение при условии предоставления ими военной помощи против «этого варварского племени». Орден обязывался не заключать сепаратных договоров, а также разрешал союзникам вербовать наемников в своих владениях. Грамоту скрепили своими печатями плоцкий епископ Андрей, к диоцезу которого относился город Рачёнж, и вице-магистр Тевтонского ордена Бурхард фон Хорнхаузен. По-видимому, грамоту скрепляли также печати Даниила и Земовита, от которых уцелели лишь шнуры24.
      Уния с Римом Даниила Галицкого привела к существенной корректировке планов папской курии в отношении крестового похода в Пруссию. Теперь именно галицко-волынскому князю отводилась роль важнейшего военного союзника Тевтонского ордена. Ввиду этого отпала необходимость в уступках польским князьям, враждовавшим с орденом из-за раздела прусских земель.
      В мае 1254 г. Тевтонский орден получил от папы исключительное право на ятвяжские земли в нарушение прежних обязательств перед куявско-ленчицким князем Казимиром (договор от 26 июля 1252 г.) признать Ятвягию сферой польского влияния25. При таких обстоятельствах договор в Рачёнже объективно был направлен против интересов Казимира Куявского и краковского князя Болеслава Стыдливого. Главная ставка была сделана на военную помощь Даниила Галицкого и его родственника Земовита Мазовецкого. Узнав о содержании договора, Казимир Куявский взял под стражу Земовита вместе с его женой, но уже весной 1255 г. отказался от своих притязаний26.
      Результатом успешно проведенной дипломатической подготовки стало широкомасштабное вторжение войск христианских государей Центральной и Восточной Европы в Пруссию, начавшееся в конце 1254 г.
      одробный рассказ об этом находим у современника событий - автора так называемых Оттокаровых анналов: «1254. […] Пржемысл, сын короля Венцеслава, пошел в Пруссию, приняв против пруссов знак креста и сопровождаемый большим количеством знатных людей Богемии, Моравии и Австрии и другими рыцарями более низкого рода […] 1255. Между тем могущественные и старейшие люди Пруссии, испытывая, как полагаем, страх перед Богом и перед именем князя Богемии, в полном смирении пришли к этому князю, предавая себя со всеми своими близкими его власти и христианской вере […]. Затем, когда многие прусские народы были крещены епископом Оломоуцким и другими епископами, князь земли Богемии и маркграф Бранденбургский, укрепив неофитов в вере Иисуса Христа и взяв от них заложников, а также передав землю и народ в руки крестоносцев из Немецкого дома, вернулись в свои владения в полном довольстве. Таким образом, князь Богемии прибыл в Опаву в восьмой день перед февральскими идами [6 февраля]…»27.
      Подробное известие о походе содержится также в Старшей Оливской хронике, составленной в первой четверти XIV в. в цистерцианском монастыре в Оливе (неподалеку от Гданьска). Описание похода помещено в особом разделе хроники, именуемом «Начало Ордена крестоносцев» («Exordium Ordinis cruciferorum»), составленном до 1260 г.28 «Самбы, - читаем в хронике, - упорствовали в своих заблуждениях. Однако Бог, который хотел, чтобы они познали свет истинной веры, послал в год Господень 1254 в Пруссию благородного короля Богемии Оттокара, которого сопровождали Оттон, маркграф Бранденбургский, герцог Австрии и маркграф Моравии, а также многие другие благородные люди с Рейна, из Мейсена и других краев, графы и герцоги, число которых оценивалось более чем в пятьдесят тысяч. Они все пришли к Балге, а оттуда [выступили] в Самбию, в землю Мединове и многих там из самбов поубивали.И в течение одного дня и ночи опустошали они эту местность, а после этого захватили там же местность Руидове и много их мучили, поджигая дома и захватывая добычу, которую они испросили себе в награду во время всеобщих молебнов. И чтобы не погиб полностью их род, [самбы] послали королю в заложники своих сыновей, твердо пообещав, что сделаются христианами и во всем остальном будут повиноваться братьям…»29.
      «Exordium Ordinis cruciferorum», по-видимому, являлся одним из источников главного произведения орденской историографии - Хроники земли Прусской, созданной священником Тевтонского ордена Петром из Дусбурга в первой половине XIV в.30 Крестовому походу в Пруссию, возглавляемому чешским королем Пржемыслом II Оттокаром, в ней посвящена отдельная глава - «О подчинении самбов»31.
      Все источники свидетельствуют о том, что зимняя кампания 1254-1255 гг. против самбов была проведена с молниеносной быстротой и продлилась не более двух-трех недель. Доказательством тому служит также грамота Пржемысла II о подтверждении привилегий, данных тевтонским рыцарям его отцом Вацлавом I в 1251 г. Документ был издан 17 января 1255 г. во время остановки Пржемысла в орденском замке Эльбинг на обратном пути из Пруссии32.
      Составной частью описанного в чешских, польских и немецких источниках крестового похода в Пруссию, направленного главным образом в ее северные области, стало вторжение русско-польских войск в южные пределы прусских земель - в Ятвягию, территория которой, как мы видели, была заранее поделена между тевтонскими рыцарями, галицко-волынским и мазовецким князьями.
      Можно согласиться с Н. Ф. Котляром в том, что походы Даниила Галицкого против ятвягов конца 1240 - середины 1250-х гг. «изучены недостаточно», историки «в основном пересказывали летопись, не объясняя цели кампаний и их места в политике галицко-волынского князя»33.
      Так же, как и чешскому королю Пржемыслу II Оттокару, королю Руси Даниилу удалось собрать большую коалицию князей, в которой участвовали его брат Василько и сыновья Лев, Роман и Шварн, польские князья Земовит Мазовецкий и Болеслав Краковский, а также русские князья Глеб Волковыйский и Изяслав Свислоцкий. Эта рать была так велика, что, по словам летописца, можно «наполнити болота Ятвяжьская полкомъ»34.
      Русские войска действуют стремительно, и сам Даниил спешит провести кампанию в возможно более сжатые сроки. Не дожидаясь, пока все его многочисленное войско войдет в ятвяжские пределы, русский король устремляется вперед «в мале отрокъ оружныхъ». Этот факт отмечает сын Даниила Лев, говоря отцу во время похода: «Никого с тобою несть». Точно так же торопятся провести кампанию сыновья Даниила Лев и Роман: они рвутся вперед, не дожидаясь своих полков, и нагоняют отца в одиночку, оторвавшись даже от своих дружин: «приеха к нему (Даниилу. - А. М.) сынъ Левъ одинъ», «приеха к нему (Даниилу. - А. М.) Романъ сынъ одинъ». Углубившись в землю ятвягов, Даниил не снижает темпов наступления и приказывает своим воинам мчаться со всей возможной быстротой («роспусти полкъ, яко же кто можеть гнати»). Василько со своими воинами далеко отстал от брата, хотя шел за ним «на грунахъ», т.е. на рысях35.
      Во время похода Даниил с сыновьями действуют вероломно и с особой жестокостью по отношению к ятвягам. Вопреки обещанию, данному Анкаду, своему проводнику, пощадить его село Болдикища, Даниил приказывает перебить всех его жителей. Многие села и города ятвягов были преданы огню и жестокому разграблению («и жьжаху домы ихъ, и пленяху села ихъ», «и поимавши же имения ихъ, пожгоша домы ихъ», «наутрея же поидоша, пленяюще и жгуще землю ихъ»), а жители убиты или взяты в плен («онехъ вяжюще, иныя же, ис хворосту ведущу, сечахуть я»)36.
      Столь же вероломно и жестоко ведут себя крестоносцы в Самбии. «Князь Богемии и маркграф Бранденбургский, вступив в Пруссию, опустошили ее грабежами и поджогами и разнообразными способами перебили множество людей, не щадя ни пола, ни возраста», - читаем, например, в Пражских анналах (Annalium Pragensium pars I. a. 1196-1278 / ed. R. Köpke // Monumenta Germaniae Historica. Scriptores. T. IX. P. 175). Столь жестокое обращение с мирным населением оправдывается Божьим повелением («Самбы упорствовали в своих заблуждениях. Однако Бог… хотел, чтобы они познали свет истинной веры»).
      Мотив религиозной войны звучит и в рассказе галицко-волынского летописца: русские воины-христиане радуются победе над язычниками-ятвягами («и бысть радость велика о погибели поганьскои»); свою победу Даниил одержал по Божией милости, «яко же пишеть во Книгахъ: не в силе брань, но в Бозе стоить победа», «Богомъ же дана ему дань», «от Бога мужьство ему показавшу»; душа убитого воином Даниила ятвяжского князя «изииде» «со кровью во адъ»37.
      Описываемый поход Даниила отличает от других русско-ятвяжских войн почти полное отсутствие сопротивления со стороны ятвягов. Сам летописец высказывает удивление по поводу малого числа потерь среди русских воинов («не бысть пакости воихъ их») ввиду слабого сопротивления ятвягов, обычно храбрых на войне («якоже иногда храбрии беаху»). «Воложи Богъ страхъ во сердце ихъ», - замечает по поводу странного малодушия противника русский книжник38.
      Конечно, свою роль в устрашении ятвягов мог сыграть религиозный характер начатой против них войны, проводившейся с особым рвением и жестокостью. Но главное, на наш взгляд, заключалось в том, что вести войну прусским племенам пришлось тогда на два фронта: одновременно с войсками Даниила Галицкого, наступавшими с юга, на севере началось вторжение еще более многочисленной армии крестоносцев во главе с Пржемыслом II Оттокаром. Заметим, во время предыдущего похода русско-польских войск (зима 1248/1249 гг.) на помощь ятвягам спешно пришли другие прусские племена («пригнавъшимъ к нимъ Прусомъ и Бортомъ»), что вынудило союзников отказаться от дальнейшего наступления и возвращаться домой39. Зимой 1254/1255 гг. ятвяги были лишены помощи соплеменников.
      Летописное описание похода на ятвягов показывает, что русский король перенял у крестоносцев и другие методы покорения Пруссии - захват заложников и строительство крепостей на завоеванных землях. Не довольствуясь обычными военными трофеями, Даниил требует в обмен на мир и освобождение пленных заложников, и побежденные ятвяги выполняют это требование: «наутрея же приехаша Ятвязе, дающе таль и миръ, молящеся, дабы не избилъ колодниковъ»40.
      Подобно тому, как самбы посылают своих сыновей в заложники к Оттокару, ятвяги шлют к Даниилу «послы своя и дети своя, и дань даша, и обещевахуся работе быти ему и городы рубити в земле своеи»41. Последнее сообщение летописца может быть понято только как указание на готовность побежденных ятвягов строить в своей земле крепости для войск Даниила42.
      Поход крестоносцев в Самбию также заканчивается строительством новой мощной крепости Кенигсберг, названной в честь короля Пржемысла II Оттокара. Об этом событии упоминается практически во всех хрониках, повествующих о завоевании Пруссии, Петр из Дусбурга посвящает ему отдельную главу, указывая, что наряду с рыцарями в строительстве участвовали «верные пруссы»43.
      Рассказ об интересующем нас походе Даниила Галицкого против ятвягов помещается в летописи под 6764 г., что должно соответствовать 1256/1257 мартовскому году. Но, как известно, хронология Галицко-Волынской летописи неточна и почти в каждом случае требует специальной проверки. В литературе можно встретить различные мнения относительно датировки похода. Не вызывает сомнений лишь тот факт, что кампания должна была проходить в зимнее время, на что прямо указывают характерные детали летописного повествования: воины Даниила сражались с ятвягами на льду («бебо ледъ ползокъ»); Даниил принимает ятвяжских послов, расположившись лагерем на замерзших болотах («ста на болотехъ»)44.
      Вслед за Н. П. Дашкевичем М. С. Грушевский относил поход к зиме 1254/1255 гг. (или даже к концу 1254 г.), связывая его с заключенным в это время Даниилом и Земовитом договором с тевтонскими рыцарями о разделе ятвяжских земель45. Такого же мнения придерживаются и многие новейшие исследователи46.
      Однако при такой датировке возникает противоречие в показаниях русских и польских источников относительно участников похода. Из сообщения Галицко-Волынской летописи следует, что в походе лично участвовал мазовецкий князь Земовит Конрадович, присоединившийся со своим полком к армии русского короля («прииде Сомовитъ со Мазовшаны») и затем радостно встречавший Даниила, когда тот после первой победы над ятвягами возвратился в лагерь «к Василкови и Семовитови»47.
      В то же время из сообщений польских источников явствует, что с конца 1254 г. Земовит пребывал в плену у своего старшего брата куявско-ленчицкого князя Казимира. В Рочнике Познаньского капитула читаем: «В том же году Казимир, князь Ленчицкий, взял в плен и заключил под стражу своего брата господина Земовита, князя Мазовецкого…». Эта запись помещена последней в ряду событий, относящихся к 1254 г., и, следовательно, пленение Земовита должно было произойти в конце упомянутого года. О дальнейшей судьбе мазовецкого князя находим сведения под 1255 г.: «В том же году на октаву Пасхи князь Казимир освободил из плена своего брата князя Земовита»48. Значит, заключение Земовита продолжалось более трех месяцев и завершилось не ранее 3 апреля 1255 г.
      Выходит, что зимой 1254/1255 гг. Земовит не мог лично участвовать в крестовом походе в Ятвягию в составе коалиционных войск под командованием короля Даниила. К такому выводу пришел в свое время Г. Пашкевич, а вслед за ним и другие историки, предлагавшие относить описанную в летописи кампанию к зиме 1255/1256 или даже 1256/1257 гг.49 Это в свою очередь должно означать, что выступление Даниила и Земовита против ятвягов нельзя непосредственно связывать с крестовым походом в Пруссию, предпринятым под эгидой римского папы в конце 1254 г.
      Нам представляется, что для подобных суждений нет основания.
      Как уже отмечалось, причиной конфликта Земовита с его старшим братом Казимиром, стоившего мазовецкому князю нескольких месяцев неволи, стало недовольство куявско-ленчицкого князя условиями договора в Рачёнже, фактически исключавшего его из числа претендентов на раздел Ятвяжской земли. Между тем, Казимир вынашивал планы завоевания Ятвягии исключительно польскими силами, без участия ордена и русских князей50.
      Вину за случившееся куявский князь возлагал не только на своего брата Земовита, но также на Даниила Галицкого и поэтому вместе с Земовитом заключил под стражу его жену - дочь Даниила51. Но уже после Пасхи 1255 г. Казимир освободил из плена Земовита и «по-братски вступил с ним в соглашение». Осенью того же года оба брата действовали как военные союзники на стороне великопольского князя Пшемыслава, участвуя в длительной осаде крепости Накло52.
      Условием примирения братьев, очевидно, стал отказ Земовита от участия в Рачёнжском договоре и от военного союза с Даниилом. В дальнейшем оба брата проводили согласованную политику в отношении Тевтонского ордена: в 1257 г. они заключили с рыцарями договор, по которому отказывались от всяких претензий на земли ордена в Пруссии, в том числе и те, которые он приобретет в будущем, будь то вооруженным путем или каким-либо иным способом53.
      Поход Даниила и Земовита на ятвягов должен был произойти до разрыва отношений между ними и начаться в скором времени после заключения договора о совместном завоевании и разделе ятвяжских земель. И единственным подходящим для этого моментом мог быть конец 1254 г. По-видимому, договор в Рачёнже был заключен в самый канун похода. Вспомним, что решение о коронации и унии с Римом Даниил Романович также принимает, готовясь выступить в поход на ятвягов («идущу ему на воину…»)54.
      Из-за частичной утраты текста договорной грамоты невозможно установить точную дату заключения Рачёнжского договора; в документе полностью читается только год его составления: «в год благодати тысяча двести пятьдесят четвертый. Восьмые Календы…»55. Большинство историков относит подписание договора к концу 1254 г.56 Исходя из указания на восьмые календы, можно предложить две наиболее вероятные даты: 25 декабря (восьмые календы января) или 24 ноября (восьмые календы декабря).
      Последняя дата - 24 ноября, на наш взгляд, выглядит более предпочтительно, поскольку 25 декабря 1254 г. главный участник договора с тевтонской стороны, вице-магистр Бурхард фон Хорнхаузен едва ли мог находиться в Рачёнже. Вместе с войсками Пржемысла II Оттокара он принимал активное участие в завоевании Самбии и затем в строительстве Кенигсберга, став его первым комтуром57.
      Итак, принятие церковной унии и последовавшее затем заключение договора с тевтонскими рыцарями открывали Даниилу Галицкому возможность участвовать в организованном Римом крестовом походе в Пруссию наравне с другими католическими правителями, собравшимися почти со всей Европы. Не вызывает сомнения, что действия русско-польских сил под командованием Даниила в этом походе были согласованы с выступлением основной армии крестоносцев, возглавляемой Пржемыслом II Оттокаром.
      По сообщению Оттокаровых анналов, Оттокар выступил в поход «в девятнадцатый день перед январскими календами»58, т. е. 14 декабря 1254 г. Путь до Пруссии занял у него несколько недель: на Рождество, т.е. 25 декабря, он был еще только во Вроцлаве59 и, следовательно, мог достичь пределов Самбии не ранее начала января 1255 г.
      Даниил и Земовит должны были начать поход в прусские земли примерно в те же сроки. Но русско-польским войскам не требовалось преодолевать столь значительных расстояний, и они могли достичь соседней Ятвягии уже во второй половине декабря 1254 г.
      Если следовать летописному описанию похода, можно заметить, что Земовит как его участник упоминается только в начале рассказа, а затем как бы исчезает со страниц летописи. Во всяком случае, победа и трофеи достаются одному Даниилу: именно к русскому королю обращаются ятвяги с просьбой о мире и дают ему своих заложников60. Более того, из летописного рассказа явствует, что в какой-то момент Даниил должен был прервать поход и потом вновь засобирался идти на ятвягов: «Хотящу же ему пакы изиити на не на брань»61.
      Все это может быть отголоском разлада в стане союзников русского короля, возникшего вследствие выхода из коалиции Земовита. Поэтому в отношении мазовецкого князя Даниил не выполнил своих обязательств, предусмотренных договором в Рачёнже, и вместо причитавшейся Земовиту доли ятвяжских земель и военных трофеев ограничивается лишь «даром» некоему польскому воеводе Сигневу «послушьства ради»62. По-видимому, этот воевода в отличие от своего князя оставался в армии Даниила до конца похода.
      О досрочном прекращении Земовитом участия в походе на ятвягов говорит еще одна деталь летописного рассказа. Даниил награждает воеводу Сигнева для того, чтобы тот рассказал всем о результатах похода и великой дани, взятой с ятвягов: «да увесть вся земля Лядьская, яко дань платили суть Ятвязи же королеви Данилу»63. Значит, князь Земовит, хотя и принимал участие в походе, не знал о его результатах.
      Поход на ятвягов, как мы видели, развивался стремительно и не мог занять много времени. Следовательно, прекратить свое участие в походе и затем оказаться в заточении у старшего брата мазовецкий князь мог еще до конца 1254 г. В дальнейшем Даниил и Земовит, хотя и не оставляли попыток подчинения ятвягов, больше никогда не выступали союзниками в этом деле.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (далее - ПСРЛ). М., 1998. Т. II. Стб. 826-827.
      2. Там же. Стб. 827.
      3. Там же.
      4. Грушевський М.С. Хронольогiя подiй Галицько-Волинської лiтописи // Записки Наукового товариства iм. Шевченка. Львiв, 1901. Т. XLI. С. 37; Paszkiewicz H. Z życia politycznego Mazowsza w XIII wieku (rządy Ziemowita Konradowicza) // Księga ku czci Oskara Haleckiego wydana w XXV-lecie jego pracy naukowej. Warszawa, 1935. S. 213.
      5. ПСРЛ. Т. II. Стб. 810-813; Грушевський М. С. Хронольогiя подiй… С. 34. Подр. см.: Włodarski B. Alians russko-mazowiecki z drugiej połowy XIII wieku. Kartka z dziejów Konrada II Mozowieckiego // Studia historyczne ku czci Stanisława Kutrzeby. Kraków, 1938. T. II. S. 613-614; Kamiński A. Wizna na tle pogranicza połsko-ruskojaćwieskiego // Rocznik Białostocki. Białystok, 1961. T. I. S. 48; Wroblewski R. Problem jaćwięski w polityce Bolesława Wstydliwego w latach 1248-1264 // Acta Universitatis Lodziensis. Seria I: Nauki humanistyczno-społeczne. Łódź, 1970. Zeszyt 72. S. 53.
      6. Hellmann M. Die Erzbischöfe von Riga und Litauenvom 13. biszum 15. Jahrhundert // Balticum: Studia z dziejów polityki, gospodarki i kultury XII-XVII wieku ofiarowane M. Biskupowi w 70 roc znicę urodzin. Toruń, 1992. Р. 125; Масан О. Данило Романович i рицарсько-чернечi ордени: проблеми взаємовiдносин // Питання стародавньої та середньовiчної iсторiї, археологiї й етнологiї. Чернiвцi, 2008. Т. 2 (26). С. 144-145.
      7. См.: Шавелева Н.И. Прусский вопрос в политике Даниила Галицкого // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования. 1991 год. М., 1994.
      8. Кулаков В.И. Древности пруссов. VI-XIII вв. M., 1990. С. 44.
      9. Petrus de Dusburg. Chronik des Preussenlandes / hrsg. von K. Scholz, D. Wojtecki. Darmstadt, 1984 (Ausgewählte Quellen zur deutschen Geschichte des Mittelalters, Bd. 25). S. 187, 189. Русский 40 2011, № 4 (26) перевод см.: Петр из Дусбурга. Хроника земли Прусской / изд. подг. В.И. Матузова. М., 1997. С. 83.
      10. Wojtecki D. Studien zur Personengeschichte des Deutschen Ordensim 13.Jh. Wiesbaden, 1971. S. 146-147. Biskup М., Labuda G. Dzieje Zakonu Krzyżackiego w Prusach. Gdańsk, 1988. S. 151.
      11. Подр. см.: Майоров А.В. Даниил Галицкий и Фридрих Воинственный: русско-австрийские отношения в середине ХIII века // Вопросы истории. 2011. № 7. С. 32-52.
      12. Codex diplomaticus et epistolaris regni Bohemiae. Praha, 1962. T. IV. Fasc I (1241-1253) / ed. J. Šebanek, S. Duškova. Nr. 277, 278.
      13. Ibid. Praha, 1974. T. V. Fasc. I (1253–1264) / ed. J. Šebanek, S. Duškova. Nr. 20. P. 57-58; Nr. 21. P. 59-60; Nr. 22. P. 61-62. См. также: Marsina R. Přemysl Otakar II. a Uhorsko // Folia Historica Bohemica. Praga, 1979. T. I. S. 42.
      14. Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 256; Włodarski B. Polska i Ruś. 1194-1340. Warszawa, 1966. S. 141; Bartnicki M. Polityka zagraniczna księcia Daniela Halickiego w latach 1217-1264. Lublin, 2005. S. 195.
      15. Preußisches Urkundenbuch. Politische Abteilung. Bd. I: Die Bildung des Ordensstaates (1140-1309) / hrsg. von R. Philippi, S. Woelky. Königsberg, 1882. Hft. 1. № 294. S. 219.
      16. Les registres d’Innocent IV / par E. Berger. Paris, 1897. Vol. III. Nr. 6553.
      17. Monumenta Poloniae Vaticana. Cracoviae, 1914. T. III: Analecta Vaticana, 1202-1366 / ed. J. Praśnik. Nr. 68.
      18. Preußisches Urkundenbuch. Bd. I. Hft. 1. Nr. 276, 278.
      19. Les registres d’Innocent IV. Vol. III. Nr. 6592-6593.
      20. Vetera Monumenta Poloniae et Lithuaniae / ed. A. Theiner. Romae, 1860. T. 1. Nr. 109, 110.
      21. Powierski J. Polityka bałtyjska książąt polskich w połowie XIII wieku (koncesje Innocentego IV) // Kwartalnik Historyczny. Warszawa, 1980. R. 87. Nr. 2. S. 329.
      22. Monumenta Poloniae Historica / ed. A. Bielowski. Lwów, 1872. T. II. P. 572-573; Lwów, 1878. T. III. P. 22-23, 360, 393.
      23. Preußisches Urkundenbuch. Bd. I. Hft. 1. Nr. 298. S. 221-222. Русский перевод см.: Матузова В.И., Назарова Е.Л. Крестоносцы и Русь. Конец ХII в. - 1270 г.: Тексты, перевод, комментарий. М., 2002. С. 367-368.
      24. См.: Матузова В.И. Тевтонский орден во внешней политике князя Даниила Галицкого // Восточная Европа в исторической ретроспективе: К 80-летию В.Т. Пашуто. М., 1999. С. 145-152; Масан О. Данило Романович i рицарсько-чернечi ордени… С. 146-147.
      25. Karwasińska J. Sasiedztwo kujawsko-krzyżackie, 1235-1343 // Rozprawy historyczne Towarzystwa naukowego Warszawskiego. Warszawa, 1927-1929. T. VII. Zesz. 1. S. 41; Powierski J. Polityka bałtyjska książąt polskich w połowie XIII wieku… S. 330-331.
      26. Włodarski B. Rywalizacja o siemie pruskie w połowie XIII wieku. Toruń, 1958. S. 43; Матузова В.И. Тевтонский орден во внешней политике князя Даниила Галицкого. С. 150-151.
      27. Annales Otacariani a. 1254-1278 / ed. R. Köpke // Momimenta Germaniae Historica. Scriptores. Hannoverae, 1851. Т. IX. P. 181-182. См. также: Ковалев В.Н. Балтийские земли в политике короля Чехии Пшемысла Оттокара II (Крестовые походы в Пруссию в освещении анналов и хроник ХIII-ХIV вв.) // Вестник Московского университета. Серия 6: История. 1998. № 6. С. 98 и след.
      28. Hirsch T. Die ältere Chronik von Oliva und die Schrifttaffeln von Oliva. Einleitung // Scriptores Rerum Prussicarum / hrsg. von T. Hirsch, M. Töppen, E. Strehlke. Leipzig, 1861. T. I. S. 643ff; Dąbrowski J. Dawne dziejopisarstwo polskie (do roku 1480). Wrocław, 1964. S. 170.
      29. Die ältere Chronik von Oliva / hrsg. von T. Hirsch // Scriptores Rerum Prussicarum. T. I. S. 684-685. Еще одно известие о походе Пржемысла II Оттокара в Пруссию содержится в недавно открытом памятнике - «Descriptio terrarum» (об этом источнике см.: Stopka K. Misja wewnetrzna na Litwie w czasach Mendoga a zagadnienie autorstwa «Descriptiones terrarum» // Nasza przeszłość. Studia z dziejów Kosciola I kultury katolickiejw Polsce. Kraków, 1987. T. 68. S. 247-262; Чекин Л.С. «Описание земель», анонимный географический трактат второй половины XIII в. // Средние века. M., 1993. Вып. 56. С. 203-225.
      30. См.: Pollakówna М. Kronika Piotr az Dusburga. Wrocław etc., 1968; Матузова В.И. 1) Идейно-теологическая основа «Хроники земли Прусской» Петра из Дусбурга // Древнейшие государства на территории СССР. 1982 год. М., 1984. С. 152-169; 2) «Хроника земли Прусской» Петра из Дусбурга в культурно-историческом контексте // Балто-славянские исследования. 1985 год. M., 1985. С. 102-118.
      31. Петр из Дусбурга. Хроника земли Прусской. С. 84-85.
      32. Preußisches Urkundenbuch. Bd. I. Hft. 1. Nr. 305. S. 227-228; Codex diplomaticus et epistolaris regni Bohemiae. T. V. Fasc. I. Nr. 39. P. 81-83.
      33. Котляр Н.Ф. Комментарий // Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование / под ред. Н.Ф. Котляра. СПб., 2005. С. 295-296.
      34. ПСРЛ. Т. II. Стб. 831.
      35. Там же. Стб. 832.
      36. Там же. Стб. 832-835.
      37. Там же. Стб. 833-834, 836.
      38. Там же. Стб. 835.
      39. Там же. Стб. 813.
      40. Там же. Стб. 835.
      41. Там же.
      42. Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 281; Влодарский Б. Ятвяжская проблема в польско-русских связях X-XIII вв. // Международные связи России до XVII в. Сборник статей / отв. ред. А.А. Зимин, В.Т. Пашуто. М., 1961. С. 127; Котляр Н.Ф. Комментарий. С. 304.
      43. Петр из Дусбурга. Хроника земли Прусской. С. 85.
      44. ПСРЛ. Т. II. Стб. 833, 835.
      45. Грушевський М.С. Хронольогiя подiй… С. 38-39, 68. См. также: Дашкевич Н.П. Княжение Даниила Галицкого по русским и иностранным известиям. Киев, 1873. С. 115.
      46. Kamiński A. Wizna na tle pogranicza połsko-rusko-jaćwieskiego. S. 48-49; Powierski J. Polityka bałtyjska książąt polskich w połowie XIII wieku… S. 100; Stopka K. Próby chrystianizacji Litwy w latach 1248-1263 // Analecta Cracoviensia. Kraków, 1987. T. 19. S. 54-55; Котляр Н.Ф. 1) Комментарий. С. 301; 2) Воєнне мистецтво Давньоï Русi. Киïв, 2005. С. 339; Nagirnyj W. Polityka zagraniczna księstw ziemi halickiej i wołyńskiej w latach 1198(1199) - 1264. Kraków, 2011. S. 281, przyp. 336.
      47. ПСРЛ. Т. II. Стб. 831, 834.
      48. «Eodem anno Kazimirus dux Lanciciensis fratrem suum dominum Semouitum ducem Mazouie et exorem eius captivavit et captivum detinuit […] Eodem anno infra octavas Pasche dux Kazimirus fratrem suum Semouitum ducem a captivitate absolvit». Rocznik kapituły poznańskiej 965-1309 / wyd. B. Kürbis // Monumenta Poloniae Historica. Nova series. Warszawa, 1962. T. VI. P. 35. Эти сведения отразились и в других польских источниках. См.: Kronika wielkopolska / wyd. B. Kürbis // Monumenta Poloniae Historica. Nova series. Warszawa, 1970. T. VIII. P. 102; русский перевод см.: «Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях ХI-ХIII вв. / пер. Л.М. Поповой. М., 1987. С. 171.
      49. Paszkiewicz H. Z życia politycznego Mazowsza w XIII wieku… S. 215; Włodarski B. 1) Rywalizacja o siemie pruskie w połowie XIII wieku. S. 44-46; 2) Problem jaćwiński w stosunkach polsko-ruskich // Zapiski Historyczne. Kwartalnik poswiecony historii Pomorza. T. 24. R. 1958/1959. Zesz. 2-3. S. 32; Białuński G. Studia z dziejów plemion pruskich i jaćwieskich. Olsztyn, 1999. S. 102, przyp. 119; Dąbrowski D. Rodowód Romanowiczów książąt halicko-wołyńskich. Poznań; Wrocław, 2002. S. 135-136, przyp. 524.
      50. Wroblewski R. Problem jaćwięski w polityce Bolesława Wstydliwego w latach 1248-1264. S. 8; Stopka K. Próby chrystianizacji Litwy w latach 1248-1263. S. 54.
      51. Rocznik kapituły poznańskiej… P. 35; «Великая хроника»… С. 171. См.: Włodarski B. Polska i Ruś… S. 177-178. О браке Земовита Мазовецкого и Переяславы Даниловны см.: Balzer O. Genealogia Piastów. Kraków, 1895. S. 313-320; Dąbrowski D. Rodowód Romanowiczów… S. 139-147.
      52. «Великая хроника»… С. 171-172. См. также: Rocznik kapituły poznańskiej… P. 35.
      53. См.: Włodarski B. Polska i Ruś… S. 178-179.
      54. ПСРЛ. Т. II. Стб. 827.
      55. Матузова В.И., Назарова Е.Л. Крестоносцы и Русь… С. 368.
      56. Forstreuter K. von. Preussen und Russland. Gottingen, 1955. S. 26; Włodarski B. Problem jaćwiński w stosunkach polsko-ruskich. S. 32: Щавелева Н.И. Прусский вопрос в политике Даниила Галицкого. С. 257; Матузова В.И., Назарова Е.Л. Крестоносцы и Русь… С. 365.
      57. Петр из Дусбурга. Хроника земли Прусской. С. 85.
      58. Annales Otacariania. 1254–1278. P. 181.
      59. Ibid.
      60. ПСРЛ. Т. II. Стб. 835.
      61. Там же.
      62. Там же.
      63. Там же.
    • Даниил Галицкий и его "прозападная" политика
      By Saygo
      Майоров А. В. Первая уния Руси с Римом // Вопросы истории. - 2012. - № 4. - C. 33-52.
    • Майоров А. В. Первая уния Руси с Римом
      By Saygo
      Майоров А. В. Первая уния Руси с Римом // Вопросы истории. - 2012. - № 4. - C. 33-52.
      В Галицко-Волынской летописи, сообщавшей о коронации Даниила Галицкого и заключении церковной унии с Римом, есть упоминание о матери князя, которая, по словам летописца, смогла убедить сына, прежде неоднократно отвергавшего предложения о коронации и союзе церквей, согласиться на предложения папы: "Оному же одинако не хотящу, и убеди его мати его, и Болеслав, и Семовит, и бояре Лядьскые..."1. Влияние матери на решение Даниила было столь велико, что летописец ставит его выше влияния польских союзников, обещавших военную помощь против татар в случае унии.
      Чем объяснить эту решающую роль княгини-матери в истории отношений Даниила с Римом? Что побудило "великую княгиню Романовую", тихо доживавшую свой век в монастыре, выйти на политическую сцену после многих лет полного безмолвия?
      Важная роль галицко-волынской княгини хотя и была неоднократно отмечена историками, до сих пор остается неизученной, а причины, побудившие ее высказаться в пользу унии и коронации сына, - нераскрытыми. Впрочем, отдельные попытки определить мотивы княгини все же были сделаны. Однако они привели к совершенно противоположным и даже взаимоисключающим результатам.
      Так, по мнению М. С. Грушевского, мать Даниила выступала за союз с Римом, так как ей "как католической принцессе, не могла не быть приятной перспектива королевского титула"2. И. Граля считал, что вдовствующая галицкая княгиня, оставаясь приверженницей православия, ратовала за коронацию, так как это было в интересах ее греческих родственников - влиятельного клана Каматиров, поддерживашего политическую линию никейского императора на союз с папой3.
      Что же заставило Даниила прислушаться к голосу матери и согласиться с ее доводами? Этот вопрос также остается пока без ответа. Исследователи ограничиваются лишь общими соображениями насчет необыкновенного личного авторитета княгини и высокого уважения к ней, испытываемого всеми Романовичами.
      В литературе прочно утвердилось представление о том, что главными целями князя были получение помощи запада против монголо-татар, а также повышение своего международного статуса как "короля Руси"4. С точки зрения решения этих задач, причастность к коронации княгини-матери выглядит как лишняя подробность. Между тем, из рассказа летописца со всей очевидностью следует, что именно уговоры матери стали для Даниила важнейшим аргументом в пользу принятия нелегкого решения.
      Чтобы понять роль "великой княгини Романовой", нужно рассматривать сближение галицко-волынского князя с папой в более широком историческом контексте. В этом, несомненно, сказалось влияние не только католического Запада, но и православного Востока.
      Роль последнего, несмотря на несколько столетий доминирующего византийского влияния на Руси, к сожалению, недооценивается новейшими авторами. Эта роль либо полностью игнорируется, либо признается номинальной, не имевшей реального значения. Все сводится лишь к общим рассуждениям о том, как после потери Константинополя в 1204 г. правители Византийской (Никейской) империи сами искали поддержки Запада, соглашаясь ради этого на объединение церквей и верховенство папы над христианским миром. "В этих условиях, - пишет, к примеру, Н. Ф. Котляр, - коронация Даниила не могла вызвать особенных отрицательных эмоций в Никее"5.
      Можно сказать, что никейское влияние вообще не рассматривается как фактор внешней политики Даниила Галицкого. Единственной специальной работой о значении коронации Даниила для русско-византийских отношений остается небольшая статья М. М. Войнара, опубликованная в 1955 году. По мнению историка, коронация означала полную независимость Галицко-Волынского княжества от Византии. Даниил не мог не отдавать себе отчета в том, что получение короны от папы исключало его из византийской мировой иерархии и переносило в систему западноевропейской церковно-политической структуры, "в орбиту западной концепции царства", со всеми вытекающими отсюда правовыми последствиями. Уния, на которую согласился князь, предполагала разрыв церковных связей с Византией6.
      Идеи Войнара развивает И. В. Паславский. По его мнению, Даниил Романович, решившись принять корону от папы, тем самым оказал противодействие политике Никейской империи, направленной на подчинение русских княжеств Орде. Галицко-волынский князь искал союзников на Западе, в первую очередь, в лице римского понтифика. Коронация, по словам историка, была для Даниила "бегством от Византии на Запад"7.
      Следует, однако, учитывать, что переговоры о коронации Даниила и унии с Римом разворачивались на фоне церковно-политических процессов, сопровождавшихся постоянными контактами между Никеей и папским престолом во второй половине 1240-х - середине 1250-х годов. На данное обстоятельство в свое время справедливо обращал внимание В. Т. Пашуто8. Недавно этот вопрос был вновь поднят Б. Н. Флорей9.
      Вместе с тем, в большинстве работ по истории отношений Западной и Восточной церквей участие галицко-волынского, как и других русских князей, в экуменических процессах середины XIII в. остается незамеченным10, а иногда и вовсе отрицается: "Переговоры об унии Иннокентия IV с русскими князьями Александром Новгородским (1248 г.) и Даниилом Галицким (1247 г. и далее), продолжавшиеся затем при Александре IV до 1257 г., не имеют никакого отношения к истории византийской унии", - пишет В. Норден11.
      Прежде всего, не подлежит сомнению, что в Галицко-Волынской Руси хорошо знали о контактах между Никеей и Римом по поводу возможного объединения церквей. Более того, из сообщения летописи следует, что эти контакты явились условием переговоров Даниила о принятии папской короны и заключении церковной унии. В летописном рассказе о коронации князя упоминается признание папой Иннокентием IV "греческой веры" и обещание созвать Вселенский собор для объединения церквей: "Некентии (Иннокентий IV. - A. M.) бо кльняше тех, хулящим веру Грецкую правоверную, и хотящу ему сбор творити о правои вере о воединеньи црькви"12.
      По мнению Флори, сведения о готовящемся объединении церквей поступили в Галицко-Волынскую Русь через Венгрию. Жена венгерского короля Белы IV была дочерью никейского императора Феодора I Ласкаря. В середине 1240-х гг. она играла заметную роль в налаживании контактов папы с болгарским царем Коломаном I Асенем (1241 - 1246)13. Вероятно, как считает Флоря, при ее посредничестве в 1245 г. в Болгарию было доставлено послание папы, в котором он выражал готовность созвать Вселенский собор с участием греческого и болгарского духовенства для решения всех спорных вопросов14.
      Галицко-волынские князья могли поддерживать непосредственные контакты с никейскими правителями. Основанием для них могли служить родственные связи "великой княгини Романовой", дочери византийского императора Исаака II. Евфросиния Галицкая состояла в близком родстве с правящей в Никее династией Ласкарей и, очевидно, не могла оставаться в стороне от проводимой ими внешней политики, главной целью которой было возвращение Константинополя.
      Никейский император Иоанн III Ватац (1222 - 1254) в отношениях с латинянами перешел к активным наступательным действиям. Важное значение имела его победа при Пиманионе в 1224 г., в результате которой Латинская империя лишилась всех своих владений в Азии. Затем Иоанном в короткое время были завоеваны острова Лесбос, Родос, Хиос, Самос и Кос, что существенно ослабило влияние Венеции в Эгейском море15.
      Для продолжения наступательных действий Никейская империя нуждалась в военных союзниках. В 1230-х гг. таким союзником для нее на некоторое время стал болгарский царь Иван II Асень (1218 - 1241), при поддержке которого Ватацу удалось в 1234 г. захватить плацдарм во Фракии для последующего отвоевания византийских владений на Балканах.
      В конце 1230-х гг. новым союзником Ватаца стал германский император Фридрих II (1220 - 1250). Путь к союзу между ними открыла смерть латинского императора Иоанна де Бриенна (1229 - 1237), тестя Фридриха II, с которым последний поддерживал мирные отношения16. В 1244 г. Ватац женился на дочери Фридриха Констанции, принявшей в Никее имя Анна17.
      Фридрих II унаследовал представление об императорской власти как неограниченной, дарованной богом власти римских императоров18. В силу этого его отношение к созданной под эгидой папы Латинской империи было враждебным. Германский император стремился ликвидировать это государство как незаконное орудие папского влияния на Востоке19.
      Опираясь на союз с германским императором и пользуясь ослаблением Болгарии после смерти Ивана II Асеня, Ватац продолжил завоевания на Балканах и к 1246 г. присоединил к своей державе территории в Северной Фракии и Македонии с городами Адрианополь и Фессалоники, а также часть Эпирского царства. Эти успехи привели к прекращению существования Фессалоникийской империи, правители которой не желали подчиняться власти Никеи20.
      Альянс Фридриха с Ватацем представлял серьезную угрозу для Апостольского престола. Объявляя о низложении императора на заседании Лионского собора 17 июля 1245 г., Иннокентий IV (1243 - 1254) указывал на многочисленные злодеяния Фридриха, уже дважды перед тем отлученного от церкви. Среди них наряду с оскорблениями иерархов церкви, нерадением к церковному строительству и делам милосердия, личным аморальным поведением и организацией убийства ассасинами герцога Людвига Баварского значился "нечестивый союз" с мусульманами и "греческими раскольниками". Последнее обвинение подразумевало брак дочери Фридриха с Ватацем21.
      Понимая всю опасность союза германского и никейского императоров, папа приложил немало стараний, чтобы посеять вражду между ними. С этой целью понтифик попытался склонить Ватаца к переговорам об унии с Римом в обмен на обещание вернуть грекам Константинополь22.
      Осенью 1247 г. в Никею прибыл посол папы монах-минорит (францисканец) Лаврентий, назначенный легатом в Греции, Армении, Иконии и Турции. Насколько можно судить по привезенной им папской булле "Censuram ecclesiasticam debitum" от 3 августа 1247 г., адресованной "патриархам, архиепископам и епископам Востока", а также двум письмам папы к самому Лаврентию, датированным 7 августа того же года, главной задачей легата было встретиться с патриархом Мануилом II (1244 - 1254) и сообщить ему о желании Иннокентия IV совершить объединение церквей на выгодных для греков условиях23.
      Брат Лаврентий входил в ближайшее окружение понтифика. Под 1251 г. его как своего друга упоминает Салимбене де Адам - монах-минорит из Пармы, автор обширной хроники, повествующей о политике папского престола и истории Италии середины XIII века. Через некоторое время по возвращении из Никеи Иннокентий IV сделал Лаврентия архиепископом Антивари24. Примечательно, что Лаврентий сменил на этом посту другого минорита Джованни дель Плано Карпини, занимавшего антиварийскую кафедру на рубеже 1240-х-1250-х годов25.
      Власти Никеи охотно приняли предложение папы. После отвоевания в 1246 г. Фессалоники Ватац опасался ответных действий со стороны латинян. По свидетельству Матвея Парижского, в описываемое время латинский император Балдуин II (1228 - 1261) ездил во Францию и Англию, собирая крестоносцев для защиты Константинополя и возвращения отнятых Ватацем земель26.
      Из Хроники Салимбене де Адам также известно, что в марте 1249 г. в Лион к папе прибыл никейский посол монах Салимбен (тезка хрониста), владевший как греческим, так и латинским языками. Он привез письма от Ватаца и патриарха Мануила с просьбой прислать в Никею для дальнейших переговоров генерального министра Ордена миноритов Иоанна Пармского, пользовавшегося непререкаемым моральным авторитетом как на Западе, так и на Востоке27. 28 мая 1249 г. датируются письма Иннокентия IV к Иоанну III Ватацу и патриарху Мануилу, которые папа отправил в Никею вместе с посольством Иоанна Пармского28.
      Вскоре после прибытия в Никею делегации Иоанна Пармского, в конце 1249 г. в Нимфее состоялся церковный собор, на котором император Иоанн III Ватац предложил признать папское plenitude potestatis в обмен на отказ папы посылать помощь латинянам в Константинополе. Однако в ходе возникших дискуссий значительные трудности вызвало обсуждение вопроса о filioque - добавлении Римской церкви в никео-цареградский Символ веры об исхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но и от Бога-Сына. С осуждением позиции латинян выступил один из крупнейших византийских теологов XIII в., наставник будущего императора Феодора II Никифор Влемид29. Противоречия в вопросе о filioque между обеими церквями так и остались неурегулированными.
      В начале 1250 г. было составлено послание патриарха Мануила II к папе Иннокентию IV с предложением созвать экуменический собор для решения всех спорных вопросов. Отправляемая на собор никейская делегация наделялась неограниченными полномочиями, и патриарх обязывался признать все решения этого собора30. Однако греки упорно отказывались принять добавление о филиокве к исповеданию веры до тех пор, пока его необходимость не будет доказана на основе Священного Писания или с помощью какого-либо divinum oraculum. Папа со своей стороны лишь выражал надежду, что греки когда-нибудь смогут признать правоту римлян и готов был ради этого согласиться со вселенским статусом греческого патриархата31.
      После успешно проведенных переговоров в мае 1250 г. делегация Иоанна Пармского вернулась в Рим в сопровождении ответного посольства, везшего письма от Ватаца и Мануила32. Однако проследовать далее в Лион послы не смогли, так как были задержаны императором Фридрихом II, недовольным контактами Ватаца с папой. Никейское посольство достигло Лиона только в начале весны 1251 года33.
      Ведение переговоров с папой для Ватаца отнюдь не подразумевало разрыва отношений с Фридрихом. Напротив, никейский император продолжал поддерживать своего тестя в его противостоянии с Иннокентием IV. В 1248 г. Ватац послал Фридриху большую сумму денег, а весной 1250 г. предоставил значительные военные силы34.
      Смерть Фридриха II 13 декабря 1250 г. привела к коренному изменению расстановки политических сил в Европе. Преемник Фридриха, германский и сицилийский король Конрад IV (1250 - 1254) был враждебно настроен к никейскому императору. Разрыв между ними произошел после того, как Конрад изгнал из Италии семейство Ланчиа, родственников по материнской линии императрицы Анны, супруги Иоанна III Ватаца, бежавших в Никею35.
      В подобных условиях латинский император Балдуин II при поддержке папы вновь стал собирать силы для борьбы с Ватацем, отправившись на Запад вербовать крестоносцев. Одновременно Иннокентий IV разослал своих проповедников с призывом к походу против Никеи36.
      В итоге Ватац должен был пойти на возобновление переговоров об объединении церквей. Во второй половине 1253 г. никейский император направил в Рим новое посольство в составе двух митрополитов, Георгия Кизикского и Андроника Сардского, а также игумена монастыря Аксейя Арсения Авториана, будущего константинопольского патриарха, предоставив послам самые широкие полномочия при обсуждении условий унии. Об этом посольстве упоминает Феодор Скутариот в своих примечаниях к Истории Георгия Акрополита37.
      Из писем патриарха Мануила к папе Иннокентию IV и папы Александра IV к епископу Константину Орвието можно судить об условиях унии, выдвинутых никейскими представителями: возвращение Константинополя, восстановление вселенского патриархата, отъезд из Константинополя латинского духовенства. Взамен никейская сторона признавала главенство папы в церковных делах, его право созывать Вселенские соборы и председательствовать на них, принимать присягу от православного духовенства; император брал на себя обязательство выполнять все указы папы, если они не противоречили священным канонам38.
      Никейское посольство было задержано Конрадом IV и только в начале лета 1254 г. достигло Рима39. Однако продолжение переговоров вскоре оказалось невозможным из-за смерти их главных участников: 3 ноября 1254 г. скончался император Иоанн III Ватац, а спустя месяц (7 декабря) - папа Иннокентий IV.
      Новый никейский император Феодор II Ласкарь (1254 - 1258) был воспитан в духе идей Аристотеля и видел назначение правителя прежде всего в служении своему народу (греческой нации), ради которого он должен идти на любые жертвы40. Феодор подчеркивал приоритет эллинской культуры и греческой веры над латинской, поощрял греческих философов и богословов, проводил при дворе религиозные диспуты, присуждая победу в них своим соотечественникам41. Подобно Фридриху II, Феодор II ставил власть императора выше власти понтифика. Он предлагал новому папе Александру IV (1254 - 1261) возобновить переговоры об унии на основе принципов равенства церквей и главенства в них императора42.
      Начало переговоров галицко-волынских князей с Апостольским престолом о церковной унии и коронации Даниила совпало с возобновлением переговоров об объединении Западной и Восточной церквей, проходивших по инициативе папы с властями Никеи и Болгарии, наиболее активная стадия которых пришлась на конец 1240-х - начало 1250-х годов.
      Вопрос об унии с Римом обсуждался практически одновременно в Никее и в Галицко-Волынской Руси на переговорах, которые вели два близких к Иннокентию IV минорита Лаврентий и Иоанн (Джованни дель Плано Карпини). Осенью 1245 г. последний по пути в Монголию проследовал через земли Юго-Западной Руси, встретился с князем Василько Романовичем, епископами и боярами и зачитал им грамоту папы о "единстве святой матери церкви". Продолжив путешествие, Карпини весной следующего года где-то в придонских степях повстречался и с самим Даниилом, возвращавшимся из Орды. На обратном пути из Монголии в Лион в июне 1247 г. папский посланник еще раз посетил Галицко-Волынскую Русь, вновь встретился с Даниилом и Васильком, а также епископами и "достойными уважения людьми", которые подтвердили, что "желают иметь владыку папу своим отцом и господином, а святую Римскую церковь владычицей и учительницей"43.
      В 1246 - 1248 гг. велась интенсивная переписка Иннокентия IV с русскими князьями, свидетельствующая о постоянных взаимных контактах44. Вскоре после возвращения из Орды Даниил Романович отправил в Лион своего посланника игумена Григория, чье имя упоминается в письме папы к майнцскому архиепископу и эрцканцлеру Священной Римской империи Зигфриду III фон Эппштайну от 13 сентября 1247 года45. В. Абрахам устанавил, что этим Григорием был игумен монастыря св. Даниила под Угровском46. В июне 1247 г. галицко-волынские князья возможно направили в Лион еще одно посольство, прибывшее туда вместе с делегацией Плано Карпини.
      Переговоры папы с правителями Никеи и Галицко-Волынской Руси развивались синхронно и достигли своей кульминации практически одновременно. Посланник папы аббат Опизо из Мезано встретил Даниила в Кракове в конце июля 1253 г.47, однако добиться от князя согласия на коронацию и унию церквей ему удалось не сразу. Колебания Даниила продолжались несколько месяцев. Осенью посольство папы прибыло на Русь48.
      Точная дата самой коронаций неизвестна. Наиболее вероятным временем ее совершения Абрахам называл декабрь 1253 года. Грушевский относил коронацию Даниила к последним месяцам 1253 года. М. Чубатый считал, что это событие состоялась уже после нового 1254 г., этим же годом (ок. 1254 г.) датировал коронацию и Пашуто49.
      Таким образом, почти полгода папское посольство, возглавляемое легатом Опизо, провело в ожидании, пока Даниил Романович не решится, наконец, принять пожалованные ему римским понтификом королевские инсигнии и даст согласие на совершение унии церквей.
      Именно во второй половине 1253 г., когда шли переговоры об условиях коронации и церковной унии в Кракове, а затем в Холме, из Никеи в Рим, как мы видели, было отправлено посольство, уполномоченное заключить унию на условиях, предварительно согласованных обеими сторонами.
      По-видимому, задержка церемонии коронации Даниила и терпеливое ее ожидание папскими послами, доставившими корону, но в течение целого полугодия не имевшими возможности исполнить свою миссию, были связаны с ожиданием холмским двором известий из Никеи, подтверждавших окончательное согласование условий союза с Римом и отправку полномочных представителей для заключения договора с папой.
      Думать так позволяет участие в коронации русского православного духовенства. По словам Галицко-Волынской летописи, Даниил принял корону "от отца своего папы Некентия (Иннокентия IV. - A. M.) и от всих епископов своих"50. Русское духовенство с самого начала участвовало в переговорах с Римом. По свидетельству Плано Карпини, привезенные им предложения папы князья Даниил и Василько обсуждали со своими епископами51.
      Необходимостью прямых контактов с никейскими властями в столь важный для мировой политики и судьбы Восточной церкви момент объясняется, на наш взгляд, поездка в Никею ближайшего сподвижника Даниила Романовича Кирилла, выдвинутого галицко-волынским князем в качестве кандидата на киевскую митрополичью кафедру. В 1246 г. на пути в Никею он достиг Венгрии, где исполнил еще одно поручение Даниила, став посредником на переговорах о заключении брака между его сыном Львом и дочерью короля Белы IV Констанцией. За содействие в заключении этого брака Бела обещал Кириллу проводить его "у Грькы с великою честью"52.
      Кирилл, судя по всему, успешно исполнил свою миссию в Никее, подтвердив готовность князя Даниила Галицкого строго следовать целям проводимой никейским двором внешней политики. Наградой за это стало утверждение Кирилла новым киевским митрополитом, произведенное патриархом. Вернувшись на Русь уже в сане митрополита Кирилл через некоторое время прибыл на Суздальскую землю53.
      Наряду с дипломатическими усилиями папской курии значительную роль в продвижении переговоров о церковно-политическом союзе Востока и Запада играла никейская дипломатия, важнейшим инструментом которой оставались династические связи.
      Свой вклад в налаживании контактов Иоанна III Ватаца с папой Иннокентием IV внесла жена венгерского короля Белы IV Мария Ласкарина, сестра первой супруги Ватаца Ирины. О посреднических усилиях венгерской королевы можно судить по сведениям, содержащимся в адресованной ей булле Иннокентия IV, датированной 30 января 1247 года54. Папа благодарит Марию за ее "искреннее желание" способствовать воссоединению церквей. В письме сообщается о прибытии в Рим двух братьев-миноритов, посланных королевой, которые "с радостью и восторгом" рассказали о ее "настойчивых стараниях вернуть Ватаца и его народ в лоно матери церкви". В ответ понтифик предложил незамедлительно отправить в Никею послов, избрав для этого "мужей предусмотрительных и мудрых", чтобы те смогли окончательно убедить Ватаца согласиться на заключение унии55.
      Возможно, таким послом стал приближенный папы монах-минорит Лаврентий, прибывший в Никею в том же 1247 году. Посредническая миссия византийской царевны Марии, супруги венгерского короля, привела таким образом к возобновлению прямых контактов никейского императора с римским папой и к началу переговоров об объединении церквей.
      В свете приведенных данных возникает возможность дать объяснение неожиданному, на первый взгляд, появлению в летописном рассказе о коронации Даниила в качестве одного из главных действующих лиц его матери, византийской царевны Евфросинии-Анны, чьи доводы убедили князя принять корону от папы. Галицко-волынская княгиня, несомненно, должна была поддерживать отношения со своей родственницей в Венгрии (Мария Венгерская приходилась Евфросинии Галицкой двоюродной племянницей) и быть в курсе ее посреднических усилий в переговорах Никеи с Леоном и Римом.
      Вмешательство княгини-матери в дела Даниила в столь ответственный момент едва ли могло быть обусловлено какими-то проримскими настроениями или желанием способствовать приобретению ее сыном королевского титула. Это вмешательство, на наш взгляд, определялось прежде всего политическими интересами Никеи, главной задачей которой оставалось возвращение Константинополя и восстановление Византийской империи в ее прежних границах на Балканах. Для достижения этой цели использовались все средства и могли быть оправданы любые жертвы. Евфросиния Галицкая, очевидно, не оставалась безучастной к чаяниям своих соотечественников и поэтому употребила все свое влияние, чтобы удержать Даниила в фарватере никейской политики.
      Следование в фарватере внешней политики Никеи проявилось также во взаимоотношениях галицко-волынского князя с германским императором Фридрихом II, на помощь которого в борьбе за Константинополь долгое время делал ставку Иоанн III Ватац. Энергичное вмешательство Даниила Романовича в австрийские дела, начавшееся во второй половине 1230-х гг., вслед за Пашуто можно с полным основанием связывать с наметившимся в это же время союзом Никеи с императором Фридрихом56.
      Возникновение никейско-германского союза можно отнести к 1237 году. Создание альянса, хотя и не нашло прямого отражения в источниках, post factum подтверждается многочисленными свидетельствами. С его осуждением в марте 1238 г. выступил папа Григорий IX (1227 - 1241), крайне обеспокоенный намерениями Фридриха вернуть Константинополь Ватацу57. Весной того же 1238 г. никейские войска уже сражались в Италии на стороне императора58. Фридрих II был посредником в отношениях Никеи с Латинской империей, а также покровителем греческой церкви на юге Италии. В 1238 г. император запретил войскам крестоносцев во главе с Балдуином II, выступившим против Ватаца, следовать через свои владения, закрыв для них порты в Южной Италии59.
      В рифмованной хронике Филиппа Муске, епископа Турне, сохранились сведения о том, что контакты германского императора с правителем Никеи начались еще в 1237 г., когда Ватац предложил Фридриху признать себя его ленником в обмен на обязательство освободить Константинополь и выпроводить латинского императора Балдуина II во Францию60.
      Заключение военно-стратегического союза Ватаца с Фридрихом совпало с началом австрийской эпопеи Романовичей, в ходе которой галицко-волынские князья поддерживали регулярные контакты с германским императором. Первый из них произошел в начале того же 1237 года. В период пребывания в Вене Фридриха II (январь - первая половина апреля 1237 г.) состоялась его встреча с неким "королем Руси", которому император распорядился выплатить через послов пятьсот марок серебром, о чем сохранились сведения в мандате от 15 января 1240 года61. Упомянутым в документе королем Руси мог быть только Даниил Романович, находившийся тогда в Австрии. Еще одна встреча Даниила с послами Фридриха, описанная в Галицко-Волынской летописи, состоялась в Прессбурге (Братислава) летом 1248 или 1249 года62.
      Принятие королевской короны для Даниила Романовича было трудным решением. Оно означало, в том числе, подчинение Риму в вопросах внешней политики, во всяком случае, признание за папой роли верховного арбитра в спорах христианских правителей по поводу их. владельческих прав.
      Для Романовичей это неминуемо влекло за собой отказ от причитавшихся им по линии матери прав на "австрийское наследство" и прекращение дальнейшей борьбы за престол Бабенбергов, который, по замыслу папы, должен был достаться другим претендентам. Не случайно коронация Даниила совпала по времени с отъездом из Австрии его сына Романа Данииловича и разрывом брака последнего с Гертрудой Бабенберг.
      Компенсацией за эти уступки папе для галицко-волынского князя должна была стать военная помощь лояльных Апостольскому престолу католических государей в борьбе с татарами, в которых Рим усматривал угрозу для всех христиан.
      За несколько месяцев до своей коронации Даниил Галицкий, получивший известие о подготовке татарами нового нападения на земли Южной Руси, обратился к Иннокентию IV с несколькими посланиями с призывом о помощи. Тексты этих посланий не сохранились, но судить о них можно по содержанию папской буллы "Cum ad aliorum", датированной 14 мая 1253 г.63, в которой написано: "недавно из посланий любезнейшего во Христе сына нашего, сиятельного короля Руссии, которому по причине соседства с ними (татарами. - A. M.) стали известны многие их секреты, мы узнали, что упомянутые татары готовятся к уничтожению всех тех, кому во многих местах по благодати Божией удалось спастись бегством, и что, доколе не остановит их Бог, они будут яростно попирать соседние с ними христианские земли"64.
      Тогда же папа обратился "ко всем христианам в пределах королевства Богемии, Моравии, Сербии и Померании", а также "ко всем христианам в пределах Польши" с призывом к новому крестовому походу против татар и для его организации отправил своего легата - аббата Опизо из Мезано. В Регестах Иннокентия IV Секретного архива Ватикана сохранилась копия текстов посланий, адресованных в Чехию и Польшу и датированных 14 мая 1253 г. (Reg. orig. T. II. Ер. 931. Fol. 308). Судя по имеющейся приписке, булла такого же содержания была отправлена и на Русь65. А. Г. Великий со ссылкой на другой том Регестов (Reg. Vat. T. XXII. N0 25. Fol. 308v-309) публикует тот же текст в виде буллы, адресованной "архиепископам, епископам и всем христианам в Русции", а также его сокращенный вариант в виде буллы, адресованной "ко всем христианам в Польше", датированной 21 мая 1253 года66.
      "Да понесет каждый христианин крест свой, - писал папа, поднимая христиан Центральной и Восточной Европы на священную войну с татарами, - и последует во всеоружии за знамением славы Всевышнего Царя ... А чтобы ничто не помешало столь спасительному делу, всем, кто, вдохновившись этим призывом, возьмет крест, мы щедро воздадим отпущением грехов и наделим их теми же привилегиями, что и идущих на помощь Святой земле"67.
      9 марта 1254 г. датируется еще одна булла Иннокентия IV ("Cum te olim"), в которой он поручает архиепископу Альберту Суербееру исполнять обязанности папского легата в Пруссии, Эстонии и на Руси и продолжить дело, начатое легатом Опизо68, а в булле "Attentione vigili debent" от 19 мая 1254 г. папа призывает архиепископа, епископов и капитулы Прусской провинции вслед за христианами Чехии и Польши также объявить крестовый поход против татар69.
      Возможно, за этими усилиями стояло искреннее желание Иннокентия IV оказать поддержку Даниилу и с его помощью создать защитный барьер против татар на Востоке Европы. Однако никаких реальных следов военной помощи галицко-волынскому князю со стороны Запада мы не видим. В 1254-1255 гг. Романовичам фактически в одиночку пришлось вести борьбу с ханом Куремсой70.
      Из приведенной выше буллы папы Иннокентия IV от 14 мая 1253 г. явствует, что Даниил Галицкий заблаговременно предупреждал Рим о готовящемся нападении татар. Источники не сохранили известий об обращении за помощью к папе галицко-волынского князя в период борьбы с Куремсой. Однако о том, что такие обращения наверняка имели место, а также о характере содержавшихся в них требований можно судить по сохранившемуся письму союзника Даниила венгерского короля Белы IV к папе, датированному серединой ноября 1254 года. Перед лицом реальной угрозы нападения татар на свое королевство Бела горько сетовал на полное отсутствие обещанной Римом помощи: вместо этого жители Германии, писал король, сами нападают на его земли, а из Франции он не получил ничего, кроме слов. Бела открыто пригрозил Иннокентию IV, что он пойдет на разрыв союза с ним и готов подчиниться германскому императору - врагу папы, если таким путем удастся получить необходимую поддержку71.
      Исследователи в один голос утверждают, что именно нежелание или неспособность папы оказать галицко-волынскому князю реальную военную поддержку в отражении агрессии татар стало основной причиной разрыва отношений Даниила Романовича с Римом72.
      В новейшей литературе распространено также мнение, что этот разрыв наступил сразу после кончины благосклонного к Даниилу папы Иннокентия IV и избрания новым понтификом Александра IV, сделавшего ставку на литовского короля Миндовга. В качестве доказательства приводится булла папы Александра "Catholice fidei cultum" от 6 марта 1255 г., в которой папа закрепляет за Миндовгом и его наследниками захваченные Литвой земли "Русского королевства"73.
      Именно это послание папы считает свидетельством разрыва Даниила с курией В. И. Матузова, поскольку "папа позволил литовскому князю Миндовгу воевать с русскими землями и русским народом как с неверными"74. По мнению И. В. Паславского, в посланной в марте 1255 г. к литовскому королю булле Александр IV "одобряет его (короля Миндовга. - A. M.) борьбу с Даниилом и закрепляет за Литвой захваченные Миндовгом русские земли"75. "Новый папа Александр IV, - читаем у А. Б. Головко, - под предлогом неуступчивости Даниила в религиозных вопросах отказался от обещаний своих предшественников иметь Русь под защитой "престола святого Петра" и начал подговаривать литовского короля Миндовга напасть на владения Даниила"76. Дальше всех пошел Н. Ф. Котляр: "В письме от 6 марта 1255 г. папа позволил Миндовгу захватывать и грабить русские земли... Дабы хоть как-то "реабилитировать" папу, Чубатый допускает, что Александр IV имел в виду русские земли не Романовичей, а других князей. Но каких? Папский престол даже пытался объявить крестовый поход против Галицко-Волынского княжества..."77.
      В нашем понимании булла "Catholice fidei cultum" по своему содержанию не соответствует подобным трактовкам и свидетельствует, скорее, об обратном: уния Юго-Западной Руси с Римом по-прежнему была в силе, и земли Галичины и Волыни продолжали оставаться под покровительством и защитой Апостольского престола.
      Обращаясь к Миндовгу, Александр IV писал: "Как с твоей стороны представлено перед нами, ты против Русского королевства и его жителей, утвердившихся на кривой дороге нечестия, с неутомимым усердием ведущий решительный бой, некоторые земли этого королевства подчинил своей власти. Как мы слышим, упомянутые земли [располагаются] вблизи языческих и неверных областей, которые ты [также] легко смог подчинить своему господству и присоединить к христианскому исповеданию. Радушно изъявляя [наше] согласие твоим просьбам, вышеупомянутые земли, но ни при каких обстоятельствах не католические, за тобой и твоими наследниками властью апостольской [утверждаем] и настоящим письмом [наше] покровительство закрепляем"78.
      Таким образом, папа своей властью закреплял за Миндовгом и его наследниками отнюдь не все захваченные Литвой земли "Русского королевства", а только те из них, чьи жители пошли по "кривой дороге нечестия" (то есть отступили от Римской церкви и католического вероучения). При этом папа прямо предупреждает литовского короля о том, что за ним закрепляются только земли схизматиков, "но ни при каких обстоятельствах не католические". "Католическими" землями "Русского королевства" в начале 1255 г. папа мог именовать только земли Галицко-Волынской Руси, правитель которых Даниил Романович заключил церковную унию с Римом и принял королевскую корону из рук папы.
      Подтверждением этого может служить тот факт, что и два года спустя Александр IV все еще относил Даниила Галицкого к числу "католических" правителей Руси. Из опубликованной А. Г. Великим копии буллы "Inter alia que" от 13 февраля 1257 г., найденной в Архиве Святой конгрегации пропаганды веры (APF. Miscellanea. Vol. 16. Fol. 107 - 108), следует, что, обращаясь к галицко-волынскому князю, понтифик желал ему "твердо держаться католической веры, в которую он недавно был обращен"; в этом же послании папа причислял Даниила к "правоверным государям", "придерживающимся католической веры"79.
      Разрешение папы на захват русских земель, данное литовскому королю в булле "Catholice fidei cultum", несомненно, подразумевало земли в другой части "Русского королевства" и было направлено против другого правителя Руси - новгородского и владимирского великого князя Александра Невского, отказавшегося принять унию с Римом. Булла от 6 марта 1255 г. стоит в ряду других подобных документов, свидетельствующих об открытой конфронтации Рима и Новгорода в борьбе за земли Восточной Прибалтики. Важнейшими из них можно считать серию булл "Qui iustis causis" от 11 марта 1256 г.80, в которых папа Александр IV призывал католическое духовенство Швеции, Норвегии, Дании, Готланда, Восточной Германии и Польши начать проповедь нового крестового похода против язычников Водской, Ижорской и Карельской земель, то есть владений Новгорода. Ответом стали решительные военные действия Александра Невского, предпринятые в том же 1256 году.
      Мы не находим никаких следов участия в конфронтации с католическим Западом середины 1250-х гг. галицко-волынского князя. Этот факт, очевидно, может быть истолкован в пользу сохранения унии Юго-Западной Руси с Римом, не утратившей силу в 1255 - 1256 годах.
      Что же в таком случае могло стать причиной последовавшего затем разрыва? На наш взгляд, эту причину следует искать не столько на Западе, сколько на Востоке. Уния Галицко-Волынской Руси с Римом была частью экуменического процесса, основное развитие которого осуществлялось по линии отношений Никеи с Римом. При этом русские князья в значительно большей степени ориентировались на позицию никейского императора, нежели папы.
      В 1256 г. после некоторого перерыва возобновились никейско-римские переговоры по поводу объединения церквей. Инициатива исходила из Никеи. Феодор II направил в Рим двух своих представителей, которые обратились к Александру IV с просьбой прислать полномочного легата. Основой для новых переговоров должны были стать условия, согласованные ранее Иоанном III Ватацем с Иннокентием IV. Папский посланник, епископ Чивитавеккья Константин Орвието был готов к отбытию в Никею уже через десять дней. Легат получил от папы самые широкие полномочия, в том числе право созыва церковного собора и председательства на нем в качестве папского викария, а также право изменять решения собора по своему усмотрению.
      Посольство Константина Орвието в сентябре 1256 г. прибыло в Фессалоники, где тогда находился никейский император. Однако к моменту прибытия папских представителей позиция Феодора II в вопросе унии с Римом претерпела кардинальные изменения. Император в это время вел успешные боевые действия в Болгарии и, видимо, под влиянием этих успехов пришел к окончательному выводу, что больше не нуждается в поддержке папы в достижении своей главной политической цели - отвоевании Константинополя81.
      Свою новую позицию в отношении союза с Римом Феодор II изложил в письме, отправленном вскоре папе и кардиналам: император отказывался от подчинения греческой церкви Риму, выступая лишь за устранение противоречий между Западной и Восточной церквями и поиск компромиссов исключительно в вопросах христианского вероучения; грекам и латинянам, подчеркивалось в письме, следует приступить к совместным, глубоким и непредвзятым поискам истины82.
      Изменению прежнего курса Никеи на сближение с Римом, несомненно, способствовало усиление ее позиций на Балканах. В разгар переговоров, в сентябре 1256 г., в Фессалониках состоялась пышная свадьба дочери Феодора II Марии с Никифором Дукой, сыном Михаила II Эпирского, о которой патриарх Арсений Авториан специально извещал папу83. Этот брак закладывал основы для военно-политического союза Никейской империи и Эпирского царства - двух сильнейших греческих государств, возникших после падения Константинополя в 1204 г., правители которых долгое время конкурировали между собой.
      В итоге папский легат так и не удостоился аудиенции у императора. По сообщению Георгия Акрополита, после отбытия Феодора II на восток в конце октября 1256 г. посольство папы отправилось в Веррию, где пробыло до конца декабря и затем по приказу императора должно было возвращаться в Рим84. Папский легат был принят только патриархом Арсением. Патриарх направил к папе своих послов с письмом, в котором, как и в послании императора, говорилось лишь о необходимости преодоления догматических расхождений между церквями85. Все это фактически означало прекращение переговоров об унии.
      Отказ от унии с Римом никейского императора в самое короткое время вызвал соответствующую реакцию со стороны галицко-волынских князей. Об этом можно заключить из буллы "Inter alia que" папы Александра IV, датированной 13 февраля 1257 года86.
      Не скрывая своего раздражения, понтифик, напомнив о недавнем обращении Даниила Романовича в католичество, горько упрекал его в нарушении клятвы верности Римской церкви, совершенном, несмотря на полученные от нее благодеяния: "Итак, ты, стремясь выйти из темноты безверия, которая застилала глаза твоей души даже после того, как ты возродился в купели крещения, не без Божьего вдохновения обратился в свое время к свету католической веры, без которой никто не будет спасен, и к покорности Римской церкви, обещав под присягой подчиняться ей, как верный сын, и придерживаться католической веры, также как и другие правоверные государи. Потому эта церковь, желая укрепить тебя в вере своей благосклонностью и поощрить достойными благодеяниями, возвела твою особу до вершины королевского титула. Мы позаботились, чтобы ты был помазан елеем королевского помазания, и на голову твою возложили корону. Но ты, как дошло до нашего слуха, вызвав нашу сердечную озабоченность, забыв как про духовные, так и про светские благодеяния этой церкви, проявил неуважение к благодати, пренебрег религией, нарушив данную тобою клятву, не сдержал того, что обещал в отношении покорности этой церкви и упомянутого соблюдения веры с опасностью для своей души, ущербом для веры, небрежением для названной церкви и отступничеством от Иисуса Христа"87.
      Столь суровые упреки, очевидно, должны были последовать за отказом галицко-волынского князя от обязательств, принятых в отношении Апостольского престола. Этот отказ, хотя и выраженный достаточно определенно, был доведен до сведения Александра IV не самим Даниилом, а через посредство третьих лиц ("как дошло до нашего слуха", - писал папа). Поэтому понтифик счел необходимым лично обратиться к князю с увещеваниями и предостережениями насчет возможных последствий его отступничества.
      Из буллы "Inter alia que" следует, что папа обвинял Даниила не только в нарушении присяги, данной на верность Риму, но также в "несоблюдении" католической веры, "неуважении к благодати", "пренебрежении религией", что в итоге было расценено понтификом как "отступничество от Иисуса Христа".
      Характер этих обвинений заставляет думать, Что в качестве предлога для разрыва с Римом Даниил взял догматические расхождения между Восточной и Западной церквями, которые так и не удалось урегулировать в ходе никейско-римских переговоров об унии, прежде всего, римский догмат о филиокве, признать который отказались греческий император и патриарх. Отказ от признания филиокве, как нам представляется, и породил обвинение в отступничестве от Иисуса Христа.
      О том, что вопрос о филиокве действительно имел принципиальное значение в отношениях Александра IV с Даниилом Галицким, можно заключить из обращенных к русскому князю слов папы, раскрывающих главную миссионерскую задачу Апостольского престола: "Господь не принимает покорности, если она не идет от веры, и не возымеют успеха никакие дела, если они ради укрепления веры не будут связаны с ее распространением и укреплением в душах всех людей, а особенно в душах царей и князей. Поэтому изо всех сил мы должны заботиться, чтобы вместе с распространением христианской веры по миру шире почитался Сын Предвечного Бога-Отца многочисленными слугами Божьими"88. В этих словах явственно слышится отзвук недавней полемики римских и греческих богословов по поводу непризнанного греками добавления в Никео-Цареградский Символ веры (в догмате о Троице), произведенного Западной церковью, об исхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но "и от Сына".
      Свое письмо к Даниилу Александр IV заканчивает требованием вернуться в лоно католической церкви и для осуществления этого направляет к нему двух своих полномочных представителей. "Кроме того, своим письмом мы возлагаем обязательство на наших досточтимых братьев епископов оломоуцкого и вроцлавского, чтобы они тебя к этому принудили церковным наказанием, отклонив апелляцию, а также призвали себе на помощь против тебя светскую власть. Суть этого не противоречит никаким апостольским грамотам какого угодно содержания, которые могли бы помешать действию этого послания или расходились с ним, а также постановлению двух заседаний генерального собора"89.
      Как видим, Александр IV фактически аннулировал действие прежних обязательств Рима ("апостольских грамот") в отношении галицко-волынского князя, лишив его права апелляции к ним, и пригрозил, что в случае отказа следовать присяге на верность папе, против Даниила выступят верные Апостольскому престолу светские правители. Ссылка папы на постановление "генерального собора", очевидно, имеет в виду решение Первого Лионского собора (1245 г.) о низложении германского императора Фридриха II и, таким образом, содержит прямое указание на право церкви лишать власти неугодных ей светских правителей.
      13 февраля 1257 г. датируются еще две буллы Александра IV с тем же названием, адресованные оломоуцкому и вроцлавскому епископам. Краткое изложение этих посланий сохранилось в папских регестах. Повторив все свои претензии к Даниилу понтифик поручает епископам применить к нему меры принуждения: "Потому поручаем вам этим апостольским посланием, если упомянутый князь не исполнит своего обещания, принудить его к этому церковным судом, отклонив апелляцию, и воспользоваться против упомянутого князя помощью светской власти"90.
      Кто именно из светских правителей подразумевался здесь папой, можно заключить из приводимого А. Поттхастом текста записи о булле "Inter alia que" в папских регестах, в одном из вариантов которой Даниил Романович назван "вассалом венгерского короля" ("ut Danielem regem Russiae (rubrae ac regni Hungariae vasallum) ad promissa servanda censuris ecclesiasticis cogant")91.
      Однако свою главную ставку в противостоянии с Даниилом Галицким Александр IV делал на другого европейского правителя. На это указывает подбор послов, которым было поручено предъявить папский ультиматум князю-отступнику. Ими стали олмоуцкий епископ Бруно и вроцлавский епископ Томас92.
      Бруно фон Шауенбург, занимавший епископскую кафедру в Олмоуце в 1245 - 1281 гг., был одним из главных проводников папского влияния в Чехии, много сделавшим для повышения авторитета и укрепления благосостояния римской церкви. Епископ Бруно стал ближайшим сподвижником и главным советником чешского короля Пржемысла II Оттокара (1253 - 1278). Отличаясь необыкновенно воинственным духом, он также был умелым военачальником, неоднократно лично возглавлявшим королевские войска. В 1254 - 1255 и 1267 - 1268 гг. Бруно сопровождал Оттокара в крестовых походах в Пруссию.
      Другой посол папы - вроцлавский епископ Томас I Козловарога, занимавший кафедру в 1232 - 1268 гг., - также принадлежал к числу наиболее верных Риму прелатов. Получив образование и докторскую степень в Италии, он постоянно поддерживал самые тесные контакты с папской курией. Епископ Томас стал одним из виднейших церковных деятелей Польши середины XIII века. Он активно отстаивал интересы католической церкви в отношениях с князьями, был инициатором проведения во Вроцлаве общепольских церквоных синодов (1248, 1253, 1264 и 1267 гг.), инициатором и участником канонизации краковского епископа Станислава (1253 - 1254), ставшего наиболее почитаемым среди польских святых.
      Бруно фон Шауенбурга с Даниилом Галицким связывали какие-то личные отношения, что, несомненно, также повлияло на выбор папы. В 1253 г. во время похода Даниила и союзных ему польских князей в Моравию, подробно описанного в Галицко-Волынской летописи, русскому князю сдался некий Герборт ("Герьборть же присла Данилови мечь и покорение свое"), предотвратив тем самым дальнейшее наступление русско-польских войск "к Особолозе"93. Речь здесь идет, вероятно, о правителе замка Фулштейн, расположенного на подступах к городу Особлаге (в округе Брунтал Моравско-Силезского края Чехии)94. Этого Герборта из Фулштейна как своего управляющего оломоуцкий епископ Бруно 7 ноября 1255 г. наградил несколькими деревнями "в возмещение ущерба от Владислава, герцога Опольского", союзника Даниила Галицкого в компании 1253 года95.
      В начале 1250-х гг. Даниил Галицкий и его сын Роман, вступив в борьбу за наследство австрийских герцогов Бабенбергов, должны были начать войну со своим главным соперником - чешским королем Пржемыслом II Оттокаром. О тяжелых последствиях вторжения русско-польских войск в Моравию Пржемысл сообщал краковскому епископу Прандоте в письме от 20 июля 1255 г., говоря об огромном ущербе, причиненном окрестостям Опавы, где действовали вражеские войска, а также о многочисленных пленных, захваченных венграми, куманами и русинами96. Очевидно, подобные претензии были у Пржемысла Оттокара и к Даниилу Галицкому. Об этих претензиях и должен был напомнить русскому князю епископ Бруно.
      Оломоуцкий епископ, направленный папой Александром IV к Даниилу Романовичу в феврале 1257 г., лишь недавно вернулся из победоносного похода в Восточную Пруссию, в котором сопровождал своего короля97. Бруно был одним из главных организаторов этого похода и фактически руководил его подготовкой: в 1253 - 1254 гг. вармийский епископ Ансельм, а вслед за ним и великий магистр Тевтонского ордена Поппо фон Остерна (1252 - 1256) специально приезжали в Чехию, где вели переговоры с королем и олмоуцким епископом98. Вместе с Оттокаром в начале 1255 г. епископ Бруно участвовал в основании крепости Кралевец (Кёнигсберг), заложенной на месте гибели чешского подвижника св. Войтеха (Адальберта)99.
      В организации крестового похода в Пруссию принимал участие и вроцлавский епископ Томас. Через Вроцлав к границам Восточной Пруссии лежал путь армии Оттокара, и этот город был выбран в качестве пункта сбора главных сил крестоносцев. "Придя во Вроцлав, - читаем в Оттокаровых анналах, - он (Пржемысл II Оттокар. - A. M.) отметил Рождество Господне и с великим почетом достойно был принят польскими князьями и знатью, а также епископом вроцлавским, и в течение нескольких дней со всем войском достойнейшим образом содержался. Пока он находился во Вроцлаве, к нему присоединился со своим войском маркграф Бранденбургский, и оба выступили в Пруссию, ведя с собою многочисленное войско"100.
      В крестовом походе в Пруссию середины 1250-х гг. принимали участие и галицко-волынские князья, что, несомненно, явилось результатом унии с Римом. В 1253 - 1255 гг. войска Даниила Романовича и его сыновей в союзе с краковским князем Болеславом Стыдливым и мазовецким князем Земовитом подчинили своей власти прусское племя ятвягов, захватив их главный город, именуемый в Галицко-Волынской летописи Раем101.
      По замыслу папы, оломоуцкий и вроцлавский епископы должны были предупредить Даниила, что неповиновение Риму повлечет за собой исключение его из числа участников крестового похода в Пруссию и неминуемую потерю проистекающих из этого выгод. И действительно, после 1257 г. в источниках нет сведений о каком-либо участии Даниила в прусских делах102.
      Мы не знаем, состоялась ли личная встреча оломоуцкого епископа Бруно с Даниилом Галицким в 1257 году. Во всяком случае, эта встреча должна была быть отложена или пройти без участия вроцлавского епископа Томаса, который еще в 1256 г. вступил в острый конфликт с силезским князем Болеславом II Рогаткой из-за раздела епархиальных доходов. Наложив на князя церковное проклятье, епископ бежал из Вроцлава, но был схвачен и на несколько месяцев заключен в замке Влень. Благодаря заступничеству других князей, епископ Томас получил свободу в апреле 1257 года103.
      Так или иначе, ясно, что попытка Александра IV принудить галицко-волынского князя к исполнению условий унии, закончилась безрезультатно. Никаких свидетельств о дальнейших контактах Даниила с Римом нет. Точно так же нет свидетельств о каких-либо новых контактах с папой и со стороны Никеи вплоть до отвоевания греками Константинополя в 1261 году104.
      Александр IV очевидно заранее предвидел подобный исход. За два дня до предъявления Даниилу своего ультиматума папа направил буллу, датированную 11 февраля 1257 г., к любуцкому епископу. В ней понтифик подтверждал церковную юрисдикцию любуцкого иерарха в отношении русских земель105. Ранее папа не решался пойти на такой шаг, хотя епископ и просил его об этом.
      Значение принятого Александром IV решения разъяснил М. Чубатый. До начала 1257 г. на землях Галицко-Волынской Руси действовала иерархия церкви греческого обряда, признававшей верховную власть папы, и поэтому, согласно решению Четвертого Латеранского собора, латинская иерархия здесь была излишней. Возобновление латинской церковной юрисдикции означало фактическое прекращение унии106.
      К 1257 г. относится еще одна булла Александра IV, краткое изложение которой сохранилось в папских регестах без указания точной даты. В этом послании говорится о том, что понтифик "предоставляет крестоносцам, которые воюют против татар и русинов, отпущение грехов так же, как и тем, что идут походом в Пруссию и Ливонию"107.
      Разрыв отношений с папой в 1257 г. означал для галицко-волынских князей отказ от ограничительных обязательств в области внешней политики и, прежде всего, в отношении Австрии. При первом же удобном случае Даниил возобновил свои притязания на "австрийское наследство", и его союзником вновь стал венгерский король Бела IV, в свое время признанный папой в качестве правителя Штирии108.
      В 1260 г. штирийское рыцарство выступило против венгерского правления и призвало на помощь чешского короля Пржемысла II Оттокара. Между двумя королями начался вооруженный конфликт. В решающей битве 12 июля 1260 г. у селения Крессенбрунн (на границе Австрии с Венгрией) Оттокар одержал полную победу над войсками Белы109.
      Из послания чешского короля к папе Александру IV, дошедшего в составе так называемых Оттокаровых анналов (часть Пражских анналов XIII в.) и являющегося основным источником сведений об этой битве, узнаем, что на стороне венгров в сражении участвовали русские князья. Так, Оттокар сообщает, что он сражался против Стефана (сына Белы IV. - A.M.) и Даниэля, короля Руси, и его сыновей, и других русских и татар, которые пришли ему на помощь, и князя Болеслава Краковского, и молодого Лешка Ленчицкого, и бесчисленного множества бесчеловечных людей - команов, и венгров, и различных славян, сикулов и валахов, бесерменов и исмаилитов, а также схизматиков, а именно болгарских, русских и боснийских еретиков110.
      Участие Даниила Романовича в новой австрийской кампании подтверждается сведениями Галицко-Волынской летописи и других источников о том, что вследствие нашествия на Юго-Западную Русь и Малую Польшу войск Бурундая (1259 - 1260) Даниил бежал в Венгрию и в 1260 г. действительно находился при дворе Белы IV вместе с краковским князем Болеславом Стыдливым, также бежавшим от татар.
      Таким образом, нет оснований оценивать коронацию Даниила Галицкого как свидетельство прекращения политических и конфессиональных отношений с Византией (Никеей), "бегство" от Византии на Запад. Наоборот, можно с уверенностью полагать, что история коронации и унии с Римом галицко-волынского князя продемонстрировала неразрывную связь его внешней политики с политическим курсом Византии, не только не ослабевшую после событий 1204 г., но, судя по всему, даже укрепившуюся в период решающих действий никейских правителей по отвоеванию Константинополя у латинян.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. II. М. 1998, стб. 827.
      2. ГРУШЕВСЬКИЙ М. С. Історія України-Руси. Т. III. Київ. 1993, с. 72.
      3. GRALA H. Drugie mai'ecstwo Romana Moecisiawicza. Warszawa. 1982, r. XXXI, n0 3 - 4, s. 115 - 127.
      4. КОТЛЯР Н. Ф. Даниил, князь Галицкий. СПб. 2008, с. 290.
      5. Там же, с. 290 - 291.
      6. ВОЙНАР М. М. Корона Данила в правно-політичні структурі Сходу (Візантії). Корона Данила Романовича. 1253 - 1953 рр. Доповіди Римської сесії II наук. конф-цфї. Наукового товариства ім. Шевченка (Рим, 18 грудня 1953 р.). Рим-Париж-Мюнхен. 1955 (Записки Наукового товариства імені Шевченка. Т. CLXIV), с. 116 - 117.
      7. ПАСЛАВСЬКИЙ I. Коронація Данила Галицького в контексті політичних і церковних відносин XIII століття. Львів. 2003, с. 71 - 72.
      8. ПАШУТО В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М. 1950, с. 261 - 263.
      9. ФЛОРЯ Б. Н. У истоков религиозного раскола славянского мира (XIII век). СПб. 2004, с. 161.
      10. См.: VRIES W. DE. Innozenz IV. (1243 - 1254) und der christliche Osten. Ostkirchliche Studien. Wurzburg. 1963, Bd. 12, S. 113 - 131; GILL J. Byzantium and the Papacy. 1198 - 1400. New Brunswick. 1979, p. 88 - 95; FRANCHI A. La svolta politico-ecclesiastica tra Roma e Bisanzio (1249 - 1254). Rome. 1981; Latins and Greeks in the Eastern Mediterranean after 1204. London. 1989; ANGOLD M. Church and society in Byzantium under the Comneni, 1081 - 1261. Cambridge. 1995, p. 505 - 529.
      11. NORDEN W. Das Papsttum und Byzanz. Die Trennung der beiden Machte und das Problem ihrer Wiedervereinigung bis zum Untergange des byzantinischen Reiches. Berlin. 1903, S. 362.
      12. ПСРЛ, т. II, стб. 827.
      13. ФЛОРЯ Б. Н. Ук. соч., с. 162.
      14. Латински извори за българската история. Т. IV. София. 1981, с. 91.
      15. ANGOLD M. A Byzantine government in exile: Government and society under the Laskarids of Nicaea. 1204 - 1261. Oxford. 1975, p. 197 sq.
      16. ЖАВОРОНКОВ П. И. Никейская империя и Запад (взаимоотношения с государствами Апеннинского полуострова и папством). Византийский временник. Т. 36. М. 1974, с. 111.
      17. Historia diplomatica Friderici Secundi: Sive constitutiones, privilegia, mandata, instrumenta quae supersunt istius imperatoris et filiorum ejus; accedunt epistolae paparum et documenta varia. T. VI. Paris. 1861, pars I, p. 147; Matthaei Parisiensis, monachi Sancti Albani, Chronica majora. T. IV. London. 1877, p. 299.
      18. ВАСИЛЬЕВ А. А. История Византийской империи. От начала Крестовых походов до падения Константинополя. СПб. 1998, с. 198.
      19. ЖАВОРОНКОВ П. И. Ук. соч., с. 112.
      20. BREDENKAMP FR. The Byzantine Empire of Thessalonike (1224 - 1242). Thessalonike. 1995.
      21. Monumenta Germaniae Historica. Legum sectio IV: Constitutiones et acta publica imperatorum et regum. T. II. Hannoverae. 1897, p. 508 - 512.
      22. HALLER J. Das Papsttum: Idee und Wirklichkeit. Stuttgart. 1953, Bd. IV, S. 262.
      23. Regesta Pontificum Romanorum inde ab anno post Christum natum 1198 ad anno 1304. Berolini. 1875, t. II, p. 1065, n0 12630, 12636, 12637.
      24. Chronica fratris Salimbene de Adam. Monumenta Germaniae Historica. Scriptores. T. XXXII. Hannoverae. 1913, p. 419. Русский перевод см.: Сшшмбене де Адам. Хроника. М. 2004, с. 484.
      25. ШАСТИНА Н. П. Путешествия на Восток Плано Карпини и Гильома Рубрука. Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М. 1957, с. 8.
      26. MATTHAEI PARISIENSIS. Historia Anglorum, sive, ut vulgo dicitur, Historia Minor. 1067- 1253. T. III. London. 1869, p. 24 - 25.
      27. Chronica fratris Salimbene de Adam, p. 304 - 305, 321.
      28. Regesta Pontificum Romanorum..., t. II, p. 1122 - 1123, n0 13385, 13386.
      29. NICEPHORUS BLEMMYDES. Autobiographia sive curriculum vitae. Louvain. 1984 (Corpus Christianorum, Series Graeca. T. 13), p. 67 - 73.
      30. FRANCHI A. Op. cit., p. 167 - 179.
      31. Ibid., p. 193 - 215.
      32. Chronica fratris Salimbene de Adam, p. 662.
      33. NORDEN W. Op. cit., S. 325.
      34. ЖАВОРОНКОВ П. И. Ук. соч., с. 114.
      35. DIEHL SH. Figures byzantines. Т. II. Paris. 1908, p. 219 - 220.
      36. ЖАВОРОНКОВ П. И. Ук. соч., с. 114.
      37. АКРОПОЛИТ ГЕОРГИЙ. История. М. 2005, с. 326.
      38. HOFMANN G. Patriarch von Nikaia Manuel II an Papst Innozenz IV. Orientalia Christiana Periodica. T. XIX. Roma. 1953, p. 67 - 70.
      39. NORDEN W. Op. cit., S. 367.
      40. ANGELOV D. Imperial ideology and political thought in Byzantium (1204 - 1330). Cambridge. 2007, p. 204 sq.
      41. ANGOLD M. Op. cit., p. 527 - 528.
      42. ЖАВОРОНКОВ П. И. Ук. соч., с. 116.
      43. ДЖИОВАННИ ДБЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История Монгалов. Путешествия в восточные страны..., с. 67, 75, 82.
      44. Regesta Pontificum Romanorum..., t. II, p. 1025, n0 12093 - 12098; p. 1067, n0 12668 - 12669; p. 1069, n0 12688; p. 1076, n0 12775; p. 1078, n0 12814.
      45. Ibid., t. II, p. 1069, n0 12689.
      46. ABRAHAM W. Powstanie organizacyi kosciola lacinskiego na Rusi. T. I. Lwow. 1904, s. 122.
      47. WLODARSKI B. Polska i Rus (1194 - 1340). Warszawa. 1966, s. 145.
      48. ГРУШЕВСЬКИЙ М. С. Хронольогія подій Галицько-Волинської літописи. Записки Наукового товариства ім. Шевченка. Т. 41. Львів. 1901, с. 36 - 37.
      49. ABRAHAM W. Op. cit., t. 1, s. 134; ГРУШЕВСЬКИЙ М. С. Ук. соч., с. 36 - 37; ЧУБАТИЙ М. Західна Україна і Рим у XIII ст. у своїх змаганнях до церковної унії. Записки Наукового товариства ім. Шевченка. Т. 123 - 124. Львів. 1917, с. 60; ПАШУТО В. Т. Ук. соч., с. 259; Н. Ф. Котляр датирует коронацию октябрем-ноябрем 1253 г. КОТЛЯР Н. Ф. Комментарий. Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб. 2005, с. 294.
      50. ПСРЛ, т. II, стб. 827.
      51. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 81.
      52. ПСРЛ, т. II, стб. 809.
      53. ПСРЛ. Т. I. M. 1997, стб. 472.
      54. Regesta Pontificum Romanorum..., t. II, p. 1049. n0 12406.
      55. Vetera Monumenta Historica Hungariam sacram illustrantia maximam partem nondum. T. I. Romae. 1859, n0 377, p. 203.
      56. ПАШУТО В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М. 1968, с. 257.
      57. NORDEN W. Op. cit., S. 325.
      58. Annales Placentini Gibellini a. 1154 - 1284, p. 479.
      59. Historia diplomatica Friderici Secundi, t. V, p. 181 - 183.
      60. Chronique rimee de Philippe Mouskes. T. II. Bruxelles. 1838, verl. 29855 - 29860.
      61. Regesta Imperii. T. V. Innsbruck. 1881, abt. 1.1, s. 442.
      62. ПСРЛ, т. II, стб. 814.
      63. Regesta Pontificum Romanorum..., t. II, p. 1232 - 1233, n0 14972.
      64. Цит. по: МАТУЗОВА В. И., НАЗАРОВА Е. Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. - 1270 г.: Тексты, перевод, комментарий. М. 2002, с. 363.
      65. Полный текст документа см.: .Historia Russiae Monumenta, t. I, p. 78 - 79, n0 88.
      66. Documenta Pontificum Romanorum historiam Ucrainae illustrantia (1075 - 1953). Collegit, introductione et adnotationibus auxit A. G. Welykyj. T. 1. Romae. 1953, p. 43 - 45, n0 32.
      67. Цит. по: МАТУЗОВА В. И., НАЗАРОВА Е. Л. Ук. соч., с. 364. .
      68. Regesta Pontificum Romanorum..., t. II, p. 1256 - 1257, n0 15270.
      69. Ibid., t. II, p. 1265, n0 15373.
      70. ПСРЛ, т. II, стб. 838 - 842.
      71. Codex diplomaticus Hungariae ecclesiasticus ac civilis. Studio et opera G. Fejer. T. IV. Budae. 1829, vol. l, p. 218 - 224; Vetera Monumenta Historica Hungariam, t. I, n0 440, p. 227 - 231. Это письмо Белы датировано "Idus nouembris An. Chr. 1254", однако исследователи иногда относят его к 1250 г. или датируют в более широком временном промежутке между 1250 и 1254 гг. См.: KOVACS A. Der "Mongolenbrief" Betas IV. an Papst Innozent IV. Uber einem zu erwartenden zweiten Einbruch der Mongolen im 1250. Uberlieferung und Auftrag. Wiesbaden. 1972, S. 495 ff.
      72. См.: ЧУБАТИЙ М. Ук. соч., с. 63; ПАШУТО В. Т. Очерки по истории..., с. 259 - 260; КОТЛЯР Н. Ф. Ук. соч., с. 291 - 292; ПАСЛАВСЬКИЙ I. Ук. соч., с. 78 - 79; ФЛОРЯ Б. Н. Ук. соч., с. 177 - 178; ГОЛОВКО О. Б. Ук. соч., с. 349.
      73. Regesta Pontificum Romanorum..., t. II, p. 1296, n0 15721.
      74. МАТУЗОВА В. И., НАЗАРОВА Е. Л. Ук. соч., с. 361.
      75. ПАСЛАВСЬКИЙ I. Ук. соч., с. 82.
      76. ГОЛОВКО О. Б. Ук. соч., с. 349.
      77. КОТЛЯР Н. Ф. Комментарий. Галицко-Волынская летопись, с. 295.
      78. Historia Russiae Monumenta, t. I, n0 93, p. 83.
      79. Documenta Pontificum Romanorum historiam Ucrainae, t. 1, p. 50, n0 34.
      80. Regesta Pontificum Romanorum..., t. II, p. 1337, n0 16289.
      81. LAURENT V. Le pape Alexandre IV (1254 - 1261) et l'empire de Nicee (histoire des pourparlers sur l'Union de l'Eglise sous le pontificat d'Alexandre IV avec les empereurs Jean III Batatzes et Theodore II Lascaris). T. 34. Paris. 1935, p. 43 - 44.
      82. Theodori Ducae Lascaris Epistulae CCXVII. Florence. 1898, p. 202 - 204.
      83. Les Regestes des Actes du Patriarcat de Constantinople. T. I. F. 4. Paris. 1971, n0 1332.
      84. АКРОПОЛИТ ГЕОРГИЙ. Ук. соч., с. 115, 272, прим. 856.
      85. Les Regestes des Actes du Patriarcat de Constantinople, t. I, f. 4, n0 1332.
      86. Regesta Pontificum Romanorum..., t. II, p. 1370, n0 16731.
      87. Historia Russiae Monumenta, t. I, p. 84, n0 95.
      88. Ibid., t. I, p. 84.
      89. Ibid., t. I, p. 85.
      90. Ibid., t. I, p. 51, n0 35.
      91. Regesta Pontificum Romanorum..., t. II, p. 1370, n0 16732.
      92. Ibid.
      93. ПСРЛ, т. II, стб. 825 - 826.
      94. ПАШУТО В. Т. Очерки по истории..., с. 257 - 258.
      95. Codex diplomaticus et Epistolaris Moraviae. Studio et opera A. Boczek. Olomucii. T. III. 1841, p. 198 - 199, n0 222; EMLER J. Regesta Diplomatica nec non Epistolaria Bohemiae et Moraviae. T. II. Prahae. 1882, p. 29, n0 74.
      96. DUDIK B. Archive im Konigreiche Galizien und Lodomerien. Archiv fur osterreichische Geschichte. Wien. 1868, Bd. 39, S. 186 - 187.
      97. PETER DE DUSBURG. Cronica terre Prussie. Scriptores Rerum Prussicarum. T. I. Leipzig. 1861, S. 90.
      98. Codex diplomaticus et Epistolaris Moraviae, t. III, n0 202.
      99. Свое название Кёнигсберг (Kunigsbergk) вероятнее всего получил в честь короля Пржемысла II Оттокара или в память об одноименном замке Тевтонского ордена в Святой Земле. PRUTZ H. Kulturgeschichte der Kreuzzuge. Berlin. 1883, S. 260; BECKHERRN С Geschichte Befestingungen von Konigsberg. Altpreussische Monatsschrift. Konigsberg. 1890, Bd. 27, S. 390.
      100. Annates Otacariani a. 1254 - 1278. Monumenta Germaniae Historica. Scriptores. Hannoverae. T. IX. 1851, p. 181 - 182.
      101. ПСРЛ, т. II, стб. 831 - 835.
      102. ШАВЕЛЕВА Н. И. Прусский вопрос в политике Даниила Галицкого. Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования. 1991 год. М. 1994, с. 256 - 258.
      103. Jana Dlugosza Roczniki czyli Kroniki slawnego Krolestwa Polskiego. Warszawa. 1974, ks. 7 - 8, s. 134.
      104. ЖАВОРОНКОВ П. И. Ук. соч., с. 118.
      105. Regesta Pontificum Romanorum..., t. II, p. 1369, n0 16726.
      106. ЧУБАТИЙ М. Ук. соч., с. 65.
      107. Preussische Regesten bis zum Ausgang des 13. Jahrhunderts. Konigsberg. 1876, n0 571; Preussisches Urkundenbuch. Politische Abtheilung. Bd. 1. Die Bildung des Ordensstaates (1140 - 1309). Hft. 2 (1257 - 1309). Konigsberg. 1909, n0 38.
      108. Codex diplomaticus et epistolaris regni Bohemiae. T. V. Fasc. 1 (1253 - 1264). Praha. 1974, n0 21, p. 59 - 60.
      109. Об этом событии сообщается почти во всех австрийских хроники XIII в., см., например: Continuatio Sancrucensis II. а. 1234 - 1266. Monumenta Germaniae Historica. Scriptores. Hannoverae. 1851, t. IX, p. 644.
      110. Kosmova letopisu ceskeho pokra6ovatele (Letopisy Ceske od roku 1196 do roku 1278). Fontes rerum Bohemicarum. Prameny dejin 6eskych vydavane z nadani F. Palackego. Praha. 1874, t. II, p. 291; Kronika Jana z Marignoly. Ibid. T. III. Praha. 1882, p. 315 - 316.
    • Ищенко А. С. Византийское наследие Владимира Мономаха
      By Saygo
      Ищенко А. С. Византийское наследие Владимира Мономаха // Вопросы истории. - 2017. - № 5. - С. 74-90.
      В публикации рассматриваются многообразные связи великого киевского князя Владимира Мономаха с Византией в контексте идеи византийского наследия в русской общественно-политической мысли XV—XVI веков. Анализируется родство князя по материнской линии с византийским императорским домом, данные письменных и вещественных источников о близости Владимира Всеволодовича к византийскому обществу и культуре, его политические и военные взаимоотношения с Империей. Делается вывод о том, что именно во многом благодаря этим связям, переосмысленным в исторической памяти, Владимир Мономах и был избран на роль символа российской монархической власти, равной по статусу власти византийских императоров.
      Владимир Всеволодович Мономах — один из наиболее известных древнерусских правителей, вошедший в историческую память в качестве объединителя княжеского рода, остановившего усобицы, и последовательного борца с половцами, начавшего целенаправленное наступление на Степь. При этом в ряду других русских князей он выделялся не только своей неутомимой деятельностью во благо Русской земли, как это живописали небеспристрастные к нему летописцы, но и своим происхождением — родством с византийским императорским домом, сыгравшим на рубеже XV—XVI вв. далеко не последнюю роль в трансформации образа князя в династический и самодержавный символ.
      Несмотря на то, что Владимиру Мономаху посвящена обширная литература, в которой рассматриваются, в том числе, и его связи с Византией, вопрос о влиянии этих связей на превращение данного князя в символическую фигуру российской исторической памяти до сих пор не ставился. Между тем, для адекватного понимания места Владимира Мономаха в отечественной исторической памяти он имеет первостепенное значение.
      Согласно сообщению «Повести временных лет» (ПВЛ), помещенному под 1053 г., матерью Владимира Мономаха была греческая царевна: «У Всеволода родися сынъ, и нарече имя ему Володимеръ от царице грькыне»1. Свое необычное происхождение подчеркивал и сам князь. Начиная «Поучение» детям, написанное, вероятно, не без греческого литературного влияния, он счел необходимым сообщить: «Азъ худый дедомъ своимъ Ярославомъ, благославленнымъ, славнымъ, нареченый въ крещении Василий, русьскымь именемь Володимиръ, отцемь възлюбленымь и матерью своею Мьномахы...»2 Супругой Всеволода и матерью его первенца, будущего знаменитого князя Владимира Всеволодовича, стала царевна из дома правящего императора Константина IX Мономаха. Однако подобная интитуляция с указанием своего происхождения по женской линии, в сущности, противоречила традициям, ибо, как справедливо подметил А. П. Толочко, «именами женщин в древнерусской письменности всегда пренебрегали, называя их по имени мужа или сына»3. Но тут случай особый — прослеживаемая в нем тенденция возведения своей родословной от рода византийских императоров возвеличивала власть и статус Владимира, выделяла его среди прочих Рюриковичей4. Ради утверждения своего превосходства на Руси можно было, таким образом, пойти и на нарушение принятых традиций. В этой связи, однако, следовало бы ожидать весьма частого именования в летописи Владимира Всеволодовича Мономахом. Но в ПВЛ,‘ не считая помещенного под 1096 г. в Лаврентьевском ее списке «Поучения», он именуется практически всегда только как Владимир. Упоминание о его родовом прозвании встречаем лишь в продолжении ПВЛ по Ипатьевскому списку (под 1111, 1113 и 1115 гг.), помещенной далее в нем Киевской (под 1125, 1140, 1193 гг.) и Галицко-Волынской летописях (под 1201 г.), а также летописи Лаврентьевской (под 1177 г.), ряде поздних летописей и других позднесредневековых документов. Однако использование Владимиром Всеволодовичем антропонима Мономах — аргумента принадлежности к императорскому роду Мономахов — известно не только из «Поучения» князя, а учитывая, что последнее было включено в летопись достаточно поздно5, то и не столько из него.
      Самым надежным подтверждением прижизненного наименования Владимира Всеволодовича Мономахом является найденная в Новгороде в 1960 г. свинцовая печать с изображением св. Василия Кесарийского, в честь которого он был крещен, и греческой надписью: «печать Василия, благороднейшего архонта Руси, Мономаха»6. Известны и другие печати, атрибутируемые Владимиру Всеволодовичу, на которых изображение св. Василия сопровождается русской надписью «Господи, помози рабу своему Василию» или «Господи, помози рабу своему Василию, князю русьскому»7. В результате сопоставления этих печатей В. Л. Янин пришел к выводу, что печать с греческой легендой и родовым прозванием князя, скорее всего, относится к более раннему периоду его деятельности (например, к 1070-м гг.). На позднейших печатях греческие легенды сменяются русскими8. Так или иначе, но именно первый из этих типов печатей представляет наибольший интерес. Благодаря ему можно судить не только о прижизненном наименовании князя Мономахом, но и считать это наименование официальным. Данный тип интересен и тем, что в нем использован редкий в русской сфрагистике греческий титул князя архонт и еще более редкий для Руси византийский же титул «благороднейший», отражающий, согласно Янину и Г. Г. Литаврину, «генетическую связь линии Владимира Всеволодовича с византийским императорским домом, родство, которым Мономашичи гордились»9. Такая титулатура демонстрирует стремление князя выделиться.
      Превосходство Мономаха благодаря рождению внушал князю и митрополит Никифор, для которого он был «добляя глава наша и всей христолюбивей земли», потому что его «Богь издалеча проразуме и предьповедъ, егоже изъ утробы освяти и помазавъ, оть царьские и княжьские крови смесивъ, его же благочестие въспита... И тьи (Владимир. — А. И.) есть истинный икъунникь (копия, точное изображение подлинника. — А. И.) царьское и княжеское икуны»10. Судя по этим, адресованным князю, посланиям, а также по помещенной в одном из них яркой характеристике личностных качеств Владимира, между ним и митрополитом-греком установились довольно теплые и дружеские отношения11. Этому, очевидно, не в последнюю очередь способствовало византийское происхождение князя. Неслучайно, анализируя адресованные ему послания митрополита Никифора, Д. Оболенский пришел к выводу о «близости Владимира к византийскому обществу и его интеллектуальному миру»12. Если это так, то рассматривавшаяся выше печать Владимира на греческой надписи которой он назван Мономахом, является свидетельством не только его амбиций, стремления подчеркнуть свою исключительность в ряду других князей, но и материнского воспитания в духе византийских культурных традиций, связи с византийской родиной матери.
      Эта же связь Мономаха, по словам Г. В. Вернадского, проявилась и «в поддержке грекофильских тенденций в русской Церкви, за что его порицают некоторые... русские историки националистического духа»13. Среди последних Вернадский очевидно не в последнюю очередь имел в виду такого крупного историка первой половины XX в., как М. Д. Приселков. В борьбе на территории Руси грекофильской и национальной тенденций в развитии церкви, представленных соответственно митрополитами, ставившимися из греков и Киево-Печерским монастырем, Мономах, по его мнению, только прикрывался «национализмом», а на деле был сторонником грекофильской ориентации14. Подмечая некоторую противоречивость и «раздвоенность» натуры Владимира, Приселков в этой связи видел действительность, которая была вовсе «не русского происхождения: перед нами портрет или, вернее, копия с обычного типа византийского изделия»15. Впрочем «грекофилизм» Мономаха, по мнению ряда исследователей, во многом являлся мнимым16.
      Более убедительно связь с Византией, помимо свинцовых печатей, может быть прослежена на двух других «материальных» примерах. Первый из них — так называемая Черниговская гривна — датируемый концом XI в., найденный в 1821 г. около Чернигова золотой амулет-змеевик, который носили на груди для защиты от всяких бед и болезней. На его лицевой стороне изображена фигура архангела Михаила в рост, с тяжелыми длинными крыльями, с жезлом-лабаром (или рипидой) в правой руке и с державой в левой. Вокруг этого изображения помещается надпись на греческом языке, представляющая начало «трисвятой песни» (Исайя, 6,3). На оборотной стороне — поясное изображение женщины с отходящими в разные стороны змеями, от чего и происходит название амулета. Эта медузоподобная женщина окружена двумя концентрическими надписями: греческой, представляющей собой заговор против духа болезни («истеры») и славянской: «Господи, помози рабу своему Василию. Аминь»17. Целый ряд соображений указывает на то, что именно Владимир Мономах был владельцем данной золотой филактерии, вероятно, потерянной им во время странствий18. Где бы ни был отлит для него этот роскошный амулет, в Византии или на Руси, он, по справедливой оценке А. С. Орлова, отражает «именно национальное греческое исповедание, представляющее собою синкретизм античного язычества и восточного христианства»19.
      Другим примером связи Владимира с Византией может служить фресковая живопись Софии Киевской. Вероятно, именно в годы его княжения в Киеве был выполнен ряд росписей на стенах и сводах двух башенных лестниц, ведущих на хоры, где во время богослужения находились князь и его семья. На этих росписях помещались изображения византийских придворных церемоний: разнообразные игры на константинопольском ипподроме, дворец Кафизмы, откуда император и его приближенные смотрели на игры и соревнования, фигура самого императора в окружении придворных, сцены охоты20. Занесенная в Киев из Византии, эта тематика использовалась, по оценке В. Н. Лазарева, «для прославления великокняжеской власти. И когда киевские князья подымались по лестнице на хоры и видели изображения многочисленных цирковых сцен, то последние ассоциировались не столько с византийскими василевсами, сколько с понятием власти как таковой»21. Перед нами, очевидно, стремление с помощью изобразительного искусства приблизить Киев к Константинополю, уподобить его этой столице мира и Новому Иерусалиму22. О запечатленных же в искусстве сценах, как предполагают некоторые историки, художникам — если они были русскими — могла рассказать мать Владимира Мономаха23. Последнее, впрочем, если согласиться с тем, что рассмотренные росписи были сделаны в годы княжения Владимира Мономаха в Киеве, маловероятно, ибо она умерла явно задолго до этого времени. Однако, в любом случае, отрицать ее роль в изготовлении внутреннего убранства Софийского собора было бы опрометчиво. С ее появлением на Руси, куда она приехала не одна, а с двором, пусть и небольшим24, византийское культурное влияние не могло не стать более заметным. Должны были оживиться и культурные контакты Киева с Византией25. Но все это предположения.
      С чем же трудно поспорить, так это с ролью матери в воспитании Владимира, которого она вместе с мужем нарекла «Мономахом» — именем, согласно средневековым представлениям, определявшим судьбу человека, его ориентацию на ту или иную систему ценностей26. По заключению современных исследователей, этот «князь, с присущим ему примерным правоверием, сформировался как личность под влиянием матери вопреки далеко не во всем христианской обстановке двора»27. Вероятно, матери Владимир обязан и знанием греческого языка, на котором она говорила «и который, конечно, входил в число тех “пяти”, которыми владел (его. — А. И.) отец»28. Выше уже упоминалось, что написанное Владимиром «Поучение» несет на себе среди прочего и следы греческого литературного влияния: в нем присутствуют ссылки на труды таких византийских богословов как Василий Великий, Иоанн Экзарх, Ксенофонт и др. Согласно предположению Л. Е. Морозовой, с этими произведениями его познакомила мать, получившая в Византии хорошее образование и пристрастившая к чтению книг не только сына, но и мужа29.
      К сожалению, кем именно доводилась императору Константину Мономаху мать Владимира Всеволодовича доподлинно не известно. В ПВЛ, как отмечалось выше, она была названа «царицей грекиней», что указывает лишь на ее родство с византийским императором. О степени же этого родства становится известно только из некоторых поздних летописей, сообщающих, что мать Владимира была дочерью Константина Мономаха. На это, в частности, указывают Тверской сборник и Густынская летопись. В первом запись под 1054 г. дополнена следующими сведениями: «Родися Всеволоду Ярославичу сынъ от царици грекини Манамахы, и наречень бысть Владимерь Манамах, деднимъ прозвищемь; бе бо за Всеволодомъ дщи греческаго царя Костантина Манамаха»30. В Густынской летописи запись читается после сообщения о походе русских на Царьград под 1043 г.: «по трех же летехъ смирися Ярославъ со Греки и поят дщерь у Констанътина Мономаха царя Греческого, за сына своего Всеволода»31. Дочерью Константина Мономаха супруга Всеволода называлась и в одном из синодиков киевского Выдубицкого монастыря. По предположению В. Г. Брюсовой, источником всех этих дополнительных о ней сведений могли послужить древнейшие южнорусские летописи32. Однако более вероятно, что все эти сведения являются интерпретацией информации первоисточников, их модернизацией, органично вписывавшейся в концепцию русско-византийских отношений конца XV — начала XVI века.
      Представление о матери Владимира Мономаха как о дочери Константина IX некритически было воспринято большинством историков и даже отразилось в переводе академического издания ПВЛ, согласно которому Владимир «родился... от дочери царской, гречанки»33. Между тем, имеют место обстоятельства, не позволяющие безоговорочно с этим согласиться. Главное из них — это молчание византийских источников. Последние, как заметили Янин и Литаврин, «не содержат решительно никаких указаний на брак представительницы византийского рода Мономахов с сыном киевского князя»34. Ничего не известно из византийских документов и о существовании дочери Константина, хотя история его жизни и эротических приключений, благодаря Михаилу Пселлу, достаточно хорошо известна. Несмотря на это, изучив содержащиеся у византийских хронистов сведения о родственниках Константина IX, Янин и Литаврин пришли к выводу, согласно которому «наиболее правдоподобным остается допущение, что мать Владимира была родной дочерью императора» от его второго брака, который «продолжался примерно между 1025 и 1033 гг.», то есть до восшествия на престол35. При этом исследователями было высказано предположение, что она носила имя Мария. Основанием к этому послужило сходство в надписях публикуемой ими печати Владимира с печатью «архонтиссы Марии». Изображение на печати Марии Андрея Первозванного позволяет, по мнению авторов, видеть в этом изображении патрона ее супруга. Поскольку христианское имя Андрей имел Всеволод Ярославич, наиболее вероятным является предположение, что архонтисса Мария и есть жена Всеволода (Андрея) Ярославича36.
      Будучи обстоятельно аргументированной, эта гипотеза получила поддержку и других исследователей, в том числе и зарубежных. Полностью присоединился к ней, признав ее вполне убедительной, А. В. Соловьёв37. Склоняется к ней и биограф Владимира Мономаха А. Ю. Карпов, не исключающий, вместе с тем, что эта «будущая жена Всеволода Ярославича была незаконнорожденной дочерью Константина Мономаха от его любовницы Склирены (племянницы его второй жены), с которой Константин находился в длительной связи по крайней мере с начала 30-х годов XI века и которую, став императором, он ввел во дворец с почетным титулом севасты»38.
      Точка зрения, согласно которой дочь Константина Мономаха, ставшую супругой Всеволода Ярославича, звали Марией, является, однако, не единственной. Существуют и другие версии, опирающиеся на устные или письменные источники. Так, в местных смоленских преданиях о перенесении иконы Смоленской Божией Матери из Константинополя на Русь мать Владимира, дочь императора Константина Мономаха, именуется Анной; в синодике киевского Выдубицкого монастыря — Анастасией39; в помяннике из Киево-Печерского патерика в редакции Иосифа Тризны (1647—1656) — Ефросинией40. Но все эти известия весьма позднего происхождения и в отличие от гипотезы Янина и Литаврина не вызывают у исследователей большого доверия. В упомянутом устном предании, скорее всего, отразилось имя царицы Анны, супруги князя Владимира Святого, ибо в некоторых записях смоленского предания речь идет именно о ней41. В сообщениях же Выдубицкого синодика и помянника Иосифа Тризны, как справедливо подметил А. Ю. Карпов, «вызывает сомнение, прежде всего, тот факт, что Анастасия или Ефросиния названа здесь матерью как Владимира, так и его младшего брата Ростислава, что в любом случае неверно, ибо брат Владимира Ростислав появился на свет во втором браке своего отца. Соответственно речь может идти о второй супруге Всеволода Ярославича — мачехе, но не матери Мономаха»42. Справедливости ради следует отметить, что высказывались аргументы и против отождествления матери Владимира с «архонтиссой Марией». Надпись «Мономах» на рассматривавшейся выше печати, как заметил А. Каждан, «далеко не очевидна; ее намного логичнее было бы прочитать “Монах”, т.е. монахиня. Она могла быть монахиней в монастыре святого апостола Андрея Первозванного, а не супругой Андрея-Всеволода. И, наконец, Мария, не интерпретируется как архонтисса “из России”, а просто как “очень благородная архонтисса”. В этом случае, печать теряет связь с загадочной женой Всеволода»43. Нельзя, наконец, не признать, что «решение вопроса о происхождении супруги Всеволода по данным сфрагистики имеет силу лишь косвенного доказательства»44.
      Сомневаться в том, что эта на деле неизвестная по имени супруга Всеволода была дочерью императора Константина IX, позволяет не только молчание о ней византийских источников, вообще не знающих его дочерей, но и некоторые другие причины. С такой же степенью достоверности можно утверждать, что выданная замуж на Русь принцесса была, скажем, племянницей императора, как это допускал, например, В. В. Мошин. Однако более вероятным представляется ее еще более отдаленное с ним родство. В пользу этого могут свидетельствовать уже сами обстоятельства заключения брака Всеволода Ярославича и представительницы византийского дома. Судя по всему, этот брак был заключен между 1046 и 1052 гг., закрепив, как полагают, мир между Русью и Византией после неудачного похода в 1043 г. на Царьград русского войска во главе со старшим сыном Ярослава Мудрого Владимиром45. В этой ситуации женитьба четвертого сына киевского князя, имевшего в то время незначительные шансы когда-либо занять отцовский престол, на родной дочери византийского императора (притом единственной), выглядит малообъяснимой. Встречающиеся в историографии утверждения о подготовке Руси к новой войне, сколачивании ею широкой антивизантийской коалиции и т.п., призванные объяснить столь крупную со стороны империи уступку, не убеждают46. Общеизвестно, что византийцы вообще очень осторожно относились к заключению подобных династических браков и если соглашались на них, то только в исключительных случаях, будучи вынуждены так поступить из-за военных успехов варваров. Так, Владимиру Святому, чтобы добиться обещанной ему за помощь в подавлении восстания Варды Фоки руки сестры императора Василия II Анны, пришлось, ни много, ни мало, захватить Корсунь47. В данном же случае произошло обратное: в 1043 г. победительницей оказалась Византия, и ей тогда ничто не угрожало. Как бы то ни было, в конечном счете, приходится согласиться с А. Кажданом: мы не знаем, кем конкретно была супруга Всеволода. Более разумно пред­положить, что он «был женат на даме из рода Мономахов, родственнице Константина IX»48. С уверенностью можно только утверждать, что она не была «порфирородной» — то есть рожденной в Порфире, особом покое императорского дворца, где имели счастье появляться на свет лишь дети правящего в то время императора.
      Что касается византийских связей самого Владимира Мономаха, то нельзя забывать, что, несмотря на свое происхождение и воспитание матери-гречанки, носительницы богатых христианских традиций, он был именно русским князем, выросшим и сформировавшимся в условиях древнерусских реалий с характерными для нее дофеодальными пережитками в княжеской среде49. «Хотя и текла в жилах у Мономаха греческая кровь, — пишут современные исследователи, — сердцем и помыслами он был привязан к судьбам Русской земли, и этим пронизана каждая строчка княжеских произведений»50. Несмотря на определенную близость византийской культуре, копирование из Византии ряда идей и представлений о власти, претензий Владимира на политическое равенство с византийскими императорами не просматривается51. Его «благородство», как заметил В. Я. Петрухин, «не заставляет его следовать тому репрезентативному образцу, который являл василевс на престоле — символ незыблемости божественной императорской власти. Скорее, князь походил на сменивших Мономахов деятельных Комнинов» или, как подметили С. Франклин и Д. Шепард, «его старшего современника, византийского военачальника Кекавмена». Но еще уместнее, по мнению упомянутых исследователей, будет «представить, что, отправляясь в путешествие с Мономахом, мы оказываемся на одном коне с его прапрадедом Святославом»52. «Бодрость» и «подвижность» Мономаха, определялись тем самым «не просто его деятельным характером, но и спецификой княжеской власти на Руси»53, реалиями русской жизни. Скорее всего, именно этими реалиями, а не византийской традицией он руководствовался, когда в 1117 г. вывел из Новгорода своего старшего сына Мстислава и посадил его в близком к Киеву Белгороде54. Хотя эти действия и напоминают «византийский императорский обычай назначать себе при жизни соправителя-наследника»55, сходство это, пожалуй, более внешнее. Очевидно и то, что Владимир не был таким уж грекофилом по убеждениям, как иногда склонны считать. По верному наблюдению М. Б. Свердлова, он демонстрировал свою открытость в политическом и культурном взаимодействии с западноевропейскими странами. Причем, «династические западноевропейские связи его княжеской ветви явно преобладали над генеалогическим происхождением по материнской линии от византийского императорского дома. Сам он (то есть Владимир. — А. И.) был женат на английской принцессе Гиде, дочери Харальда Годвинсона. Его старший сын, новгородский князь Мстислав, имел также скандинавское имя Харальд. Женат он был на дочери шведского короля Инга Стейнкельсона. Дочь Владимира Евфимия была замужем за венгерским королем Кальманом. Сестра Мономаха Евпраксия Всеволодовна выдана замуж за саксонского маркграфа Генриха Длинного, а после его смерти — за императора Священной Римской империи Генриха IV»56. Уникальность фигуры Владимира Мономаха, по-видимому, отчасти и объясняется его близостью как византийской, так и западноевропейской культуре. И все же нельзя забывать, что именно родство с византийскими императорами, а не владетельными домами Западной Европы, делало его «особенным» среди других русских князей.
      Тому же, что отношение Владимира к Византии не было таким уж однозначным, вероятно, в немалой степени способствовало столкновение интересов этих двух стран. О политических отношениях Мономаха с Византийской империей известно, впрочем, на удивление немного. Очевидно, они «оставались спокойными и мирными вплоть до 1116 г., когда в Подунавье вспыхнули военные действия между империей и Русью. Обострение соперничества Владимира Мономаха с Алексеем I Комниным в Крыму привело к тому, что русский князь решил использовать против императора его политического противника»57 — появившегося в Византии в конце XI столетия человека, выдававшего себя за Льва, сына императора Романа IV Диогена. По сообщению Анны Комниной, он был самозванцем, происходившим «из низов»58, однако Владимир Мономах признал его за подлинного Льва Диогена и даже выдал за него дочь Марицу (Марию)59. При явной поддержке тестя этот «Леонь царевичь», как сообщает под 1116 г. ПВЛ, «иде... на куръ от Олексия царя, и вдася городовъ ему дунайскыхъ неколко», но в Дристре он был убит двумя «сарацинами», подосланными императором60. Для Мономаха, однако, захваченные земли уже были своими. Для юридического и идеологического обоснования этого, по мнению А. П. Толочко, в Константинополе были предприняты специальные меры, результатом чего стало открытие договоров Руси с Византией, последний из которых, заключенный в 971 г. в «Доростоле» Святославом Игоревичем, и создавал такой прецедент61. Поэтому, чтобы закрепить за собой дунайские города, Владимир послал на Дунай Ивана Войтишича, и тот посадил там киевских посадников. Затем на Дунай с воеводой Фомой Ратиборичем ходил сын Мономаха Вячеслав, но когда они пришли к Дристру, то «не въспевше ничто же, воротишася»62. Таким образом, предпринятая Владимиром Мономахом попытка овладеть ключевым городом в Нижнем Подунавье, когда-то уже бывшим во владении русских князей, окончилась неудачей. Как и весь нижнедунайский регион, Дристр остался за Византией.
      В историографии существуют две противоположные оценки этого конфликта. Чаще всего о нем писали как о «небольшом столкновении», «неожиданном», стоящем «особняком»63. С такой трактовкой, однако, не согласился А. А. Горский. По его мнению, «за скупыми строками летописного сообщения стоит политическое наступление Владимира Мономаха на Византию. Максимальной целью киевского князя было посажение своего ставленника на византийский престол с последующим закреплением его за своими потомками, минимальной — установление контроля над Нижним Подунавьем и, возможно, восстановление здесь Болгарского царства под эгидой Руси»64. Вряд ли, конечно, Владимир мог ставить перед собой столь амбициозную и труднодостижимую задачу, как посажение на византийский трон своего ставленника. Наиболее реалистичным представляется, что его целью было завоевание устья Дуная, так как гибель «Леона Диогеновича» не заставила его отказаться от этих планов65. Вскоре после смерти императора Алексея Комнина (1118 г.) дружественные отношения с Империей были восстановлены, ив 1122 г. внучка Мономаха, дочь его старшего сына Мстислава, известная в историографии под именем Добродеи Мстиславны, вышла замуж за византийского «царевича» (как полагают исследователи, либо за племянника Алексея I, либо за одного из его внуков — Алексея или Андроника I66. Такое в практике русско-византийских отношений произошло впервые. Тогда же взамен умершего в апреле 1121 г. Никифора в Киев прибыл из Царьграда новый митрополит Никита67, привезший, как полагают, часть почитаемой христианской святыни — перст Иоанна Крестителя68.
      Это последнее, как подметил М. Д. Приселков, «явилось незаурядным, конечно, церковным торжеством и вызвано было желанием Греков выразить тем почет и уважение к Мономаху»69.
      Некоторые исследователи не без оснований усматривают в русско-византийском военном конфликте 1116 г. и последующем примирении истоки знаменитой легенды о походе на Византию самого Владимира Мономаха и получении им знаков царской власти70. Свидетельством в пользу этого может служить и наблюдение Б. Н. Флори по поводу упомянутого выше перенесения на Русь из Константинополя перста Иоанна Крестителя. Согласно выводу исследователя, уже во второй половине XII в. эта реликвия, находившаяся в одном из киевских монастырей, могла восприниматься как часть византийской коронационной регалии71. Впоследствии, однако, в послемонгольские времена сведения о персте святого исчезают из источников. Но память о византийском походе Мономаха и о получении им одной из реликвий Византийского царства должна была сохраниться72. Заметный вклад в ее переосмысление, наполнение актуальным идейным смыслом принадлежал, прежде всего, книжникам-историографам Московского царства, создавшим на рубеже XV—XVI вв. целый цикл легенд об истоках российского царства, которые теряются в ранней истории Киевской Руси. Особую актуальность в это время приобрела «византийская» составляющая древнего киевского наследия, чему способствовало как минимум два события. Первое из них — подписание православными патриархами в 1439 г. Ферраро-Флорентийской унии и признание тем самым верховенства Папы Римского, что было расценено Москвой как явное отступление от идеалов православия. И вто­рое — падение в 1453 г. Константинополя — православной столицы мира, Нового Иерусалима и второго Рима — под ударами османского султана Мехмеда II Завоевателя73. В глазах древнерусских книжников все это означало, что Московская Русь остается единственным православным государством, новым Иерусалимом и последним, «третьим Римом», а московские великие князья становятся прямыми наследниками власти византийских императоров74. Однако для обоснования своего нового статуса они нуждались в исторических прецедентах, в связи с чем и вспомнили о Владимире Мономахе, который не только воевал с Византией, но и сам являлся наполовину греком, носившим греческое же имя — Мономах, а, следовательно, был идеальным персонажем для мифопоэтического творчества подобного рода.
      В созданном русскими книжниками целом цикле сочинений, объединяемых общим названием «Сказание о князьях владимирских», Владимир Всеволодович, будучи одним из прародителей московских правителей, предстал как грозный воитель цареградских владений. Напугав своей силой Царьград, он получил из рук византийского императора знаки царского достоинства — «венец», то есть корону (знаменитую «шапку Мономаха») и другие царские дары, которыми затем был венчан специально для этого прибывшим из Константинополя в Киев посольством75. Примечательно при этом, что в роли столь щедрого дарителя выступил не его современник, император Алексей Комнин, имя которого появляется только в поздних переделках «Сказания»76, а Константин Мономах — его родственник по матери, умерший, когда Владимиру было всего около двух лет от роду. Уже в силу этого последнего обстоятельства он не мог с ним воевать и обмениваться дарами. Но такие нюансы не имели значения, поскольку, как заметил еще В. О. Ключевский, «тогда мыслили не идеями, а образами, символами, обрядами, легендами» и к прошлому «обращались не для объяснения явлений настоящего, а для оправдания текущих интересов, подыскивали примеры для собственных притязаний»77. Помимо родственных связей и идентичности прозвищ князя и императора, вероятно, сыграл свою роль и тот факт, что на Руси действительно были известны дары Константина Мономаха (среди них Малый Сион Новгородского Софийского собора и Смоленская икона Божьей Матери Одигитрия, поднесенная, по преданию, Владимиром Мономахом смоленской церкви Пресвятой Богородицы)78. Но, как и в случае с символикой перста Иоанна Крестителя, все эти связи и дары были существенным образом переосмыслены. Последние — отождествлены с вещами, которые являлись родовыми реликвиями московских великих князей, хранившимися в их казне, по крайней мере, с середины XIV в.79, а генеалогическое родство — подменено политическим. «И от того времени, — читаем в «Сказании о князьях владимирских», — князь великий Владимир Всеволодич наречеся Манамах, царь Великиа Русия»80. Именно поэтому царями являются и его потомки — великие князья владимирские и московские, венчающиеся тем же самым венцом, который якобы Владимиру прислал император Константин Мономах. Так, московским правителям было дано обоснование их притязаний на царский титул и особое место в «содружестве» европейских государств.
      Многообразные связи Владимира Мономаха с Византией — генеалогические, культурные, политические и пр. сыграли, таким образом, весьма существенную роль в формировании и эволюции его мифологизированного образа. Очевидно, что не в последнюю очередь именно благодаря этим связям, их осмыслению в общественно-политической мысли Древней Руси и Московского царства, фигура этого князя и заняла столь заметное место в русской исторической памяти.
      Примечания
      1. Повесть временных лет (ПВЛ). СПб. 2007, с. 70.
      2. Там же, с. 98.
      3. ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев. 1992, с. 113.
      4. ПЛОТНИКОВА О.А. Легитимизация власти на этапе становления и укрепления династии русских князей. Ср.: ВАЛЕЕВА Г.К. О родовом прозвании Владимира Всеволодовича Мономаха. — Вопросы ономастики. Межвузовский сборник научных трудов. Свердловск. 198, с. 121.
      5. ВОРОНИН Н.Н. О времени и месте включения в летопись сочинений Владимира Мономаха. — Историко-археологический сборник в честь А.В. Арциховского. М. 1962, с. 265—271; ГОРСКИЙ А.А. К вопросу о судьбе произведений Владимира Мономаха. В кн.: Неисчерпаемость источника. К 70-летию В.А. Кучкина. М. 2005, с. 117-123.
      6. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Новые материалы о происхождении Владимира Мономаха. Историко-археологический сборник. А.В. Арциховскому к 60-летию. М. 1962, с. 205; ЯНИН В.Л. Актовые печати Древней Руси X—XV вв. Т. I. М. 1970, с. 16, 170, 251.
      7. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 211; ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 30, 70, 252; ПУЦКО В.Г. Вислая печать Владимира Мономаха. В кн.: Нумизматика и сфрагистика. Киев. 1974, с. 96—99.
      8. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 212; ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 70.
      9. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 217.
      10. ПОНЫРКО Н.В. Эпистолярное наследие Древней Руси. XI—XIII вв. Исследования, тексты, переводы. СПб. 1992, с. 67, 70—71; Послание Владимиру Мономаху о посте и воздержании чувств. В кн.: Послания митрополита Никифора. М. 2000, с. 59, 73—74. Не иначе как «благородный княже» обращался к Владимиру Мономаху митрополит Никифор и в своем послании о латинской вере. См.: ПОНЫРКО Н.В. Ук. соч., с. 71; Послание на латин. В кн.: Послания митрополита Никифора, с. 95.
      11. По мнению некоторых исследователей, митрополит Никифор стал даже одним из инициаторов приглашения Владимира Мономаха после смерти Святополка на киевский стол. См.: МАКАРОВ А.И., МИЛЬКОВ В.В., ПОЛЯНСКИЙ С.М. Древнерусская мысль в ее историческом развитии до Никифора. В кн.: Послания митрополита Никифора, с. 46; ГАЙДЕНКО П.И. Священная иерархия Древней Руси (XI—XIII вв.): зарисовки власти и повседневности. М. 2014, с. 61, 120; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах. М. 2015, с. 290.
      12. ОБОЛЕНСКИЙ Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998, с. 483.
      13. ВЕРНАДСКИЙ Г.В. Киевская Русь. Тверь-М. 1996, с. 106.
      14. ПРИСЕЛКОВ М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси Х-ХII вв. СПб. 1913, с. 325-326.
      15. Там же, с. 331.
      16. ОРЛОВ А.С. Владимир Мономах. М.-Л. 1946, с. 58-62, 80; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Разыскания о Ефреме Переяславском. СПб. 2002, с. 256, 285. Некоторая переориентация интересов великокняжеского стола в сторону Византии, вероятно, имела место только в период вскоре после вокняжения Владимира Мономаха в Киеве. См.: ГАЙДЕНКО П.И. Ук. соч., с. 61.
      17. ОРЛОВ А.С. Ук. соч., с. 64; История культуры Древней Руси. Домонгольский период. Т. 2. М.-Л. 1951, с. 444-445; НИКОЛАЕВА Т.В., ЧЕРНЕЦОВ А.В. Древнерусские амулеты-змеевики. М. 1991, с. 49—51; КОТЛЯР Н.Ф. Золотая гривна Мономаха. — Родина. 2008, № 1, с. 31.
      18. ОБОЛЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 484. По остроумному предположению Б.А. Рыбакова, князь потерял этот амулет во время одного из своих охотничьих единоборств, о которых он писал в своем «Поучении». См.: РЫБАКОВ Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII—XIII вв. М. 1982, с. 455. Ср.: КОТЛЯР Н.Ф. Ук. соч., с. 32.
      19. ОРЛОВ А.С. Ук. соч., с. 65. Подробнее об амулетах-змеевиках как свидетельстве «христианско-языческого двоеверия» см.: РЫБАКОВ Б.А. Язычество Древней Руси. М. 1987, с. 653—656. По мнению большинства исследователей, данная филактерия имеет русское происхождение. Однако по своим стилистическим особенностям она не находит близких соответствий в предшествующих и синхронных памятниках Древней Руси. Ближайшие к ней аналогии — в изображениях на рельефах пещерного храма во имя архистратига Михаила в Монте-Горгано (Сант-Анджело, Южная Италия). См.: ШЕВЧЕНКО Ю.Ю. Русские амулеты с образом архангела из пещерного храма Южной Италии времен норманнского завоевателя Роберта Гвискара. В кн.: Скандинавские чтения 2008 года. СПб. 2010, с. 40—45.
      20. ЛАЗАРЕВ В.Н. Древнерусские мозаики и фрески XI—XV вв. М. 1973, с. 107—115.
      21. Там же, с. 27. Ср.: ОБОЛЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 485.
      22. О подобном восприятии Киева см.: ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX—XII вв.): Курс лекций. М. 1998, с. 355—368; РИЧКА В.М. «Київ — Другий Єрусалим» (з історії політичної думки та ідеології середньовічної Русі). Юіїв. 2005. Примечательно, что идею столичности Киева Владимир Мономах проводил и в летописании. По наблюдению А.П. Толочко, согласно ПВЛ, среди русских князей он был даже первым, кто ее высказывал. См.: ТОЛОЧКО А.П. Ук. соч., с 108—109. Заслуживает в этой же связи внимания и связываемое им с именем Мономаха сказание о построении Успенского собора Печерского монастыря (зафиксировано в Киево-Печерском патерике), главным идейным содержанием которого стало представление о небесном патронате Богоматери над столицей Руси, повторяющее византийский культ Богоматери Влахернитиссы, покровительницы Константинополя. См.: Там же, с. 114—121. Эту идею небесного заступничества Богородицы, на которую обратил внимание В.М. Рычка, отражает также помещенная в ПВЛ под 1096 г. Молитва, которой завершается «Поучение» Владимира Мономаха. См.: РИЧКА В.М. Ук. соч., с. 136. Наконец, некоторые исследователи называли Владимира Мономаха даже в качестве учредителя праздника Покрова Богородицы, на деле, скорее всего, учрежденного его внуком Андреем Боголюбским, которого есть основания подозревать и в авторстве приписываемой Мономаху упомянутой выше Молитвы. См.: ПЛЮХАНОВА М.Б. Сюжеты и символы Московского царства. СПб. 1995, с. 52— 61; ВОРОНИН Н.Н. Ук. соч., с. 269—271. Но как бы то ни было, особое почитание Владимиром Моцомахом Божией Матери, о чем свидетельствует строительство храмов в ее честь, несомненно.
      23. ОБОЛЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 485.
      24. ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Князья домонгольской Руси: «свои» или «чужие». — Родина. 2012, № 9, с. 113.
      25. МОРОЗОВА Л.Е. Великие и неизвестные женщины Древней Руси. М. 2009, с. 269, 283-284.
      26. СЕНДЕРОВИЧ С. Св. Владимир: к мифопоэзису. Т. 49. СПб. 1996, с. 300—313; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006.
      27. БАРАНКОВА Г.С., МИЛЬКОВ В.В., ПОЛЯНСКИЙ С.М. Комментарии. В кн.: Послания митрополита Никифора, с. 86.
      28. КУЗЬМИН А.Г. Владимир Мономах. В кн.: Великие государственные деятели России. М. 1996, с. 49. В данном случае автор имеет в виду известие «Поучения» Владимира Мономаха: «отець мой, дома седя, изумеяше 5 языкъ, в томъ бо честь есть от инехъ земль». См.: ПВЛ, с. 102. Ученые до сих пор спорят, что это были за языки, единственно, в чем сходятся — Всеволод, безусловно, владел греческим языком. См.: ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Князья домонгольской Руси: «свои» или «чужие», с. 114.
      29. МОРОЗОВА Л.Е. Ук. соч., с. 282.
      30. Тверской сборник. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 15. М. 2000, стлб. 151.
      31. Густынская летопись. ПСРЛ. Т. 40. СПб. 2003, с. 54.
      32. БРЮСОВА В.Г. К вопросу о происхождении Владимира Мономаха. В кн.: Византийский временник. Т. XXVIII. М. 1968, с. 134.
      33. ПВЛ, с. 207. В своих комментариях Д.С. Лихачёв, однако, был более осторожен, отметив лишь что «Всеволод Ярославич был женат на принцессе из дома Константина Мономаха». См.: Там же, с. 489.
      34. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 217.
      35. Там же, с. 221. Такую точку зрения «более вероятной» признавал и В.В. Мошин, вместе с тем, допускавший, что супругой Всеволода могла быть племянница Константина IX или, с меньшей вероятностью, его сестра. См.: МОШИН В.В. Русские на Афоне и русско-византийские отношения в XI—XII вв. В кн.: Из истории русской культуры. Т. II. Кн. 1. М. 2002, с. 323—324 (впервые: Byzantino slavica. Т. IX. Praha. 1947.). Дочерью императрицы Зои она, во всяком случае, не могла быть, так как на момент свадьбы с Константином Зое было уже 64 года.
      36. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 212-217; ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 17-19.
      37. SOLOVIEV A.V. Marie, fille de Constantin IX Monomaque. — Byzantion. XXXII, 1963, p. 241-248.
      38. КАРПОВ А.Ю. Ук. соч., с. 16—17. Ранее подобная мысль была высказана Л. Махновцем. См.: МАХНОВЕЦЬ Л. Літопис Руський. Київ. 1989, с. 98.
      39. БРЮСОВА В.Г. Ук. соч., с. 129.
      40. КУЧКИН В.А. Княжеский помянник в составе Киево-Печерского патерика Иосифа Тризны. В кн.: Древнейшие государства Восточной Европы: Материалы и исследования. 1995 год. М. 1997, с. 229.
      41. БРЮСОВА В.Г. Ук. соч., с. 128.
      42. КАРПОВ А.Ю. Ук. соч., с. 16. Ср.: ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 19—20. Мать Владимира Мономаха умерла довольно рано, возможно, уже в 50-е гг. XI века. См.: ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Ук. соч., с. 371. В.Н. Татищев, впрочем, в качестве даты ее смерти называл 1067 год. См.: ТАТИЩЕВ В.Н. Собрание сочинений. Т. 2. М. 1994, с. 85. Однако достоверность этого известия сомнительна. Вторым браком, по сведениям того же Татищева, Всеволод был женат на половчанке. Концом 1060-х гг. изменения в семье Всеволода Ярославича, тем не менее, склонны датировать большинство исследователей. См.: БОРОВКОВ Д. Владимир Мономах, князь-мифотворец. М. 2015, с. 29-30.
      43. KAZHDAN A. Rus’-Byzantine Princely Marriages in the Eleventh and Twelfth Centuries. — Harvard Ukrainian Studies. 1988—1989, vol. 12—13, p. 417.
      44. БРЮСОВА В.Г. Ук. соч., с. 128.
      45. ПВЛ, с. 67; ПАШУТО В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М. 1968, с. 79—80; ЛИТАВРИН Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — начало XII вв.). СПб. 2000, с. 258—276; КАРПОВ А.Ю. Ярослав Мудрый. М. 2010, с. 369—374. В объяснении мотивов участия Ярослава в этой кампании, в конечном счете, можно согласиться с А.П. Толочко: «поход 1043 г. должен был напомнить императору о существовании в Киеве “такого себе Ярослава Володимировича” и был скорее ответной реакцией на неуважение Византии, чем защитой от ее чрезмерного внимания». Примечательно при этом, что все сообщения о походе, по мнению исследователя, появились в летописи «не раньше 1113 г., и мы не нашли бы его в летописи Ярослава». См.: ТОЛОЧКО О.П., ТОЛОЧКО П.П. Київська Русь: Україна крізь віки. Т. 4. Київ. 1998, с. 160. В одной из своих последних работ со временем киевского княжения Владимира Мономаха А.П. Толочко, впрочем, связывает начало всего летописания, демонстрируя, что «Повесть временных лет была первым опытом создания руской истории», толчком к которому стало обретение в Киеве византийско-руских договоров X века. См.: ТОЛОЧКО А.П. Очерки начальной Руси. Киев-СПб. 2015, с. 20—59. Если наблюдения исследователя верны, то созданию ПВЛ мы во многом обязаны контактам Владимира Мономаха с Византией.
      Справедливости ради следует заметить, что с тем, что исход русско-византийской войны 1043 г. был неудачным для русских, согласны не все исследователи. В.Г. Брюсовой, например, была высказана гипотеза, согласно которой «военные действия русских не ограничились неудачным походом 1043 г., а имели дальнейшее развитие»: взятие и опустошение ими не позднее 1044 г., как и полвека назад, Херсонеса. Угроза второго похода на Константинополь после этого, по мнению исследовательницы, и привела к заключению благоприятного для русской стороны мирного договора, скрепленного династическим браком сына Ярославова с дочерью византийского императора. См.: БРЮСОВА В.Г. Русско-византийские отношения середины XI века. — Вопросы истории. 1972, № 3, с. 59—61. Построенная на догадках, гипотеза эта признания, впрочем, не получила. Ее критику см.: КАРПОВ А.Ю. Ярослав Мудрый, с. 371, 525—526.
      46. Не случайно, такой крупный советский знаток русско-византийских отношений как М.В. Левченко попытался связать заключение этого брака не с примирением сторон после войны 1043 г., а с их договоренностью об устранении с поста киевского митрополита самовольно поставленного Ярославом «русина» Илариона. Выданную за Всеволода принцессу он при этом не считал дочерью императора, отмечая, что это была лишь «представительница рода Мономахов». См.: ЛЕВЧЕНКО М.В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М. 1956, с. 400—401. Объяснение ученого, однако, столь же безосновательно, как и фантазии о подготовке Руси к новой войне с Византией. По мнению Л. Мюллера, женитьба Всеволода на «родственнице византийского императора» произошла несколько раньше поставления Илариона, а сам конфликт между Константинополем и Киевом вокруг этого и вовсе не имел места. См.: МЮЛЛЕР Л. Иларион и «Повесть временных лет». В кн.: Понять Россию: историко-культурные исследования. М. 2000, с. 157. Ср.: ПОППЭ А. Студиты на Руси. Истоки и начальная история Киево-Печерского монастыря. Київ. 2011, с. 91, 101—107, 115—119. Иначе ситуация виделась и такому крупному специалисту как В.В. Мошин, предположившему, что брак Всеволода с византийской принцессой «был заключен не непосредственно в связи с заключением мира 1046 года, а несколько позднее, уже по восстановлении дружественных отношений между византийским двором и Ярославом, и, вероятнее всего, в конце 1047 года, когда в Византии... произошло восстание племянника императора по матери, Льва Торника, едва не стоившее престола Константину». См.: МОШИН В.В. Ук. соч., с. 325. Впрочем, данная версия также носит характер догадки. Состояние источников не позволяет окончательно разрешить этот вопрос. По мнению А.П. Толочко, «если брак Всеволода с Мономаховной проектировался уже в 1046 г., то состоялся он не раньше 1051—1052 гг. На момент “тиши великой” Всеволоду было лишь 16 лет, а первый ребенок от этого брака — Владимир - родился в 1053 г.». См.: ТОЛОЧКО О.П., ТОЛОЧКО П.П. Ук. соч., с. 166-167.
      47. ПВЛ, с. 49-50; КАРПОВ А.Ю. Владимир Святой. М. 2015, с. 215. Ср.: РИЧКА В.М. Святий рівноапостольний князь Володимир Святий в історичній пам’яті. Київ. 2012, с. 28-30.
      48. KAZHDAN A. Op. cit., р. 417.
      49. КОМАРОВИЧ В.Л. Культ рода и земли в среде древнерусских князей. ТОДРЛ. Т. 16. М.-Л. 1960, с. 84-104.
      50. МАКАРОВА А.И., МИЛЬКОВ В.В., ПОЛЯНСКИЙ С.М. Ук. соч., с. 46.
      51. ЧИЧУРОВ И.С. Политическая идеология средневековья (Византия и Русь). М. 1991, с. 146—150; ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология, с. 102—127; НАЗАРЕНКО А.В. К проблеме княжеской власти и политического строя Древней Руси: ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев. 1992; Средневековая Русь. Ч. 2. М. 1999, с. 180— 187; ДОЛГОВ В.В. Древняя Русь: мозаика эпохи. Очерки социальной антропологии общественных отношений XI—XVI вв. Ижевск. 2004, с. 17—24, 35—36; ГОРСКИЙ А.А. Русское средневековье. М. 2010, с. 85—86.
      52. ФРАНКЛИН С., ШЕПАРД Д. Начало Руси: 750-1200. СПб. 2000, с. 453.
      53. ПЕТРУХИН В.Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия. В кн.: Из истории русской культуры. Т. I (Древняя Русь). М. 2000, с. 207.
      54. Ипатьевская летопись. ПСРЛ. Т. 2. М. 1962, стлб. 284.
      55. ПЕТРУХИН В.Я. Ук. соч., с. 207.
      56. СВЕРДЛОВ М.Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси в VI — первой трети XIII в. СПб. 2003, с. 497. Об усилении в конце XI в. контактов Руси (в том числе и Мономаха) и Западной Европы см.: ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Ук. соч., с. 263-271, 278-280, 285, 375-376; НАЗАРЕНКО А.В. Владимир Мономах и Вельфы в конце XI в. В кн.: Средневековая Русь. М. 2007, с. 72—73, 114—115.
      57. КОТЛЯР Н.Ф. Дипломатия Южной Руси. СПб. 2003, с. 65-66. Ср.: ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 186; ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 292.
      58. БИБИКОВ М.В. BYZANTINOROSSICA: Свод византийских свидетельств о Руси. Нарративные памятники. М. 2009, с. 403.
      59. Фигура этого зятя Мономаха, выдававшего себя за сына императора Романа Диогена, во многом остается загадочной и поныне. Впервые «Девгеневич» упоминается в ПВЛ под 1095 г., согласно записи, напав с половцами на Византию, он был захвачен и по приказу императора Алексея Комнина ослеплен. Вторично, уже как «зять Володимерь» он фигурирует в рассматриваемой нами далее летописной статье 1116 года. Однако, вряд ли это одно и то же лицо. Соображения по этому поводу см.: КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 156; БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 153. Не очень похоже и на то, чтобы Владимир Мономах выдал свою дочь за лжеца-бродягу, каковым его считала Анна Комнина. Такой тонкий знаток русско-византийских отношений как В.Г. Васильевский полагал, что, если первый Диогенович, упоминаемый в ПВЛ под 1095 г. был самозванцем, то второй, о котором идет речь под 1116 г. — действительно сын императора Романа, но от первого брака, до восшествия на престол. Являясь зятем Владимира Мономаха, он, по его мнению, был, однако, женат не на его дочери, а на сестре. См.: ВАСИЛЬЕВСКИЙ В.Г. Два письма византийского императора Михаила VII Дуки к Всеволоду Ярославичу. Труды. Т. 2. СПб. 1909, с. 37—48. Ср.: ИЛОВАЙСКИЙ Д. История России. Ч. 1. Киевский период. М. 1876, с. 310—311. Возражения по этому поводу см.: БУДОВНИЦ И.У. Владимир Мономах и его военная доктрина. — Исторические записки. 1947, № 22, с. 97—98; ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 407—418. По мнению А. Каждана, вряд ли Леон Диоген был настоящим сыном императора, но «возможно был родственником дома». См.: KAZHDAN A. Op. cit., р. 422.
      60. ПВЛ, с. 129.
      61. ТОЛОЧКО А.П. Очерки начальной Руси. Киев-СПб. 2015, с. 54—56.
      62. ПВЛ, с. 129.
      63. ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 477; История Византии. Т. 2. М. 1967, с. 352; ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 88.
      64. ГОРСКИЙ А.А. Забытая война Мономаха. Русско-византийский конфликт 1116 г. — Родина. 2002, N9 11—12, с. 100. В этом же духе находится замечание Г.Г. Литаврина о том, что это был «отнюдь не простой пограничный конфликт. Брак Лжедиогена с дочерью Мономаха свидетельствует об отказе киевского князя признать законными права Алексея I — узурпатора византийского престола. Для подобного отношения полугрека Мономаха к византийскому двору нужно было иметь весьма веские политические основания». См.: ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 392. В пользу того, что поход русских дружин на Дунай в 1116 г. не был «спонтанным», свидетельствуют и последние наблюдения А.П. Толочко. См.: ТОЛОЧКО А.П. Очерки начальной Руси, с. 55.
      65. БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 153. По мнению А.Н. Слядзя, Мономах «стремился к достижению нового экономического соглашения с империей, укреплению родового престижа (через брачные узы с Комниновским домом) и как максимум приобретению прочного и безопасного выхода к устью Дуная и византийской границе». См.: СЛЯДЗЬ А.Н. Византия и Русь: опыт военно-политического взаимодействия в Крыму и Приазовье (XI — начало XII века). СПб.-М. 2014, с. 167.
      66. ЛОПАРЁВ X. Брак Мстиславны (1122 г.). В кн.: Византийский временник. Т. IX. СПб. 1902, с. 424—426; ПАПАДИМИТРИУ С. Брак русской княжны Мстиславны Добродеи с греческим царевичем Алексеем Комнином. Там же. Т. XI. СПб. 1904, с. 83-84; ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 477; ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 187; КОТЛЯР Н.Ф. Ук. соч., с. 66.
      67. Ипатьевская летопись, стлб. 286.
      68. ПРИСЕЛКОВ М.Д. Ук. соч., с. 330-331; ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 187; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 179—182.
      69. ПРИСЕЛКОВ М.Д. Ук. соч., с. 331.
      70. См. напр.: ГРУШЕВСКИЙ М. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев. 1891, с. 126; ЕГО ЖЕ. Історія України-Руси. Т. II. XI—XIII віки. Львів. 1905, с. 115-116; ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 477; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 326; БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 195, 204. Опираясь на известие «Истории Российской» В.Н. Татищева, А.А. Горский высказал предположение, что в 1118 г. Мономах вновь посылал войска на Дунай, однако императору Алексею Комнину удалось предотвратить столкновение ценой богатых даров и договоренности о женитьбе одного из своих сыновей на внучке киевского князя. См.: ГОРСКИЙ А.А. Русско-византийские отношения при Владимире Мономахе и русское летописание. В кн.: Исторические записки. Т. 115. М. 1987, с. 308—328; ЕГО ЖЕ. Забытая война Мономаха, с. 100. Однако, в силу убедительности доказательств А.П. Толочко того факта, что в распоряжении Татищева не было никаких уникальных и утраченных впоследствии источников и что фактически все «избыточные» сообщения историка являются вымыслом, подобные построения представляются маловероятными. См.: ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005. Присылке инсигний власти местным владетелям в Константинополе, как известно, уделяли совершенно особое значение, рассматривая этот акт чаще всего как признание зависимости от Империи. Что, однако, касается знаменитой «шапки Мономаха», то она, как доказывают специалисты, была изготовлена в 30-х гг. XIV в. для татарского хана Узбека. В конце следующего, XV столетия, к ней добавили крест и освятили легендой о византийском происхождении, то есть связью с византийским императором Константином Мономахом. См.: УЛЬЯНОВСЬКИЙ В. Походження влади та її символів на Русі в інтерпретації «Посланія» Спиридона-Сави. — Україна в Центрально-Східній Європі. 2004, № 4, с. 200—201. Подробнее о «шапке Мономаха», ее изобретении и последующей «паспортизации» см.: ЖИЛИНА Н.В. «Шапка Мономаха». Историко-культурное и технологическое исследование. М. 2001.
      71. ФЛОРЯ Б.Н. К генезису легенды о «дарах Мономаха». В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1987. М. 1989, с. 188. Десницей св. Иоанна, по распространенным на Руси представлениям, «поставлялись» на царство византийские императоры. Об этом см.: УСПЕНСКИЙ Б.А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М. 1998, с. 263—267.
      72. В пользу этого свидетельствует легендарное по своему характеру известие «Слова о погибели Русской земли» о том, что, страшась Владимира Мономаха, византийский император «великыя дары посылаша к немоу, абы под нимъ великыи князь Володимеръ Цесарягорода не взял». См.: БЕГУНОВ Ю.К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М.-Л. 1965, с. 154.
      73. ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Рождение русской общественной мысли. В кн.: Памятники общественной мысли Древней Руси. Т. 3. М. 2010, с. 9—10. Еще одно событие, которое может быть упомянуто в этом ряду, — заключение брака великого князя Ивана III с племянницей последнего византийского императора Константина XI Софьей (Зоей) Палеолог в 1472 г., также, вероятно, способствовавшее постепенному восприятию Москвой «византийской имперской идеи». См.: БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 203. Сама мысль об изобретении уже упоминавшейся «шапки Мономаха», по мнению Э. Кинана, была «подсказана греко-итальянскими консультантами, прибывшими в 1472 г. из Италии в свите Софии, второй Ивановой жены». См.: KIHAH Е. Вказ. праця, с. 23.
      74. КОРЕНЕВСКИЙ А.В. Идея «византийского наследия» в древнерусской книжности. В кн.: Восток. Запад. Россия. Тезисы всероссийской конференции 14—15 октября 1993 г. Ростов-на-Дону. 1993, с. 4—7.
      75. Подробнее об этом см.: РИЧКА В.М. Спадщина Володимира Мономаха. — Український історичний журнал. 2013, № 3, с. 98—112.
      76. ЖДАНОВ И. Русский былевой эпос. Исследования и материалы. I—V. СПб. 1895, с. 74-76.
      77. КЛЮЧЕВСКИЙ В.О. Сочинения в 9 томах. Т. 1—2. Курс русской истории. Ч. 1— 2. М. 1987, с. 116.
      78. ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология, с. 123; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 94—95, 325—326. Происхождение этих даров могло быть связано с брачным посольством родственницы Константина IX на Русь. Были ли среди них какие-либо подлинные царские инсигнии, сказать трудно.
      79. ФЛОРЯ Б.Н. «Царьский жребий». — Родина. 2004, № 12, с. 7.
      80. Сказание о князьях владимирских. Первая редакция. В кн.: ДМИТРИЕВА Р.П. Сказание о князьях владимирских. М.-Л. 1955, с. 177.