Sign in to follow this  
Followers 0

Нарочницкий А. Л. Балканский кризис 1875-1878 гг. и великие державы

   (0 reviews)

Saygo

Нарочницкий А. Л. Балканский кризис 1875-1878 гг. и великие державы // Вопросы истории. - 1976. - № 11. - С. 32-52.

Прошло столетие со времени подъема национально-освободительной борьбы балканских народов против чужеземного ига и Балканского кризиса 1875 - 1878 годов1. Составная часть этого кризиса - русско-турецкая война 1877 - 1878 гг., несмотря на реакционность царизма, имела важные прогрессивные последствия для балканских народов: она оказала прямое содействие их борьбе за национальную независимость, против турецкого феодально-абсолютистского гнета. Важную роль в ходе Балканского кризиса 1875 - 1878 гг. играла политика так называемых великих держав, породившая множество противоречивых мнений в исторической литературе. Вот почему уместно обратиться к итогам исследования этих проблем, которые уже давно занимают советских историков.

За 100 лет об этих событиях накопилась огромная литература, было издано множество документальных материалов. Анализ политики великих держав и балканских государств в 1875 - 1878 гг. продвинулся с тех пор далеко вперед, хотя еще во многом не завершен. Представление о характере, причинах и содержании Балканского кризиса того времени постепенно менялось и обогащалось по мере его изучения. Известны примитивные публицистические версии, взятые из дипломатических фальшивок и прессы 70-х годов прошлого века, о Балканском кризисе как результате "происков русских эмиссаров"2, о том, что захват Константинополя был извечной целью царской России, легенды об "обороне" Австро-Венгрии и Англии от "русской агрессии", о "бескорыстной защите целостности" Турецкой империи Англией, о "защите" Австро-Венгрией "порядка" в Боснии и Герцеговине, о том, что политика России диктовалась одними только религиозно-национальными симпатиями к славянам. Подобные легенды имели хождение в прошлом, да и сейчас еще не совсем забыты3. Балканские события долгое время анализировались в российской и зарубежной буржуазной историографии также с точки зрения традиционной дипломатической истории, формального хода дипломатических переговоров, но внутренние причины кризиса, национальные движения, народные восстания, классовая сущность политики государств и позиции политических партий и течений не рассматривались.

Однако такой устарелый подход уже уступил место более глубокому научному анализу событий 1875 - 1878 годов. Прогресс научного исследования совершался в ходе критического пересмотра и отбрасывания перечисленных выше штампов, преодоления националистической идеализации позиции тех или иных государств, установления более полной и точной картины фактов на основе архивных и других источников. Югославские ученые, например, отвергли неверное представление относительно причин боснийско-герцеговинского восстания, которое якобы вспыхнуло вследствие подстрекательства иностранных агентов, хотя этой точки зрения придерживался в сербской буржуазной историографии один из видных ее представителей, С. Р. Йованович4. В. Чубрилович, В. Чорович, М. Экмечич и другие югославские ученые5, опираясь на факты, решительно подчеркивают ошибочность этого мнения. Современная югославская историография внесла крупный вклад в разработку истории боснийско-герцеговинского восстания и его международных последствий. В болгарской историографии были подвергнуты критике английские "Синие книги", в которых утверждалось, что борьба славян против Турции была спровоцирована русской агентурой.

Разумеется, в рамках статьи невозможно осветить все аспекты Балканского кризиса в целом, подробно рассмотреть международные проблемы, возникавшие в его ходе. Наша задача более ограниченна - изложить основные итоги исследования советскими историками политики великих держав в связи с Балканским кризисом 1875 - 1878 годов. Понять и оценить значение выводов советской исторической школы по этой проблеме можно лишь сопоставляя их с выводами буржуазной историографии. Необходимо также иметь в виду общность основных принципиальных позиций советских ученых в освещении этих проблем с концепциями историков социалистических стран.

Общеизвестно, что наша историческая наука опирается на марксистско-ленинскую методологию, которая дает теоретическую основу для широкого комплексного классового подхода к истории балканских стран и кризиса 1875 - 1878 гг. с учетом процессов социально-политического и экономического развития. Отсюда вытекает подход к балканским событиям и к так называемому восточному вопросу XVIII - начала XX в, как к сложному переплетению процессов внутреннего упадка, разложения Османской империи, развития национально-освободительных движений, образования и роста молодых национальных государств, противоречий между великими державами в этом регионе. К. Маркс и Ф. Энгельс разоблачали их агрессивные цели на Ближнем Востоке и в то же время отмечали, что в сложившейся обстановке и греки, и славяне "видят в России свою естественную покровительницу"6. Русско-турецкие войны и политика России постепенно подрывали турецкое господство на Балканах, содействовали образованию и развитию там буржуазных национальных государств.

Положение на Балканах в последней трети XIX - начале XX в. глубоко осветил В. И. Ленин. Он исходил из необходимости учитывать теснейшую связь внешней и внутренней политики, глубокие истоки процессов и событий, лежащих в основе Балканского кризиса 1875 - 1878 гг., и давать их классовый анализ. В. И. Ленин подчеркивал, что при изучении общественной жизни надо всесторонне анализировать всю совокупность фактов, учитывать сложные исторические явления в их взаимосвязи, тогда как выхватывание отдельных "фактиков" не дает надежной основы для правильных выводов, есть только "игра в примеры"7. При исследовании политики великих держав исходным моментом должно служить выяснение целей и интересов господствующих классов, которым принадлежала решающая роль в определении внутренней и внешней политики.

Для анализа сущности кризиса 1875 - 1878 гг. важное значение имеет правильное понимание прогрессивной роли национально-освободительных движений и образования самостоятельных национальных государств. В. И. Ленин не раз подчеркивал позитивную роль освободительных национальных движений, в частности на Балканском полуострове. Он писал, что в эпоху крушения феодализма и абсолютизма и складывания буржуазно- демократического общества и государства "национальные движения впервые становятся массовыми, втягивают так или иначе все классы населения в политику путем печати, участия в представительных учреждениях и т. д.". Для этой эпохи "типично пробуждение национальных движений, вовлечение в них крестьянства, как наиболее многочисленного и наиболее "тяжелого на подъем" слоя населения в связи с борьбой за политическую свободу вообще и за права национальности в частности"8. В. И. Ленин отмечал, что в это время народное движение является общедемократическим, то есть "буржуазно- демократическим по своему экономическому и классовому содержанию". В другом месте он писал, что "наилучшие условия развития капитализма на Балканах создаются как раз в мере создания на этом полуострове самостоятельных национальных государств"9.

"В Восточной Европе (Австрия, Балканы, Россия), - писал В. И. Ленин, - до сих пор не устранены еще могучие остатки средневековья, страшно задерживающие общественное развитие и рост пролетариата. Эти остатки - абсолютизм (неограниченная самодержавная власть), феодализм (землевладение и привилегии крепостников-помещиков) и подавление национальностей"10. Капитализм на Балканах, указывал В. И. Ленин, развивается в конце XIX - начале XX в. бурно, но неравномерно. "В Восточной Европе - на Балканах, в Австрии и в России - мы видим наряду с районами высокоразвитого капитализма угнетение масс феодализмом, абсолютизмом, тысячами остатков средневековья. Крестьянин в Боснии и Герцеговине на берегах Адриатики до сих пор задавлен крепостниками-помещиками"11. Развитие капитализма ставило в порядок дня ликвидацию отживших остатков средневековья в этом регионе Европы.

Национальное движение народов Балканского полуострова В. И. Ленин оценивал как прогрессивные усилия, направленные на создание буржуазных национальных государств. Касаясь русско-турецкой войны 1877 г., В. И. Ленин писал, что ее содержанием являются "буржуазно-национальные движения или "судороги" освобождающегося от разных видов феодализма буржуазного общества"12. И в событиях 1877- 1878 гг. В. И. Ленин прежде, всего видел их наиболее характерные особенности, которые для балканских народов выражаются в присущем периоду развития капитализма образовании национальных государств. "1877 - 1878: (Освобождение национальных государств на Балканах.)"13 - так характеризовал В. И. Ленин этот период в "Тетрадях по империализму". Войны в этот период, писал он, "были связаны, несомненно, с важнейшим "народным интересом", именно: с могучими, затрагивающими миллионы буржуазно-прогрессивными, национально-освободительными движениями, с разрушением феодализма, абсолютизма, чужестранного гнета"14. В. И. Ленин подчеркивал зависимость национальных вопросов на Балканах от социально-экономических, указывая, что решение последних явится и предпосылкой успешного решения национальных проблем. Он отмечал, что лишь "доведенное до конца экономическое и политическое освобождение крестьян всех балканских народностей может уничтожить всякую возможность какого бы то ни было национального угнетения"15.

Отвергая с интернационалистических позиций все разновидности националистической идеализации политики великих держав, В. И. Ленин раскрывал буржуазную и помещичью сущность этой политики, ее экспансионистский характер, характеризовал ее как "систему колониального грабежа и вмешательства держав в дела Балканского полуострова"16. Указывая на положительные результаты русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг., следствием которой явилось "освобождение национальных государств на Балканах", он здесь же отмечал, что вмешательство европейских держав в ближневосточный кризис 1875 - 1878 гг. было вызвано захватническими целями. "Грабят ("делят") Турцию (Россия + Англия + Австрия)", - так характеризовал он события 1877- 1878 годов. Результаты Берлинского конгресса В. И. Ленин оценивал именно как раздел, ограбление Турции великими державами. "Берлинский конгресс (грабят Турцию)"17, - подчеркивал он18.

Можно сказать, что привлечение новых источников и критическое исследование проблем Балканского кризиса 1875 - 1878 гг. подтвердили приведенные выше оценки и положения В. И. Ленина. Ниже рассматриваются важнейшие итоги исследований советских историков в области политики каждой из великих держав19 в Балканском кризисе. Политика России. Классические в советской исторической литературе труды С. Д. Сказкина, В. М. Хвостова, С. А. Никитина и другие работы и документальные публикации позволили воссоздать в целом правильную картину политики России на Балканах в 1875 - 1878 годах20. Они разработали цельную концепцию роли России в Балканском кризисе, раскрыли обусловленность ее политики, показали несостоятельность ряда легенд и вымыслов зарубежной и российской дореволюционной публицистики и историографии, дали оценку позиции некоторых общественных течений, в частности славянофилов и панславистов, в отношении балканских событий того времени.

Документально установлено, что царское правительство (прежде всего Александр II, князь А. М. Горчаков, военный министр, министр финансов, шеф жандармов и др.) длительное время всячески пыталось добиться разрешения Балканского кризиса дипломатическим путем, старалось удержать от войны Сербию и Черногорию. Причиной этому были слабая подготовленность России к войне, финансовые трудности, нежелание форсировать развал Османской империи в условиях, когда этим вследствие военной и экономической слабости России с наибольшей выгодой могли воспользоваться Англия, Австро-Венгрия и другие великие державы, страх перед возможностью их новой коалиции против России. Царское правительство стремилось не допустить, чтобы начавшиеся на Балканском полуострове восстания переросли во "всеобщее возмущение", и добивалось от султана проведения реформ. Россия оказывала в этом вопросе наиболее активное дипломатическое давление на Турцию. Версия же о том, что восстания в Герцеговине и в Болгарии были делом рук русских подстрекателей, не имеет ничего общего с действительностью.

Когда Балканский кризис возник, правительство России сочло необходимым оказать поддержку национально-освободительной борьбе южных славян, видя в них опору своего влияния на полуострове. Вместе с тем оно, учитывая неготовность России к войне и слабость сил самих балканских народов, предостерегало их от преждевременных и изолированных выступлений. Довольно подробно освещены, но требуют еще более глубокого исследования некоторые разногласия в правительственных сферах России по этим вопросам - действия посла в Константинополе Н. П. Игнатьева, сторонника проведения более активной политики на Балканах, настроения некоторых идеологов крайней реакции вроде К. П. Победоносцева, желавшего войной с Турцией отвлечь народное недовольство и упрочить царский режим военными победами.

В конечном итоге, когда Сербия, воевавшая с Турцией, оказалась перед угрозой полного разгрома, правительственные круги во главе с Александром II приняли решение начать войну с Турцией, чтобы избежать потери своего влияния на Балканском полуострове, укрепить и расширить его победоносной войной. Ярко выраженный реакционный характер имело стремление царского правительства путем военных побед отвлечь от себя народное недовольство в самой России, укрепить реакцию внутри страны и свое влияние в Европе. На эти цели царизма указывали К. Маркс и Ф. Энгельс21. Достигнуты они в ходе войны не были. Вместе с тем удар, нанесенный по турецкому господству на Балканах, и помощь освободительному движению балканских народов были фактами прогрессивными.

Значительному уточнению подверглись представления о территориальных притязаниях России к Турции. Теперь можно считать доказанным, что захват Константинополя не входил в планы царского правительства. Территориальные требования России ограничивались Южной Бессарабией и Батумом, а вопрос о Карее и Ардагане возник лишь в ходе войны. Зато Австро-Венгрия еще перед войной добилась согласия России на оккупацию Боснии и Герцеговины22 при условии предоставления им автономии.

Нередко буржуазные авторы утверждают, что Россия поддерживала главным образом болгар и в меньшей мере оказывала содействие Сербии и Черногории. Известно, что переориентация Сербии на Австрию в 1867 г. и последовавший затем выход из Балканского союза Черногории и Греции весьма затрудняли более активную политику России в западной части Балканского полуострова. Серьезные трудности в этом плане создали Рейхштадтское соглашение 1876 г. и Будапештская конвенция 1877 г., предоставлявшие Австро-Венгрии решающую роль в западной части Балканского полуострова. За нейтралитет Австро-Венгрия требовала в качестве компенсации согласия на занятие ею Боснии и Герцеговины и обязательства России не создавать на Балканах крупного славянского государства. Российское правительство пыталось удержать Сербию от объявления войны Турции, но было твердо намерено не допустить ее разгрома Турцией и стало на ее защиту. Русский ультиматум Порте был предъявлен после неоднократных обращений князя Милана к России с просьбой о помощи. Это необходимо учитывать, как и территориальные приращения к Сербии и Черногории, предусмотренные Сан-Стефанским договором 1878 года. К сожалению, отношения России с Сербией и Черногорией, дипломатические переговоры с ними в 1875 - 1878 гг. до сих пор не освещены еще в достаточной мере в советской историографии и архивный материал по этим вопросам еще далеко не полностью использован.

Поддержка царским правительством освободительного движения балканских народов, несомненно, была обусловлена его собственными классовыми целями, в частности стремлением к расширению своего влияния, ослаблению господства Турции на Балканском полуострове и осуществлению некоторых территориальных притязаний. Однако это отнюдь не перечеркивает положительное значение русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. для утверждения и развития самостоятельных балканских государств и прогрессивное значение той поддержки, которую балканским народам оказывали русская армия и различные круги русского общества. Важное значение имело укрепление связей русских общественных кругов и боевого сотрудничества русской армии и добровольцев с балканскими народами, прежде всего с болгарским.

Глубокая вера болгар в Россию как в своего защитника от турецкого господства вызывала недовольство среди европейских политиков, стремившихся представить болгарский народ пассивно переносящим свое угнетенное положение. Составители некоторых западноевропейских публикаций пытались создать впечатление, что освобождение Болгарии было совершено русской армией без участия ее населения и даже вопреки его воле23. В противовес этой неверной концепции в советской и болгарской марксистской историографии большое внимание уделено изучению русско-болгарского боевого сотрудничества в борьбе против османского владычества. В память освобождения Болгарии был издан специальный сборник24 и ряд других книг. Русская армия вступила в страну, народ которой активно помогал ей в войне против Турции. В 1877 - 1878 гг. развернулось широкое русско- болгарское боевое содружество, способствовавшее победе над Турцией.

За последние десятилетия появились не только новые советские и болгарские исследования истории русско-турецкой войны, но был издан ряд специальных работ и документальных публикаций, осветивших роль России в борьбе за освобождение Болгарии и, в частности, такие вопросы, как военное обучение болгар, формирование болгарского ополчения, ход совместных русско-болгарских вооруженных действий против Турции. В итоге была более точно определена роль национально-освободительной борьбы болгарского народа в русско-турецкой войне. Изучено было не только участие болгарских отрядов в военных действиях против турецкой армии, но и добровольная экономическая помощь населения русским войскам, первые шаги по воссозданию национального Болгарского государства и т. д.25.

В историографии Народной Республики Болгарии на основе прежде всего болгарских источников Д. Косевым, Х. Христовым и другими учеными глубоко освещена история боевого содружества русских воинов и болгарского народа. Д. Косев следующим образом определяет значение русско-турецкой войны: "Необходимо прежде всего помнить, что она спасла болгарский народ от новых громадных жертв, которые он неизбежно понес бы в жестокой и неравной борьбе с Османской империей"26. Болгарские историки отмечают огромные жертвы, принесенные русским народом в борьбе за освобождение порабощенных Турцией южнославянских народов. Болгарский народ был освобожден ценой жизни 200 тыс. русских воинов. Несмотря на реакционность замыслов царизма, русская армия помогла славянским народам в их борьбе против турецкого владычества. В ходе русско-турецкой войны совершилась, по сути дела, буржуазно-демократическая революция, уничтожившая прогнившую османскую феодально-деспотическую систему и расчистившая путь для капиталистического развития Болгарии. Разумеется, освобождение принес Болгарии не тот "радикальный переворот", который проповедовал болгарский революционный демократ Христо Ботев. Царское правительство было вынуждено взять в Болгарии курс на создание конституционной буржуазной монархии, хотя и пыталось затем поддерживать в стране реакционные группировки.

Советские историки положили начало изучению процесса ликвидации турецкого феодального землевладения (Н. Г. Левинтов). Болгарские авторы Х. Христов, Л. Беров внесли крупнейший вклад в исследование этой проблемы. Затем было более конкретно установлено (работы В. Д. Конобеева) существо социального переворота в Болгарии. Ликвидация турецкой верховной собственности на землю привела к упразднению феодальной ренты и превратила болгарских крестьян в полных собственников обрабатываемой земли.

Как известно, в ходе русско-турецкой войны был ликвидирован государственный аппарат турецкой власти и воссоздано Болгарское государство в форме конституционной монархии. Его организация была осуществлена при активном воздействии русского гражданского управления. Органы местного самоуправления создавались самим населением на освобожденной от турецких войск территории при поддержке русских военных и гражданских властей. Помощь России в возрождении болгарской государственности также имела важное прогрессивное значение вопреки реакционности царизма. Воссоздание Болгарского государства было предусмотрено Сан-Стефанским мирным договором. По его условиям Болгария была объявлена самоуправляющимся княжеством в границах, которые вызвали решительные возражения на Берлинском конгрессе со стороны западных держав. Хотя Берлинский конгресс значительно урезал эти границы, но именно 3 марта 1878 г. - день подписания Сан-Стефанского мира - стал днем освобождения Болгарии от турецкого ига. Каждый год болгарский народ отмечает этот день как свой национальный праздник.

Вопрос о политике России в отношении Румынии в эти годы также получил освещение в ряде исследований советских историков, особенно в работах М. М. Залышкина и Е. Е. Чертана27. Анализ экономического и политического положения Румынии в середине 70-х годов XIX в. привел их к выводу, что предпосылкой создания румынского буржуазного государства было внутреннее развитие страны. Вместе с тем созданию из Валахии и Молдавии единой помещичье-буржуазной Румынии способствовали политика России, заинтересованной в подрыве условий Парижского мира 1856 г., и отчасти политика Франции. В 1877 - 1878 гг. война России с Турцией и русско-румынский союз в этой войне явились необходимым условием достижения Румынией полного освобождения от турецкого господства.

Национальные интересы Румынии требовали оказания содействия и активной помощи южным славянам, но ее правительство в начале Балканского кризиса заняло позицию нейтралитета. Одной из причин этого было враждебное отношение Австро-Венгрии и Англии к стремлению Румынии достичь полной независимости от Турции. Более благоприятная позиция России в этом вопросе, сочувствие широких масс румынского народа национально-освободительному движению южных славян, усилившееся движение за независимость внутри страны привели к изменению политики нейтралитета и сближению с Россией. Именно заключение политической и военной конвенции с Россией в начале апреля 1877 г., объявление войны Турции привели к провозглашению независимости Румынии 9 мая 1877 года. Победы русской армии имели решающее значение для закрепления этого результата. Участие Румынии в русско-турецкой войне 1877 - 1878 гг. на стороне России помогло подтвердить и закрепить право Румынии на самостоятельное национальное существование, что и нашло затем отражение в решениях Берлинского конгресса. Решение проблемы независимости было достигнуто Румынией при объединении ее усилий с усилиями России.

Таким образом, детальное исследование взаимоотношений России и Румынии также показало, что, какие бы цели ни преследовали господствующие классы России в странах Балканского полуострова, ее политика в этом регионе имела многие объективно прогрессивные последствия. Россия, несмотря на реакционность царизма, оказала значительную помощь Румынии в ее борьбе за полное объединение, сохранение и расширение автономии Румынского государства, помогла достижению независимости страны, признав за нею права суверенного государства. В результате проведенных советскими историками исследований более широкое освещение получили также русско-румынские революционные и другие общественные связи того времени.

Александр II, Победоносцев и значительная часть правительственных кругов рассматривали движение южных славян исключительно с точки зрения внешнеполитических выгод царского правительства. Прибалтийская знать, представителей которой было немало на русской дипломатической службе, относилась иронически к идеям панславистов. Этой же позиции в значительной мере придерживались и сам Александр II, и великий князь Александр Александрович (будущий царь Александр III).

Реакционные панслависты на первое место ставили свои религиозные и националистические идеи, носились с химерическими планами славянской федерации на Балканах под эгидой царизма, что, впрочем, не входило в намерения самого царского правительства.

Иной была позиция широких слоев русского общества и народных масс. В России развернулось бурное общественное движение в защиту южных славян. В нем и, в частности, в сборе пожертвований принимали участие и дворяне, и купечество, и интеллигенция. Интересно подчеркнуть, что большую часть денежных и других пожертвований в фонды помощи внесли простые трудовые люди - крестьяне и горожане. Многие из революционных народников принимали участие в движении в защиту балканских народов. Известна роль в этом движении выдающихся художников (В. Поленов, К. Маковский), писателей (Г. Успенский и др.), врачей (С. Боткин), критиков (В. Стасов), скульпторов (М. Антокольский). Их побуждения отличались высоким бескорыстием и благородством. Русские добровольцы, врачи, сестры милосердия нередко показывали примеры беззаветного самопожертвования. Широко известен подвиг русской девушки Юлии Вревской, графини родом, ставшей сестрой милосердия и в условиях походной жизни погибшей от болезни в 22- летнем возрасте.

Новейшие исследования и публикации намного расширили наше представление о позиции различных общественных кругов и течений в России в отношении освободительного движения южных славян против турецкого господства и русско-турецкой войны. Рассмотрение литературы по этим вопросам выходит, однако, за рамки статьи. Советские ученые исследовали также отклики на Балканский кризис не только в Европе, но и в США и Японии28, однако и этот вопрос лежит за пределами рассматриваемой темы. Как было упомянуто, советские историки показали, что надежда реакционных правительственных кругов на то, что война с Турцией отвлечет общественное недовольство и укрепит самодержавие, не оправдалась. Огромные издержки на войну и людские потери содействовали дальнейшему ослаблению царского режима внутри страны. Как известно, сразу же после русско-турецкой войны в России возникла революционная ситуация 1879 - 1881 гг., изучением которой занята большая группа советских ученых во главе с М. В. Нечкиной.

Политика Австро-Венгрии. В ходе Балканского кризиса, особенно во время русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг., важное значение имела позиция Австро-Венгрии. Советские ученые всегда подчеркивали классовую помещичье-буржуазную суть политики правящих кругов габсбургской двуединой монархии. Эти круги хотели сохранить и упрочить господство над народами своей многонациональной державы, распространить ее власть или политическое влияние на другие народы Балканского полуострова. С этой точки зрения для них особенно важное значение приобретало подавление национально-освободительного движения балканских народов, в первую очередь славянских. Из всего этого вытекал и ярко выраженный реакционный и экспансионистский характер политики Австро-Венгрии, на Балканах в частности, ее экономическая экспансия в этом направлении в связи с возрастающим значением рынка балканских стран для австрийской буржуазии. Одним из важнейших средств австрийского проникновения в этот регион являлось железнодорожное строительство на Балканском полуострове. Планы овладения Боснией и Герцеговиной также имели свой экономический аспект.

В Австро-Венгрии важная роль принадлежала мадьярскому дворянству, которое было особенно заинтересовано в подавлении освободительного движения славянских народов, так как большая часть населения "земель короны св. Стефана" состояла из славян. Граф Д. Андраши олицетворял эту мадьярскую политическую группировку в австро-венгерском правительстве. Вместе с тем некоторые представители правящих кругов австрийской части империи вынашивали планы превращения ее из дуалистической в триалистическую с тем, чтобы ослабить венгерское влияние, создав третью, славянскую, часть Габсбургской монархии. Они намеревались путем сделки с Россией разграничить сферы влияния на полуострове, включить в состав своего государства южнославянские области западной половины Балкан, начав эту политику с захвата Боснии и Герцеговины. В создавшейся ситуации графу Андраши приходилось маневрировать при осуществлении внешнеполитического курса. Указанные исходные моменты австро-венгерской политики на Балканах нашли отражение в фундаментальных трудах С. Д. Сказкина, В. М. Хвостова29 и других советских ученых.

После потери Ломбардии (1859 г.) и поражения в войне с Пруссией (1866 г.) стремление австрийских правящих кругов к захвату Боснии и Герцеговины стало проявляться все более заметно. Выдвигались соображения военно-политического и экономического характера, например, о том, что, пока эти области находятся в руках Турции, нельзя думать об экономическом подъеме империи. Высказывались мнения, что территориальные потери предшествующих времен требуют "компенсации". Весной 1875 г. император Франц-Иосиф I совершил поездку в Далмацию, в основе которой лежали военно-экономические мотивы. Но для того, чтобы осуществить эти цели, надо было доказать, что Турция не способна управлять указанными провинциями, и сделать так, чтобы они не попали в руки других великих держав30.

Хотя Андраши был против какого-либо расширения Габсбургской монархии на юг, он все же вынужден был прислушиваться к мнению двора и военно-аристократических кругов. В официальных выступлениях вплоть до весны 1875 г. он маскировал политику Австро-Венгрии, заявляя, что она абсолютно не помышляет об оккупации Боснии и Герцеговины. При этом он оставлял лазейку, отмечая, что такая политика может иметь место до тех пор, пока безопасность империи не будет затронута31. Секретная же деятельность в этой области шла полным ходом. В лице России Австро-Венгрия видела главного противника осуществления своей политики на Балканах. Не имея особых экономических интересов на Балканах вследствие неразвитости своей промышленности и транспорта, Россия в определенных рамках оказывала помощь национально-освободительному движению и пользовалась большой симпатией патриотов не только в восточной, но и в западной части Балканского полуострова32.

Австро-русские противоречия и антиславянская направленность политики Габсбургской монархии отразились в 1875 - 1876 гг. на рассмотрении проекта реформ в Боснии и Герцеговине, находившихся под властью султанской Турции. Пресловутая нота Андраши (30 декабря 1875 г.) приглашала Турцию и великие державы к проведению умеренных реформ для облегчения участи христианских подданных султана. Нота преследовала цель по возможности ограничить роль России и Сербии в определении характера указанных реформ, поставив этот вопрос в зависимость от участия в его решении ряда других держав. В особенности Андраши стремился урезать политические требования народов Боснии и Герцеговины и оставить их пока под властью Турции. Он считал, что легче осуществить на Балканах экономическую экспансию при сохранении "дряблой" Турции, и опасался дальнейшего развития Балканского кризиса33. Одновременно он искал тайного соглашения с Россией на случай войны.

Инициаторами публикации важнейших источников о подлинных целях Австро-Венгрии в ходе Балканского кризиса явились советские ученые34. Осложнения на Балканах в середине 70-х годов XIX в. ставили новые задачи перед правительствами Австро-Венгрии и России, каждое из которых искало выгодных для себя решений. Такая попытка имела место во время встречи в Рейхштадте Франца-Иосифа I и Андраши с Александром II и Горчаковым (8 июля 1876 г.). Как известно, специального протокола не было подписано, но остались записи бесед в двух редакциях (русской и австрийской), отличающиеся друг от друга по Содержанию35. Обе стороны декларировали "принцип невмешательства" в балканские дела, который являлся скорее результатом отсутствия взаимоприемлемых решений. Взрывоопасная ситуация на Балканах сохранялась. По русской записи, Австро-Венгрия в случае войны и перекройки карты Балкан получала только часть Боснии, по австрийской, - всю Боснию и большую часть Герцеговины. Очевидно из этого, что в ходе беседы аппетиты Австро-Венгрии не были удовлетворены и полной договоренности не было достигнуто, хотя австрийский император Франц-Иосиф II внешне был очень доволен результатом этой встречи.

Рейхштадтская сделка была уточнена, как известно, Будапештской конвенцией, в которой отражено было, в частности, стремление Австро-Венгрии не допустить создания на Балканах большого славянского государства. Российское правительство дало такое обещание, хотя самый термин "большое" допускал весьма различные толкования. При поддержке Германии и Англии Андраши упорно добивался своей цели, выторговывая у России уступки. Он рассчитывал, что в случае русско-турецкой войны Австро-Венгрия сохранит нейтралитет и вместе с тем оккупирует в виде "залога" Боснию и Герцеговину.

Условия Сан-Стефанского мирного договора, способствовавшие возрождению Болгарского, Румынского, Сербского и Черногорского государств, находились в явном противоречии с планами Австро-Венгрии. Для уточнения ее Позиции в марте 1878 г. в Вену была послана миссия во главе с российским послом в Константинополе Н. П. Игнатьевым36. На миссию обрушился град обвинений в нарушении условий Рейхштадта и Будапешта. Австро-Венгрия требовала обеспечения себе торгового пути к Эгейскому морю, экономического влияния в Вардарской долине, выступала против ослабления Турции и т. д. В планы двуединой монархии входило противопоставление друг другу Сербии и Болгарии, чтобы, сталкивая их, укрепить свое влияние на Балканах. Андраши заявил Игнатьеву, что будет настаивать на созыве европейского конгресса, и пригрозил союзом с Англией.

Эта программа нашла горячее одобрение у германского канцлера О. Бисмарка. Андраши легко достиг взаимопонимания и с Англией, позиция которой была близка к австро-венгерской. 6 июня 1878 г. три державы подписали договор о проведении согласованной политики на конгрессе. На Берлинском конгрессе позиции Германии и Англии содействовали тому, что Австро-Венгрия без единого выстрела получила Боснию и Герцеговину; были удовлетворены и другие ее претензии. Подъем национально-освободительного движения в этих областях был временно подавлен.

Все это подтверждает, что политика Австро-Венгрии в отношении Боснии и Герцеговины носила экспансионистский и реакционный характер. Шаг за шагом следуя своей цели, она на Берлинском конгрессе в основном добилась ее реализации. Нельзя не отметить откровенный характер заявления Андраши на заседании конгресса 28 июня 1878 года. Он сказал, что в Боснии и Герцеговине царит "анархия" и больше нельзя "сидеть в бездействии", когда на территорию империи проникают тысячи беженцев, содержание которых ложится тяжелым бременем на государство и местных жителей. Мысль о предоставлении боснякам и герцеговинцам автономии казалась ему совершенно неприемлемой37.

Реакционность этих рассуждений и желание Андраши подавить освободительное движение в Боснии и Герцеговине очевидны.

Советские историки подчеркивают, что политика Австро-Венгрии в годы Балканского кризиса и русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. ничего общего не имела с "защитой" Турции, что и показала оккупация Боснии и Герцеговины. Австрийские авторы много писали на эти темы, главным образом в официозно-публицистическом плане, они идеализировали политику Андраши, игнорируя ее классовые основы37. Оценки же политики России биографом Андраши Е. Вертхаймером, по вполне обоснованному мнению американского историка Д. Раппа, особенно тенденциозны38. Известным шагом вперед явилась более объективная публикация А. Новотного39.

Политика Германии. Выше уже отмечалось, что во время Балканского кризиса и русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. Австро-Венгрию поддерживала Германия. Советские историки обоснованно отвергли официальные бисмарковские легенды о беспристрастии "железного канцлера" и его роли "честного маклера" на Берлинском конгрессе. Российские дипломатические источники, открытые после Великой Октябрьской социалистической революции для изучения и публикации, а также издание германских дипломатических документов ясно показали, что Германия поощряла экспансию Австро-Венгрии на Балканах. Занятая на Востоке, Габсбургская монархия должна была полностью отказаться от реванша за Садовую и не могла бы уже никогда претендовать на восстановление былого влияния в Южной Германии. Общеизвестно, что сам Бисмарк в своих "Мыслях и воспоминаниях" (т. II) расценивал австро-венгерский дуализм как своего рода плотину против славянства. Отсюда неизбежно вытекала определенная поддержка Германской империей экспансии Австро-Венгрии на Балканах. В то же время Бисмарк подстрекал Россию к войне с Турцией, чтобы ослабить ее. А это означало, что в случае возникновения австро-русского конфликта Германия встанет на сторону Австро-Венгрии. Сближение с ней позволяло Бисмарку проводить независимую от России политику. И когда в 1876 г. Горчаков через военного уполномоченного германского императора в Петербурге генерала Б. Ф. Вердера решил выяснить позицию Германии на случай австро-русской войны, ответ германской стороны был ясен: если Австро-Венгрии будет угрожать опасность, то Германия выступит на ее стороне40. В дальнейшем Бисмарк защищал интересы Австро-Венгрии, особенно ее претензии на Боснию и Герцеговину, в ходе подготовки и проведения Берлинского конгресса и оказывал давление на Порту.

Важным и убедительно обоснованным тезисом советских исторических трудов является то, что уже в ходе Балканского кризиса, а вовсе не после Берлинского конгресса, закладывался фундамент австро-германского антирусского союза. Основа этого союза наметилась не в результате антигерманских выступлений русской печати после Берлинского конгресса, а ранее, уже в ходе Балканского кризиса и русско-турецкой войны 1877 - 1878 годов. Советские историки осветили сложный характер дипломатической игры Бисмарка. Он подталкивал Россию к войне в расчете на то, что она увязнет на Балканах и в большей мере будет зависеть от позиции Германии. Франция осталась бы тогда изолированной, а Австро-Венгрия надежно повернула бы к союзу с Германской империей. Раздувая осложнения на Балканах и на Ближнем Востоке, Бисмарк отклонял предложения о решении ряда вопросов на мирной конференции, прикрывая свою политику миротворческой фразеологией41. В марте 1877 г. Бисмарк обещал России не только нейтралитет в случае русско-турецкой войны, но и дипломатическую поддержку. Подобные же обещания давались и Турции.

Как и следовало ожидать, победа России в войне не была выгодна ни Германии, ни Австро-Венгрии, ни Англии. Поэтому на Берлинском конгрессе Россия оказалась в изоляции. В итоге Австро-Венгрия более других усилилась на Балканах, заняв Боснию и Герцеговину. Это имело и свои последствия. С. Д. Сказкин отмечал: "Русско-турецкая война и Берлинский конгресс создали наконец ту международную ситуацию, которую Бисмарк считал желательной с точки зрения германских интересов. Оказав поддержку Австрии, он уже стал фактически на почву тех отношений, которые были затем оформлены в австро- германском союзе"42.

Важность приведенных выше выводов советских ученых и необходимость их популяризации видны, в частности, из того, что некоторые историки ФРГ до сих пор недооценивают старания Бисмарка изолировать Францию и его воинственные угрозы в ее адрес, особенно во время военной тревоги в 1875 году. Они умалчивают о поощрении Бисмарком экспансии Австро-Венгрии на Балканах. В ряде книг западногерманских авторов Бисмарк необоснованно именуется "апостолом общеевропейского мира". Единственным возмутителем спокойствия в Европе в 70-х годах XIX в. изображается Россия. Особенно выделяется панславизм как источник всех "беспорядков" на Балканах, хотя не подлежит сомнению отрицательное отношение наиболее влиятельных кругов при царском дворе к панславизму. В духе австрийской публицистики 70-х годов XIX в. восстания балканских народов против турецкого ига и теперь изображаются некоторыми историками ФРГ как результат действий "панславистских агитаторов". Современные историки ФРГ восхваляют позицию Бисмарка, который в 1876 г. дал знать России, что Германия не допустит разгрома Австро-Венгрии. Они хвалят и провокационную политику Бисмарка в ходе Балканского кризиса 1875 - 1878 гг., пытаются толковать ее как "миротворчество". Воспроизводятся и устаревшие версии о "беспристрастности" Бисмарка, о его роли "честного маклера" на Берлинском конгрессе. Эти тенденции присущи книгам таких западногерманских буржуазных историков, как А. Хильгрубер, В. Моммзен, Ф. Хазельмайр, В. Рихтер43. Подобные концепции повторяются и в ряде других работ, вышедших в ФРГ.

В то же время историки ГДР приходят к заключениям, весьма близким к выводам советских ученых. В противоположность открытой апологии действий Бисмарка в западногерманской историографии ученые ГДР подходят к этим вопросам объективно. Они уделяют много внимания внешнеполитическому курсу Бисмарка44, раскрывают его политику в отношении Франции, приведшую к созданию острых конфликтных ситуаций, отмечают, что Бисмарк старался создать условия для повторения "локализованной войны" против Франции. Во второй половине 70-х годов XIX в. германское правительство намечало возможность "превентивной войны" против Франции во избежание войны на два фронта в будущем45. Бисмарк разжигал противоречия между Россией и Австро-Венгрией в интересах своей политики, имея в виду усиление позиций Германии. Он был ярым противником освободительной борьбы балканских народов и стремился использовать для этой целя реакционные силы других государств, прежде всего Австро-Венгрии. Политика Бисмарка в ближневосточном кризисе 1875 - 1878 гг. содействовала поддержанию напряжения на Балканах46 и возникновению русско-турецкой войны. Э. Энгельберг (ГДР) пишет, что вся политика "железного канцлера" носила милитаристский характер. Ученый решительно выступает против изображения Бисмарка в качестве миротворца, противника войны, разоблачает несостоятельность легенды о политике "честного маклера" на Берлинском конгрессе, показывает антигуманный, антидемократический характер позиции Бисмарка, пишет, что осенью 1876 г. он был готов пойти навстречу русскому запросу (относительно войны с Австро-Венгрией) при условии, что Россия гарантирует Германии обладание Эльзасом и Лотарингией, что означало бы резкое обострение отношении между Россией и Францией и полную изоляцию последней47. Э. Энгельберг, однако, несколько преувеличивает влияние панславизма на внешнюю политику царского правительства48, но в целом его глубоко обоснованный анализ событий сходен с концепциями советской историографии.

Политика Англии. В исторической литературе весьма запутан вопрос о характере британской политики в ходе Балканского кризиса и русско-турецкой войны 1877 - 1878 годов. В традиционной английской историографии консервативного толка упорно проводилась идея о якобы чисто "оборонительной и бескорыстной" роли Великобритании в этих событиях. Англия изображалась как "защитница" Турции от "русской агрессии". Такую точку зрения выдвинули еще современники событий Х. Раулинсон и Х. Вормс49. Их книги носили публицистический характер, были обусловлены политическими соображениями момента, но положили начало огромной апологетической литературе, ставшей особенно обильной с наступлением империалистической эпохи и прославлявшей политику консервативного правительства Б. Дизраэли. В качестве характерного примера может служить хотя бы его биография, принадлежащая перу Дж. Бекля и В. Монипенни50. Эти авторы придерживаются несостоятельной версии об агрессивности политики одной только России в восточном вопросе. В книге английского историка Б. Самнера51, хотя и делается попытка рассматривать дипломатическую историю в связи с экономическими и социальными факторами, Балканский кризис необоснованно представляется как следствие интриг русской дипломатии. Самнер продолжает традиционную концепцию оправдания английской захватнической политики необходимостью обороны от "русской агрессии" и обходит молчанием экспансионистские цели Англии.

Эта точка зрения получила поддержку и за океаном. Американский историк У. Лангер выставляет в качестве виновника восточного кризиса Россию и "панславизм", а политику Англии изображает как исключительно оборонительную52. С ним сходится и другой американский историк, профессор Стэнфордского университета Д. Харрис. Претендуя на объективность изложения, он пишет, что Дизраэли был якобы вынужден оставить Боснию и Герцеговину на произвол Турции с целью помешать России добиться полного освобождения всех славянских провинций Османской империи. Англия, по его словам, была "другом Турции"53.

Одновременно с консервативной версией родилась и либеральная интерпретация политики Англии в ближневосточном кризисе 70-х годов XIX века. Отражая мнение оппозиционной политической партии, концепция либеральных авторов была обусловлена соображениями политической борьбы и конкретными обстоятельствами своего времени. Либеральная партия победила консерваторов на выборах 1880 г. в основном под лозунгами критики дорогостоящей агрессивной внешней политики последних. Во время предвыборной кампании осенью 1879 г. лидер либералов У. Гладстон резко критиковал протурецкий курс правительства Дизраэли, считая подобную политику глубоко ошибочной. "Как прежде он призывал турок к ответу, так теперь он звал лордов Биконсфилда и Солсбери к ответу перед общественным мнением за их поведение, особенно в области внешней политики"54, - пишет один из панегиристов Гладстона. Начавшаяся с работ герцога Аргайльского и П. Клэйдена55, которые критиковали агрессивный курс Дизраэли с целью привлечения на сторону своей партии избирателей, либеральная историография выросла со временем в обширную и помпезную "гладстониаду". Гладстона его почитатели изображали в виде некоего идеального уникума среди политических деятелей XIX в., чуждого земных материальных интересов и следовавшего в жизни и политике лишь гуманистическим соображениям христианской морали. В работах либеральных английских историков Гладстон предстает как принципиальный противник агрессивной внешней политики и колониальных захватов, сторонник мира и сокращения военных расходов, "друг" угнетенных и малых народов56.

Развернутая Гладстоном в 1876 г. с определенными политическими целями антитурецкая кампания и критика правительственного курса на Ближнем Востоке, а также выход в свет его памфлета "Болгарские ужасы", в котором он призывал изгнать султана с европейского континента "со всеми его пожитками"57, способствовали укоренению среди современников и в позднейшей историографии легенды о Гладстоне как последовательном "защитнике" славянства и непримиримом враге турецкого деспотизма. Подобная точка зрения проникла и на страницы русской дореволюционной либеральной литературы58. Один из представителей либеральной историографии, Р. Ситон-Уотсон, рассматривает политику Дизраэли как ошибочную, а самого Дизраэли как творца определенного курса внешней политики объявляет попросту "историческим мифом"59. Ситон-Уотсон подчеркивает попытки царского правительства разрешить Балканский кризис 1875 - 1878 гг. дипломатическим путем. Но на книге Ситона-Уотсона также лежит печать идеализации либералов во главе с Гладстоном и субъективно-идеалистического подхода к историческим явлениям.

Классовая сущность политики правительства Дизраэли в связи с балканскими событиями 1875 - 1878 гг., а также позиция либеральной партии во главе с Гладстоном широко освещены в работах советских историков Х. Муратова, Е. В. Елисеевой, М. К. Гринвальд, Г. Н. Реутова, О. Б. Шпаро60. Обобщенная, всесторонняя характеристика ближневосточного кризиса 70-х годов XIX в. и политики держав, включая и Англию, дана в III и IV главах написанного В. М. Хвостовым фундаментального труда "История дипломатии" (т. II. М. 1963).

На основании изучения большого конкретно-исторического материала советские исследователи установили, что действия Англии на Балканах и на Ближнем Востоке в целом в 1875 - 1878 гг. отражали ее экспансионистский курс, направленный на противодействие национально-освободительным движениям балканских народов против турецкого владычества, подчинение британскому влиянию Турции и частичный раздел или захват ее владений, особенно Египта и Кипра. Консервативный кабинет Дизраэли широко применял вмешательство во внутренние дела Турции, выразившееся, в частности, в смещении при участии английской дипломатии султана Абдул-Азиза, а затем и Мурада V. Дипломатия Дизраэли была направлена не на поддержку Турции, а на подталкивание ее к войне с Россией и подавление национально-освободительных движений в Османской империи с целью ослабить как Турцию, так и Россию, а затем потребовать "компенсаций". Англия успешно подстрекала Турцию к войне61, которая началась не столько в интересах последней, сколько нужна была Дизраэли для того, чтобы заставить ее просить о помощи: прислать флот в проливы, высадить десант и т. д. Хотя пресловутые заявления о "сохранении независимости и целостности" Османской империи по-прежнему оставались традиционным лозунгом английских консерваторов, британский премьер после покупки в 1875 г. контрольного пакета акций Суэцкого канала строил планы получения в виде "уступки" со стороны Турции какого-либо порта или острова для английской военной базы. В этом плане фигурировали даже Варна, Батум и др. пункты62. Таким образом, официальный тезис о "защите" Турции являлся лишь прикрытием истинных намерений Англии по отношению к ней.

Советские историки, не игнорируя влияния либеральной буржуазной идеологии на политику Гладстона, учитывают прежде всего классовые основы политического курса либералов - то, что либеральная партия выражала интересы части английской буржуазии, знаменем которой было фритредерство. И если "обновленный демократический торизм", глашатаем которого выступал Дизраэли, принес первые веяния новой, империалистической эпохи с ее культом безудержной колониальной экспансии, то либералы еще были твердыми сторонниками фритредерства. Их призывы к воздержанию от прямых колониальных захватов и войн, стремление к экономии средств за счет сокращения военных расходов вытекали из интересов тех кругов английской буржуазии, которые в то время не получали непосредственных выгод от колониальных войн и больше уповали на экономическую экспансию под флагом свободы торговли. Кроме того, оппозиция английских либералов политике Дизраэли отражала нежелание платить дополнительные налоги на осуществление прямых колониальных захватов.

Вторым обстоятельством, обусловившим тактику либералов, были соображения, продиктованные подготовкой к парламентским выборам. Критика агрессивной дорогостоящей внешней политики консерваторов и антитурецкая агитация были борьбой за голоса избирателей, не получивших выгод от политики Дизраэли. Либеральная оппозиция предлагала свою, несколько отличную от консервативной, внешнеполитическую линию. Эта линия в конечном счете также выражала интересы английской буржуазии, но иным способом. Консерваторы стремились подчинить своему влиянию Балканский полуостров, официально делая ставку на Турцию и султанский деспотизм. Либералы же считали, что Англии выгоднее ориентироваться не на дряхлеющую Турцию, а добиваться поддержки со стороны балканских народов. Симпатии к освободительной борьбе южных славян были широко распространены среди простых людей Англии, и либералы также учитывали это. Отсюда выступления либералов в парламенте, полные жалости к угнетенным славянам, тогда как речи консерваторов дышали злобой и пренебрежением к ним63.

В выступлениях либералов красной нитью проходит мысль о том, что именно независимые или автономные балканские государства могли бы под английским влиянием стать барьером, отделяющим Россию от проливов и Константинополя. Утверждение либеральной историографии о русофильстве Гладстона требует оговорок. В своем памфлете "Болгарские ужасы" он критиковал английское правительство не за антирусскую политику, а за неумелое ее ведение, вследствие чего англичане "под предлогом противодействия и угроз" в адрес России "постоянно и очень неловко играли ей на руку"64. Следует, однако, заметить, что хотя Гладстон также имел в виду ослабление позиций России на Балканском полуострове, он намеревался осуществить ее вытеснение из этого района путем содействия славянам. Рассмотрев отношение либеральной оппозиции к ближневосточному кризису 70-х годов XIX в. на различных его этапах, Е. В. Елисеева пришла к выводу, что "оно определялось не принципиальными расхождениями с консерваторами о конечных целях английской внешней политики на Балканах, а политической конъюнктурой внутри страны, которая давала возможность либералам использовать благоприятную обстановку для борьбы за возвращение к власти"65. Во всяком случае, либералы широко использовали искреннее возмущение многих простых людей Англии турецкими жестокостями в отношении славянских народов. Что же касается постоянных апелляций Гладстона к категориям добра и зла, справедливости и разума при обосновании им своих политических позиций, то его религиозно-моральные принципы, конечно, имели значение, но не помешали ему, например, симпатизировать рабовладельческому Югу в годы гражданской войны в США.

Во время русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. правительство Дизраэли афишировало себя как защитника проливов, Галлиполийского полуострова и Константинополя от возможного занятия их русскими войсками, но Дизраэли при этом вынашивал планы оккупации Англией зоны проливов. "Хотел бы видеть наш флот во внутренних водах Турции и переход Галлиполи в наши руки в качестве материальной гарантии"66, - писал он британскому послу в Константинополе О. Г. Лайарду. Дизраэли приказал британскому флоту в феврале 1878 г. пройти через Дарданеллы в Мраморное море без разрешения султана.

После Сан-Стефанского мира кабинет Дизраэли стремился ограничить уступки со стороны Турции в пользу России и славянских народов Балканского полуострова. Вместе с Австро-Венгрией он не желал допустить там образования большого славянского государства и грозил войной. Как известно, пересмотренные условия мира были вначале зафиксированы в русско- английском соглашении от 30 мая 1878 года. Спустя пять дней было подписано англо-турецкое соглашение, вошедшее в историю под названием "Кипрской конвенции". Этот договор выявил действительные цели, которые британское правительство преследовало в ближневосточном кризисе. Подчиняя себе Кипр и обеспечивая право вмешательства во внутренние дела Турции, Англия стремилась придать благовидную внешность этой конвенции, выдавая свой захват Кипра за "добровольную уступку" его Портой. Утверждение ряда английских историков о том, что со стороны Турции конвенция была добровольным актом, а со стороны Англии - "бескорыстным", направленным на защиту слабой Турции, представляется явно несостоятельным67. Уже самый факт, что англо-турецкое соглашение, которое декларировалось в качестве гарантии против дальнейшего продвижения русских войск на азиатском театре войны, было заключено после русско-английского, в котором была намечена будущая русско-турецкая граница в Закавказье, показывает несостоятельность заявлений британской дипломатии о "защите" Турции.

На деле "Кипрская конвенция" была вырвана Англией у Турции путем угроз68. Советские исследователи установили, что захват Кипра подготавливался английским правительством еще до русско-турецкой войны69. Остров этот предполагалось использовать как плацдарм для дальнейшего английского продвижения в Восточном Средиземноморье и на Ближнем Востоке, где главным объектом британской экспансии был Египет. Купив в 1875 г. контрольный пакет акций Компании Суэцкого канала, британское правительство, по существу, стало хозяином этой важнейшей водной артерии. Это был первый акт в истории закабаления Египта Англией. Стратегическим оплотом для дальнейшей экспансии в этом направлении стал Кипр с его важным географическим положением.

На Берлинском конгрессе обсуждался, как известно, статус черноморских проливов. Главным противником действовавших в то время международных конвенций о закрытии проливов для военных судов выступила Англия. Целью британской дипломатии было стремление добиться такого режима в проливах, который позволял бы английскому флоту проходить через Босфор и Дарданеллы в Черное море и держать под угрозой русское Черноморское побережье, что давало бы Англии большую свободу рук в Афганистане, Иране, Турецкой империи. Британский представитель на конгрессе лорд Солсбери объявил, что принцип закрытия проливов для военных судов носит характер обязательств держав перед султаном. Следовательно, это обязательство отпадает, если султан пригласит флот той или иной державы в проливы. Современный американский историк Б. Елавич характеризует заявление Солсбери как стремление "освободить английскую сторону от соблюдения соглашения по проливам"70.

Следует признать, что ряд западных буржуазных историков теперь все чаще отказывается от безоговорочной трактовки позиции Англии в 1875 - 1878 гг, как "защиты" Турции от "русской агрессии". Та же Б. Елавич пишет, что "защита" интересов Турции провозглашалась лишь в качестве прикрытия английской политики, преследовавшей узкоэгоистические цели. "Защитники" Турции - Англия и Австро-Венгрия - "не только не имели намерения поддерживать интересы Порты, но, как стало ясно к 1878 г., они также имели определенные виды на территорию империи"71. Эти-то "защитники" и явились инициаторами частичного раздела Турции. Австро-Венгрия и Англия без единого выстрела захватили: первая - Боснию и Герцеговину, вторая - Кипр.

Позиция Франции и Италии. В отличие от детального анализа политики Англии, Германии и Австро-Венгрии в советской историографии дана лишь весьма общая характеристика позиции Франции в период Балканского кризиса 1875 - 1878 годов. Французское правительство стремилось в то время предотвратить войну на Балканском полуострове. Конфликт России с Турцией представлялся руководителям французской внешней политики опасным, так как он мог бы развязать Германии руки для нападения на Францию72. Именно поэтому французские дипломаты старались удержать Черногорию73 и Сербию от войны. Французские деловые круги, связанные с банками, инвестировавшими капиталы в Турции, опасались укрепления влияния России в Османской империи. Конкуренция с английскими финансистами в Турции не мешала им сотрудничать с ними в целях противодействия России. Финансовые круги Франции стояли за "невмешательство" в Балканский кризис. Более широкие слои французской буржуазии, не имевшие прямых интересов на Ближнем Востоке, продолжали считать главной опасностью германскую угрозу. Они видели в России прежде всего противовес Германии и выражали определенные симпатии русской политике в ближневосточном кризисе74.

Политика балансирования между Россией и Англией проводилась французской дипломатией в начале Балканского кризиса и нашла свое отражение в поведении французского представителя на Константинопольской конференции в ноябре 1876 года. Официальный циркуляр правительства Франции от 19 ноября 1876 г. говорил о том, что она не имеет непосредственных интересов в этом конфликте и стремится к миру и согласию между европейскими державами. Но в строго секретной инструкции французским уполномоченным было указано, что они должны поддерживать на конференции Россию75. В довольно сложной обстановке французские представители придерживались этой инструкции на конференции, которая, как известно, окончилась безрезультатно. С началом русско-турецкой войны французское правительство заявило о своем полном и строгом нейтралитете76, и в целом он был благожелательным для России.

Однако вскоре после поражения монархическо-клерикальных сил во главе с Мак-Магоном и победы буржуазных республиканцев новое французское правительство повернуло к сближению с Англией и Австро-Венгрией, противниками России. Французская пресса, связанная с правительственными кругами, стала выступать против политики России на Ближнем Востоке. Согласно новому внешнеполитическому курсу, на Берлинском конгрессе французские уполномоченные не только оказали поддержку западным державам, но и создавали затруднения для России77. Французская финансовая буржуазия, заинтересованная в сохранении и расширении позиций французского капитала на Ближнем Востоке, усматривала в России опасного соперника; в славянских народах, поддерживаемых Россией, она видела ее политическую опору. Поэтому французские дипломаты противодействовали планам России и освободительным стремлениям славянских народов. Они подчеркивали линию на "территориальную целостность Турции", то есть на сохранение османского феодального гнета на Балканах. "Целостность" Турции была нужна французской буржуазии для того, чтобы получать с нее ростовщические проценты по займам, а освобождение славянских народов от османского господства могло сократить эти доходы французских капиталистов. Практически политика "незапятнанных рук", провозглашенная французским кабинетом, свелась к поддержке Англии и Австро-Венгрии на Берлинском конгрессе.

Италия после 1870 г. уже считалась входящей в число великих держав, но ее роль в ближневосточном кризисе была сравнительно малозначительной и почти не освещена в советской историографии. В ходе Берлинского конгресса итальянские уполномоченные пытались добиться "компенсаций" за усиление Австро-Венгрии. Один русский дипломат заметил по этому поводу: "На каком основании итальянцы требуют себе приращения территории? Разве они опять проиграли сражение?", - намекая на территориальные приобретения Италии, полученные после войны 1866 г. невзирая на сокрушительное поражение итальянцев при Кустоцце78. Немецкие и австрийские партнеры Италии обращали ее внимание на Тунис. Ирредентистское движение за присоединение к Италии Триеста не оказало влияния на развитие Балканского кризиса. Следует подчеркнуть, что политика Италии на Балканском полуострове в 70-х годах XIX в. в советской историографии еще специально не исследована.

Резюмируя, можно отметить, что в целом советская историография вместе с учеными-марксистами социалистических стран пришла к объективным и обоснованным выводам о политике великих держав в Балканском кризисе 1875 - 1878 гг. и в огромной степени способствовала всестороннему изучению этого явления во всей его сложности и противоречивости. Особенно это относится к балканской политике России, русско-турецкой войне 1877 - 1878 гг. и различным аспектам ее влияния на национально-освободительное движение балканских народов, которому русская армия оказала мощную поддержку. Раскрыты были противоречивые стороны войны 1877 - 1878 гг., роль в ней реакционных интересов царизма и других правительств, объективно прогрессивные последствия побед русской армии для балканских народов, показаны совместные действия патриотических сил славянских народов с русской армией, вошедшие в историю как незабываемые страницы боевого содружества и взаимной поддержки. То же касается русско-румынских отношений и боевого сотрудничества русских и румынских войск в 1877 - 1878 годах. Политика России и действия русской армии спасли Сербию от полного разгрома. С другой стороны, реакционный компромисс царского правительства с Австро-Венгрией еще до начала войны и затем давление западных держав на Берлинском конгрессе способствовали оккупации Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией. Англия использовала Балканский кризис для захвата Кипра. "Защитники" Турции получили компенсации за ее счет. Большой вклад внесен в изучение общественных течений в России и их отношения к Балканскому кризису и русско-турецкой войне, широкого движения в России в поддержку южных славян.

Еще недостаточно, однако, изучена деятельность добровольцев, позиция различных групп народников в отношении южнославянского освободительного движения и русско-турецкой войны. Как известно, часть народников считала, что передовым силам русского общества нет дела до освободительного движения южных славян и что поддержка его лишь отвлекает внутренние силы России от борьбы за социальное освобождение. Эта тенденция части народников не может расцениваться позитивно и характеризует их идейно-теоретическую слабость, недооценку ими национально-освободительных движений балканских славян, иллюзии относительно непосредственного перехода к полному социальному освобождению без развития капитализма и революционного рабочего движения, без сочетания борьбы за социальное освобождение с демократической борьбой и против царизма, и против национального гнета. Проблема эта требует, конечно, специального исследования. В то же время не изучены еще многие архивные материалы. Особенно это касается отношений России с Сербией и Черногорией в рассматриваемый период, политики России на Балканах накануне Балканского кризиса, то есть в начале 70-х годов XIX в. и непосредственно после Берлинского конгресса.

Таковы основные результаты, достигнутые советской исторической наукой в исследовании политики великих держав на Балканском полуострове в 1875 - 1878 гг. в сопоставлении с некоторыми концепциями западноевропейской историографии.

Примечания

1. Балканский кризис понимается в статье как охватывающий события 1875 - 1877 гг., русско-турецкую войну и последовавшее за ней мирное урегулирование.

2. С. А. Никитин. Подложные документы о русской политике на Балканах в 70-е годы XIX века. "Известия" АН СССР. Серия истории и философии. 1946, т. III, N 1, стр. 87 - 91.

3. С. А. Никитин. Восточный кризис 70-х годов XIX в. в новейшей литературе. "Краткие сообщения" Института славяноведения АН СССР. М. 1964. Вып. 40, стр 29- 30 и др.

4. С. Jовановиh. Сабр. дела. Т. VII. Влада Милана Обреновиhа. Београд. 1934, стр. 492.

5. В. Чубриловиh и В. Чоровиh. Cpбja од 1858 до 1903. Београд. [1938], стр. 74; см. также В. Чубриловиh. Исторja политичке мисли у Србиj и XIX в. Београд. 1958; его же. Босански устанак. Београд. 1930; М. Еkmecic. Ustanak u Bosni 1875 - 1878. Sarajevo. 1960.

6. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 9, стр. 22.

7. См. В. И. Ленин. ПСС. Т. 30, стр. 350.

8. В. И. Ленин. ПСС. Т. 25, стр. 264.

9. В. И. Ленин. ПСС. Т. 26, стр. 144; т. 25, стр. 262.

10. В. И. Ленин. ПСС. Т. 22, стр. 155.

11. Там же, стр. 136.

12. В. И. Ленин. ПСС. Т. 26, стр. 144.

13. В. И. Ленин. ПСС. Т. 28, стр. 668.

14. В. И. Ленин. ПСС. Т. 27, стр. 101.

15. В. И. Ленин. ПСС. Т. 22, стр. 188.

16. В. И. Ленин. ПСС, Т. 17, стр. 225.

17. В. И. Ленин. ПСС. Т. 28, стр. 668, 672.

18. Свой анализ международных отношений на Балканах В. И. Ленин в дальнейшем развил и продолжил применительно к эпохе империализма, особенно в связи с Балканскими войнами 1912 - 1913 гг., первой мировой войной, но это уже вопросы, выходящие за рамки данной статьи.

19. Кроме Италии, позиция которой остается еще в советской исторической литературе почти не исследованной.

20. С. Д. Сказкин. Конец австро-русско-германского союза. Т. I. М. 1928 (2-е изд. М. 1974); В. М. Хвостов. История дипломатии. Т. II. М. 1963; С. А. Никитин. Славянские комитеты в России в 1858 - 1876 гг. М. 1960; "Освобождение Болгарии от турецкого ига". Документы. В 3-х тт. (публикация подготовлена совместно с болгарскими историками). М. 1961 - 1967; "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. V, гл. V (автор Л. И. Нарочницкая). М. 1968, и многие другие работы и публикации.

21. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 22, стр. 43, 47.

22. См. тексты Рейхштадтского соглашения и Будапештской конвенции ("Русско-германские отношения 1873 - 1914 гг.". М. 1922); С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 47 (здесь и ниже ссылки на 2-е изд.).

23. См. "Parliamentary Papers (Blue Books) - Turkey". (London), 1876 - 1878; "Correspondence respecting the Affairs of Turkey". L. 1877.

24. "Освобождение Болгарии от турецкого ига". М. 1953.

25. Н. И. Беляев. Русско-турецкая война 1877 - 1878 гг. М. 1956; П. К. Фортунатов. Война 1877 - 1878 гг. и освобождение Болгарии. М. 1950; В. Д. Конобеев. Русско-болгарское сотрудничество в русско-турецкой войне 1877 - 1878 гг. М. 1953.

26. Д. Косев. Характер и значение на русско-турската война през 1877 - 1878 гг. "Освобождението на България от турско иго". София. 1958, стр. 9.

27. М. М. Залышкин. Внешняя политика Румынии и румыно-русские отношения 1875 - 1878 гг. М. 1974; Л. Г. Бескровный. Русско-турецкая война 1877 - 1878 гг. и освободительная борьба балканских народов. "Вопросы истории", 1967, N 6; В. Я. Гросул, Е. Е. Чертан. Россия и формирование Румынского независимого государства. М. 1969 (разделы, посвященные 1875 - 1878 гг., написаны Е. Е. Чертаном); Н. К. Головко. Историческая роль России в освобождении Румынии от турецкого ига. Автореф. канд. дисс, Кишинев. 1956.

28. А. Л. Нарочницкий. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860 - 1895 гг. М. 1956.

29. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 85 - 86; С. Д. Сказкин. Указ. соч.

30. Th. Sosnosky. Die Balkanpolitik Osterreich-Ungarn seit 1866. Bd. I. Stuttgart und B. 1913, S. 136 - 140, 177.

31. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 85.

32. См. С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 47.

33. С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 37 - 43, 46 - 47, 51 - 52, 60 и др.

34. См. "Красный архив". Т. I. М. 1922.

35. Текст русской записи см.: "Русско-германские отношения 1873 - 1914 гг.", стр. 37 - 39. Содержание австрийской записи приводится в книге: Е. von Wertheimer. Graf Julius Andrassy: sein Leben und seine Zeit. Bd. 2. Stuttgart. 1913, S. 322 - 324.

36. С. Л. Чернов. Миссия Н. П. Игнатьева в Вену (К вопросу о русско- австрийских отношениях накануне Берлинского конгресса 1878 года). "Вопросы истории СССР". Сборник статей. М. 1972.

37. "Les protokoles du Congres de Berlin avec le Traite Preliminaire de San- Stefano du 19 fevrier (3 mars) 1878 et le Traite de Berlin du 13 juillet 1878". St. Petersbourg. 1878.

37. R. Charmatz. Geschichte der auswartigen Politik Osterreichs im 19. Jahrhundert. Bd. I-II. Leipzig. 1914; E. von Wertheimer. Op. cit. Bd. 1 - 2. Stuttgart. 1910 - 1913.

38. G. H. Rupp. A Wavering Friendship: Russia and Austria. 1876 - 1878. Cambridge, L. 1941, p. 571.

39. "Quellen und Studien zur Geschichte des Berliner Kongresses 1878". Bd. I. Hrsg. von A. Novotny. Graz. 1957.

40. Cм. Die Grosse Politik der europaischen Kabinette. 1871-1914" (далее - "Die Grosse Politik"). Bd. I. B. 1922. N 296, S. 159 и др.

41. "Die Grosse Politik". Bd. 2, NN 279, 261.

42. С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 81.

43. A. Hillgruber. Bismarcks Aussenpolitik. Freiburg. 1972, S. 131, 135 - 136, 139, 145 - 151; W. Mоmmsen. Bismarck. Ein politisches Lebensbild. Munchen. 1959, S. 170, 175 - 176; Fr. Haselmayr. Diplomatische Geschichte des Zweiten Reichs von 1871 - 1918. I. Buch. Munchen. 1955, S. 104 - 182; W. Riсhter. Bismarck. Frankfurt am Main. 1973, S. 294, 298, 338, 339, 361 - 369. См. также К. Д. Петряев. Мифы и действительность в "критическом" пересмотре прошлого. Очерки буржуазной историографии ФРГ. Киев. 1969, стр. 182 - 183.

44. См. "Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft 1970. Sonderband. Historische Forschungen in DDR 1960 - 1970". B. 1970, S. 472 - 473.

45. "Dipiomatie und Kjiegspolitik vor und nach der Reichsgrundung". B. 1971, S. 145 - 149.

46. "Die grosspreussisch-militarische Reichsgrundung 1871. Voraussetzungen und Folgen". Bd. 2. B. 1971, S. 304.

47. E. Engelberg. Deutschland von 1871 bis 1897. B. 1965, S. 89 - 90, 92, 100, 102, 104 - 107.

48. Ibid., S. 100 - 102.

49. H. Raulinson. England and Russia on the East. L. 1876; H. Worms. England's Policy on the East. L. 1876.

50. G. Buckle and W. F. Monypenny. The Life of Disraefi. Vol. 1 - 6. L. 1920 - 1931.

51. B. H. Suraner. Russia and the Balkans, 1870 - 1880. L. 1937.

52. W. L. Langer. European Alliances and Alignments, 1871 - 1890. N. Y. 1931, pp. 66, 73, etc.

53. D. Harris. A Diplomatic History of the Balkan Crisis of 1875 - 1878. L. - N. Y. 1936, pp. 18, 33.

54. P. Knaplund. Gladstone?s Foreign Policy. N. Y. - L. 1935, p. 72.

55. Argull, Duke of. The Eastern Question from 1856 to 1878. Vol. 1 - 2. L. 1879; P. W. Clayden. England under Lord Beaconsfield. L. 1880.

56. J. Morley. The Life of Gladstone W. E. Vol. 1 - 3. L. 1911; P. Knaplund. Op. cit. ; Ph. Magnus. Gladstone. A Biography. L. 1954.

57. Цит. по: E. Fitzmaurice. The Life of Granville. Vol. 2. L. 1906, p. 165.

58. С. С. Татищев. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПБ. 1903; Л. Фелькнер. Славянская борьба 1875 - 1876 гг. СПБ. 1877.

59. P. W. Seton-Watson. Disraeli, Gladstone and the Eastern Question, L, 1935.

60. Х. Муратов. Роль Англии в "восточном кризисе" (Английская дипломатия и русско-турецкая война 1877 - 1878 гг.). "Историк-марксист", 1940, N 7; Е. В. Елисеева. Политика Дизраэли в "восточном вопросе" накануне русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. Канд. дисс. М. 1949; ее же. Из истории агрессивной политики Великобритании на Ближнем Востоке в 1875 - 1877 гг. "Ученые записки" МГПИ имени В. П. Потемкина. Т. XIV, вып. 1, кафедра истории нового времени. М. 1951; М. К. Гринвальд. Отношение либеральной партии к агрессивной и реакционной политике кабинета Дизраэли на Ближнем Востоке в 1875 - 1878 гг. Автореф. канд. дисс. Л. 1951; Г. Н. Реутов. Ближневосточная политика Великобритании в период русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. и подготовка захвата Кипра. Автореф. канд. дисс. Л. 1957; О. Б. Шпаро. Захват Кипра Англией. М. 1974.

61. Х. Муратов. Указ. соч., стр. 79.

62. Е. В. Елисеева. Из истории агрессивной политики Великобритании..., стр. 51.

63. Там же, стр. 64.

64. Там же, стр. 69.

65. Там же, стр. 87.

66. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 118 - 123.

67. См. Г. Н. Реутов. Указ. соч.

68. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 129; Г. Н. Реутов. Указ. соч., стр. 127 - 129.

69. О. Б. Шпаро. Указ. соч., стр. 29 - 30, 270 - 271.

70. В. Jelavich. The. Ottoman Empire, the Great Powers and the Straits Question. 1870 - 1887. Bloomington - L. 1973, p. 124.

71. Ibid., p. 110.

72. А. З. Манфред. Внешняя политика Франции 1871 -1891. М. 1952, стр. 189. См. также: "Франко-германский кризис 1875 г.". "Красный архив", 1938, т. 91; Ю. В. Борисов. Русско-французские отношения после Франкфуртского мира. М. 1951.

73. Д. Вуjовиh. Црна Гора и Француска. 1860 - 1914. Цетинье. 1971, ст. 202 - 204 и сл.

74. А. З. Манфред. Указ. соч., стр. 190 - 194.

75. "Documents diplomatiques francais, 1871 - 1914". Т. 2. Р. 1930, NN 115, 116.

76. Ibid., N 159.

77. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 130.

78. "История дипломатии". Т. II. М. 1945, стр. 49; "История Италии". Т. II 1970 стр. 282.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Рогозный П.Г. Духовенство против Церкви в 1917–1918 гг. («Церковный большевизм» и церковные большевики) // Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 375
      By Военкомуезд
      Павел Геннадьевич Рогозный
      Духовенство против Церкви в 1917–1918 гг. («Церковный большевизм» и церковные большевики)

      6 мая 1917 г. в газете «Утро России» была опубликована статья, в которой рассказывалось о бунте монахов московского Данилова монастыря против церковных властей [1].

      В начале марта, после получения известий об отречении императора, к настоятелю монастыря архимандриту Иоакиму пришли «уполномоченные всей братией» иеромонах казначей Иоанн и делопроизводитель Смирнов и потребовали от него, «по примеру других монастырей», официально огласить текст манифеста об отречении. Однако Иоаким, по словам газетной статьи, отказался это делать, заявив, что «эти манифесты выдумка», и распорядился уволить Смирнова, а сам спешно покинул монастырь.

      Монастырская братия устроила митинг, где обсуждался только один вопрос — о настоятеле архимандрите Иоакиме, которого записали в ставленники Саблера и Распутина, в силу чего «он и не может быть предан новому строю». Почти ежедневно монахи стали устраивать подобные митинги. По приглашению братии участие в них стали принимать рабочие соседних фабрик и солдаты расположенного поблизости полка. Теперь обсуждались уже и общеполитические проблемы. С первых дней революции, писалось в статье, монахи стали вести распутный образ жизни. «Играют в карты, приводят в монастырский корпус женщин, пьют ханжу, ругаются и дерутся». Иеромонах Софроний, «руководитель всех бунтующих монахов», достал приспособления для перегонки денатурированного спирта и целыми днями пьяный валялся у ворот монастыря. Иеромонах Сергий, регент хора, приводил в келью певчих и также распивал с ними спиртные напитки. Монах Антоний, по сообщению газеты, «человек явно германского происхождения, целыми днями расхаживает с фотографическим аппаратом и снимает какие-то виды». Иеродьякон Серафим открыл у себя фабрику ханжи и спаивает ею всех монахов. Иеромонахи Феодосий и Иасон вымазали нечистотами дверь благочинного иеромонаха Амвросия, который встал на защиту настоятеля монастыря. Певчий Токарев в присутствии Виленского архимандрита Тихона с ножом в руках грозил убить настоятеля. Чтобы обуздать певчего, потребовалась помощь милиции, которая его арестовала.

      Сотрудник «Утра России» побывал в монастыре и поделился своим впечатлениями от увиденного. По его словам, «повсюду в кельях валяются окурки, на столах /375/

      1. Бунт монахов // Утро России. 1917. 6 мая.

      бутылки с вином и ханжою». Взять интервью у «руководителя восстания» корреспондент не смог: иеродиакон Софроний оказался пьяным, и его, как утверждал монастырский сторож, «до сих пор еще не могут вытрезвить». Сами монахи сидят в кельях, курят папиросы и ругаются. В монастырской церкви происходит богослужение, но монахов на нем нет. Управляющий московской епархией епископ Иоасав заявил корреспонденту газеты, что ему известно о положении в Даниловом монастыре. «Нет слов выразить возмущение по этому поводу… Я назначил ревизию… архимандрит Иоаким не на своем месте. Хорошо, что его уволили. Придется разогнать и монахов» [1].

      Весть о событиях в Даниловом монастыре дошла до Синода раньше газетной статьи. Еще 1 мая Святейший Синод Российской Православной Церкви принял постановление о ревизии Московского Данилова монастыря в связи с возникшими в нем «нестроениями» [2]. Настоятелем монастыря был назначен только что уволенный за «деспотизм» ректор Московской духовной академии епископ Феодор (Поздневский). Высший церковный орган также постановил послать в монастырь для выяснения обстановки члена Синода московского протопресвитера Николая Любимова. Направило в монастырь своих представителей и местное епархиальное начальство.

      Любимов прочитал газетную статью, находясь в поезде, везшем его из Петрограда в Москву, и, прибыв в монастырь, признал газетное сообщение за «вполне соответствующие действительности». Протопресвитер сообщал обер-прокурору, что назначение и приезд в монастырь епископа Феодора «не внесет мира в среду бунтующих монахов, но вызовет по отношению к нему такие эксцессы, какие… имели место и по отношению к архимандриту Иоакиму, вплоть до поножовщины». Любимов сообщал также, что, по его мнению (к которому присоединился и управляющий епархией епископ Иоасав), «сам Феодор будет рад, если Синод… отменит свое постановление о его назначении в Данилов монастырь, ибо этот последний доведен до такой степени разрухи, что быть настоятелем этого монастыря равносильно каторге» [3].

      Бунт монахов Данилова монастыря благодаря публикациям ряда газет стал широко известен, он знаменовал открытое и вызывающее неповиновение церковным властям, приобретавшее после революции массовый характер.

      Участие в революционной борьбе священно- и церковнослужителей имело место ранее: немало крестьянских отрядов, в годы Первой революции уничтожавших и грабивших помещичьи усадьбы, возглавляли священники. Священника лишали сана, если он вступал в партию эсеров, а за участие в волнениях отправляли на пожизненную каторгу.

      После Февральской революции этих священнослужителей провозглашали мучениками за веру и правду, священнику могли вернуть по желанию сан, а если он заканчивал свое существование в местах не столь отдаленных, то в его честь могли учредить особую стипендию для отличившихся семинаристов. И такие случаи не были исключением, хотя, конечно, не являлись и правилом.

      Вместе с тем говорить о революционности духовенства в годы Первой русской революции нельзя: большинство священно- и церковнослужителей оставались /376/

      1. О нестроениях в Московском Даниловом монастыре и о назначении его ревизии // РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 85. Л. 5.
      2. Там же. Л. 1.
      3. Там же. Л. 4 об.

      по своим взглядам правыми, многие разделяли идеи «Союза Русского народа», однако в числе среднего духовенства и даже среди епископата Российской Церкви были люди, у которых черносотенная идеология вызывала резкое отторжение [1]. Ненависть к церковному начальству, светским властям и помещикам сыграли большую роль в радикализации сознания части священно- и церковнослужителей. Два из шести священников, прошедших в 1906 г. в Первую Государственную Думу, подписали Выборгское воззвание, по сути призывавшее к неповиновению властям. Во Вторую Думу прошло уже 13 представителей духовенства, но их поведение быстро шокировало не только государственные, но и церковные власти, которые уж должны были знать о настроении духовенства. Бόльшая часть из числа священнослужителей примкнула к кадетам и трудовикам, а священник Бриллиантов открыто заявил, что принадлежит к партии эсеров, запрещенной и считавшейся (не без оснований) террористической организацией [2].

      Священник Федор Тихвинский, отказавшийся перейти из стана трудовиков в более правую фракцию «не левее октябристов», писал митрополиту Антонию (Вадковскому), что он с детства жил среди бедного крестьянского населения и это оказало на него влияние: «…чудная душа простого русского крестьянина для меня была открытой книгой. В этой книге я видел и читал всю безысходную печаль народную, всё горе его, нужду и бесправие… Всё, что я мог сделать для народа, я делал: молился с ним, плакал и утешал его надеждою, что его Бог видит его скорби. Настало чудное 17 октября 1905 года… Братство, равенство, свобода, уважение человеческой личности, его совести, его прав переливалось и сияло радужными красками надежды… Я стал горячим проводником в народ идей царского манифеста. Я, бывший реакционер и узкий консерватор, под впечатлением народного горя и горькой его нужды… стал на сторону народных интересов и правового строя в государстве… Переменить своих убеждений я не могу, и как я встану в ряды той партии, которая борется с идеями высочайшего манифеста? Правовой строй государства с высоко стоящим в нем конституционным монархом во главе я буду стремиться посильно осуществлять, интересы народа буду отстаивать, борьбу признаю нужной (иначе будет у нас не жизнь, а болото), но путь борьбы мирной, идейной. Не могу переменить своих убеждений, не могу и сана священнического сложить с себя…» [3]. Налицо типичный революционный монархизм, характерный и для крестьян. Собственно все бунты от движения Пугачева до восстания в деревне Бездна после отмены крепостного права проходили под монархическими лозунгами, что часто замалчивалось в советской историографии.

      Некоторые советские историки упоминали о священнике Тихвинском, о котором писал Ленин: «…он достоин всякого уважения за его искреннюю преданность интересам крестьянства, интересам народа, которые он безбоязненно и решительно защищает» [4]. Правда, историки не упоминали о конституционной монархии /377/

      1. О реакции духовенства на черносотенную агитацию см.: Хижий М.Л. Православие и идеология правого радикализма в начале 20 века в России: Автореф. дис. … канд. филол. наук. СПб., 2005.
      2. Подробнее см.: Зырянов П.Н. Православная церковь в борьбе с революцией 1905–1907 гг. М., 1984. С. 168–174.
      3. Цит. по: Титлинов Б.В. Церковь во время революции. Пг., 1924. С. 23.
      4. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 15. М., 1968. С. 157.

      правовом государстве, за которые ратовал сам Тихвинский, они писали о бывшем реакционере, принявшем сторону народа [1].

      В 1917 г. бывший священник Тихвинский, ставший офицером, снова появился на политическом небосклоне и активно выступал против церковного начальства в Твери. Он стал председателем Тверского епархиального съезда. Бывший священник возглавил и делегацию, направленную съездом в Синод, которая своим радикализмом шокировала высший орган церковной власти: делегаты желали радикальной реформы и немедленного устранения правящего архиерея. Протопресвитер Николай Любимов в своем дневнике передал реплику товарища обер-прокурора Синода А.В. Карташова, заявившего, что радикализм требований тверских депутатов от духовенства «является чем-то вроде мародерства в тылу или действиями рабов, спущенных с цепи» [2]. Впоследствии Федор Тихвинский участвовал и в работе Государственного совещания в августе 1917 г., после чего его
      следы теряются [3].

      По странной иронии истории именно тверской архиерей Серафим, возможно, первым использовал термин «церковный большевизм» в связи с действиями местного съезда духовенства, который возглавлял как раз бывший священник Тихвиский, который ранее так понравился Ленину. Появление этого термина можно точно датировать — апрель 1917 г. Именно после приезда Ленина в Россию и обнародования знаменитых «апрельских тезисов» термин «церковный большевизм» или близкий ему по значению — «церковное ленинство», получил большое распространение внутри Церкви. Это подтверждается письмами церковных деятелей в Синод и обер-прокурору.

      «Наша губерния во власти большевиков, — писал 23 апреля 1917 г. тверской архиепископ Серафим (Чичагов) обер-прокурору Синода В.Н. Львову, — для меня теперь неоспоримо, что большевики создают церковную революцию с намереньем ослабить духовенство и сделать его беззащитным» [4]. В другом письме Серафим жаловался на своего викарного епископа Арсения (Смоленца), который, по его мнению, сумел найти общий язык с бунтующим духовенством; он сравнивал действия своих противников с действиями большевиков, захватившими особняк Кшесинской: «…занявши мой дом и действовали оттуда наподобие ленинцев» [5].

      Екатеринославский архиерей Агапит (Вишневский) «со слезами коленопреклоненно» просил Синод «изъять» из епархии «большевиков» протоиерея Кречетовича и священника Мурина, которые, по его словам, «сеют в епархии смуту и раздоры» [6]. Показательно, что в следующем письме Агапита в Синод Кречетович уже /378/

      1. См., напр.: Емелях Л.И. Антиклерикальное движение крестьян в годы Первой русской революции. М.; Л., 1965.
      2. Любимов Н., протопресвитер. Дневник о заседаниях вновь сформированного Синода // Российская церковь в годы революции (1917–1918 гг.) М., 1995. С. 24. Любимов также пишет о том, что Тихвинский, бывший член Государственной Думы, примыкал к партии социал-большевиков и будто принимал участие в кампании лиц, покушавшихся на ниспровержение правительства и даже на жизнь государя» (Там же. С. 25). Запись от 28 апреля 1917 г.
      3. Государственная Дума России. 1906–1917. Т. 1. М., 2006. С. 635–636.
      4. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 1. Д. 154. Л. 2.
      5. Там же. Л. 51.
      6. Там же. Д. 283. Л. 101 об.

      именуется «охранником», т. е. агентом охранного отделения [1]. Тут важно отметить, что в 1917 г. термины «большевик», «охранник», «черносотенец» часто использовались как синонимы для оценки оппонентов. Сам термин «большевизм» принял особенно негативное значение после появления слухов об их государственной измене и получении немецких денег.

      Красноярский архиерей Никон (Безсонов) писал обер-прокурору о ситуации в епархии, пессимистично заверяя: «…верьте, всё ленинцы испортят» [2]. Епископ Орловский Макарий (Гневушев) сообщал в Синод о своих противниках из Исполнительного комитета духовенства как о «бывших ярых членах Союза русского народа, ставших террористами-социалистами» [3]. Впоследствии же он писал о членах Комитета, «творящих то же дело погибели, что и известный Ленин с сотоварищами». По словам Макария, «воинство явных и тайных ленинцев разрушает основы русской жизни» [4].

      Томский епископ Анатолий (Каменский) писал, что часть делегатов местного съезда духовенства под руководством преподавателя епархиального училища Смирнова, «типичного ленинца», «представляли сплошную банду насильников» [5]. Рассуждения о «церковном большевизме» и «церковном ленинстве» появились и на страницах самой влиятельной церковной газеты «Всероссийского церковно-общественного вестника», издаваемой либеральной профессурой Петроградской духовной академии. Однако смысл, вкладывавшийся в этот термин, был иным, чем у архиереев, писавших в Синод: «…церковные элементы, воспользовавшись примером пресловутого Ленина, до которого им, впрочем, далеко. Они выкинули знамя “свободы над свободой” и начали кричать о засилье обер-прокурора, о неправомочности нового Синода. Словом, полный сколок с лозунга “Долой Временное буржуазное правительство”» [6].

      В интерпретации газеты «церковные большевики» — это лица, недовольные действиями обер-прокурора Синода: «Церковные большевики, как и политические, не унимаются», — констатировал «Вестник». Штаб-квартирой церковных большевиков редакция «Вестника» считала редакцию «Московских ведомостей», издание консервативное [7]. По иронии судьбы редакцию и «Церковно-общественного вестника» впоследствии стали обвинять в «большевизме» и в антицерковности. В свою очередь «Московские ведомости», обличая «Вестник», писали о «большевизме», «который ясно и определенно заявил о себе в области нашей церковной жизни: здесь тоже был свой “Ленин”, хотя и не такой же умный, как настоящий» [8].

      Называла газета и имена «церковных большевиков». Это были епископы Андрей (Ухтомский), «вступивший в сношения с главарями старообрядческой лжеиерархии», и Сергий (Страгородский), «стяжавший себе репутацию человека с очень гибкой совестью». Оба архиерея обвинялись в связях с Распутиным. Сергию в вину /379/

      1. Там же. Л. 114.
      2. РГИА. Ф. 797. Оп. 96. Д. 296. Л. 13 об.
      3. Там же. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 113. Л. 3.
      4. Орловские епархиальные ведомости. 1917. 30 апреля.
      5. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 135. Л. 13 об.
      6. Церковный большевизм // Всероссийский церковно-общественный вестник. 1917. 29 апреля.
      7. Церковный большевизм // Там же. 1917. 22 июня.
      8. Под церковным «Лениным» подразумевается обер-прокурор Синода В.И. Львов.

      ставилось и то, что он «сел на кафедру епископа, в увольнении которого без суда и следствия он сам участвовал» [1]. Последнее обвинение, надо сказать, действительно имело под собой основания: Сергий голосовал в Синоде за увольнение из Владимира епископа Алексея.

      Вскоре появилось обращение «жертвы церковного большевизма», предшественника Сергия, бывшего владимирского архиерея Алексия (Дородницина), который жаловался на увольнение «без прошения» [2]. (Впоследствии Поместный Собор расследовал деятельность Алексия на Украине в 1917–1918 гг., правда, уже не как жертвы «большевизма», а как «церковного большевика», вставшего на путь украинофильства.)

      Статьи «Московских ведомостей», посвященные церковной жизни, носили чрезвычайно резкий характер [3]. Появилась постоянная рубрика «Львовцы», в разряд которых зачислялись К.М. Агеев, Н.В. Цветков, Н.Д. Кузнецов, А.А. Папков, П.В. Верховский, Б.В. Титлинов и др. Даже Собор именовался «синодально-протестантским» [4].

      События в Даниловом монастыре не были исключением, тогда же, весной 1917 г. забастовали певчие двух хоров Александро-Невской лавры. Они избрали исполнительный комитет и даже своего депутата в Петроградский Совет. Правда, таких погромов, как в Даниловом монастыре, тут не было [5].

      В Новгороде в женском Сыркове монастыре по сообщению местного викария епископа Алексея (Симанского) часть монахинь под руководством рясофорной послушницы Марии Глебовой «восстала против игуменьи, привлекла на помощь себе местный крестьянский комитет, избрав самочинно какой-то хозяйственный комитет, и теперь она распоряжается всем в монастыре». Это уже был, так сказать, чистый церковный большевизм с точки зрения того времени [6].

      Новую жизнь термину «церковный большевизм» дал Октябрьский переворот. 2 апреля 1918 г. на заседании Поместного собора было зачитано заявление 87 членов Собора о необходимости борьбы с «церковным большевизмом» [7]. Один из инициаторов заявления архимандрит Матфей (Померанцев) говорил о молчании Церкви после падения монархии, когда были «созданы те структуры, которые мешают современной церковной жизни». По его мнению, Собор должен «лишить права избрания епископов те епархии, которые изгоняли своих епископов» [8]. /380/

      1. Церковный большевизм // Московские ведомости. 1917. 19 августа.
      2. Московские ведомости. 1917. 23 августа.
      3. Статьи в газете подписывались инициалами или псевдонимами типа «Ревнитель церковного благочестия». Активно писал в «Ведомостях» протоиерей И. Восторгов, правда, на религиозные темы. В августе Восторгов возобновил издание журнала «Церковность», прерванного после Февральской революции. В нем перепечатывались все церковно-политические статьи из «Московских ведомостей». Возможно, Восторгов и был автором этих публикаций.
      4. См.: Московские ведомости. 1917. 13 сентября.
      5. Шкаровский М.В. Александро-Невская Лавра в годы революционных потрясений (1917–1918) // Город на все времена. СПб., 2011. С. 130–133.
      6. Алексей (Симанский) — Арсению (Стадницкому), 3 февраля 1918 г. // Письма патриарха Алексия своему духовнику… С. 118.
      7. Текст записки см.: Священный Собор Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. Обзор деяний, вторая сессия. М., 2001. С. 481–483.
      8. Там же. С. 302.

      После Февральской революции публично заявили о своем монархизме лишь харьковский архиерей Антоний (Храповицкий) и пермский Андронник (Никольский). Даже архиепископ Серафим, впоследствии активно осуждавший «церковный большевизм», 3 марта 1917 г. писал в письме своему «приятелю» обер-прокурору Синода Львову: «…сердце мое горит желанием прибыть в Государственную Думу, чтобы обнять друзей русского народа и русской церкви — М.В. Родзянко, Вас и других борцов за честь и достоинство России» [1].

      21 марта Собор при «закрытых дверях» обсуждал вопрос о «большевизме в церкви». Была создана специальная комиссия, но среди архиереев не нашлось желающих добровольно в нее войти. По мнению митрополита Сергия, комиссию должны были образовать люди, «стоящие совершенно в стороне от настоящего дела и лично в нем незаинтересованные», поэтому не могут войти в ее состав члены бывшего Синода или «занимающие епархии, где произошло что-либо неблагополучное» [2]. Отказался возглавить комиссию епископ Андронник. Отказались и митрополиты Кирилл (Смирнов) и Платон (Рождественский), хотя последний в конце концов согласился.

      Комиссии поручалось «рассмотреть дела о большевиствующих клириках и немедленно подвергнуть виновных соответствующему наказанию» [3]. В материалах комиссии отмечалось: «…к великому горю и позору нашему, многое бы не могло быть совершено мирянами под влиянием революционного угара, если бы в Церкви среди пастырей и священнослужителей не произошло раскола, не проявилась бы пагубная измена… которая началась с первых дней революции, когда съездами духовенства во многих епархиях были избраны революционные епархиальные советы, направляемые и ободряемые бывшим обер-прокурором Львовым — к самочинным и беззаконным действиям… за год своей революционной деятельности некоторые из них повергли епархии в церковную анархию и являются теперь самыми усердными помощниками социалистов-большевиков, разрушителей основ Церкви» [4]. Члены комиссии считали, что «Собор со всей откровенностью должен коснуться и повинных в большевизме лиц епископского сана» [5].

      Выводя генеалогию «церковного большевизма» с начала Февральской революции, а также понимая, возможно, насколько емким и неопределенным является этот термин (под него можно было подвести всех духовных лиц, приветствовавших «новый строй» и участвовавших в таких «революционных» акциях, как чрезвычайные съезды духовенства и мирян), комиссия отметила, что «случаи прошлого церковного большевизма, изглаженные, так сказать, покаянием, следовало бы /381/

      1. РГИА. Ф. 797. Оп. 86. От. 1. Ст. 1. Д. 119. Л. 182.
      2. Священный Собор… С. 311.
      3. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33 (Протоколы и доклады комиссии о «большевизме» в Церкви). Л. 3 об.
      4. Там же. Л. 27, 28. В этой связи показательно отношение к епархиальным советам духовенства в провинции. Благочинный протоиерей В. Образцов считал, что тверской «епархией управляют большевики, по большей части засевшие в епархиальном совете» (Государственный архив Тверской области (ГАТО). Ф. 160. Оп. 1. Д. 22518. Л. 24). Епископ Алексий (Симанский) писал в июле 1917 г. архиепископу Арсению (Стадницкому) из относительно спокойной Новгородской епархии, именуя новоизбранных членов Консистории «наши дурные большевики» (Письма патриарха Алексия своему духовнику. М., 2000. С. 42).
      5. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33. Л. 4.

      покрыть снисходительной милостью», чтобы соборное определение «карало только тех церковных большевиков, которые будут оставаться таковыми и после ведомого им постановления Собора… хотя в тех случаях, когда прошлое уже большевиствования, например, некоторых епископов оставило глубокие и больные следы на теле Православной Церкви, виновные не должны оставаться совершенно амнистированными». Особые случаи «сомнительного большевизма» предполагалось подвергать «надлежащему расследованию» [1]. Приводились примеры «церковного большевизма»: свержение настоятелей монастырей, помощь красноармейцам и комиссарам в захвате запасов продовольствия, захват консисторий по поручению комиссаров и т. п. [2]

      На заседаниях комиссии был поднят вопрос о «церковных большевиках» из мирян, приводились факты «большевистского одичания, до которого дошли по местам прихожане церкви, искапывая, например, трупы мертвецов и предавая их сожжению или открыто предаваясь грабежу церковного достояния… такие факты следовало бы классифицировать по определенной системе» [3]. Затронули члены комиссии и национальный вопрос: «Не следовало бы замалчивать того обстоятельства, что в планомерном революционно-большевистском походе против Православной Церкви работают главным образом евреи» [4]. Однако эта тема на заседании развития не получила, как и тема масонства, которое, по мнению комиссии, вместе с «социализмом приобретают всё больше последователей среди русского населения» [5]. Подобные интерпретации вступали в известное противоречие с рассматриваемыми комиссией материалами, где основная причина церковной разрухи определялась «изменой» внутри самой Церкви.

      Членов комиссии трудно заподозрить в невнимании к терминологии. Так, в некоторых местах слово «большевизм» взято в кавычки, в одном месте используется фраза «так называемый большевизм». С.Н. Булгаков находил неподходящим для законодательного акта, каковым должно быть осуждение церковного «большевизма», «витиеватость» в редакции и наименование церковных большевиков «богоотметниками». Но председатель комиссии митрополит Платон и другие ее члены настаивали на целесообразности именно такой редакции ввиду «некоторых особенностей психологии верующего народа, и по справке, что “богоотметники” — слово в церковной литературе не новое» [6].

      Всё же от понятия «церковный большевизм» отказались; по мнению комиссии, «не следовало бы использовать терминов большевизм и большевик, дабы не рекламировать и не популяризировать среди народа гнусного лжеучения... а в актах, исходящих от Собора, заменяя означенные термины соответствующим описанием» [7]. Возможно, отказ от словосочетания «церковный большевизм» был /382/

      1. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33. Л. 4 об.
      2. Там же. Л. 28, 29.
      3. Там же. Л. 4. Как писали некоторые благочинные, «большинство именующих себя “большевиками” посещают храм Божий и исполняют христианский долг исповеди и причастия» (ГАТО. Ф. 160. Оп. 1. Д. 22918. Л. 10 об.). См. также: «Насколько дешево стала цениться жизнь». Дневник бежецкого священника И.Н. Постникова // Источник. 1996. № 4. С. 21.
      4. РГИА. Ф. 833. Оп. 1. Д. 33. Л. 4 об.
      5. Там же. Л. 33.
      6. Там же. Л. 19, 19 об.
      7. Там же. Л. 4 об.

      продиктован не только боязнью «рекламировать лжеучение», но и пониманием того, что появление термина отражало тяжелую болезнь Церкви. Основной задачей Собора было преодоление кризиса Церкви, под описание «большевизма» же при такой широкой постановке вопроса мог попасть весь Синод, определения которого о церковно-епархиальных советах и выборности епископата могли квалифицироваться таким образом. Переименовали и комиссию, которая стала называться комиссией «о мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни».

      5 (18) апреля 1918 г. на заседании Собора архимандрит Матфей огласил доклад комиссии. Он вновь напомнил собравшимся, что «первой датой измены устоям церкви был политический переворот», он критиковал В.Н. Львова: «…неизвестно, что бы было, если бы во главе Церкви стояло лицо, преданное Святой Церкви, но у нас во главе появилось лицо, в первые же дни революции объявившее “свободу” Церкви, начало преследовать лиц, стоявших во главе епархиального управления» [1]. Архимандрит указал, что печать во главе с «“Церковно-общественным вестником”… сделала, что могла, чтобы расшатать влияние Церкви на народ». По мнению докладчика, это принесло плоды на епархиальных съездах, которые «обращались даже в совет рабочих и крестьянских депутатов с просьбой удалить своего епископа». Вспомнил Матфей и арест епископа (так в тексте, на самом деле архиепископа) воронежского Тихона и отправку его в Петроград, «но даже тот обер-прокурор не нашел на нем вины» [2]. Докладчик напомнил о синодальных правилах о выборах епископов и клириков, которые, по его мнению, «разбудили аппетит низов», об изгнании священников и кощунственном поведении крестьян. Сказано было и о раздоре среди высших иерархов, прозвучали имена бывшего архиепископа владимирского Алексия и пензенского Владимира [3].

      Большинство епархиальных съездов духовенства и мирян действительно носило радикальный характер [4]. Пик революционного энтузиазма, однако, пришелся на март, когда переворот многими, в том числе и священнослужителями, воспринимался как воскресение России, как своего рода Пасха.

      Арест воронежского архиепископа Тихона (Никанорова) произошел по инициативе местного Совета, председатель которого с «толпой солдат и рабочих» явился в архиерейский дом и, увидев портреты царственных особ, приказал немедленно их снять. По словам Тихона, картины были приобретены до его вступления на кафедру и «распоряжения такого, чтобы портретов не иметь, никто мне не объявлял» [5]. /383/

      1. Священный Собор… С. 448.
      2. Деяния Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. М., 2000. Т. 9. С. 112.
      3. Там же. С. 112–113.
      4. Это нашло отражение в известном сочинении члена комиссии о «большевизме» Булгакова, вошедшем в сборник «Из глубины»: «Генерал. Кажется, церковь и сама порядочно обольшевичилась за время революции? Ведь что же происходило на церковных съездах в разных местах России? Светский богослов. То было лишь поверхностное движение, захватившее наиболее неустойчивые элементы обновленческих батюшек да церковных социал-демократов: социал-дьяконов и социал-дьячков, с некоторыми крикунами из мирян» (Булгаков С.Н. На пиру богов (Pro и contra): Современные диалоги // Христианский социализм: С.Н. Булгаков. Новосибирск, 1991. С. 278).
      5. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 223. Л. 3, 3 об.

      Тихона арестовали и отправили в распоряжение Петроградского Совета. В столице архиепископа отвезли в Таврический дворец, но вскоре отпустили без предъявления каких-либо обвинений. И В.Н. Львов, и воронежское духовенство встали на защиту Тихона. Синод в специальном постановлении выразил ему «глубокое сочувствие», а обер-прокурор послал в Воронеж телеграмму губернскому комиссару с просьбой «оградить владыку от обид и оскорблений и устроить ему достойную встречу» [1]. Этот эпизод никак нельзя трактовать как «церковный большевизм» даже при самом расширительном его понимании. И в других конфликтах архиереев с революционной властью (с Советом или местным комитетом общественной безопасности) обер-прокурор часто занимал сторону епископата.

      Упомянута в докладе комиссии и антицерковная деятельность двух архиереев — владимирского архиепископа Алексия (Дородницына) и пензенского Владимира (Путяты). Алексий был уволен Синодом за поднесение Распутину своей книги с дарственной надписью [2]. Против владыки выступил съезд духовенства и мирян, казалось бы, чем не факт «церковного большевизма»? После увольнения, однако, Алексий уехал на Украину, начал агитацию в духе украинофильства и, по словам профессора Киевской духовной академии М. Поснова, «встал на путь церковного революционера, требуя отделения Украинской церкви от Русской» [3]. Тем самым он оказался среди так называемых церковных сепаратистов, которых тоже именовали «церковными большевиками» [4].

      Докладчик не затронул такой скользкий вопрос, как преследование священников, не признавших Временное правительство, а таких, в отличие от архиереев, было немало. В гонениях на таких священников принимали участие и церковные власти. После доклада о «церковном большевизме» Собор перешел к голосованию «пунктов доклада без прений». Принятое определение называлось традиционно: «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни» [5]. Термин «церковный большевизм» в нем не использовался, определение осуждало епископов, клириков, монашествующих и мирян, «противящихся церковной власти, обращавшихся в делах церковных к враждебному Церкви гражданскому начальству». Касалось определение и изгнания архиереев из епархий: согласно ему, епископ остается на кафедре, «если канонический суд не усмотрит в его деяниях вины» [6]. В случае насилия над епископом епархия, «по надлежащем расследовании», лишалась права выбора архиерея. Таким образом, осуждались увольнения владык весной–летом 1917 г., хотя одновременно подтверждалось право выбора. /384/

      1. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 223. Л. 6.
      2. Там же. Д. 102. Л. 26 (б).
      3. Письмо М. Поснова И. Глубоковскому // Сосуд избранный. История Российских духовных школ. СПб., 1994. С. 16–17.
      4. О церковном сепаратизме в 1917 г. см.: Соколов А.В. Государство и Православная Церковь в России в феврале 1917 года — январе 1918 года. СПб., 2015.
      5. См.: Церковные ведомости. 1918. 15 (28) мая. № 17–18; Собрание Определений и постановлений Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918. М., 1994. В. 1–4. В. 3. С. 58–60.
      6. Прецедент такого рода дела был уже в конце 1917 г. Судная комиссия Поместного Собора рассмотрела дело уволенного из Орла епископа Макария (Гневушева) и признала его «изгнанным из епархии совершенно неповинно» (РГИА. Ф. 831. Оп. 1. Д. 142. Л. 9).

      Авторы ценного исследования по истории церковнославянского языка видят в движении «церковного большевизма» истоки обновленчества. Они даже пишут о «противостоянии идеологии “церковного большевизма” и разработанной Собором концепции церковной жизни» [1]. Говорить о движении «церковного большевизма» и тем более о его идеологии не приходится. В том смысле, в каком о нем говорилось на Соборе, под него вообще можно было подвести значительную часть духовенства. В узком же смысле вряд ли можно видеть идеологическое движение в единичных акциях «революционных попов», на которое и новые власти поначалу не обращали внимания [2].

      После Октябрьского переворота термин наполняется другим содержанием, знаменуя появление церковных деятелей, готовых содействовать новым властям. Так впоследствии именовали «обновленцев» [3]. На Поместном Соборе термин «церковный большевизм» понимался более широко, в равной степени его можно было приложить и к церковному деятелю, выступавшему за радикальные реформы, и к «красному попу». Именно такие «попы» и были впоследствии востребованы большевиками для разложения Церкви.

      Понимали это и многие видные церковные деятели «Представите, — писал епископ Алексей (Симанский), — я и многие другие из духовенства больше всего опасаемся своих же лжебратьев» [4].

      По мере радикализации общественного сознания некоторые «церковные большевики» стали активно выходить на политическую арену, это происходило после Октябрьского переворота. Самым активным из таких «красных попов» был столичный священник Михаил Галкин.

      В 1923 г. Михаил Галкин, ставший к тому времени членом партии и одним из руководителей Союза воинствующих безбожников, писал в своей автобиографии: «…тотчас же после октябрьской революции, прочтя в газетах призыв тов. Троцкого к участию в работе с Советской властью, я отправляюсь в Смольный к тов. Ленину и прошу его бросить меня на работу где угодно и кем угодно, в любой канцелярии, брошенной разбежавшейся интеллигенцией. Владимир Ильич после 10-минутной беседы, в которой, как показалось это мне, испытывает мои убеждения, рекомендует от канцелярской работы пока воздержаться, а лучше написать статью в “Правду” по вопросу отделения церкви от государства. Для дальнейшего он направляет меня к В.Д. Бонч-Бруевичу» [5].

      В различных автобиографиях и анкетах Галкину впоследствии приходилось немало врать — даже список высших и средних учебных заведений, которые он якобы /385/

      1. Кравецкий А. Г., Плетнева А.А. История церковнославянского языка в России: Конец 19 — 20 в. М., 2001. С. 183–187.
      2. Современный католический историк так объяснил явления церковного большевизма: «Политический кризис стал причиной появления в Церкви революционного движения и даже предательства» (Дестивель И. Поместный Собор Российской Православной Церкви 1917–1918 годов. М., 2008. С. 224).
      3. Новоселов М.А. Письма к друзьям. М., 1994. С. 6.
      4. Алексей (Симанский) — Арсению (Стадницкому). 27, 28 января 1918 гг. // Письма патриарха Алексия своему духовнику… С. 109.
      5. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 10902 (М. Горев-Галкин). Без пагинации. Благодарю В.К. Котта за предоставленные мне копии партийного дела Галкина. В «Биохронике» В.И. Ленина нет упоминания об этой встрече.

      окончил, постоянно варьировался, как варьировались и другие факты его биографии в зависимости от политической конъюнктуры [1].

      3 декабря 1917 г. в центральной большевистской газете «Правда» была опубликована статья Галкина «Первые шаги на пути отделения церкви от государства». Автор, скрытый под псевдонимом М.Г., именовавший себя «священником», предложил развернутую программу отделения Церкви от государства: «…на воинствующий клич церковных реакционеров — так было и так будет — революционный пролетариат должен дать свой ответ». «Священник» составил целую программу, обозначив приоритеты новой власти в церковной политике. «Религия объявляется частным делом каждого человека. Церковные и религиозные общины объявляются частными союзами, совершенно свободно управляющими своими делами… преподавание Закона Божьего… не обязательно… метрикация рождений, браков и смертей передается из распоряжения церквей особым органам государственной власти… Провозглашается действующим в Российской республике вневероисповедное состояние. Учреждается институт гражданских браков (декрет об этом следует в первую очередь)… 7 января 1918 года повсеместно в Российской республике вводится григорианский календарь» [2]. Всего проект содержал одиннадцать пунктов и семь подпунктов.

      В заключение автор писал, «что набросанная схема практических мероприятий… несколько сжата и настолько примитивна, насколько это требует размеры газетной статьи… Это лишь канва, по которой должно ткаться дело строительства свободной совести в свободном государстве» [3].

      Биография Михаила Галкина могла бы стать основой детективного романа, насыщенного самыми непредсказуемыми поворотами. Потомственный «попович», он получил образование, духовное и светское, став не только священником, но и известным духовным писателем. Его книга о подвижниках благочестия XIX в., выпущенная до революции, стала бестселлером и в наше время переиздавалась [4]. Благочестивые издатели не ведали, что переиздаваемая книга принадлежит одному из самых лютых атеистов в отечественной истории. До революции Галкин вместе со своим отцом, также священником, руководил одним из обществ трезвости и издавал в столице антиалкогольную газету [5]. /386/

      1. Так, из различных анкет Галкина выходило, что он окончил Санкт-Петербургскую Введенскую классическую гимназию, Военно-медицинскую академию, юридический факультет Петербургского университета, Санкт-Петербургскую духовную академию и заочно Духовную семинарию.
      2. Правда. 1917. 3 декабря.
      3. Там же.
      4. Галкин М. На службе Богу. Между миром и монастырем: Очерки и рассказы из жизни русских подвижников XIX столетия. М., 1996. Вообще Галкин был плодовитым писателем: один только перечень его книг и брошюр в РНБ составляет 58 пунктов.
      5. См.: Зарембо Н.Г. Русская Православная Церковь в общественной жизни Санкт-Петербурга (1907–1914): Дис. … канд. ист. наук. СПб., 2011. С. 118–121. Автор данной работы также не мог установить тождество священника Михаила Галкина и одного из руководителей Союза воинствующих безбожников Михаила Галкина-Горева. См. также: Петров С.Г. Петроградский священник М.В. Галкин в годы Первой мировой войны (по документам РГИА) // Религиозные и политические идеи в произведениях деятелей русской культуры 16–21 вв. Новосибирск, 2015. С. 382–396.

      Галкин утверждал, что хоть его отец и занимался антиалкогольной пропагандой, однако сам был алкоголиком, и поэтому детство его было «безрадостное, тяжелое, среди незаслуженных побоев под пьяную руку и пьяных сцен». Но оно прошло «под знаком религиозности. В вере в бога искал избавление от окружающего кошмара». В 20 лет Галкин стал священником. По его словам, вскоре после посвящения в сан он в 1905 г. он написал брошюру «Кровь», протестуя против расстрелов и казней: брошюру конфисковали, а ее автора выслали в Уфу.

      В 1917 г. священник приветствовал революцию и стал издавать в Петрограде газету «Свободная Церковь», требуя радикальных церковных реформ. Зимой 1918 г. Галкин сложил с себя сан, став впоследствии одним из лидеров «Союза воинствующих безбожников». Свои многочисленные произведения он публиковал под псевдонимом Михаил Горев.

      Галкин состоял «в распоряжении Троцкого», отвечавшего в Политбюро за церковные вопросы, был редактором газеты «Безбожник». После падения Троцкого Галкин уезжает на Украину и там, как считалось, «пропадает без вести» [1]. В действительности он занимал разные должности — от лектора-антирелигиозника до профессора института механизации сельского хозяйства. В 1935 г. он даже выбыл из партии «по утрате партийного билета» и стал скромным школьным учителем —Галкин, возможно, понимал, что во время репрессий беспартийному легче выжить. В 1938 г., после спада волны арестов, Галкин-Горев (теперь так звучала его официальная фамилия) восстановился в партии, получив строгий выговор за утрату партийного билета [2]. Ему удалось умереть своей смертью уже после войны в 1948 г. В ноябре же 1917 г. Галкин, по совету Ленина, направил свое письмо с цитированной выше статьей в Совнарком: «Эту статью прошу поместить на странницах органа, в котором Совет Народных Комисаров признает более целесообразным…» Галкин был готов к тому, чтобы статью поместили под его полным именем, но только в «том случае, если вы призовете меня к работе в Ваших рядах, так как Вам должно быть понятно, что оставаться после напечатания этой статьи среди фанатичной, почти языческой массы мне не представляется больше не одного дня. Я живу с тяжелым камнем полного неверия в политику официальной церкви. Меня тянет к живой работе. Хочется строить, бороться, страдать, торжествовать, а я в своей рясе живой мертвец! И если вы снимете с моей души безмерную тяжесть, снимите как можно скорей — я буду Вам безмерно благодарен» [3].

      Видимо, это письмо священника своим радикализмом удивило даже убежденных атеистов из Совнаркома. Услуги Галкина были отвергнуты, но 27 ноября Совет Народных Комиссаров постановил: «Письмо Галкина передать в “Правду” для /387/

      1. Автор единственной статьи, посвященной Галкину, которая вышла в эпоху «перестройки», писал, что ему не удалось узнать, как закончил жизненный путь М.А. Галкин. «По рассказу профессора М.И. Шахновича, последнее, что известно о нем: в 1930 году он уехал на Украину с очередным циклом атеистических лекций» (Брушлинская О. «Я чувствую правду вашего движения» // Наука и религия. 1987. № 11). В зарубежной историографии «красным попам», или «комиссарам в рясах», в том числе и Галкину, посвящена содержательная статья Периса. См.: Peris D. Commissars in Red Cassocks Former Priests in League of Militant Godless // Slavic Review. 1995. Vol. 54. N 2. P. 340–364.
      2. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 10902 (М. Горев-Галкин). Без пагинации.
      3. НИОГ РГБ. Ф. 369. Коробка 256 (В.Д. Бонч-Бруевич). Ед. х. 33. Благодарю В.К. Котта за предоставление мне чрезвычайно интересной переписки Галкина с Бонч-Бруевичем.

      напечатания его с иниц[иалами] [1] Галкина. Поручить тов. Стучке и Бонч-Бруевичу рассмотреть письмо и статью Галкина для переговоров и дать в Сов. Нар. Ком. свое мнение о возможности привлечения Галкина к активной деятельности и на какой пост» [2]. Галкин активно участвовал в разработке декрета, оставаясь действующим священником, а затем участвовал в деятельности 8-го «ликвидационного» отдела комиссариата юстиции, который занимался делами Церкви. Он был настоящим «церковным большевиком».

      Если работа комиссии о большевизме Собора происходила за закрытыми дверями, то доклад протоиерея Лахотского о гонениях на Православную Церковь прозвучал на пленарном заседании Собора. Среди прочего протоиерей сказал: «…но нельзя во имя правды умолчать, что есть предатели и пособники гонения на Церковь из своей же духовной среды. Здесь уже было сказано одним уважаемым и правдивым архипастырем, что есть и архиереи заодно с большевиками, и священники, и диаконы с псаломщиками, даже из выбранных в епархиальные советы и в члены консистории. Некоторые из них стоят едва ли не во главе местных советских организаций и комиссарских начальств» [3].

      Протоиерей говорил о «церковных большевиках», которых становилось всё больше. Мне неизвестны случаи, когда архиереи или священники возглавляли местные Советы, хотя я ничуть не удивлюсь, если такие документы найдут в каком-нибудь провинциальном архиве, многие пытались заигрывать с новой властью [4]. Причиной бедствий, обрушившихся на Церковь, считал Лахотский, являются священно- и церковнослужители, изменившие Церкви, «церковные большевики». Лахотский служил в Петрограде, лично знал священника Галкина и был осведомлен о его инициативе по изданию Декрета.

      Примечательно, что в создании мифотворчества вокруг Октябрьской революции последний вывод Лахотского никак не используется. Между тем и в определении Собора «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни», принятом 6 (19) апреля, было четко прописано, что «священнослужители, состоящие в противоцерковных учреждениях, а равно содействующие проведению /388/

      1. В тексте публикации неверная расшифровка сокращения: вместо «иниц[иалов]» — «иниц[иативой]».
      2. Из протокола № 12 заседания Совета Народных Комиссаров от 27 ноября 1917 г. // Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917–1941: Документы и фотоматериалы. М., 1996. С. 13. Эта чрезвычайно содержательная публикация документов с точки зрения археографии безобразно выполнена. Профессионально выполненная публикация протоколов Совнаркома: Протоколы заседаний Совета народных комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 — март 1918 г. М., 2006. Галкин там упоминается дважды — на с. 59 и 102.
      3. Там же. С. 9–10.
      4. Викарный епископ Новгородской епархии в письме главе епархии сообщал, что после ассигнования Советам рабочих депутатов дополнительных прибавок чиновникам консистории ему показали письмо протоиерея Белина, обращавшегося к председателю Совета, употребляя несколько раз слово «товарищ». Протоиерей выражал сожаление, что членам консистории не прибавлено в жаловании. Он утверждал, что «сочувствует работе Совета, готов сотрудничать с ними, упоминая о том, что он по проискам черной сотни был Вами уволен за прогрессивные взгляды». См.: Алексей (Симанский) — Арсению (Стадницкому). 21 февраля 1918 г. // Письма патриарха Алексия своему духовнику… С. 126.

      в жизнь враждебных Церкви положений декрета о свободе совести и подобных сему актов, подлежат запрещению и в случае нераскаяния извергаются из сана» [1].

      Данное определение могло бы коснуться Михаила Галкина, одного из главных авторов Декрета, но он, уезжая на время в Москву, спокойно продолжал служить в «Колтовской» церкви в Петрограде. Более того, церковные деятели поддерживали связь с Галкиным и тогда, когда он целиком перешел на работу в советские органы [2].

      Начиная с XVII в. духовенство участвовало в бунтах и восстаниях, выступая не столько против государственной власти, сколько против своего церковного начальства. И первая, и вторая революции в России показали, что духовенство — плохая опора государственной власти и «церковный большевизм» был в первую очередь показателем глубокой болезни Синодальной Церкви [3].

      В 1917 г. «церковный большевизм» был политическим ярлыком, который наподобие слов «черносотенец», «монархист», «буржуй», «распутинец» использовался различными политическими силами, вкладывавшими в него разный смысл. Официально под ним понимали «выступление некоторой части духовенства против архиереев и низших клириков против своих священников» [4]. На протяжении года этот термин трансформировался: вначале он часто подразумевал под собой неподчинение церковным властям, а впоследствии, уже после большевистского переворота, и реальное сотрудничество священнослужителей с новой властью.

      «Красные попы», да и «красные архиереи» были активно востребованы новой властью, особенно после победы в Гражданской войне, когда лидеры большевиков, считавшие религию пережитком прошлого, «опиумом для народа» и даже «труположеством» (Ленин), задумали план разложения Церкви изнутри, натравливая одну часть духовенства на другую. И красные попы, или церковные большевики, сильно помогли им в этом. «Нет более бешеного ругателя, как оппозиционный поп», писал Троцкий [5].

      Это понимал и Н.А. Бердяев, писавший, что революция непосредственно и тяжело ударит по Церкви… «И тогда встанет уродливый признак красной церкви» [6]. Предвидел Бердяев и участь церковных большевиков: «Они закончат церковную /389/

      1. Собрание определений и постановлений Священного собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. М., 1994. Вып. 1–4. С. 59.
      2. Это видно из отрывков из дневника протоиерея Николая Чукова. По просьбе митрополита Вениамина он встречался с Галкиным и вел с ним переписку. Митрополит и Чуков надеялись, что Галкин будет своеобразным ходатаем перед властями (Дневник протоиерея Николая Чукова // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2004. Вып. 32. С. 67). Интересно отметить, что Галкина Чуков именует священником («Отец Галкин») и в декабре 1918 г., когда последний уже сложил с себя сан.
      3. Я попытался разобрать эту проблему подробнее. См.: Рогозный П.Г. Синодальная Церковь, общественное и революционное движение, или Почему духовенство приветствовало революцию? // Историческая экспертиза. 2015. № 4 (5). С. 142–153.
      4. Именно так описал данный термин член Собора Голубцов: См.: Голубцов Г., протоиерей. Поездка на Всероссийский церковный Собор. Дневник 1918 г. // Российская церковь в годы революции (1917–1918). М., 1995. С. 249. См. также: Большевизм в церкви // Прибавление к «Церковным ведомостям». 1917. 31 января. С. 153–155.
      5. Записка Л.Д. Троцкого в Политбюро ЦК РКП(б) о политике по отношению к церкви // Политбюро и Церковь. Архивы Кремля. М., 1997. С. 162.
      6. Бердяев Н.А. «Живая церковь» и религиозное возрождение России (1923) // Падение Священного русского царства. Публицистика (1914–1922). М., 2007. С. 840.

      революцию, когда окончательно отрекутся от всех откровений и таинств христианства, когда превратят Церковь в общину, целиком преданную материализму и социализму… Когда священники отрекутся от веры в Христа Спасителя и снимут рясу. Это предел церковной революции» [1]. Бердяев угадал — путь известных церковных большевиков, таких как Галкин, Брихничев, Калиновский, Платонов, и был таким.

      Представляется, что и самая удачная антицерковная акция новой власти — вскрытие мощей, родилась в головах церковных большевиков.

      Наверное, без церковных большевиков, без монахов Московского Данилова монастыря, без Михаила Галкина невозможно было глумление над самой религией и верой, которое развернулось в 30-е гг., замолкло в годы войны и вновь возродилось в годы правления Хрущева, обещавшего показать в 1980 г. последнего попа. Церковные деятели стали это понимать уже в 1917 г. Недаром будущий патриарх Алексий писал, что больше всего опасается не большевиков, а своих же «лжебратьев».

      Однако церковный дискурс того времени был таков, что даже термин «церковный большевизм» Поместный Собор побоялся использовать, хотя и констатировал «пагубную измену». Ну а «церковным большевикам» предстояла долгая жизнь, вплоть до нашего времени. И апологетика Сталина со стороны части церковных деятелей тому хорошее подтверждение [2].

      1. Бердяев Н.А. «Живая церковь» и религиозное возрождение России. С. 846.
      2. См., напр.: Сталин и Церковь глазами современников. М., 2016.

      Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 375-390.
    • Михайлов Н.В. Язык революции: «Рабочая конституция» или рабочий контроль в 1905 и 1917 гг. // Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 351-374.
      By Военкомуезд
      Николай Васильевич Михайлов
      Язык революции: «Рабочая конституция» или рабочий контроль в 1905 и 1917 гг.

      В истории русского освободительного движения начиная с самых ранних его этапов существовала проблема передачи общественно-политической информации. Участники политической коммуникации были представителями разных по культуре общественных слоев. Народники, участники «хождения в народ», порой приходили в отчаяние от того, что их пропаганда не встречала понимания в крестьянской среде. Русские рабочие оказались более восприимчивы к социалистической пропаганде и агитации, но и для них, выходцев из крестьян, язык городской европейски образованной интеллигенции не был родным, легко распознаваемым. Общение носителей различных культур — городской, западноевропейской и крестьянской, традиционной — по-прежнему представляло большие трудности, которые ощущала не только интеллигенция, но и рабочие. Усилиями нескольких поколений революционеров-интеллигентов в рабочей среде удалось создать небольшую прослойку так называемых «сознательных» рабочих, которые в свою очередь способствовали распространению социалистических идей и радикальных оппозиционных настроений в широкой рабочей массе. Им пришлось взять на себя сложную задачу перевода и адаптации политического интеллигентского языка на язык, доступный пониманию рядового рабочего.

      Социал-демократическая пропаганда, вопреки ожиданиям сознательных рабочих, часто воспринималась массой совершенно иначе, чем это было задумано. «“У нас все говорят, что будет бунт после нового года, непременно будет!” — говорил мне один заурядный фабричный рабочий, не принимавший никакого участия в нашем деле», — вспоминал И.В. Бабушкин о событиях за Невской заставой в 1895 г. С точно таким же искаженным восприятием пропагандистского языка Бабушкин столкнулся и в ходе работы среди екатеринославских рабочих в 1897–1898 гг.: «Странно было слышать толки рабочих о бунте, совершенно противоположные листкам: в листках говорилось очень ясно о нежелательности бунта, который ничего не принесет рабочим, кроме вреда, между тем, прочтя листок, рабочий тут же говорит: велят бунт устраивать» [1].

      Революции коренным образом изменяли практики политических коммуникаций. И в 1905–1907 и особенно в 1917 гг. партийные вожди получали возможность непосредственного общения с массами и тут же сталкивались с проблемой восприятия политического языка теми, к кому они адресовались. «Мы, представители /351/

      1. [Бабушкин И.В.] Воспоминания И.В. Бабушкина (1893–1900 гг.). Л., 1925. С. 94.

      революционного элемента в Петрограде, а между тем широкие массы нас как бы не понимают. Очевидно, будучи правыми в основе, [мы] формулируем наши резолюции и постановления непонятно для масс», — отмечал Л.Б. Каменев на заседании ПК РСДРП(б) 18 марта 1917 г. [1]

      Участники революционного движения, происходившие из разных слоев общества, говорили на разных диалектах политического языка. Одни и те же термины они понимали по-разному, а восприятие их массовым сознанием могло колебаться в очень широком диапазоне. Проблема «перевода» политических текстов массовым сознанием, отмечавшаяся еще современниками революционных событий, в то же время представляет собой сложную и актуальную исследовательскую проблему [2]. Кроме того, надо иметь в виду, что проблема «перевода» политических текстов революции имеет и оборотную сторону. Политические партии 1917 г. и их идеологи присваивали себе право говорить от имени «революционного народа», «переводить» на знакомый образованному обществу язык требования «угнетенных масс», объяснять мотивацию их поведения, давать оценки их действиям и настроениям. Проблема в том, насколько адекватно осуществлялся такой «перевод», насколько точно формулировал интеллигент те мысли и настроения, которые пыталась донести до образованного общества серая рабочая масса.

      То, что мы знаем о собственных представлениях российского рабочего, в основном дошло до нас в интерпретации образованных слоев общества, в текстах, написанных главным образом марксистским языком. Причем уже давно ставшие штампами такие понятия, как «капиталистическая эксплуатация», «осознание рабочими своих классовых интересов», «революционное творчество масс» и т. п., скрывают порой столько различных нюансов исторической реальности, что лишают эти термины эвристической ценности.

      Один из ключевых лозунгов Революции 1917 г. — «рабочий контроль» — и российские и зарубежные исследователи совершенно справедливо связывают с деятельностью фабзавкомовского движения, с тем самым загадочным «революционным творчеством масс», о котором писал в свое время В.И. Ленин. Некоторые историки отмечают использование термина «рабочий контроль» в социалистической утопической и анархической литературе XIX в., однако в России как в рабочей среде, так и в партийной литературе он не имел широкого бытования до весны 1917 г. В российской и зарубежной историографии понятие «рабочего контроля» имело различное наполнение — от узкого понимания, как контроля над технической и коммерческой сторонами производства, до расширительного, включавшего все стороны борьбы рабочих в рамках фабзавкомовского движения [3]. В постсоветский период появились работы, которые связывают рабочее фабзавкомовское /352/

      1. Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году: Протоколы и материалы заседаний. СПб., 2003. С. 119.
      2. Б.И. Колоницкий показал, сколь серьезно разнилось понимание политиками 1917 г. понятия «демократия» и насколько по-разному оно воспринималось массовым сознанием (Колоницкий Б.И. Язык демократии: проблемы «перевода» текстов эпохи революции 1917 года // Исторические понятия и политические идеи в России XVI–XX в.: Сб. научных работ. СПб., 2006. С. 153–189).
      3. Подробнее см.: Черняев В.Ю. Рабочий контроль и альтернативы его развития в 1917 г. //
      Рабочие и российское общество. Вторая половина XIX — начало XX в.: Сб. статей и материалов, посвященный памяти О.Н. Знаменского. СПб., 1994. С. 164–165.

      творчество с влиянием крестьянских общинных и артельных традиций, причем одни авторы оценивают это «творчество масс» как проявление крестьянского бунтарства и пародию на общинные порядки [1], другие как исключительно положительный пример рабочей демократии [2].

      Цель настоящего исследования — попытаться понять различия в понимании лозунга рабочего контроля партийной интеллигенцией и рабочими, участниками фабзавкомовского движения, причем автор рассматривает последнее не столько с точки зрения «высокой» политической борьбы, сколько с точки зрения отношений рабочих с предпринимателями и администрацией, а также представлений рабочих о своем месте в производственном процессе на индустриальном предприятии.

      Идея рабочего контроля была сформулирована В.И. Лениным в самом общем виде в рамках концепции перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую в конце марта — начале апреля 1917 г., в то время, когда фабзавкомовское движение уже охватило значительное число фабрик и заводов страны. Вначале, выставляя лозунги перехода всей полноты власти Советам и рабочего контроля над производством, Ленин вовсе не имел в виду контроль на уровне промышленных предприятий. Речь шла о переходе к контролю «за общественным производством и распределением продуктов» со стороны Советов рабочих депутатов как органов революционной власти, т. е. о контроле централизованном, государственном [3].

      По возвращении в Петроград, быстро оценив порожденную двоевластием сложную политическую ситуацию, невозможность быстрого перехода всей власти к Советам и отсутствие в столицах и крупнейших центрах условий для завершения второго этапа революции, на Петроградской общегородской конференции большевиков (14–22 апреля 1917 г.) Ленин выступил с идеей продвижения революции на местах. Большевики были не меньшими западниками, централистами и государственниками, чем меньшевики, но они были и прагматиками, которые ради достижения своих политических целей не боялись поступиться принципами. 14 апреля 1917 г. В.И. Ленин отмечал: «Мы должны быть централистами, но есть моменты, когда эта задача передвигается на места, мы должны допускать максимум инициативы на местах» [4]. На VII (Апрельской) всероссийской конференции РСДРП(б) (24–29 апреля 1917 г.) в перечне мероприятий, которые должны были «двигать революцию вперед… на местах» в набросках тезисов Ленин перечисляет: «власть? земля? заводы?». Чуть выше: «заводы; контроль за ними» [5].

      14 мая 1917 г. Ленин пишет, что право рабочего контроля должен осуществлять не только Совет рабочих депутатов, но и «совет рабочих каждой фабрики» [6]. 19 мая /353/

      1. Булдаков В. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997.
      2. Чураков Д.О. Фабзавкомы в борьбе за производственную демократию. Рабочее самоуправление в России. 1917–1918 гг. М., 2005.
      3. Ленин В.И. 1) Письма издалека. Письмо 5. (26 марта 1917 г.) // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 56; 2) О задачах пролетариата в данной революции. 4 и 5 апреля 1917 г. // Там же. С. 8.
      4. Ленин В.И. Петроградская общегородская конференция РСДРП(б). Заключительное слово по докладу о текущем моменте. 14 (27) апреля // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 247.
      5. VII (Апрельская) всероссийская конференция РСДРП(б) (24–29 апреля 1917 г.). Наброски к тезисам резолюции о Советах. 25–26 апреля 1917 г. // Там же. С. 385.
      6. Ленин В.И. Война и революция. Лекция 14 (27) мая 1917 г. // Там же. Т. 32. С. 95.

      Петербургский комитет РСДРП «в ответ на ряд обращений со стороны заводских комитетов» рекомендовал «товарищам-рабочим создавать контрольные советы в предприятиях из представителей рабочих, причем контроль этот охватывает не только ход работ в самом предприятии, но и всю финансовую часть предприятия» [1]. И, наконец, в речи на I Петроградской конференции фабрично-заводских комитетов 31 мая 1917 г. Ленин уже агитировал за обязательность выполнения администрацией решений рабочих коллективов и требовал, «чтобы администрация отдавала отчет в своих действиях перед всеми наиболее авторитетными рабочими организациями» [2].

      Так под влиянием политической ситуации первых месяцев революции ленинская идея рабочего контроля эволюционировала от контроля исключительно централизованного, государственного к идее расширения контроля на места, включая фабрики и заводы. Следует заметить, что для рабочих новизна в трактовке этого лозунга заключалась только в том, что их самостоятельные действия на фабриках и заводах наконец получили поддержку и одобрение со стороны внушительной политической партии.

      Еще до приезда В.И. Ленина, в феврале–марте 1917 г. рабочие коллективы, уже приступившие к формированию своих представительных органов, выразили неудовольствие произошедшими политическими переменами и выступили с требованиями, которые руководителями социалистических партий были восприняты как экономические. Рабочие подвергли резкой критике решение Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов о возобновлении работы предприятий после февральской стачки, в котором отсутствовали гарантии 8-часового дня, повышения заработной платы и рабочего самоуправления. На заседаниях рабочей секции Совета 5 и 7 марта 1917 г. они горячо отстаивали свое право на решительные изменения внутризаводских порядков: «Постанов[ить], что рабочие сами [выполняют] администр[ативные функции]», «Общие собрания… [требуют] автономного [рабочего управления]», «Административную часть [сосредоточить] в руках выборных от рабочих», «Удаление [неугодной] администрации, [управление] на выборных началах», «Ввести автономные начала самоуправления рабочих» [3].

      Эсеро-меньшевистское руководство Совета старалось не акцентировать внимание на тех требованиях рабочих, которые выходили за рамки буржуазно-демократической революции, разрушали иллюзию полного единения демократических сил. В течение нескольких дней члены Исполнительного комитета уговаривали рабочих умерить свои притязания [4]. В отчетах о заседаниях рабочей секции, публиковавшихся в «Известиях Петроградского Совета», о разногласиях между руководством Совета и рабочими просто умалчивалось [5]. Поначалу не придавали серьезного значения таким требованиям и большевики. На заседании Петербургского комитета РСДРП(б) 7 марта внимание акцентировалось только на требовании 8-часового ра-/354/

      1. Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году: Протоколы… С. 219.
      2. Там же. С. 240.
      3. Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 г.: Документы и материалы. Т. 1: 27 февраля — 31 марта 1917 г. Л., 1991. С. 136, 188, 190.
      4. Галили З. Лидеры меньшевиков в русской революции. Социальные реалии и политическая стратегия. М., 1993. С. 74.
      5. Соболев Г.Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. Л., 1973. С. 67.

      бочего дня, всё, что касалось «рабочей конституции» и «автономных правил», как и прежде, записывалось в разряд экономических требований. Так, в докладе представителя Нарвского района сообщалось, что «обсуждался вопрос о 8-ми часовом рабочем дне и об экономических требованиях [здесь и далее курсив наш. — Н. М.]». Представитель Выборгского района отметил, что решение Петроградского Совета о возобновлении работы на большинстве предприятий района выполнено «с ограничениями и оговорками о 8-ми часовом рабочем дне, экономическ[их] требован[иях] и т. д.» [1] Не дошло до обсуждения и заявленного в объявлении о заседании ПК РСДРП(б) на 10 марта пункта повестки дня «Об экономических требованиях» [2].

      Следует заметить, что в числе этих экономических требований наряду с общими для всего капиталистического мира требованиями повышения заработной платы, сокращения продолжительности рабочего дня, улучшения условий труда и быта русский рабочий явно делал акцент на таких требованиях, которые свидетельствовали о его неприятии существующих фабрично-заводских порядков, а также роли и места, которое ему отводилось в рамках организации производственного процесса: рабочие требовали вежливого обращения, удаления тех представителей администрации, которые допускали грубое отношение к рабочим, требовали неприкосновенности рабочих депутатов, участия коллектива в решении вопросов найма и увольнения рабочих, выработки и соблюдения правил внутреннего распорядка, а также согласования расценок.

      Эти требования не были непосредственно направлены на улучшение материального, экономического положения рабочих — не повышали зарплату, не улучшали бытовые условия, не облегчали материальных условий труда, но давали рабочим моральное удовлетворение, позволяли утвердить свое человеческое достоинство — право на уважительное отношение со стороны представителей администрации, право на справедливое распределение работы и оценки труда, право на участие в формировании рабочего коллектива и определении его границ. Подобные представления о правах рабочего, несомненно, были связаны с опытом организации производственного процесса в его общинно-артельном варианте, а протест против фабрично-заводских порядков был реакцией на очевидное нарушение нравственных норм традиционного общества, крестьянского мира.

      Впервые русский рабочий попытался самостоятельно сформулировать свои представления о фабричной жизни на рубеже XIX–XX вв. устами рабочих активистов социал-демократов газеты «Рабочая мысль». Рабочие ясно дали понять, что не позволят почитать себя «сосудом всех грехов и грубою скотиною», не потерпят «грубое и дикое насилие», не согласны иметь над собой начальство, которое «держит себя, как пьяный извозчик» [3], не желают иметь мастеров, которые при распределении выгодных работ отдают предпочтение своим землякам, которые «делают безнравственные предложения девушкам и женщинам» [4]. Рабочие требовали, чтобы обращались с ними «как с людьми, а не как с прохвостами» [5]. /355/

      1. Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917 году: Протоколы… С. 78.
      2. Там же. Примеч. 1 на с. 98.
      3. Невский механический завод (Семянникова) // Рабочая мысль. 1900. Февраль. № 8; Александровский механический завод Николаевской железной дороги // Там же.
      4. История фабрики Паля и характеристика хозяев // Там же. 1899. Апрель. № 6.
      5. Невский механический завод (Семянникова) // Там же. 1900. Февраль. № 8.

      «Наши хозяева сами — прямо сказать — не люди, а какие-то животные в человеческом образе», «нахальство, грабеж и притеснения со стороны наших хозяев не имеют границ» [1], начальник завода — «крокодил», «змей-горыныч», мастер — «отъевшийся боров» [2], владелец «больше похож на настоящего зверя, чем на человека» [3], один из помощников директора — «такая сволочь, просто беда» [4], — таким доступным всем рабочим языком и крепкими выражениями описывали владельцев и администрацию предприятий рабочие корреспонденты. Не жалели они ярких красок и при описании страданий рабочих: хозяева «сдирают в полном смысле кожу с рабочего», «жилы вытягивают» [5], «наш хозяин вместе с соками выжимает из нас прибыль» [6], администрация собирает «кровавый пот с рабочих» [7], начальник «готов ободрать, как липки, всех рабочих, а непокорных рад в ложке воды утопить» [8], мастер «поступает с рабочими по-зверски и с каждого готов содрать шкуру» [9].

      Вполне ясно сформулировано на страницах «Рабочей мысли» и убеждение рабочих в том, что все богатства хозяев и администрации созданы их, рабочих, трудом. Хозяева предприятий — «ожиревшие, пресытившиеся люди», «кровопийцы, из года в год оттягивали у рабочих всё добытое ими и присваивали себе», «фабрикант продолжает эксплоатировать (обсасывать) рабочих» [10]. Рабочие корреспонденты собирали и публиковали подробные данные о заработной плате своих угнетателей — администрации: «Куда ни пойдешь — везде начальство. Всю эту стаю надо ведь откармливать». И тут же выставляли требование: «Чтобы нам, рабочим, повышали расценки, а не дармоедам бросали без счета наши же заработанные деньги» [11].

      Программа политической борьбы редакцией газеты излагалась кратко и определенно: «Рабочим приходится вести борьбу с двумя врагами: фабрикантами, заводчиками и их защитником правительством». Необходимость борьбы с правительством объяснялась тем, что «оно открыто, не стесняясь, становится на сторону капиталистов и при помощи полиции и войска с оружием в руках старается заставить рабочих снова приняться за свою несносную лямку», причем «рабочим во время жаркой схватки первое начинает уступать правительство» и тем самым «начинает волей-неволей помогать рабочим жать капиталистов» [12]. «Между капиталистами и рабочими происходит главная борьба нашей жизни» [13], — эта мысль звучала рефреном и находила подтверждение на страницах «Рабочей мысли» на протяжении всего времени ее существования. В отношении же правительства позиция газеты не была столь однозначной: «Напрасно мы ищем у правительства защиты своих ин-/356/

      1. Фабрика Торнтона // Там же; Две стачки // Там же. 1899. Январь. № 5.
      2. Александровский механический завод Николаевской железной дороги // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      3. С Волги // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      4. Путиловсккий завод // Там же.
      5. С Волги // Там же.
      6. С Резвоостровской мануфактуры Воронина // Там же. 1899. Апрель. № 6.
      7. Мариуполь // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      8. Александровский механический завод Николаевской железной дороги // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      9. Фабрика Торнтона // Там же. 1899. Апрель. № 6.
      10. Кто победит? // Рабочая мысль. 1897. Декабрь. № 2.
      11. Невский механический завод (Семянникова) // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      12. Кто победит? // Там же. 1897. Декабрь. № 2.
      13. Борьба // Там же.

      тересов, — отмечалось в обращении комитета Союза рабочих Русского Манчестера ко всем русским рабочим организациям, — напрасно мы в своей простоте так расположены к нему! Факты показали, что оно никогда не было на стороне рабочих, да и не будет до тех пор, пока рабочие не заберут всё в свои руки» [1].

      Руководители и идеологи социал-демократической партии, выставлявшие на первый план политическую борьбу с самодержавием, оценили позицию «Рабочей мысли» как оппортунизм и «экономизм». Недовольство рабочих фабрично-заводскими порядками рассматривалось ими как результат их тяжелого материального положения и относилось к разряду экономических требований.

      На почве разногласий по поводу содержания пропагандистской работы произошло охлаждение между интеллигентским руководством социал-демократических кружков и рабочими партийными активистами. Не только в Петербурге, но и в других городах Российской империи на рубеже XIX–XX вв. при социал-демократических организациях создавались действовавшие автономно рабочие партийные комитеты. Они ближе интеллигентов стояли к рабочей массе, говорили на понятном ей языке, свою пропагандистскую работу строили с учетом нужд и настроений рабочих, не выставляли на первый план антимонархическую пропаганду, а подводили своих слушателей к мысли о необходимости борьбы с существующим политическим строем как защитником несправедливых фабрично-заводских порядков. Сомнения, которые удавалось заронить в душу рабочих партийным активистам, укреплялись каждый раз, когда рабочие сталкивались с полицейской нагайкой и солдатским штыком при подавлении стачек и демонстраций. События 9 января 1905 г. окончательно разрушили в сознании рабочих образ царя — защитника всех угнетенных. «Царь “стакнулся” с начальством и перешел на их сторону», — такое доступное для понимания простого рабочего объяснение кровавых событий в столице дал не затронутый влиянием интеллигенции «рабочий-политик» П.П. Ермаков на далеком уральском заводе [2].

      Деятельность автономных рабочих партийных комитетов имела и другое важное следствие для судеб рабочего движения. Рабочие партийные активисты, действовавшие в условиях подполья, постепенно начали получать признание в рабочей среде. И.В. Бабушкин вспоминал, что еще в 1899 г. на екатеринославских заводах в нарушение всех правил конспирации «рабочие-политики» становились популярны и узнаваемы в рабочей среде. Некоторые молодые рабочие-пропагандисты позволяли себе читать «в мастерской во время работы нелегальную книжку собравшимся рабочим», «другой товарищ устраивал в мастерской трибуну, с которой говорил мастеровым». К удивлению Бабушкина, такие опасные выходки сходили молодым партийным пропагандистам с рук, потому что их окружали сочувствующие им рабочие [3].

      Рабочие активисты, партийные и беспартийные, говорили с рабочими на одном языке, они были более подвижны, чем основная масса рабочих, чаще других переходили с завода на завод, имели знакомых на других предприятиях и без них не обходилось ни одно коллективное выступление рабочих в рамках города или региона [4]. Именно они были востребованы коллективами в ходе многочисленных /357/

      1. Съезд рабочих // Там же. 1900. Февраль. № 8.
      2. Ермаков П.П. Воспоминания горнорабочего. Свердловск, 1947. С. 126–127.
      3. [Бабушкин И.В.] Воспоминания И.В. Бабушкина… С. 135.
      4. Трудовые конфликты и рабочее движение в России на рубеже XIX–XX вв. / Отв. ред. И.М. Пушкарева. СПб., 2011. С. 131.

      выборов в ходе Первой русской революции — в советы старост и комитеты депутатов, в Комиссию сенатора Н.В. Шидловского и в Советы рабочих депутатов, в Советы безработных и выборщиками по рабочей курии в Государственную Думу. В Петербурге количество таких рабочих вожаков, которым рабочие коллективы доверяли представлять свои интересы в выборных организациях, исчислялось уже тысячами. Многие из них в 1905–1907 гг. избирались рабочими неоднократно. Анализ этого ядра наиболее востребованных вожаков показал, что подавляющее большинство (более 80 %) имели средний возраст — от 24 до 37 лет и принадлежали к партиям социал-демократов (около 65 %) и эсеров (17,5 %) или им сочувствующим [1]. Видимо, соединение в рабочем коллективе серой массы, обладавшей навыками общинной самоорганизации, с рабочими вожаками-социалистами, умевшими на понятном простому рабочему языке формулировать их требования, заслужившими доверие со стороны простого серого рабочего, и привело в годы Первой русской революции к тому беспрецедентному взрыву рабочей организованности, которая стала полной неожиданностью как для властей, так и для руководителей радикальных партий.

      Накануне Революции 1905 г. рабочие еще не смогли самостоятельно сформулировать свои представления о справедливом устройстве внутризаводской жизни. На зубатовских собраниях московских рабочих оценки существующих фабрично-заводских порядков тем же эмоциональным языком слово в слово повторяли выражения активистов «Рабочей мысли» — «наши капиталисты, пьющие нашу кровь», рабочие вынуждены терпеть «всякого рода поношения за свой честный труд от хозяйских прихвостней, которые стараются вас и за людей не считать, а за животных» [2].

      В пику либеральным проектам Министерства финансов, вводившим в практику фабрично-заводской жизни западноевропейские институты, Департамент полиции делал ставку на программу государственного попечительства с использованием институтов традиционного общества. В окружении начальника Московского охранного отделения С.В. Зубатова разрабатывались проекты создания особого «рабочего сословия» с сословным самоуправлением и состоявшим из «рабочих общин» [3]. В рамках программы «полицейского социализма», предложенной вниманию московских предпринимателей 26 июля 1902 г., Зубатов заявил о необходимости ввести в практику фабрично-заводской жизни следующие изменения:

      «Расширение прав фабрично-заводских рабочих (вопреки Уставу о предупреждении и пресечении преступлений) должно состоять в объединении рабочих в одно целое [выделено нами. — Н. М.], имеющее свой комитет, состоящий из членов, добровольно избираемых рабочими обоего пола из своей среды. Эти комитеты имеют намечать желательные для рабочих изменения в расценках, таксах, распределении рабочего времени и вообще в правилах внутреннего распорядка. Хозяин впредь имеет ведаться со своими рабочими не непосредственно, а через комитет. Комитеты отдельных фабрик данной округи состоят между собой в обще-/358/

      1. Михайлов Н.В. Вожаки фабрично-заводских рабочих Петербурга 1905–1907 гг. // Рабочие и российское общество… С. 56.
      2. Б. а. Воспоминания о профессиональном движении рабочих текстильной промышленности с 1901 по 1902 г. на фабрике Мусси. [1927 г.] // ГА РФ. Ф. 6868. Оп. 1. Д. 261. Л. 15–16.
      3. Б. а. Записка о задачах русских рабочих союзов и началах их организации. [1901 г.] // Там же. Ф. 102. ДП. 1901 г. Д. 801. Л. 24–31.

      нии для достижения однообразных действий. Общий надзор за комитетами сосредоточивается в Охранном отделении…» [1].

      У нас нет данных, позволяющих судить о том, насколько широко удалось Зубатову внедрить в жизнь нелегальные рабочие комитеты. В предпринимательских кругах идея их создания встретила отчаянное сопротивление. Закон о старостах 10 июня 1903 г. настолько сильно отличался от зубатовского проекта в сторону ограничения прав рабочего представительства, что даже рабочие в 1905 г. отказывались использовать его при выборах старост [2]. Требование учреждения «при заводах и фабриках постоянных комиссий выборных от рабочих, которые совместно с администрацией разбирали бы все претензии отдельных рабочих», записанное в петиции петербургских рабочих, с которой они шли к царю 9 января 1905 г., также по сравнению с зубатовским проектом заметно сужало круг полномочий рабочего представительства, оставляя за ним только функцию посредника на случай конфликтов.

      В годы Первой русской революции фабрично-заводские комитеты получили широкое распространение прежде всего на крупных металлических заводах и среди печатников. Они создавались явочным порядком, раздвигая ограничительные рамки закона о старостах 1903 г. Одно только разнообразие их самоназваний — советы старост, комитеты уполномоченных, комиссии депутатов и т. п. — свидетельствует о самостоятельности творчества рабочих коллективов. Вначале отсутствовали и писаные правила, на основании которых они функционировали. На пряжекрутильной фабрике «Воронин, Лютш и Чешер» в Петербурге избранная рабочими комиссия производила разбор жалоб рабочих, влияла на изменение внутреннего распорядка и имела голос в вопросах увольнения рабочих. На фабрике Товарищества механического производства обуви администрация учитывала мнение коллектива при приеме на службу новых рабочих. Такие принципы взаимоотношения с администрацией рабочие называли «заводской конституцией» [3]. Наибольших успехов в самоорганизации коллективов добились петербургские печатники. Они же впервые положили на бумагу правила взаимоотношений рабочих коллективов с хозяевами и администрациями.

      В сентябре 1905 г. Совет депутатов Союза рабочих печатного дела предъявил хозяевам типографий требование признать разработанное ими «Положение о фабричных депутатах», которое предусматривало неприкосновенность выборных, их право совместно с администрацией решать вопросы о приеме и увольнении рабочих и устанавливать правила внутреннего распорядка. На депутатов возлагалась «ответственность за поддержание внутренних распорядков на фабрике и за все проступки товарищей». Обязанности депутатов конкретизировало «Руководство для депутатов в их правах и обязанностях», причем упор в нем был сделан на мерах по поддержанию дисциплины среди членов коллектива [4]. Свою рабочую конституцию печатники назвали «автономией», или «автономными правилами». /359/

      1. Морской А. Зубатовщина. Страничка из истории рабочего вопроса. М., 1913. С. 92.
      2. Михайлов Н.В. Совет безработных и рабочие Петербурга в 1906–1907 гг. М.; СПб., 1998. С. 92–100.
      3. Там же. С. 92–102; Шустер У.А. Петербургские рабочие в 1905–1907 гг. Л., 1976. С. 246; Речь. 1906. 13 мая.
      4. Панкратова А.М. Фабзавкомы России в борьбе за социалистическую фабрику. М., 1923. С. 113–115; Steinberg M.D. Moral Communities. The Culture of Class Relations in the Russian Printing Industry, 1867–1907. University of California Press. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1992. P. 208–209.

      Первая в Петербурге «автономия» была установлена в марте 1906 г. печатниками типографии «Энергия» и записана в «Правилах распорядка по типографии “Энергия” и всем ее отделам» [1]. Согласно этому документу, правила внутреннего распорядка на предприятии разрабатывались комиссией, состоявшей из представителей администрации и рабочих, и утверждались общим собранием коллектива. Коллектив брал на себя ответственность за соблюдение всеми рабочими правил внутреннего распорядка и устанавливал жесткие санкции за нарушение дисциплины — от штрафа в пользу безработных до увольнения. Вопросы найма и увольнения, а также наказания за проступки были отнесены к компетенции совместной комиссии. Общие собрания коллектива кроме экстренных созывались выборными два раза в месяц. Владелец мог присутствовать на них только с разрешения самого собрания. Выборные получали вознаграждение за свою работу только от рабочих, но не от хозяев.

      Во многих типографиях комиссии, состоявшие первоначально из представителей администрации и рабочих, вскоре стали превращаться в чисто рабочие. Поскольку в них входили выборные, являвшиеся одновременно и уполномоченными от предприятия в Союзе рабочих печатного дела, опыт отдельных добившихся «автономии» коллективов быстро распространялся по типографским заведениям города. Благодаря этому обстоятельству борьба печатников за «автономию» приобрела организованный характер, и в течение 1906 г. «автономия» была признана хозяевами большинства крупных типографий Петербурга [2]. Союз печатников не настаивал на строгом соблюдении индивидуального членства, допускал коллективные формы участия в работе профессиональной организации, поэтому его структура отличалась от других профессиональных союзов того времени, напоминая организацию, которая в 1917 г. получит название отраслевого союза фабзавкомов [3]. В других профессиях фабрично-заводские комитеты действовали независимо от профсоюзов и конкурировали с ними в борьбе за влияние среди рабочих.

      Название рабочих коллективов печатников — «автономия» — точнее, чем более общий термин — «конституция», отражало суть самого явления. Название выражало желание рабочего коллектива обособиться от хозяев и администрации и взаимодействовать с ними как единое целое через органы выборного представительства. Несмотря на то что администрации типографий, как правило, состояли из выходцев из рабочей среды, а хозяева типографий стремились к установлению доверительных отношений с рабочими, сами рабочие им в доверии отказывали. Союз петербургских печатников в 1905 г. был создан рабочими-вожаками, участниками кассы взаимопомощи, в руководстве которой были представлены служащие и администрация. Рабочие категорически воспротивились участию в союзе не только администрации, но даже служащих, которым пришлось создавать отдельный от рабочих профессиональный союз. Точно такая же история наблюдалась и в Москве. Одновременно появились Союз типолитографских рабочих и Фонд для улучшения условий труда тружеников типолитографских заведений, причем под словом «труженики» имелись в виду служащие и управляющие [4]. /360/

      1. История Ленинградского союза рабочих полиграфического производства. Л., 1925. С. 254–255, 273–275.
      2. Там же. С. 255.
      3. Михайлов Н.В. Совет безработных… С. 106.
      4. Steinberg M.D. Moral Communities… P. 183–199, 221, 223.

      Аналогичная тенденция прослеживалась в 1905–1907 гг. и в кооперативных организациях страны. Потребительские общества, кассы взаимопомощи и другие легальные организации создавались при фабрично-заводских заведениях по инициативе предпринимателей и зависели от них. В ходе революции рабочие учреждали самостоятельные кооперативы и избавлялись от засилья администрации в ранее созданных. Это движение приняло широкий размах как в столицах, так и в провинции [1]. Отметим, что устав зубатовского Московского общества рабочих механического производства запрещал вступать в рабочую организацию мастерам и служащим, а член общества, «сделавшийся служащим или мастером», был обязан покинуть организацию [2].

      Руководители социалистических партий игнорировали опыт борьбы российских фабрично-заводских коллективов за «рабочую конституцию». Лишь деятели профессионального движения обратили на нее внимание и то лишь потому, что фабзавкомы 1905–1907 гг. действовали независимо от профсоюзов и составляли им сильную конкуренцию [3]. Противоречивый характер «рабочей конституции», ее несоответствие марксистским представлениям о месте и роли рабочих на капиталистическом предприятии впервые отметила А.М. Панкратова: «Стремясь к расширению своих прав в области установления “рабочей конституции”, желательной рабочему классу, но не изменяя капиталистического способа производства, фабрич[но]-заводская организация приходит к самоотрицанию и объективно служит в пользу капиталиста, разлагая рабочие ряды (автономные комиссии печатников)» [4].

      Отдельные требования, выдвигавшиеся рабочими в ходе борьбы за «рабочую конституцию», вызывают недоумение и у современных исследователей. В частности, С.П. Постников и М.А. Фельдман такие требования уральских рабочих времен Первой русской революции, как «учреждение смешанной комиссии из представителей от рабочих и администрации поровну для установления заработной платы» (Мотовилихинский завод), «о невозможности увольнения рабочих без разбора дела рабочим судом» (Надеждинский завод), отнесли к разряду «маловыполнимых… навеянных социалистической литературой» [5].

      Борьба российских рабочих за «рабочую конституцию» в годы Первой русской революции протекала в неблагоприятных условиях. «Дни свобод» октября 1905 г. сменились наступлением правительства и предпринимателей, которые использовали против рабочих полицейскую и военную силу, прибегали к массовым расчетам и локаутам. В годы революционного подъема 1912–1914 гг. и в условиях Первой мировой войны среди так называемых экономических требований немалую долю занимали и такие, которые свидетельствовали о настойчивом продвижении рабочими своего идеала внутризаводской жизни, но их притязания по-прежнему встречали жесткое и организованное сопротивление. Конвенция Петроградского /361/

      1. Балдин К.Е. Рабочее кооперативное движение во второй половине XIX — начале XX в. Иваново, 2006. С. 118–132.
      2. Устав Московского общества рабочих механического производства. 1901 г. // ГА РФ. Ф. 102. ДП. ОО. 1901 г. Д. 404. Л. 3 об. — 4.
      3. Рукопись монографии Ф. Булкина по истории Союза металлистов. Б. д. // ГА РФ. Ф. 6860. Оп. 1. Д. 269. Л. 201–204.
      4. Панкратова А.М. Фабзавкомы… С. 118.
      5. Постников С. П., Фельдман М.А. Социокультурный облик промышленных рабочих России в 1900–1941 гг. М., 2009. С. 296.

      общества заводчиков и фабрикантов, заключенная в 1912 г., обязывала его членов бороться против любой формы участия рабочих организаций в управлении производством: «…В особенности не допускается вмешательство в прием и увольнение рабочих, в установление заработной платы и условия найма и выработку правил внутреннего порядка» [1].

      В феврале 1917 г. сложилась ситуация, когда уже никто не мог помешать рабочим осуществить свои выстраданные годами упорной борьбы требования: фабрично-заводские администрации и предприниматели лишились какой-либо защиты. В Петрограде армия перешла на сторону народа, полиция разбежалась, охрану порядка взяла на себя рабочая милиция. Фабрики и заводы фактически оказались в руках рабочих, которые тут же предъявили Совету рабочих и солдатских депутатов требование немедленного введения «рабочей конституции». Руководство Совета посчитало, что притязания рабочих выходят за рамки свершившейся буржуазно-демократической революции, но у рабочих было на этот счет свое мнение. Их убежденность в возможности реализовать свои чаяния здесь и сейчас проистекала не из марксистских оценок ситуации, а из хорошо знакомого рабочим опыта артельной организации труда.

      Артельный наем широко применялся в России в XIX в. не только на строительных работах и транспорте, но и в фабрично-заводском производстве, там, где отсутствовало значительное разделение труда — на кирпичных заводах, в горнозаводской промышленности. Имели место случаи, когда рабочие артели брали в аренду целые предприятия. Рабочие артели из крестьян-отходников обладали вековым опытом самоорганизации. Состояли они из земляков, крестьян одного сельского общества или уезда, и формировались на добровольных принципах. Артель сама определяла продолжительность и распорядок рабочего дня, сама распределяла заработанные артельным коллективом деньги, как правило на принципах уравнительности.

      Артель круговой порукой отвечала за исполнение оговоренного объема работ, сама следила за соблюдением установленного распорядка и трудовой дисциплины, коллективно решала вопросы приема новых членов и удаления провинившихся. Рядовой член артели был избавлен от необходимости общаться с нанимателем, все вопросы с администрацией решал выборный староста. Когда это позволяли условия производства, предприниматели соглашались на артельный наем, поскольку взятые на себя обязательства рабочие артели неукоснительно соблюдали [2].

      Артельный способ найма на промышленное предприятие для рабочего-отходника всегда был предпочтительнее индивидуального, поскольку артель сохраняла привычные крестьянину нормы взаимоотношений и нравственные ценности крестьянской общины, защищала от чужого, а потому пугающего индустриального мира, избавляла от возможных унижений со стороны администрации. С усложнением производственных процессов, а также в связи с обилием среди фабрично-заводской администрации иностранцев, ориентированных на западноевропейский опыт, возможности артельного найма сокращались. Тем не менее в ограниченных масштабах его продолжали применять. /362/

      1. Цит. по: Мандель Д. Петроградские рабочие в революциях 1917 г. (Февраль 1917 — июнь 1918 г.). М., 2015. С. 149.
      2. Волков В.В. Артельный наем в промышленности России в конце XIX — начале XX в. // Вопросы истории. 2014. № 6. С. 72–85.

      которые имели дело только с назначенным фабричной конторой артельным приказчиком, получая от него полуфабрикат и сдавая ему готовый «набитый» товар по определенной договором расценке. «Распределяя между собою товар, набойщики руководствуются не только искусством каждого в той или другой набивке, но и соображением, “чтобы никому не было обидно”, так что в результате, при одинаковом усердии, заработки их могли бы быть очень схожи между собою», — отмечал знаток фабричного быта центральной России Е.М. Дементьев [1].

      На машиностроительных заводах Петербурга рабочие организовывали внутри цехов нечто вроде товарищеских артелей. Такая форма самоорганизации именовалась рабочими работой «в партии». «Работаю в партии на “штучной” работе, — вспоминал И.В. Бабушкин о своем пребывании на Семянниковском заводе, — заработок которой зависит не от отдельного лица, а от коллективных личностей, принимающих участие в этой партии» [2]. Наборщики Государственной типографии, недовольные несправедливым распределением заказов, в 1905 г. требовали устранить «пауков-метранпажей» и «разделить всю наборную на артели» [3]. 1 февраля 1905 г. администрация Харьковского завода Русского паровозостроительного и механического общества в виде опыта на один год разрешила рабочим, работающим артелями или бригадами, выбирать из своей среды старшего (бригадира) и самостоятельно распределять между собой заработок [4]. Делегации уральских рабочих, встречавшиеся в 1909–1910 гг. с рядом министров и премьер-министром П.А. Столыпиным, среди других ходатайств ставили вопрос о передаче рабочим артелям закрытых предприятий [5].

      Как в 1905–1907, так и в 1917 г. фабрично-заводские организации рабочих отличались большим разнообразием в деталях, но наличие у них, несмотря на большую географическую удаленность друг от друга, общих черт позволяет утверждать, что, конструируя свою модель устройства фабрично-заводской жизни, рабочие исходили из общих, артельных принципов. Они заявляли о своих правах на вежливое обращение, свободно объединяться в коллективы и избирать депутатов, контролировать наем и увольнение, самостоятельно распределять заработную плату, устанавливать внутренний распорядок и поддерживать дисциплину.

      Обособляясь от хозяев и администрации, рабочие заменяли административный контроль введением коллективной ответственности — круговой поруки. Судя по протоколам фабзавкомов, они отдавали себе отчет в том, что делали. Первое заседание завкома (общезаводского Временного исполнительного комитета) Патронного завода 7 марта 1917 г. отменило обыски на проходной, заменив их круговой порукой, введенной с согласия общезаводского собрания 6. Аналогичное /363/

      1. Дементьев Е.М. Фабрика, что она дает населению и что она у него берет. М., 1893. С. 155.
      2. [Бабушкин И. В.] Воспоминания И.В. Бабушкина. С. 27–28.
      3. Большаков Г. Воспоминания. 1925 г. // ГА РФ. Ф. 6864. Оп. 1. Д. 60. Л. 12 об.
      4. Соглашение между правлением Русского паровозостроительного и механического общества и выбранными уполномоченными рабочих завода… 1 февраля 1905 г. // Профессиональный союз. 1906. № 14–15. С. 5–6.
      5. Постников С. П., Фельдман М.А. Социокультурный облик промышленных рабочих России… С. 298.
      6. Фабрично-заводские комитеты Петрограда в 1917 г.: Протоколы. М., 1982. С. 193 (далее — Протоколы 1982).

      решение 4 мая принял завком Адмиралтейского судостроительного завода (Галерный островок): отменив обыски, «установить строгий контроль на местах, в мастерских, за круговой, друг за друга, порукой» [1]. Протоколы заседаний фабзавкомов часто оформлялись так же, как решения крестьянского схода — под ним ставили свои подписи все участники собрания. Но наряду с ними использовалась и форма, характерная для образованных кругов общества, — протоколы подписывал председатель собрания и секретарь.

      Преобладание в органах фабрично-заводского представительства сознательных, как правило, партийных рабочих, знакомых с практиками политических, профсоюзных, кооперативных и других организаций, несомненно, оказывало существенное влияние как на организационную, так и на содержательную сторону деятельности фабзавкомов. Хотя «рабочая конституция» базировалась на артельных принципах, она не копировала артель слепо, а приспосабливалась к нуждам конкретного предприятия. Рабочая организации выстраивалась в соответствии с его производственными подразделениями, структура рабочего фабрично-заводского коллектива оказалась сложнее артели, имела иерархичное строение с соподчиненностью низовых звеньев общезаводскому комитету. Из членов фабзавкома формировались комиссии по направлениям работы. В цехах действовали цеховые собрания и избирались цеховые комитеты. Впоследствии эта стихийно сложившаяся форма организации была закреплена в «Проекте устава ФЗК, выработанного Центральным советом фабзавкомов Петрограда» подготовленного и опубликованного в июне 1917 г. по итогам Первой конференции фабрично-заводских комитетов Петрограда и утвержденного Второй конференцией фабзавкомов 12 августа 1917 г. [2]

      Именно этим сознательным опытным рабочим коллективам были обязаны и высокими организаторскими способностями: умением провести выборы любой сложности — и открытым, и тайным голосованием, и создать условия для работы выборных руководящих органов. Они же, рабочие вожаки, служили связующим звеном между коллективом и внешним миром, участвовали в работе городского и районных советов, отраслевых и профессиональных организаций, санитарных комиссий, лазаретов, совещаний, съездов и конференций, которыми так богато насыщен был весь революционный 1917 г. На Балтийском заводе в Петрограде выборы депутатов и представителей по разным поводам проводились в марте не менее 3-х раз, в апреле — 7, в мае — 1, в июне и июле — по 5, в августе 4 раза. Только перечисление всех организаций и мероприятий, куда делегировались представители завода, заняло бы не одну страницу [3].

      Общая картина фабзавкомовского движения в 1917 г. достаточно полно описана в литературе [4]. Отмечены его самостоятельный характер, разнообразие форм, /364/

      1. Фабрично-заводские комитеты Петрограда в 1917 г.: Протоколы. М., 1979. С. 62 (далее — Протоколы 1979).
      2. Рабочий контроль в промышленных предприятиях Петрограда в 1917–1918 гг.: Сб. документов. Л., 1947. С. 101.
      3. Протоколы заседаний заводского комитета Балтийского завода за март–август 1917 г. // Протоколы 1979. С. 192–330.
      4. Бакланова И.А. Рабочие Петрограда в период мирного развития революции: март–июль 1917 г. Л., 1978; Галили З. Лидеры меньшевиков в Русской революции. М., 1993; Иткин М.Л. Рабочий контроль накануне Великого Октября. М., 1984; Мандель Д. Петроградские рабочие

      высокая организованность, «его поступательное развитие (как и всякого нового явления) от простого к сложному» [1]. «Выражая волю рабочих масс, фабзавкомы положили начало рабочему контролю в петроградской промышленности. И если первыми шагами в этом направлении, как правило, стало установление контроля за теми или иными действиями администрации и оплатой труда, то позднее контроль охватил многие вопросы управления производством, приема и увольнения рабочих и др.» [2] Реальная картина, действительно, выглядела сложной и противоречивой. Следует заметить, что принципы «рабочей конституции» рабочие коллективы заявляли сразу, одним пакетом, но далеко не везде они могли быть реализованы немедленно. На некоторых предприятиях борьба за их осуществление растягивалась на месяцы, на иных вовсе не достигала результата.

      Наибольших успехов добивались коллективы крупных предприятий. Среди мелких и средних процесс фабзавкомовского строительства активизировался лишь после Октября 1917 г. [3] Фабзавкомы возникали прежде всего на тех производствах, где больше было высококвалифицированных рабочих — среди металлистов и печатников. 24 марта 1917 г. в обзоре Министерства промышленности и торговли о положении дел на предприятиях Петрограда отмечалось: «Наблюдается, что влияние комитетов и значение их тем больше, чем сознательнее рабочие. Поэтому авторитет их довольно значителен, например, на металлообрабатывающих заводах и, наоборот, весьма ничтожен в таких промышленных заведениях, где большинство рабочих сравнительно малокультурны» [4].

      Имели значение и внешние факторы. Там, где Советы брали на себя руководство фабзавкомовским движением, рабочие организации возникали не только на крупных, но и на мелких предприятиях. В Саратове, где местный Совет рабочих и солдатских депутатов на своем первом заседании в марте 1917 г. принял решение о создании фабрично-заводских комитетов, за два месяца такие комитеты были избраны повсюду, включая самые малые предприятия [5]. Там, где фабзавкомы не находили общего языка с руководителями Советов, как это случилось в Петрограде, /365/

      в революциях 1917 г. (Февраль 1917 — июнь 1918 г.). М., 2015; Питерские рабочие и Великий Октябрь. Л., 1987; Селицкий В.И. Массы в борьбе за рабочий контроль (март–июль 1917 г.); Соболев Г.Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. Л., 1973; Степанов З.В. Фабзавкомы Петрограда в 1917 г. Л., 1985; Черняев В.Ю. Рабочий контроль и альтернативы его развития в 1917 г. // Рабочие и российское общество. Вторая половина XIX — начало XX в.: Сб. статей и материалов, посвященный памяти О.Н. Знаменского. СПб., 1994. С. 164–177; Чураков Д.О. Фабзавкомы в борьбе за производственную демократию. Рабочее самоуправление в России. 1917–1918 гг. М., 2005; Koenker D. Moskow Workers and the 1917 Revolution. Princeton, 1981; Melanson M. «Into the Hands of the Factory Committees»: The Petrograd Factory Committee Movement and Discourses, February to June 1917 // New Labor History. Worker Identity and Experience in Russia, 1840–1918 / Ed. by M. Melanson. Blumington, Indiana, 2002; Rosenberg W. Strikes and Revolution in Russia. Princeton, 1989; Smith S.A. Red Petrograd: Revolution in the Factories, 1917–1918. Cambridge, 1983.
      1. Волобуев П.В. Ленинская идея рабочего контроля и движение за рабочий контроль в марте–октябре 1917 г. // Вопросы истории КПСС. 1962. № 6. С. 50.
      2. Питерские рабочие и Великий Октябрь. С. 113.
      3. Чураков Д.О. Русская революция и рабочее самоуправление. 1917. М., 1998. С. 121, 129.
      4. Цит. по: Соболев Г.Л. Революционное сознание… С. 65.
      5. Рейли Д. Дж. Политические судьбы российской губернии: 1917 в Саратове. Саратов, 1998. С. 98.

      рабочие создавали свои координирующие органы — отраслевые и городские Советы фабзавкомов.

      Нормы «рабочей конституции» успешно вводились прежде всего на крупных казенных предприятиях, на которых существовала традиция фабрично-заводского представительства. Многие из них добивались полного рабочего самоуправления. Количество таких предприятий, по подсчетам М.Л. Иткина, в целом по стране доходило до 4,3 %, но в отдельных регионах значительно превышало эту цифру. Так, на Урале к рабочему самоуправлению перешло 13,1 % фабрик и заводов. Здесь, несомненно, сказалось особое положение фабрично-заводского населения, которое пользовалось правами крестьянского самоуправления. В аналогичном положении находились рабочие Cестрорецкого оружейного завода, они, также не задумываясь, сразу установили на заводе полное самоуправление. Весьма значительным было и количество предприятий (42,3 %), на которых было проведено в жизнь основное требование «рабочей конституции» — контроль над внутренним распорядком и личным составом предприятий [1].

      Исследователи фабзавкомовского движения отмечали, что на многих предприятиях рабочие сознательно отказывались от полного рабочего самоуправления. Известны случаи, когда в Петрограде из-за бегства администрации заводов артиллерийского ведомства рабочие вынужденно брали на себя управление предприятиями, а затем передавали их обратно новой администрации. Однако такое поведение рабочих вовсе не означало, что они отрекались от «рабочей конституции». Так, коллектив завода «Арсенал Петра Великого» с самого начала отверг полное самоуправление. Тем не менее при завкоме в мае 1917 г. функционировали хозяйственная, техническая и административная секции. В ведение последней входили «расценка, прием и увольнение мастеровых и рабочих» [2]. На Патронном заводе рабочие, возобновив работу после февральских событий, вынужденно взяли управление предприятием в свои руки, но 31 марта передали функции управления новой администрации. Тем не менее в каждой мастерской в апреле 1917 г. действовали рабочие комиссии внутреннего распорядка, которые в том числе занимались и выработкой новых расценок [3].

      Независимо от того, насколько глубоко на предприятиях проводились принципы рабочего самоуправления, рабочие повсеместно проявляли неподдельный интерес к вопросам производства. Даже там, где о полном самоуправлении речи не было, фабзавкомы создавали производственные и технические комиссии, подключались к решению встававших перед предприятием проблем, таких как обеспечение сырьем. Там же, где самоуправление вводилось, коллективы принимались за дело с энтузиазмом и воодушевлением. На Сестрорецком оружейном заводе завком заседал ежедневно, т. е. в режиме заводоуправления и принимал к рассмотрению любые вопросы, касающиеся как производственной, так и социально-политических сторон жизни предприятия.

      На Металлическом заводе в марте–июне 1917 г. заседания завкома проходили два раза, а общие собрания — один-два раза в неделю, и ни один сколь-нибудь /366/

      1. Иткин М.Л. Рабочий контроль… С. 115.
      2. Протокол заседания заводского комитета завода «Арсенал Петра Великого» от 10 мая 1917 г. // Протоколы 1982. С. 81–82.
      3. Протокол совместного заседания заводского комитата и администрации Патронного завода от 19 апреля 1917 г. // Там же. С. 207.

      серьезный вопрос в жизни предприятия не мог быть решен без участия всего коллектива [1]. Завком Нового Адмиралтейства, судя по делопроизводственным номерам протоколов, с начала марта по 25 октября 1917 г. собирался в среднем два-три раза в неделю, завком Галерного островка — трижды в неделю. Завком Охтинского снарядного цеха (бывш. завод «Крейтон» в составе Адмиралтейского завода) — по три-четыре заседания в неделю [2]. Если добавить к этому многочисленные заседания цеховых комитетов, то перед нами предстанет напряженная социальная жизнь предприятия, в которую были вовлечены сотни рабочих активистов.

      Весьма примечателен тот факт, что протоколы заседаний фабзавкомов лишь в виде исключения содержат записи обсуждения каких-либо явно политических вопросов. Среди них — предоставление помещений комитетам политических партий, разрешение на проведение партийных собраний, отчисление денег рабочим и политическим организациям, а также редакциям газет. Политика преобладала на митингах и общезаводских собраниях, а основное внимание завкомов было поглощено вопросами взаимоотношений рабочих и администрации, проблемами производства, производительности труда, дисциплины. Такая отстраненность от злободневных политических вопросов свидетельствует о том, что именно внутризаводские проблемы представляли для рабочих активистов основной интерес, именно они были для них главными, политическими.

      Действия рабочих и их вожаков порой оставляют впечатление полной отстраненности от внимания к вопросам собственности. Основная так называемая серая масса рабочих была, несомненно, уверена, что собственность фабрикантов и заводчиков нажита нечестным путем, все их богатства созданы руками рабочих, а потому промышленные предприятия должны принадлежать тем, кто на них работает.

      Прекрасно знакомый с фабричной средой Центрально-промышленного района фабричный инспектор Костромской губернии А.К. Клепиков был поражен наличием в сознании рабочих оригинальных представлений об устройстве фабричной жизни: «Рабочие думали, что фабрикант не имеет права закрывать свою фабрику; что, если он плохо ведет свое дело, фабрика его отбирается в казну; что фабрикант обязан принимать на работу всё окрестное население; что если капиталист накопит много денег, то правительство заставит его строить фабрику… Словом, рабочие в этих вопросах оказались настоящими детьми и совершенно бессознательно исповедующими государственный социализм. Что это действительно является результатом их собственного мышления, а не есть плод сторонней агитации, — подчеркивает Клепиков, — видно из того, что подобные взгляды высказывались отдельными рабочими и раньше, задолго до всяких забастовок, высказывались рабочими самого консервативного образа мыслей» [3].

      Принадлежность рабочего к обособившемуся от администрации коллективу, принимаемая и разделяемая им коллективная ответственность, ощущение себя частью единого целого давали ему чувство сопричастности к общезаводским делам, пробуждали у него интерес не только к собственному участку работы, но и к результатам общезаводского производства. На ряде предприятий, невзирая на форму собственности, энтузиазм рабочих доходил до того, что они выдвигали проекты механизации ручного труда и серьезной технической реконструкции, направленной /367/

      1. Черняев В.Ю. Рабочий контроль… С. 166–167.
      2. Протоколы 1979. С. 29, 31.
      3. Гвоздев С. Записки фабричного инспектора (1894–1908). М., 1911. С. 189.

      на повышение эффективности производства. 1 мая 1917 г. цеховой комитет чугунолитейной мастерской Путиловского завода принял предложения по совершенствованию производства из 21 пункта. В них наряду с мерами по улучшению условий труда и быта предусматривалось расширение мастерской, замена ручных кранов электрическими кранами «новейшего типа», оборудование «технически усовершенствованной землечерпалки», прокладка рельсового пути и использование «усовершенствованных вагонеток» вместо ручных тачек [1]. Рабочих ничуть не смущало, что Путиловский завод принадлежал акционерному обществу, хотя и секвестрированному на время войны.

      Если обычная рабочая артель могла существовать в рамках частного предприятия и не претендовала на частную собственность, то и «автономный коллектив», с точки зрения рабочего, точно так же мог сосуществовать с предпринимателем. Сознательные рабочие также разделяли эту точку зрения, утверждая, что обобществление производства — дело будущего. Выражаясь уже вполне марксистским языком, заводской комитет Путиловского завода в обращении к рабочим по поводу организации цеховых комитетов 24 апреля 1917 г. так определил цели рабочего контроля: «Приучаясь к самоуправлению в отдельных предприятиях, рабочие готовятся к тому времени, когда частная собственность на фабрики и заводы будет уничтожена и орудия производства вместе с зданиями, воздвигнутыми руками рабочих, перейдут в руки рабочего класса» [2].

      Фабзавкомовское движение, по мнению многих исследователей, имело много положительных черт. Фабзавкомы вводили митинговую активность в русло организованной борьбы, способствовали водворению элементарного порядка на предприятиях после февральских событий, способствовали укреплению дисциплины, участвовали в решении многих производственных проблем, вызванных разрухой на транспорте и общим ухудшением экономической ситуации. Вмешательство рабочих в управление производством в Петрограде в целом не имело отрицательных последствий, падение производительности труда и сокращение производства происходили по другим причинам, от рабочих не зависящим [3].

      Тем не менее необходимо отметить, что организация фабрично-заводского коллектива на принципах «рабочей конституции» носила противоречивый характер. Обособление, «автономное» существование рабочего коллектива плохо сочеталось со сложной структурой современного индустриального предприятия с глубоким разделением труда. Если по отношению к заводоуправлению коллектив действительно мог обособиться, взаимодействовать с ним как единое целое, то среднее административное звено неизбежно оказывалось внутри этого целого и попадало в полную зависимость от рабочих, которыми должно было управлять. «На некоторых единичных заводах, где мастера, прежде чем исполнить какое-либо распоряжение заводоуправления, справлялись у рабочего коллектива, не встретится ли с его стороны препятствий к осуществлению данного распоряжения» [4].

      В отличие от артели, где производственная дисциплина исполнялась неукоснительно, в рабочих коллективах принцип коллективной ответственности — круго-/368/

      1. Рабочий контроль в промышленных предприятиях Петрограда… С. 67–69.
      2. Протоколы 1979. С. 439.
      3. Соболев Г.Л. Революционное сознание… С. 79–81.
      4. Там же. С. 72–73.

      вой поруки, заменявший административный контроль, действовал не столь эффективно. Негативные тенденции, связанные с нарушением правил внутреннего распорядка, нарастали, и фабзавкомам приходилось не только возвращаться к дисциплинарным мерам воздействия, против которых они ранее боролись, но и вводить еще более жесткие меры наказания. Непопулярные меры, к которым вынуждены были прибегать фабзавкомы, приводили к конфликтам между рабочей массой и вожаками. «От репрессий со стороны рабочих страдают и представители рабочих, выборные», — звучало на заседании завкома Путиловского завода 13 сентября [1]. «Приходится защищать администрацию», — отмечал председатель завкома Путиловского завода А.Е. Васильев 26 сентября 1917 г. [2] 20 июня заявил о сложении полномочий председатель рабочего заводского комитета Адмиралтейского судостроительного завода на Галерном островке И. Давыдов «ввиду нападок мастеровых» [3].

      В августе 1917 г. в полном составе подал в отставку завком столичного Арсенала, и его члены все без исключения отказались баллотироваться на выборах нового состава. «Если бы на общем собрании не обливали бы весь заводской комитет помоями», то не пришлось бы уходить, — объяснял один из членов завкома [4]. 28 июля вызванные в завком работницы снаряжательной мастерской Патронного завода, позволившие себе «бросить порученное дело», вели себя агрессивно и выкрикивали угрозы в адрес членов завкома: «Мы уже комиссию внутреннего распорядка взяли за горло, а скоро возьмемся и за вас!» [5]

      На объединенном заседании рабочих заводских комитетов Адмиралтейского судостроительного завода на Галерном островке, Нового Адмиралтейства и Охтинского снаряжательного цеха 9 августа, посвященном проблеме падения производительности труда, начальник завода В.И. Неврежин расписался в своей полной беспомощности: «Признавая необходимым учредить контроль над менее сознательными товарищами, я, как начальник завода, не могу этого сделать. Не может этого сделать и рабочий заводской комитет, ибо на него могут посыпаться упреки. Для этого самое лучшее привлечь самих товарищей» [6]. Вероятно, начальник завода возлагал свои последние надежды на цеховые коллективы, еще способные оказать воздействие на своих членов, не подставляя под удар завком и администрацию.

      Проявлялись и другие негативные тенденции, связанные с недоверием и подозрительным отношением основной массы рабочих к администрации и служащим, с недооценкой умственного труда, с преобладанием уравнительных настроений в оплате. Это вызывало настороженное отношение к рабочему творчеству не только у меньшевиков и эсеров, но и у некоторых представителей большевистского течения. Когда члены завкома Путиловского завода осенью 1917 г. «по вопросу контроля обращались к т. т. Базарову (Руднев В.А.) и Д.Б. Рязанову», то получили /369/

      1. Протокол объединенного заседания заводского комитета Путиловского завода и представителей районного Совета рабочих и солдатских депутатов от 13 сентября 1917 г. // Протоколы 1979. С. 478–479.
      2. Протокол заседания завкома Путиловского завода от 26 сентября 1917 г. // Там же. С. 486.
      3. Протоколы заседаний рабочего заводского комитета Галерного островка от 20 июня и 20 сентября 1917 г. // Там же. С. 73, 92.
      4. Протокол совместного заседания заводского комитета Арсенала Петра Великого с председателями местных комитетов. Не позднее 13 августа 1917 г. // Протоколы 1982. С. 120.
      5. Там же. С. 235.
      6. Протоколы 1979. С. 172.

      от большевистских руководителей весьма сдержанный и осторожный ответ: «Ничего посоветовать не могут. Вопрос этот новый…» [1]

      Многие исследователи отмечали, что переход к рабочему самоуправлению чаще всего носил вынужденный характер, был реакцией коллективов на скрытый саботаж предпринимателей и сопровождался национализацией или секвестром предприятий. В то же время в рабочей среде весной–летом 1917 г. идея немедленной экспроприации фабрик и заводов пользовалась популярностью, а рабочий контроль воспринимался как обобществление. «Когда бросаются лозунги, — говорил в июле 1917 г. профсоюзный деятель меньшевик-интернационалист И.С. Астров (Повес), — надо учитывать последствия от восприятия лозунгов массами. А воспринимаются они так: меньшевики-интернационалисты пишут — “контроль над производством”, а масса понимает — “социализация производства”» [2]. Точно такое же понимание рабочего контроля было и у руководителей крупных казенных предприятий. Начальник Обуховского завода В.В. Чорбо рассматривал деятельность фабзавкомов как «введение артельного начала на чужом капитале, введение социализма в капиталистическом строе» [3].

      Руководители Петроградского Совета не без основания полагали, что требование «рабочей конституции» не будет принято предпринимателями и приведет не к примирению рабочих и их хозяев, а к дальнейшему обострению классовой борьбы. Хотя в отличие от 1905 г. предприниматели не имели возможности прибегнуть к массовым расчетам рабочих, их скрытое сопротивление рабочему контролю нарастало. Выведение из сферы компетенции администрации кадровых решений и административного контроля над внутренним распорядком воспринималось предпринимателями как покушение на права собственника. «Введение же рабочего контроля, — отмечалось в одной из статей журнала горнопромышленников Юга России “Горнозаводское дело”, — означает не только сужение сферы деятельности предпринимателя, оно является принципиальной брешью во всей системе капиталистических отношений. Ибо если рабочие могут контролировать и направлять деятельность предприятия, то непонятно, зачем вообще нужен предприниматель… Если бы рабочие оказались в состоянии контролировать производство, то предприниматель оказался бы излишним» [4].

      Сразу после Февральской революции рабочим удалось добиться серьезных уступок в их стремлении к «рабочей конституции». Повсеместно и с большим размахом происходило очищение предприятий от нежелательных представителей администрации. Заключенное 10 марта 1917 г. соглашение Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов с Петроградским обществом заводчиков и фабрикантов открыло дорогу к введению 8-часового рабочего дня и легализации фабрично-заводских комитетов. Постановление Временного правительства «О рабочих комитетах в промышленных заведениях» 23 апреля легализовало рабочее представительство в казенной и частной промышленности во всероссийском /370/

      1. Протоколы 1979. С. 494.
      2. Отчет о совместном заседании ЦБ профессиональных союзов с членами правлений профессиональных союзов Петрограда 6 июля 1917 г. в Таврическом дворце // Петроградский совет профессиональных союзов в 1917 г.: Протоколы и материалы. СПб., 1997. С. 136.
      3. Цит. по: В.Ю. Черняев. Рабочий контроль… С. 171.
      4. Горнозаводское дело. Харьков, 1917. С. 16328.

      масштабе [1]. При решении рабочего вопроса правительство делало ставку на принцип взаимной договоренности сторон — предпринимателей (администрации) и рабочих. Конфликтные ситуации предполагалось рассматривать в примирительных камерах, в качестве посредников в ходе конфликтов могли выступать профсоюзы и союзы предпринимателей.

      Руководители фабзавкомовского движения в Петрограде придерживались иного мнения: «Все постановления фабрично-заводского комитета являются обязательными как для рабочих и служащих, так и для администрации и управления завода, — впредь до отмены этих постановлений самим комитетом, общим собранием или Центральным советом фабрично-заводских комитетов» [2]. Это положение содержал «Проект устава фабрично-заводского комитета…», подготовленный и опубликованный в июне 1917 г. Центральным советом фабзавкомов Петрограда по итогам Первой конференции фабрично-заводских комитетов Петрограда. Разница в подходах к рабочему вопросу Временного правительства и руководителей фабзавкомовского движения была существенной. Конференция фабзавкомов ставила хозяев и администрацию в подчиненное положение по отношению к рабочим комитетам, нацеливая рабочих на решение всех конфликтов с позиций силы. Такой подход вполне соответствовал представлениям рабочих о том, как нужно договариваться с предпринимателями. Фабком Куваевской мануфактуры г. Иваново-Вознесенска 20 июня 1917 г. заявил о своем несогласии с инструкцией о выборах в примирительную камеру: «Мы требуем, чтобы со стороны предпринимателей представители были не по назначению предпринимателя, а избирались равным, прямым и тайным избирательным голосованием из среды всех служащих… и требуем, чтобы число представителей в примирительную камеру избиралось пропорционально количеству их избирателей, как со стороны рабочих, так и со стороны предпринимателей» [3]. Такой подход начисто лишал смысла сам институт примирительной камеры и свидетельствовал о желании рабочих диктовать свои условия предпринимателю.

      2 июня 1917 г. Петроградский совет общества заводчиков и фабрикантов принял постановление, в котором предписал своим членам «не принимать более никаких требований от рабочих и предлагать им обращаться с таковыми в профессиональные союзы по принадлежности» [4]. Попытки установления «рабочей конституции» встретили особенно сильное сопротивление в провинции. Общество фабрикантов и заводчиков Иваново-Вознесенского района пошло на уступки по вопросу установления 8-часового рабочего дня, повышения заработной платы, терпело существование фабрично-заводских комитетов, но решительно отклоняло все претензии рабочих на вмешательство в административные дела. Фабком Куваевской мануфактуры г. Иваново-Вознесенска ставил перед администрацией вопрос о передаче ему прав на наем и увольнение рабочих и служащих 2 июня, 1 августа 1917 г. и наконец 10 августа постановил: если очередной ответ «будет не удовлетворителен, /371/

      1. Соболев Г.Л. Революционное сознание… С. 63–64; Блинов А.С. Центральный совет фабзавкомов Петрограда. 1917–1918 гг. М., 1982. С. 33.
      2. Рабочий контроль в промышленных предприятиях Петрограда… С. 102–103.
      3. Рабочий контроль и национализация крупной промышленности в Иваново-Вознесенской губернии // Материалы по истории СССР. М., 1956. Т. 3. С. 37.
      4. Письмо Совета Выборгского отделения Общества заводчиков и фабрикантов членам общества от 16 июня 1917 г. // Рабочий контроль в промышленности Петрограда… С. 109.

      то наем и увольнение производить явочным порядком» 1. На конференции фабзавкомов г. Твери (12–14 октября 1917 г.) отмечалось, что фабзавкомы фабрики Морозова и электрической станции так и не смогли добиться у администрации права контроля над наймом и увольнением [2].

      Как и в 1905 г., рабочие и предприниматели не смогли найти общего языка по вопросу организации внутризаводской жизни. Их позиции оказались непримиримы, они исходили из различного понимания фундаментальных основ существующего строя. Тот способ создания справедливых условий фабрично-заводской жизни, который предлагали рабочие, оказался категорически неприемлем для предпринимателей. На протяжении десятилетий борьба рабочих за изменение отношений на фабриках и заводах служила мощным фактором протестного движения, выдвигавшего на первый план борьбу с предпринимателем и служившего источником максималистских настроений. По словам одного из сторонников Партии эсеров-максималистов, максимализм появился «не из рядов интеллигенции, а был выперт из рабочей среды» [3]. В 1905–1907 гг. под влиянием рабочих к максималистским настроениям склонялись не только Ленин, Парвус и Троцкий, но и некоторые меньшевики.

      В 1917 г. максималистские устремления питались из того же источника, но в отличие от 1905 г. рабочие оказались организованы гораздо лучше их политических противников. Рабочие организации строились не из песчинок-индивидуумов, а из сплоченных, проникнутых духом коллективизма блоков-коллективов, связь между которыми осуществляли политизированные радикально настроенные сознательные рабочие.

      Переход Временного правительства к наступлению на права рабочих, завоеванные в первые месяцы революции, скобелевские указы 23 и 28 августа 1917 г., совпавшие по времени с корниловским мятежом, и направленные против основ «рабочей конституции», вызвали мощное движение протеста, привели к большевизации фабзавкомов и советов, а в конечном итоге стали одним из главных факторов, приведших к власти большевиков и левых эсеров.

      Ленинский лозунг рабочего контроля был очень широким понятием, за которым скрывались самые разнообразные формы рабочей организации. «Рабочая конституция» представлялась рабочим оригинальным способом организации индустриального производства, основанным на артельных принципах, где административный контроль заменялся коллективной ответственностью рабочего коллектива. Взаимодействие с администрацией осуществлялось не индивидуально, а коллективно — через выборный орган рабочего представительства. Администрация лишалась права осуществлять наем, увольнение и перемещение рабочих внутри предприятия, а также назначения руководителей низшего и среднего звена. Коллектив претендовал на участие в выработке правил внутреннего распорядка и расценок, а также проявлял заинтересованность в результатах производственной деятельности предприятия. Даже в самых ограниченных формах, далеких от рабо-/372/

      1. Протоколы заседаний фабкома Большой Иваново-Вознесенской мануфактуры (Куваевской) от 2 июня, 1 и 10 августа 1917 г. // ГАИО. Ф. Р‑703. Оп. 1. Д. 1. Л. 21; Д. 1а. Л. 3, 7 об.
      2. Копия протокола Конференции фабрично-заводских комитетов г. Твери (12–14 октября 1917 г.) // ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 83. Л. 4, 5.
      3. Павлов Д.Б. Эсеры-максималисты в Первой российской революции. М., 1989. С. 213.

      чего самоуправления, новый порядок организации внутренней жизни индустриального предприятия, предполагавшийся «рабочей конституцией», входил в непримиримое противоречие с интересами собственников.

      Для Ленина и большевиков лозунг рабочего контроля имел две стороны: теоретическую и практическую. В теоретическом плане рабочий контроль занимал важное место в концепции социалистической революции и построения основ социалистического общества, сформулированных Лениным в августе–сентябре 1917 г. в работе «Государство и революция»: «Учет и контроль — вот главное, что требуется для “налажения”, для правильного функционирования первой фазы коммунистического общества». Причем контроль и учет, по убеждению Ленина, «упрощен капитализмом до чрезвычайности, до необыкновенно простых, всякому грамотному человеку доступных операций наблюдения и записи, знания четырех действий арифметики и выдачи соответственных расписок» [1]. Эта ленинская мысль о простоте управления удивительным образом перекликалась с уверенностью рабочих в возможности самостоятельно наладить управление своим заводом или фабрикой.

      Поскольку до овладения рабочими властью централизованный государственный контроль не мог быть осуществлен, лозунг рабочего контроля в практическом плане сводился к контролю на местах и означал поощрение фабзавкомовского движения, которое в представлении рабочих далеко выходило за рамки теоретических построений вождя, ставило целью как минимум установление «рабочей конституции», что на языке рабочих означало, даже без введения полного рабочего самоуправления, такое серьезное вмешательство в управление производством, на которое не мог согласиться предприниматель.

      Ленин и его соратники были чистыми западниками. Вероятно, они понимали, что в фабзавкомовском движении немалый вес имели архаичные, доиндустриальные представления и практики традиционного общества. Ленин писал в работе «Государство и революция»: «Переход от капитализма к социализму невозможен без известного “возврата” к “примитивному” демократизму» [2]. На этих неудобных для марксистов вопросах большевики как в 1905, так и в 1917 г. внимание не акцентировали, но использовали в своих политических целях огромную протестную энергию и максималистские настроения, которые генерировали фабрично-заводские коллективы в борьбе за «рабочую конституцию».

      Большевизм облекал эти настроения в теоретические формулы и политические лозунги, успешно эксплуатировал их ради достижения собственных политических целей, игнорируя архаичные представления и воздерживаясь от критики экзотических черт рабочего творчества. Еще Стив Смит отметил, что Ленин в сочинениях с февраля по октябрь 1917 г. лишь однажды в мае на I Петроградской конференции фабзавкомов мимоходом упомянул фабзавкомы в связи с их ролью в проведении в жизнь лозунга рабочего контроля [3].

      Для Ленина и других большевистских вождей рабочий контроль — шаг на пути обобществления производства и овладения рабочими навыками управления государством и экономикой. Для рабочих — оригинальный, отличный от классических /373/

      1. Ленин В.И. Государство и революция. Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции. (Август–сентябрь 1917 г.) // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 33. С. 101.
      2. Там же. С. 43.
      3. Смит С. Фабрично-заводские комитеты // Критический словарь Русской революции: 1914–1921 / Сост.: Э. Актон, У. Розенберг, В. Черняев. СПб., 2014. С. 445.

      Был ли это рабочий контроль в форме ограниченного вмешательства в управление, было ли это полное самоуправление — в любом случае представления рабочих отличались от западной модели управления предприятием. Для Ленина и большевиков распространение рабочего контроля с общегосударственного на фабрично-заводской уровень и поощрение фабзавкомовского движения было тактическим маневром, позволившим использовать энергию рабочих коллективов в своих политических целях. Рабочие искали ту политическую силу, которая позволила бы реализовать их давнишнюю мечту — перестроить фабрично-заводскую жизнь на иных, более справедливых, по их представлениям, основаниях. И они нашли ее в лице большевиков и левых эсеров. Хотя партийные лидеры и рабочие изъяснялись на разных диалектах политического языка и вкладывали в одни и те же понятия отличающиеся смыслы, их интересы совпали.

      Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 351-374.
    • Брендан МакГивер Реакция большевиков на антисемитизм в 1918 г. // Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 277-291.
      By Военкомуезд
      Брендан МакГивер
      Реакция большевиков на антисемитизм в 1918 г.

      Вступление
      В данной статье представлен анализ реакции большевиков на всплеск антисемитизма, поднявшийся сразу после Октябрьской революции 1917 г. и продолжавшийся несколько месяцев. Большевики пришли к власти в октябре 1917 г. на волне революционного оптимизма и надежды, что может быть создано новое общество, свободное не только от классовой эксплуатации, но и от национального угнетения. Тем не менее в течение нескольких недель и месяцев, последовавших за Революцией, эти радужные настроения подверглись испытанию, когда массовые вспышки антисемитского насилия охватили целые области, ранее находившиеся в черте оседлости на западных и юго-западных окраинах. Эти погромы подняли принципиальные вопросы большевистского проекта, ибо они показали характер и степень приверженности рабочего класса и крестьянства антисемитской репрезентации еврейства. В отличие от погромов середины–конца 1919 г., которые были в значительной степени осуществлены Белой армией или местными антибольшевистскими повстанческими подразделениями, погромы и насилие весны 1918 г. возникли главным образом в рядах самой Красной Армии. В некоторых областях бывшей черты оседлости большевистская власть фактически устанавливалась посредством антиеврейского насилия. После прихода к власти, таким образом, первое испытание, с которым большевики столкнулись по вопросу антисемитизма, было противостояние антисемитскому насилию, осуществляемому их собственными кадрами.

      До сих пор наше понимание попыток большевиков справиться с антисемитизмом после 1917 г. формировалось в основном за счет предположений, а не путем интенсивного научного исследования. Большинство подходов к предмету начинаются с хорошо известного Декрета Совнаркома, подписанного В.И. Лениным 26 июля 1918 г., который обещал поставить всех погромщиков «вне закона» [1]. Однако, как я покажу в этой статье, этот указ ознаменовал не начало, а кульминацию первой советской реакции на антисемитизм. Более того, этот доклад «разукрупняет» «большевистскую» реакцию на антисемитизм, переводя фокус на индивидуальные и коллективные формы агентности (agency) проводивших эту кампанию. При этом в статье показано, что, вопреки существующему мнению, первая советская реакция /277/

      1. Аронсон Г.Я. Еврейская общественность в России в 1917–1918 гг. // Книга о русском еврействе 1917–1967 / Ред. Я.Г. Фрумкин, Г.Я. Аронсон, А.А. Гольденвейзер. Нью-Йорк, 1968. С. 132; Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм. М., 2003. С. 56; Schwarz S.M. The Jews in the Soviet Union. N. Y., 1951. P. 274.

      на антисемитизм исходила не от руководства партии большевиков, как это часто предполагается, а от небольшой группы небольшевистских еврейских социалистов в Московском областном еврейском комиссариате. Реакция Советского правительства на антисемитизм была, но она не была большевистской по своей природе.

      Красноармейский антисемитизм весной 1918 г.
      Важно сразу отметить, что Красная Армия была в числе наименее склонных к погромам среди всех вооруженных сил Русской революции. В своем классическом исследовании Н.Ю. Гергель подсчитал, что Красная Армия была ответственна за 8,6% всех погромов Гражданской войны, а бо`льшая их часть — на совести войск Петлюры и Деникина (40 и 17,2 % соответственно) [1]. Тем не менее погромы Красной Армии остаются наименее изученными в литературе [2]. Хотя и будучи маргинальными в общей картине антиеврейского насилия во время Гражданской войны, красные погромы весной 1918 г. имеют большое значение для настоящего исследования в силу поднимаемых ими фундаментальных вопросов политики Советского правительства и его антирасистской стратегии. Далеко не «случайный», как когда-то предположил Наум Юльевич Гергель [3], красноармейский антисемитизм был, как я покажу в своей книге, которая скоро выйдет в свет, важной особенностью революционного процесса на западных и юго-западных окраинах страны.

      В период с марта по май погромы вспыхнули по всем этим городам и деревням северо-востока Украины. Преступники, добровольцы-красногвардейцы и матросы, нападали на евреев, маршируя при этом под красным флагом. В этих регионах «классовая борьба» была переопределена антисемитизмом до такой степени, что «еврей» стал главной мишенью и воплощением антибуржуазных настроений. И эти настроения отнюдь не ограничивались северо-востоком Украины. В Екатеринославе (ныне Днепропетровск), крупном южном городе с долгой историей погромного насилия [4], «защита революции» и «борьба против буржуазии» стали не-/278/-

      1. Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921 // YIVO Annual of Jewish Social Science. 1951. N 6. P. 248.

      2. О погромах Гражданской войны см.: Штиф Н.И. Погромы на Украине (Период Добровольческой армии). Берлин, 1922; Чериковер И. История погромного движения на Украине 1917–1921. Берлин, 1923; Шехтман И.Б. Погромы Добровольческой армии на Украине (К истории антисемитизма на Украине в 1919–1920 гг.). Берлин, 1932; Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921; Cherikover I. Di ukrainer pogromen in yor 1919. N. Y., 1965; Kenez P. Cinema and Soviet Society, 1917–1953. Cambridge, 1992; Budnitskii O.V. Jews, Pogroms, and the White Movement: A Historiographical Critique // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. N 2 (4). P. 1–23; Будницкий О.В. Российские евреи между красными и белыми, 1917–1920. М., 2005; Книга погромов: погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской воины 1918–1922 гг. Сб. документов / Сост. Л.Б. Милякова. М., 2008; Anti-Jewish Violence: Rethinking the Pogrom in East European History / Eds. J. Dekel-Chen, D. Gaunt, N.M. Meir and I. Barta. Bloomington, 2011; Булдаков В.П. Хаос и этнос: этнические конфликты в России, 1917–1918 гг. Условия возникновения, хроника, комментарии, анализ. М., 2010.

      3. Gergel N. The Pogroms in the Ukraine in 1918–1921. P. 246.

      4. Wynn C. Worker, Strikes, and Pogroms: The Donbass–Dnepr Bend in Late Imperial Russia, 1870–1905. Princeton, 1992; Surh G. Ekaterinoslav City in 1905: Workers, Jews, and Violence // International Labor and Working-Class History. 2003. N 64. P. 139–166.

      отделимы от антисемитского насилия среди некоторых слоев населения [1]. Даже в центральной России, в сердце революции — в Москве и Петрограде, антисемитизм заметно усилился в этот период [2]. Однако именно на северо-востоке Украины имели место самые масштабные вспышки антисемитского насилия.

      Красноармейский погром в Глухове, март 1918 г.
      Самым жестоким проявлением «красного антисемитизма», несомненно, был погром в начале марта в Глухове, городе на востоке Черниговской области Украины, недалеко от российской границы. В начале марта, когда большевики установили военный контроль над Глуховом, лозунг местной советской власти был «Вырезать всех буржуев и жидов!» [3]. Свидетельские заявления в полной мере показывают тот ужас, который был выпущен на волю этим заявлением [4]. Во-первых, теперь, когда красные уверенно контролировали город, украинский Батуринский полк перешел на сторону противника и присоединился к большевикам, провозгласив, что они воевали против советской власти главным образом только потому, что «жиды» заплатили им за это [5]. Как можно видеть, эти войска апеллировали непосредственно к большевистскому антисемитизму в попытке спастись от карательных мер. После того как полк был включен в состав большевистских войск, красноармейцы продолжили ходить от двери к двери, спрашивая: «Где здесь живут жиды?» Согласно свидетельству очевидцев, многие из местных христиан указывали красногвардейцам на еврейские кварталы [6]. В мемуарах, написанных в 1930 г., Рогатынский вспоминает, что немедленно по прибытии красные просто выстроили перед собой целые еврейские семьи и расстреляли их на месте [7]. По меньшей мере 100 жителей города были безжалостно убиты, а согласно харьковской меньшевистской газете «Социал-демократ», это число было около 425, и все они были евреями [8]. Некоторые отчеты даже называли общее число погибших в районе 5000 [9]. В любом случае, из газетных сообщений и свидетельств очевидцев понятно, что вся еврейская интеллигенция города была жестоко убита, как и все без исключения еврейские мальчики школьного возраста. После двух дней непрекращающихся убийств большевики издали следующий приказ: «Красная гвардия! Хватит крови!» Но это был отнюдь не конец Глуховской бойни, ибо те же комиссары-большевики, которые призывали прекратить расстрелы, сразу после этого инициировали крупномасштабное разграбление еврейской собственности и домов. Местная синагога была разрушена,

      1. Чериковер И. История погромного движения… С. 152, 302.

      2. Булдаков В.П. Хаос и этнос…

      3. Чериковер И. История погромного движения… С. 146.

      4. Там же. С. 287–297; Книга погромов… С. 6–8; Рогатинський I. Глухівська трагедія: Із записок Іллі Рогатинського // Життя i знания. 1930. № 8 (32). С. 229–233.

      5. Чериковер И. История погромного движения… С. 287.

      6. Основано на сообщении неназванного жителя города, написанном в середине марта и опубликованном в Петроградском идиш-язычном еженедельнике «Unser Togblat» 19 апреля. Сообщение вновь опубликовано в работе: Чериковер И. История погромного движения… С. 286–291.

      7. Рогатинський I. Глухівська трагедія… С. 31.

      8. Чериковер И. История погромного движения… С. 145.

      9. Булдаков В.П. Хаос и этнос… С. 679.

      Тора разорвана на куски. Очевидно, после этого красноармейцы праздновали содеянное в центре города, подняв большой красный флаг с надписью: «Да здравствует Интернационал!» [1]. Советская власть самоутверждалась за счет и с помощью насильственного антисемитизма.

      Всего через неделю после Глуховской резни Верховный Главнокомандующий Красной армии в Украине, Антонов-Овсеенко, приказал осуществить немедленное переформирование всех частей Красной Армии в Глухове и на прилегающих к нему территориях. Вечером 19 марта он приказал всем «отдельным красным отрядам» расформироваться и воссоединиться под единым командованием большевистского командующего Рудольфа Сиверса [2]. Чтобы подчеркнуть серьезность ситуации, он приказал Сиверсу без церемоний расстреливать любого красноармейца или группу солдат, оказывавших сопротивление этим мерам [3]. Вполне возможно, что Антонов-Овсеенко принял эту меру именно в свете Глуховского погрома, но у нас нет источников, чтобы подтвердить это. Так или иначе, в период после событий, описанных выше, никакого расследования действий местных большевиков не проводилось, и ни один из комиссаров Глуховского совета или Красной армии не был наказан. Такое бездействие привело Чериковера к выводу, что советские лидеры воспринимали страдания евреев равнодушно и что они пресекали погромы исключительно с инструменталистскими целями, т. е. только тогда, когда они начинали угрожать советской власти [4].

      Советская реакция на антисемитизм весной 1918 г.
      Как же тогда советское правительство реагировало на эту волну антисемитского насилия? Во-первых, важно отметить, что в течение весны и в начале лета 1918 г. ни советское правительство, ни большевистское руководство не поднимали вопрос об антисемитизме. Недавно опубликованные документы Петроградского комитета РКП(б) и Петроградского советского правительства (Совнаркома) показывают, например, что антисемитизм не стоял на повестке дня ни на одном из совещаний, проведенных этими ключевыми учреждениями в период с октября 1917 по конец июля 1918 г. [5]

      В конце концов, 26 июля 1918 г. советское правительство издало декрет о борьбе с антисемитизмом, подписанный Лениным, который обещал поставить «вне закона» всех погромщиков. Традиционно историки начинают свои дискуссии о большевистской позиции по антисемитизму после 1917 г., ссылаясь на этот важный декрет [6]. Однако, как было отмечено выше, этот указ ознаменовал не начало, а куль-/280/

      1. Чериковер И. История погромного движения… С. 290–291.

      2. Сиверс родился в Петрограде в 1892 г., руководил Пятой советской армией во время сражений с Германией в марте и апреле 1918 г.

      3. Директивы командования фронтов Красной Армии, 1917–1922: Сб. док-тов: В 4 т. / Сост.: Т.Ф. Каряева, Н.Н. Азовцев. Т. 1. М., 1971. С. 108.

      4. Чериковер И. История погромного движения… С. 151.

      5. Петербургский комитет РКП(б) в 1918 г.: протоколы и материалы заседаний / Сост.: Т.А. Абросимова, В.Ю. Черняев, А. Рабинович. СПб., 2013; Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 — март 1918 г. / Сост.: Ю.Н. Амиантов, В.М. Лавров, А.С. Покровский, Е.Ю. Тихонова. М., 2006.

      6. Аронсон Г.Я. Еврейская общественность… С. 132; Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина… С. 56; Schwarz S.M. The Jews in the Soviet Union… P. 274.

      минацию первой советской реакции на антисемитизм. В период с апреля по июль 1918 г. проводилась ранее не документированная кампания против антисемитизма. Однако она была запущена не партийным руководством, а одним конкретным учреждением: Московским еврейским комиссариатом (далее — Московский евком).

      Московский еврейский комиссариат
      Московский евком был сформирован на собрании небольшевистских еврейских социалистов в Москве в начале марта 1918 г. [1] После этой встречи ключевые позиции в новообразованном комиссариате были выделены для небольшой группы идиш-говорящих еврейских революционеров, активистов таких организаций, как Поалей Цион, Объединенная еврейская социалистическая рабочая партия и левые эсеры. Несмотря на то что он был основан на откровенно просоветской базе, Московский евком, как и многие другие еврейские комиссариаты того периода, не имел в своем составе ни одного большевика [2]. Были созданы три «комиссии» в рамках внутренней структуры Московского евкома: Комиссия по культпросвету, Комиссия по социальной помощи и Комиссия по борьбе с погромами. Именно последняя была, безусловно, самой важной. Внутренний отчет о деятельности Московского евкома, написанный в начале июня 1918 г., отмечал, что кампания против антисемитизма и погромов занимала практически всё время работы евкома до такой степени, что работа двух других комиссий даже не началась [3]. Другими словами, Московский евком на практике был учреждением, которое существовало исключительно для борьбы с антисемитизмом. Необходимо отметить, что Московский евком играл ведущую, а время от времени и единственную роль в инициировании советской правительственной реакции на погромы весной 1918 г.

      Несмотря на глубокие политические разногласия между Поалей Цион и Объединенной еврейской социалистической рабочей партией по так называемому «еврейскому вопросу» [4], ведущие активисты обеих партий объединились вокруг евкома. В отличие от известных еврейских большевиков, таких как Троцкий, Свердлов и Зиновьев, эти еврейские радикалы совсем недалеко ушли по пути ассимиляции, и большинство из них имели активные и очень реальные связи с идиш-говорящими культурными мирами. Более того, несмотря на их различия, ведущие члены и Поалей Цион, и Объединенной еврейской социалистической рабочей партии были непосредственно связаны с еврейским национальным проектом в широком /281/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 21.

      2. На самом деле большинство провинциальных еврейских комиссариатов были укомплектованы не-большевиками, т. е. левыми эсерами, членами Поалей Цион, левыми бундовцами и внефракционными рабочими. В Перми, к примеру, евком состоял из двух «поалей-ционистов», одного левого эсера — и не включал ни одного большевика. См.: Gitelman Z. Jewish Nationality and Soviet Politics: The Jewish Sections of the CPSU, 1917–1930. Princeton, 1972. P. 138.

      3. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 104 — 104 об.; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 21 об.

      4. В широком смысле «Поалей Цион» выступал за сионистское решение «еврейского вопроса», в то время как политика Объединенной еврейской социалистической рабочей партии коренилась в «экстерриториальном» подходе, который заключался в предоставлении автономии евреям в России. Классическое описание этих позиций см.: Frankel J. Prophecy and Politics: Socialism, Nationalism, and the Russian Jews, 1862–1917. Cambridge, 1981.

      смысле. В этом смысле они были частью более широкого процесса, названного Кеном Моссом «еврейским ренессансом» в русской революции [1].

      Московский евком входил в состав Совета народных комиссаров Московской области (далее Московский Совнарком) [2]. Этот Московский Совнарком был отделен от основного во главе с Лениным и по сравнению с ним был гораздо более политически инакомыслящим. Например, Московский Совнарком был явно левокоммунистическим по составу, а более трети ее членов были левыми эсерами [3].

      Даже сама московская большевистская партия отражала это разнообразие: в 1918 г. левые коммунисты получали поддержку в партбюро Московской области больше, чем где-либо еще во всей республике [4].

      Советская кампания против антисемитизма весной 1918 г.
      Первая известная дискуссия об антисемитизме в центральных учреждениях советского государственного аппарата состоялась 7 апреля на четвертом заседании Коллегии Наркомнаца, которую в то время возглавлял Сталин [5]. Единственное существующее письменное свидетельство этого обсуждения — одно-единственное предложение в протоколе совещания, просто заявляющее, что «на заседании отмечена предоставленная Диманштейном информация о еврейских погромах» [6]. Впрочем, нам известно куда больше о политическом фоне этой встречи: за несколько дней до этого Диманштейн получил свежие отчеты — скорее всего, от Цви Фридлянда (секретаря Московского евкома) — о погромах, учиненных Красной Армией в Чернигове. Фридлянд, видимо, передал Диманштейну отчеты в надежде на то, что Сталин как комиссар по делам национальностей мог гарантировать, что этот во-/282/

      1. Moss K. Jewish Renaissance in the Russian Revolution. Cambridge, 2009.

      2. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 104 — 104 об.

      3. Ключевые позиции в Московском Совнаркоме занимали: М.Н. Покровский (левый коммунист), председатель; А.А. Биценко (левый эсер), товарищ председателя; Г.Н. Максимов, товарищ председателя; В.М. Смирнов (большевик, позже лидер левой оппозиции в 1923 г.), комиссар финансов; В.П. Ногин (умеренный большевик, который в конце 1917 г. выступал против закрытия Учредительного собрания и формирования исключительно большевистского правительства), комиссар труда; В.Ф. Зитта, комиссар земледелия; П.К. Штернберг (большевик), комиссар просвещения; А.И. Рыков (большевик, как и Ногин, был против закрытия Учредительного собрания), комиссар продовольствия; А. Ломов (левый коммунист), комиссар народного хозяйства; В.Е. Трутовский (левый эсер), комиссар местного хозяйства; Браун, комиссар транспорта; В.Н. Яковлева (левый коммунист), комиссар связи; Н.Я. Жилин, комиссар контроля и учета, С.Я. Будзыньский, комиссар призрения; Голубков, комиссар здравоохранения; Н.И. Муралов (большевик, позже член левой оппозиции и сторонник Троцкого в Объединенной оппозиции), военный комиссар и, наконец, В.М. Фриче (большевик) комиссар иностранных дел. Московский евком был создан в рамках комиссариата иностранных дел под руководством Фриче. См.: Хромов С. Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1953. С. 358.

      4. Colton T.J. Moscow: Governing the Socialist Metropolis. Boston, 1995. P. 87.

      5. Smith J. Stalin as Commissar for Nationality Affairs, 1918–1922 // Stalin: A New History / Eds. S. Davies, J. Harris. Cambridge, 2005. P. 45.

      6. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 1. Д. 1. Л. 4–6; см. также: Протоколы руководящих органов Народного Комиссариата по делам национальностей РСФСР 1918–1934 гг.: Кат. документов / Отв. ред. В.П. Козлов. (Архив новейшей истории России. Т. 7. Сер.: Каталоги). М., 2001. С. 18.

      прос будет передан наверх, в руки исполнительной власти Советского правительства — Совнаркома — «чтобы Совет Народных Комиссаров высказал свой протест по поводу происходящих погромов в России» [1]. Однако оказалось, что этот вопрос так и не был передан в Совнарком: любое свидетельство этого наверняка было бы отмечено либо Евкомом, либо Совнаркомом в их исчерпывающих внутренних отчетах. Тем не менее подобной записи нет в архивах ни одного из этих учреждений. Вопрос не был поднят и перед Коллегией Наркомнаца. Эта общая пассивность центральных органов власти побудила ключевых фигур Московского евкома взять дело в свои руки, обратившись для этого непосредственно к самым высокопоставленным фигурам советской власти.

      Первое такое обращение было подано четыре дня спустя, 11 апреля, когда Давид Львович Давидович из Объединенной еврейской социалистической рабочей партии был делегирован Московским евкомом, чтобы поставить вопрос о красных погромах на V сессии Всероссийского центрального исполнительного комитета (далее ВЦИК), формально высшего законодательного органа зарождающегося Советского государства. То, в какой манере Давидович представил свое дело председателю ВЦИКа Якову Свердлову, было крайне показательным: «Я понимаю, что есть в России немало важных вопросов: вопрос о десанте во Владивостоке, о намерении высадить десант в Мурманске, захватить его, что есть (более) важные вопросы, чем те, которые предлагаются в порядок дня…» [2].

      Во избежание каких-либо сомнений Давидович проследил, чтобы сообщение достигло адресата: «Я понимаю, что население волнуют вопросы гораздо более важные, чем тот, которой я предлагаю». Следует отметить робкий, почти извиняющийся тон, в котором Давидович пытался поднять вопрос о погромах перед Свердловым. Для Давидовича и его товарищей в Московском евкоме борьба с антисемитизмом была сутью и смыслом их политической мобилизации, а также формирования самого Евкома и их сотрудничества с зарождающейся советской властью. Представляя свое дело Свердлову, Давидович, однако, сформулировал вопрос антисемитизма совершенно отлично от того, как он сделал это при его обсуждении среди своих товарищей в Московском евкоме. Подчеркивая второстепенное значение погромов, Давидович, судя по всему, взвешивал, как этот вопрос будет воспринят ВЦИКом, и, видимо, не был уверен в получении положительного ответа. «Тем не менее», он продолжал: «Вы, вероятно, читали о том, что в Глухове было вырезано всё еврейское население… все эти обстоятельства я считаю достаточными, чтобы ЦИК высказал свое суждение по этому поводу, выразив свой протест…» [3].

      Свердлов ответил обещанием поручить Президиуму ВЦИКа создать специальную комиссию с участием представителей Евкома, задачей которой было бы разработать публичное заявление, недвусмысленно объявлявшее, что Советская власть будет «[принимать] все меры к тому, чтобы никакие погромы нигде в России и в других странах не имели место» [4]. Однако никакой комиссии так никогда и не было сформировано, ВЦИК не выпустил призыв к подавлению погромов, а потому центральным органам советского государства еще предстояло сформировать /283/

      1. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 19. Д. 5. Л. 42.

      2. Там же. Л. 42–43.

      3. Там же. Л. 42–43.

      4. Там же. Л. 43–44.ъ

      какой-либо ответ на антисемитское насилие, совершаемое на Украине и в других местах. Эта пассивность не осталась незамеченной еврейскими политическими партиями: 25 апреля Временный Еврейский национальный совет — орган, представляющий все основные социалистические и несоциалистические еврейские партии — выпустил жалобу на то, что Советское правительство «не в состоянии принять какие-либо серьезные меры против насилия погромщиков», и что в очередной раз «евреям предоставлено самим себя защищать» [1]. Трудно проследить, какое влияние, если таковое имелось, этот протест и другие, которые последовали за ним [2], оказали на советское руководство, хотя стоит отметить, что в пресс-службе центрального Евкома, безусловно, им уделялось самое пристальное внимание [3]. Так или иначе, на фоне того, что подобная критика в адрес советского правительства становилась всё слышней, лидеры Московского евкома активизировали усилия по инициации советской кампании против антисемитизма.

      19 апреля секретарь Московского евкома Цви Фридлянд написал высшему руководству Советской России резкое письмо с требованием, чтобы советское правительство отреагировало на бурный рост антисемитизма. В то время как неделю назад Давидович поднял этот вопрос перед Свердловым почти извиняясь, Фридлянд в своем письме обратился прямо к сути проблемы:

      «В Комиссариат по еврейским делам г. Москвы и Московской области поступают сведения о еврейских погромах в Глухове и других местечках Витебской губ. и погромной агитации в Петрограде и Москве… Правительство рабочих и крестьян должно сделать всё возможное для подавления погромных попыток внутри страны, для борьбы со всё растущим антисемитизмом. Комиссариат по еврейским делам г. Москвы и Московской области предлагает правительству рабочих и крестьян перед лицом всего мира затребовать [объяснения] по поводу непрекращающихся погромов и потребовать принятия мер для их прекращения. Защита чести и жизни мирного еврейского пролетариата — это дело международного пролетариата, это задача российского социалистического правительства [курсив автора. — Б. М.]» [4].

      В тот же день активист Московского евкома Илья Добковский написал отдельное письмо, на этот раз непосредственно самому Ленину. Опять же была подчеркнута серьезность ситуации:

      «Совнарком должен раз и навсегда покончить с этой провокацией [антисемитизма] и своим властным голосом заявить решительный протест против погромов /284/

      1. Рассвет. 1918. № 16–17. С. 28; Аронсон А.А. Еврейский вопрос в эпоху Сталина // Книга о русском еврействе 1917–1967 / Ред. Я.Г. Фрумкин, Г.Я. Аронсон, А.А. Гольденвейзер. Нью-Йорк, 1968. С. 12–15.

      2. Участники заседания Петроградского Еврейского общинного совета 2 июня протестовали против того, что погромы устраивались «теми же самыми вооруженными группами, от которых зависит существование Советского правительства». См.: Еврейская неделя. 1918. 15 июня. С. 16–17; Книга погромов… С. 765.

      3. Такие протесты отслеживались в ежедвухнедельном внутреннем отчете Центрального евкома о еврейской прессе. См., напр.: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 552. Л. 3; Д. 560. Л. 234.

      4. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 1. Документ также доступен: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 437; Д. 221. Л. 25 — 25 об., и недавно опубликован: Книга погромов… С. 754–755.

      <…> Комиссариат по еврейским национальным делам, выражая волю еврейских рабочих, заинтересован в том, чтобы все трудящиеся массы ясно видели, с чьей стороны исходят погромы, и просит Вас, уважаемый товарищ, на ближайшем заседании СНК поставить вопрос о мерах борьбы с погромами и провокацией» [1].

      Есть три важных момента в этих письмах: во‑первых, совершенно очевидно, что толчок к советской реакции на антисемитизм исходил не из центральных аппаратов советского государства, но от его периферии, Московского евкома. Это он оказывал давление на центр. Во-вторых, как ясно свидетельствует тон обоих писем, Московский евком считал, что советское правительство было не в состоянии противостоять антисемитизму, настолько, что в случае Фридлянда он счел необходимым «напомнить» Совнаркому, что противостоять антисемитизму — его обязанность. В-третьих, стоит обратить особое внимание на то, как Добковский и Фридлянд ставили сложный вопрос агентности и ответственности. Они сделали это очень деликатно, без единого неудобного напоминания о том, что погромы на советской территории в значительной степени устраивались именно Красной армией. Нет никаких сомнений, что Фридлянд, Добковский и Давидович были полностью осведомлены о том, что эти погромы были делом рук именно Красной армии и местных «большевистских» сил [2]. Как мы скоро увидим, при обсуждении этого вопроса с другими активистами Московского евкома всего четыре дня спустя, 21 апреля, Добковский и Фридлянд сформулировали вопрос совсем по-другому, и тут они не тратили время на описание специфики агентности весенних погромов.

      Как же тогда Ленин и Советское правительство отреагировали на эти последние призывы? Шесть дней спустя, 23 апреля, секретарь Ленина В.Д. Бонч-Бруевич ответил на заявления Фридлянда и Добковского, пригласив Диманштейна в Центральный евком, чтобы он мог присоединиться к дискуссии советского правительства о разработке «конкретного списка мер по борьбе с погромами и провокацией» [3]. Тем не менее, эта «дискуссия» не состоялась еще в течение трех месяцев, а это означает, что в апреле, мае, июне и июле при отсутствии какого-либо серьезного сотрудничества с центром Московскому евкому в значительной степени пришлось развивать советскую кампанию против антисемитизма в одиночку.

      Как видно из приведенного выше, ряд запросов во ВЦИК, Совнарком, Наркомнац и даже к самому Ленину, — всё закончилось либо бюрократическими проволочками, либо невыполненными обещаниями составить обращения и создать комиссии. Активисты Московского евкома нашли гораздо более непредубежденную и активную аудиторию в лице московских региональных властей. 17 апреля, по просьбе Московского евкома в Московском Совнаркоме прошло совещание, на котором обсуждались недавние погромы в Чернигове и резкий рост антисемитизма в Московской области. Первая советская государственная реакция на антисемитизм, таким образом, зародилась хотя и в советской столице, но в Московском /285/

      1. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 3; Ф. 1318. Оп. 1. Д. 555. Л. 485. См. также: Книга погромов… С. 755–756.

      2. Как было отмечено выше, евком привлекал общественное внимание к погрому в Глухове самое позднее с 11 апреля, а вероятно, и с 7 апреля. Невозможно себе представить, чтобы главные активисты не знали о событиях в этом регионе.

      3. ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 212. Л. 2.

      правительстве регионального уровня. В отличие от предыдущих попыток, описанных выше, эта встреча породила ряд резолюций, которые обязывали все советы обширной Московской области провести специальные встречи, на которых рабочим объяснили бы угрозу, исходящую от антисемитизма. Еще один интересный факт: в результате этого совещания советские газеты были проинструктированы «распубликовывать всесторонне проверенные факты погромов» [1]. Это была, конечно, завуалированная критика в адрес большевистской печати, в которой до сих пор не было сделано ни одного упоминания о пособничестве Красной Армии и местных большевистских сил погромному насилию.

      Совещание поручило Московскому евкому совместно с Московским комиссариатом по военным делам (также являвшимся частью более широкого ведомства — Московского Совнаркома) создать специальную комиссию по борьбе с погромами [2]. Через четыре дня, 21 апреля, таковая комиссия была создана. В нее вошли Добковский и С.М. Цвибак [3] из Центрального Евкома и А.Я. Аросев [4] и Рабинович [5] из Военного комиссариата. На заседании 21 апреля новосформированная комиссия выпустила ряд рекомендаций, которые оказались глубоко противоречивыми и привели к жарким спорам в рамках более широких структур Совнаркома, занимающихся стратегией борьбы с антисемитизмом.

      Споры вращались вокруг предложения Комиссии сформировать специальные военные подразделения для конкретной цели: борьбы с антисемитизмом и погромами «с немедленным вступлением в силу». Эти подразделения должны были переезжать из города в город, борясь со всеми формами антисемитизма по всей обширной Московской области. Наиболее спорным было заявление Комиссии, что эти войска в случае необходимости могли частично или даже полностью состоять из активистов «несоветских» социалистических партий, «если только эти отряды [поставили] себе целью всемерно бороться с погромами». Другими словами, это был открытый призыв к меньшевикам, эсерам, Бунду и другим еврейским социалистическим партиям, которые отвергли Октябрьскую революцию, помочь Советскому государству в борьбе с антисемитизмом. Не менее интересным было требование, чтобы в командование каждого подразделения вошли представители Московского евкома. Активисты Еврейского комиссариата пытались принять все меры, что-/286/

      1. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 369; ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 3. Д. 865. Л. 8; Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 58; Оп. 2. Д. 148. Л. 1; Д. 140. Л. 25. Также опубл.: Известия ЦИК. 1918. 28 апреля; и несколько лет спустя: Агурский С. Еврейский рабочий в коммунистическом движении (1917–1921). Минск, 1926. С. 153.

      2. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 378. Л. 5; Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 369; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 1; Ф. 66. Оп. 3. Д. 865. Л. 8; Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 58. Решения также были направлены в Московскую ЧК и Военный комиссариат: ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 140. Л. 25; Ф. 4619. Оп. 2. Д. 178. Л. 3; а также опубликованы: Рассвет. 1918. 28 апреля. № 15. С. 26.

      3. О Цвибаке известно немногое. Кроме того, что он был секретарем Центрального евкома в 1918 г., он также был близок к Союзу евреев-воинов и Союзу еврейских солдат. Например, в недавно опубликованном собрании документов утверждается, что он работал «комиссаром» в этом Союзе с целью приведения его под советский контроль. См.: Книга погромов… С. 914–915.

      4. Александр Яковлевич Аросев, род. в 1890 г., присоединился к большевикам в 1907 г. и был одним из ведущих участников Октябрьской революции в Москве.

      5. Неясно, кто был этот Рабинович. Вероятнее всего, это был Д. Рабинович, который работал в Московском евкоме в тот период. См.: ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 298.

      бы не только создать эти институты, но и фактически руководить ими. И наконец, в отличие от деликатного подхода, избранного им в своем письме к Ленину, Добковский заявил на этой встрече, что «хорошей почвой для антисемитской пропаганды даже в рядах красноармейцев является низкий культурный уровень этих отрядов при почти полном отсутствии политической и культурной работы в частях» [1]. Впервые конкретная проблема красного антисемитизма была открыто озвучена в рамках советского государственного аппарата. И, что крайне важно, Московский евком наконец обрел постоянную аудиторию и политическую платформу, на базе которой можно было принимать ответные меры на проявления антисемитизма.

      В попытке конкретизировать эти предложения Комиссия представила их на заседании Московского Совнаркома шесть дней спустя, 27 апреля [2]. К сожалению, подробный протокол этого совещания не сохранился. Тем не менее очевидно, что ключевое предложение — создать специальные военные оборонительные отряды — было категорически отклонено. Вместо этого по результатам заседания 27 апреля был выпущен новый набор рекомендаций для противостояния антисемитизму, который был широко опубликован в советской печати в Москве. Вместо военных отрядов Московский Совнарком предложил стратегию, основанную исключительно на политике просвещения и убеждения.

      Например, он предлагал, чтобы в Красной Армии проводилась «систематическая культурно-просветительская работа», чтобы Московский евком «немедленно» опубликовал брошюры об антисемитизме, и чтобы советская пресса регулярно публиковала статьи по этому вопросу [3]. Это были не пустые обещания: на протяжении оставшейся части апреля и мая ряд статей об антисемитизме действительно был опубликован в московских «Известиях» [4]. Самое главное из предложений Совнаркома состояло в том, чтобы Рабиновичу из Московского евкома на заседании 27 апреля было поручено сформировать новую «комиссию», задачей которой было бы координировать агитацию конкретно в Красной Армии. Скорее всего, этот шаг был направлен на то, чтобы подорвать попытки Добковского и Цвибака привлечь «несоветские» партии к участию в кампании; комиссия Рабиновича категорически должна была включать в себя только активистов из просоветских партий [5].

      Невзирая на разногласия по поводу воинских формирований самое, пожалуй, поразительное в решениях, принятых на заседаниях 21 и 27 апреля, было то, что они определили именно Красную армию в качестве главного и по сути единственного слоя общества, в котором эта кампания должна была проводиться. Это было самым важным достижением Московского евкома за весь напряженный период кампании: им удалось протолкнуть вопрос об антисемитизме в Красной армии на центральную позицию в правительстве Москвы. Решения, принятые на заседании /287/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 3 — 3 об.; Д. 25. Л. 129 — 129 об.; Д. 178. Л. 20; Д. 177. Л. 2–3.

      2. Там же. Д. 148. Л. 2; Оп. 1. Д. 3. Л. 19, 27; Ф. 66. Оп. 2. Д. 69. Л. 54–55. Отредактированная версия резолюции также опубл.: Известия советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов г. Москвы и Московской области. 1918. № 86. С. 1.

      3. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 19; Оп. 2. Д. 178. Л. 8; Д. 177. Л. 20; РГАСПИ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 71. Л. 8.

      4. Московский евком написал в редколлегию «Известий» в конце апреля с напоминанием, что их долг — публиковать такие статьи. См.: ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 4.

      5. См.: РГАСПИ. Ф. 272. Оп. 1. Д. 71. Л. 8; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 1. Д. 3. Л. 19; Оп. 2. Д. 177. Л. 20; Д. 178. Л. 7, 8.

      27 апреля, обрели некоторое очевидное влияние: Московский совет сразу разослал телеграммы с основными рекомендациями, в том числе инструкциями не создавать специальные военные подразделения, во все тринадцать губерний в пределах обширной Московской области [1]. В следующем месяце, 15 мая, Тамбовский совет подтвердил, что они получили резолюцию и что по городу были развешаны плакаты, предупреждающие рабочих и солдат, что «всякие попытки к устройству еврейских погромов… будут подавляться Советом самым беспощадным и решительным образом вплоть до расстрела виновных» [2]. Насколько эти угрозы проводились в жизнь местной советской властью, однако, неизвестно.

      2 мая Московский евком пригласил Центральный евком на первое заседание вновь сформированной комиссии (получившей теперь полное название: Комиссия по борьбе с антисемитизмом и погромами) [3]. Это был ключевой момент: Центральный и Московский евкомы впервые вступили в дискуссию, а участие Центрального евкома, на первый взгляд, расширяло сферу доступа и влияния новой комиссии.

      На следующий день, 3 мая, о формировании Комиссии было объявлено на первой полосе московских «Известий» [4]. В течение следующего месяца в той же газете появлялись регулярные сообщения, подробно описывающие ее работу. Например, 9 и 14 мая было отмечено, что Комиссия успешно инициировала «широкую агитационную кампанию против антисемитизма в Красной армии» [5]. Те же статьи обращались ко «всем пролетарским организациям и отдельным лекторам и ораторам», заинтересованным в участии в работе Комиссии, чтобы они связались с Московским евкомом. Неизвестно, сколько людей откликнулись на этот призыв, но, судя по всему, размах кампании Комиссии интенсивно рос в течение следующих двух недель: 30 мая Комиссия успешно создала «Коллегию лекторов» в рамках Культпросвета Московского совета, задачей которого было перемещаться между заводами и частями Красной армии, агитируя на тему борьбы с антисемитизмом. Сфера ответственности Комиссии включала в себя организацию специальных рабочих учебных курсов по борьбе с антисемитизмом, а также гарантировала, что аналогичные лекции должны были быть включены в программы уже существующих сельскохозяйственных, профсоюзных и кооперативных курсов [6].

      Другими словами, к началу мая 1918 г. Московский евком успешно создал и поддерживал видимость бурной деятельности первой кампании советского государства против антисемитизма. Это было сделано путем дальнейшей выработки ряда организационных структур в рамках местных аппаратов государственной власти в Москве (и прежде всего в Московском Совете). Эти новые структуры, в частности Коллегия лекторов, свою основную задачу видели в том, чтобы завоевать поддержку большевиков по вопросу социалистической политики, свободной от антисемитизма. /288/

      1. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 178. Л. 2.

      2. Там же. Д. 26. Л. 130. Неизвестно, как местные советы отреагировали в остальных 13 губерниях.

      3. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 561. Л. 314.

      4. Известия. 1918. 3 мая.

      5. Там же. С. 4; 14 мая.

      6. Известия. 1918. 25, 30 мая; Еврейская трибуна. 1918. 3 июня. № 3–4. С. 12.

      Свертывание советской кампании по борьбе с антисемитизмом
      В то время, когда кампания шла полным ходом, уже был готов план распустить Московский евком и, собственно, весь Московский Совнарком. По крайней мере с середины апреля Сталин стремился покончить со всеми региональными комиссариатами по национальным делам [1]. Более того, сам Ленин с февраля резко высказывался против засилья левых коммунистов в региональных правительственных учреждениях в Москве [2]. После напряженного политического конфликта между двумя московскими совнаркомовскими правительствами, вспыхнувшего в результате подписания Брестского договора [3], центральный ленинский Совнарком в конце концов победил, а Московский областной был расформирован. Процесс централизации проходил в несколько этапов: 13 мая Московский евком был закрыт Центральным (возглавляемым Диманштейном) [4]. Две недели спустя, 28 мая, уже сам Московский Совнарком был расформирован [5], а 21 июня даже газета Московского Совнаркома, московские «Известия», была перезапущена в качестве явно пробольшевистского органа печати.

      Основные органы советской кампании против антисемитизма, таким образом, были распущены на пике своей политической активности, имевшей тенденцию к расширению и централизации в пределах советского государства. Всего за пять недель горстка активистов успешно протолкнула вопрос об антисемитизме на повестку дня в каждом из основных советских государственных аппаратов (ВЦИКе, Совнаркоме и Московском Совнаркоме). Более того, они инициировали, а затем возглавили первую в истории пропагандистскую кампанию против антисемитизма в советской прессе. И, самое главное, активисты Московского евкома были единственной группой в советском правительстве, которая обратила внимание общественности и приняла меры против роста антисемитизма, в частности в Красной Армии.

      Роспуск Московского евкома имел самые серьезные последствия: спланированная кампания в прессе немедленно была свернута, и в дальнейшем никаких статей об антисемитизме не появлялось в московских «Известиях» на протяжении всего лета. То же случилось и с «Правдой», главной партийной газетой. После того, как Московский евком был распущен, «Правда» не опубликовала ни одной агитационной статьи на тему антисемитизма на протяжении всего 1918 г. Самым ощутимым результатом прекращения деятельности Московского евкома стала немедленная /289/

      1. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 1. Л. 7 — 9 об. См. также: Протоколы руководящих органов Народного Комиссариата по делам национальностей… С. 18.

      2. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 35. С. 399–409; Kowalski R.I. The Bolshevik Party in Conflict: The Left Communist Opposition of 1918. Pittsburgh, 1991. P. 121–137; Daniels R.V. The Conscience of the Revolution. Communist Opposition in Soviet Russia. London, 1960. P. 70–90; Schapiro L. The Origin of the Communist Autocracy. Political Opposition in the Soviet State. First Phase: 1917–1922. 2nd ed. London, 1977. P. 130–146.

      3. Для левых коммунистов договор был предательством революции. Недовольство было так сильно, что 24 февраля Московское областное бюро, в котором преобладали левые коммунисты, заявило, что оно не питало «никакого доверия» к ленинскому ЦК и откажется подчиняться любому решению, вытекающему из договора. См.: Daniels R.V. The Conscience of the Revolution. P. 76.

      4. ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 547. Л. 1; ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 148. Л. 2.

      5. ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 28. Л. 18.

      отмена учебных семинаров и курсов по антисемитизму, организованных вышеупомянутой Коллегией лекторов. Кампании апреля и мая 1918 г., таким образом, пришел конец на уровне как структуры, так и агентности.

      Ленинский Совнарком наконец-то реагирует: июль 1918 г.
      Московский евком в середине апреля настойчиво добивался от большевистского руководства авторитетного заявления о погромах, но реакция правительства последовала только три месяца спустя. 25 июля 1918 г. ленинский центральный Совнарком наконец собрался, чтобы обсудить этот вопрос [1]. На следующий день Декрет о борьбе с антисемитизмом был исправно разослан во все области Советской России [2], а 27 июля опубликован в советской прессе [3].

      В существующей литературе этот указ обычно приводится в качестве первого советского правительственного отклика на антисемитизм [4]. Однако, как показал материал данной работы, указ ознаменовал не начало, а кульминацию первого этапа советской реакции на антисемитизм. Он появился, когда Московский евком уже был распущен, и, что еще важнее, через три месяца после того, как Московский евком впервые потребовал правительственной реакции на антисемитизм. К концу июля 1918 г. большевики потеряли районы бывшей черты оседлости, где имели место красные погромы, поэтому Декрет уже не мог быть применен к ключевым горячим точкам антисемитского насилия, и его влияние на практике, таким образом, было в лучшем случае незначительным.

      Заключение
      Исследование показало: то, что до сих пор рассматривалось как «большевистская» реакция на антисемитизм в 1918 г., нуждается в изучении по отдельным составляющим. Как было выяснено, эта реакция в значительной степени зависела от группы небольшевистских еврейских радикалов, которые объединились вокруг региональных аппаратов местного Моссовета.

      Показательно, полагаю, что первая советская кампания против антисемитизма в 1918 г. была продуктом несхожего формирования небольшевистских еврейских социалистических организаций. Сионисты ли, территориалисты ли, — эти еврейские радикалы занимались разработкой еврейского национально-культурного проекта в широком смысле. Они были совершенно очевидно не теми, кого Дойчер удачно назвал «нееврейскими евреями» [5]. Выводы этой статьи поэтому указывают на определенное сродство между советской реакцией на антисемитизм в 1918 г. и тем, что Кен Мосс называет «еврейским ренессансом в русской революции» [6]. Ре-/290/

      1. РГАСПИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 164. Л. 92–93.
      2. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 77. Л. 199 — 199 об.
      3. Правда. 1918. 27 июля; Известия. 1918. 27 июля; Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника, 1870–1924: В 12 т. М., 1974. Т. 5. С. 566–568. Декрет доступен на английском:
      Lenin on the Jewish Question. N. Y., 1974. P. 141–142.
      4. См. сноску 1 к статье.
      5. Deutscher I., Deutscher T. The Non-Jewish Jew and Other Essays. London, 1968.
      6. Moss K. Jewish Renaissance…

      акция первой в мире успешной марксистской революции на антисемитизм при ближайшем рассмотрении оказалась тесно связана с гораздо более широким еврейским национально-культурным проектом при участии диаспорных еврейских социалистов и даже марксистских сионистов, которые временно забыли о своих стремлениях вернуться на родину, чтобы вместо этого внести свой вклад в глубинную культурную и политическую революцию в еврейской общественной жизни в Советской России.

      Эти небольшевистские еврейские интеллектуалы, как отметил Дэвид Шнеер, принесли свою собственную культурную, политическую и идеологическую повестку дня в советское государство [1]. Этот доклад показал, что они принесли критически важную степень агентности в кампанию по борьбе с антисемитизмом. Также неудивительно, что Москва стала сердцем этой политической кампании: к началу 1918 г. здесь находился центр советского «идиш-проекта» со значительным числом некоммунистической идиш-говорящей интеллигенции, движущейся в направлении установления сотрудничества с советским государством, которое осуществлялось прежде всего посредством еврейских комиссариатов [2].

      Тем не менее к концу 1918 г. большинство из этих активистов были исключены из евкома или перешли в другие сферы правительственной работы. Когда на Украине в начале 1919 г. разразилась самая свирепая волна погромов, советское правительство оказалось неподготовленным: его институты для борьбы с антисемитизмом либо были распущены вследствие растущего стремления к централизации, либо выбыли из строя из-за нехватки персонала. Вплоть до самого включения в мае 1919 г. в состав Советского правительства нового слоя еврейских активистов (в данном случае коммунистов-бундовцев и членов Фарейникте), ситуации не уделялось подобающего комплексного внимания. Как и в 1918 г., эта группа аутсайдеров приступила к разработке новой кампании против антисемитизма. Но это уже история для другой статьи.

      1. Shneer D. Yiddish and the Creation of Soviet Jewish Culture: 1918–1930. Cambridge, 2004. P. 29.
      2. Estraikh G. In Harness: Yiddish Writers’ Romance with Communism. Syracuse, 2005. P. 37–45.

      Эпоха войн и революций: 1914–1922: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 9–11 июня 2016 года). — СПб.: Нестор-История, 2017. С. 277-291.
    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд
      By Saygo
      Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд // Вопросы истории. - 2018. - № 2. С. 14-33.
      Публикация посвящена первой женщине — члену британского кабинета министров — Маргарет Бондфилд (1873—1953). Автор прослеживает основные этапы биографии М. Бондфилд, формирование ее личности, политическую карьеру, взгляды, рассматривает, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых была.
      На протяжении десятилетий научная литература пестрит работами, посвященными первой британской женщине премьер-министру М. Тэтчер. Авторы изучают ее характер, привычки, стиль руководства и многое другое. Однако на сегодняшний день мало кто помнит имя женщины, во многом открывшей двери в британскую большую политику для представительниц слабого пола. Лейбориста Маргарет Бондфилд стала первой в истории Великобритании женщиной — членом кабинета министров, а также Тайного Совета еще в 1929 году.
      Сама Бондфилд всегда считала себя командным игроком. Взлет ее карьеры неотделим от истории развития и усиления лейбористской партии в послевоенные 1920-е годы. Лейбористы впервые пришли к власти в 1924 г. и традиционно поощряли участие женщин в политической жизни в большей степени, нежели консерваторы и либералы. Несмотря на статус первой женщины-министра Бондфилд не была обласкана вниманием историков даже у себя на Родине. Практически единственной на сегодняшний день специально посвященной ей книгой остается работа современницы М. Гамильтон, изданная еще в 1924 году1.
      Тем не менее, Маргарет прожила довольно яркую и насыщенную событиями жизнь. Неоценимым источником для историка являются ее воспоминания, опубликованные в 1948 г., где Бондфилд подробно описывает важнейшие события своей жизни и карьеры. Книга не оставляет у читателя сомнений в том, что автор знала себе цену, была достаточно умна, наблюдательная, обладала сильным характером и умела противостоять обстоятельствам. В отечественной историографии личность Бондфилд пока не удостаивалась пристального изучения. В этой связи в данной работе предполагается проследить основные вехи биографии Маргарет Бондфилд, разобраться, кем же была первая британская женщина-министр, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых являлась, стало ли ее политическое восхождение случайным стечением обстоятельств или закономерным результатом успешной послевоенной карьеры лейбористской активистки.
      Маргарет Бондфилд родилась 17 марта 1873 г. в небогатой многодетной семье недалеко от небольшого городка Чард в графстве Сомерсет. Ее отец, Уильям Бондфилд, работал в текстильной промышленности и со временем дослужился до начальника цеха. К моменту рождения дочери ему было далеко за шестьдесят. Уильям Бондфилд был нонконформистом, радикалом, членом Лиги за отмену Хлебных законов. Он смолоду много читал, увлекался геологией, астрономией, ботаникой, а также одно время преподавал в воскресной церковной школе. Мать, Энн Тейлор, была дочерью священника-конгрегационалиста. До 13 лет Маргарет училась в местной школе, а затем недолгое время, в 1886—1887 гг., работала помощницей учителя в классе ддя мальчиков. Всего в семье было 11 детей, из которых Маргарет по старшинству была десятой. По ее собственным воспоминаниям, по-настоящему близка она была лишь с тремя из детей2.
      В 1887 г. Маргарет Бондфилд начала полностью самостоятельную жизнь. Она переехала в Брайтон и стала работать помощницей продавца. Жизнь в городе была нелегкой. Маргарет регулярно посещала конгрегационалистскую церковь, а также познакомилась с одной из создательниц Женской Либеральной ассоциации — активной сторонницей борьбы за женские права Луизой Мартиндейл, которая, по воспоминаниям Бондфилд, а также по свидетельству М. Гамильтон, оказала на нее огромное влияние. По словам Маргарет, у нее был дар «вытягивать» из человека самое лучшее. Мартиндейл помогла ей «узнать себя», почувствовать себя человеком, способным на независимые суждения и поступки3. Луиза Мартиндейл приучила Бондфилд к чтению литературы по социальным проблематике и привила ей вкус к политике.
      В 1894 г., накопив, как ей казалось, достаточно денег, Маргарет решила перебраться в Лондон, где к тому времени обосновался ее старший брат Фрэнк. После долгих поисков ей с трудом удалось найти уже привычную работу продавца. Первые несколько месяцев в огромном городе в поисках работы она вспоминала как кошмар4. В Лондоне Бондфилд вступила в так называемый Идеальный клуб, расположенный на Тоттенхэм Корт Роуд, неподалеку от ее магазина. Членами клуба в ту пору были драматург Б. Шоу, супруги фабианцы Сидней и Беатриса Вебб и ряд других интересных личностей. Как вспоминала сама Маргарет, целью клуба было «сломать классовые преграды». Его члены дискутировали, развлекались, танцевали.
      В Лондоне Маргарет также вступила в профсоюз продавцов и вскоре была избрана в его районный совет. «Я работала примерно по 65 часов в неделю за 15—25 фунтов в год... я чувствовала, что это правильный поступок», — отмечала она впоследствии5. В результате в 1890-х гг. Бондфилд пришлось сделать своеобразный выбор между церковью и тред-юнионом, поскольку мероприятия для прихожан и профсоюзные собрания проводились в одно и то же время по воскресеньям. Маргарет предпочла посещать последние, однако до конца жизни оставалась человеком верующим.
      Впоследствии она подчеркивала, что величайшая разница между английским рабочим движением и аналогичным на континенте состояла в том, что его «островные» основоположники имели глубокие религиозные убеждения. Карл Маркс обладал лишь доктриной, разработанной в Британском музее, отмечала Бондфилд. Британские же социалисты имели за своей спиной вековые традиции. Сложно определить, что ими движет — интересы рабочего движения или религия, писала она о социалистических и профсоюзных функционерах, подобных себе. Ее интересовало, что заставляет таких людей после тяжелой работы, оставаясь без выходных, ехать в Лондон или из Лондона, возвращаться домой лишь в воскресенье вечером, чтобы с утра в понедельник вновь выйти на работу. Неужели просто «желание добиться более короткой продолжительности рабочего дня и увеличения зарплаты для кого-то другого?» На взгляд Бондфилд, именно религиозность лежала в основе подобного самопожертвования6.
      Маргарет также вступила в Женский промышленный совет, членами которого были жена будущего первого лейбористского премьер-министра Р. Макдональда Маргарет и ряд других примечательных личностей. Наиболее близка Бондфилд была с активистской Лилиан Гилкрайст Томпсон. В Женском промышленном совете Маргарет занималась исследовательской рабой, в частности, проблемой детского труда7.
      В 1901 г. умер отец Бондфилд, и проживавший в Лондоне ее брат Фрэнк был вынужден вернуться в Чард, чтобы поддержать мать. В августе того же года в возрасте 24 лет скончалась самая близкая из сестер — Кэти. Еще один брат, Эрнст, с которым Маргарет дружила в детстве, умер в 1902 г. от пневмонии. После потери близких делом жизни Маргарет стало профсоюзное движение. Никакие любовные истории не нарушали ее спокойствие. «У меня не было времени ни на замужество, ни на материнство, лишь настойчивое желание служить моему профсоюзу», — писала она8. В 1898 г. Бондфилд стала помощником секретаря профсоюза продавцов, а в дальнейшем, до 1908 г., занимала должность секретаря.
      В этот период Маргарет познакомилась с активистами образованной еще в 1884 г. Социал-демократической федерации (СДФ), возглавляемой Г. Гайндманом. Она вспоминала, что в первые годы профсоюзной деятельности ей приходилось выступать на митингах со многими членами СДФ, но ей не нравился тот акцент, который ее представители ставили на необходимости «кровавой классовой войны»9. Гораздо ближе Бондфилд были взгляды другой известной социалистической организации тех лет — Фабианского общества, пропагандировавшего необходимость мирного и медленного перехода к социализму.
      Маргарет с интересом читала фабианские трактаты, а также вступила в «предвестницу» лейбористской партии — Независимую рабочую партию (НРП), созданную в Брэдфорде в 1893 году.
      На рубеже XIX—XX вв. Бондфилд приняла участие в организованной НРП кампании «Война против бедности» и познакомилась со многими ее известными активистами и руководителями — К. Гради, Б. Глазье, Дж. Лэнсбери, Р. Макдональдом. Впоследствии Маргарет подчеркивала, что членство в НРП очень существенно расширило ее кругозор. Она также была представлена известному английскому писателю У. Моррису. По свидетельству современницы и биографа Бондфилд М. Гамильтон, в эти годы ее героиня также довольно много писала под псевдонимом Грейс Дэе для издания «Продавец».
      В своей работе Гамильтон обращала внимание на исключительные ораторские способности, присущие Маргарет смолоду. На взгляд Гамильтон, Бондфилд обладала актерским магнетизмом и невероятным умением устанавливать контакт с аудиторией. «Горящая душа, сокрытая в этой женщине с блестящими глазами, — отмечала Гамильтон, — вызывает ответный отклик у всех людей, с кем ей приходится общаться»10. Сама Бондфильд в этой связи писала: «Меня часто спрашивают, как я овладела искусством публичного выступления. Я им не овладевала». Маргарет признавалась, что после своей первой публичной речи толком не помнила, что сказала11. Однако с началом профсоюзной карьеры ей приходилось выступать довольно много. Страх перед трибуной прошел. Бондфилд обладала хорошим зычным голосом, смолоду была уверена в себе. По всей вероятности, эти качества и сделали ее одной из лучших женщин-ораторов своего поколения. Впрочем, современники признавали, что ей больше удавались воодушевляющие короткие речи, нежели длинные.
      В 1899 г. Маргарет впервые оказалась делегатом ежегодного съезда Британского конгресса тред-юнионов (БКТ). Она была единственной женщиной, присутствовавшей на профсоюзном собрании, принявшим судьбоносную для британской политической истории резолюцию, приведшую вскоре к созданию Комитета рабочего представительства для защиты интересов рабочих в парламенте. В 1906 г. он был переименован в лейбористскую партию. На съезде БКТ 1899 г. Бондфилд впервые довелось выступить перед столь представительной аудиторией. Издание «Морнинг Лидер» писало по этому поводу: «Это была поразительная картина, юная девушка, стоящая и читающая лекцию 300 или более мужчинам... вначале конгресс слушал равнодушно, но вскоре осознал, что единственная леди делегат является оратором неожиданной силы и смелости»12.
      С 1902 г. на два последующих десятилетия ближайшей подругой Бондфилд стала профсоюзная активистка Мэри Макартур. По словам биографа Гамильтон, это был «роман ее жизни». С 1903 г. Мэри перебралась в Лондон и стала секретарем Женской профсоюзной лиги, основанной еще в 1874 г. с целью популяризации профсоюзного движения среди представительниц слабого пола. Впоследствии, в 1920 г., лига была превращена в женское отделение БКТ. Бондфилд долгие годы представляла в этой Лиге свой профсоюз продавцов. В 1906 г. Мэри Макартур также основала Национальную федерацию женщин-работниц. Последняя в дальнейшем эволюционировала в женскую секцию крупнейшего в Великобритании профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих, с которым будет связана и судьба Маргарет.
      В своих мемуарах Бондфилд писала, что впервые оказалась на континенте в 1904 году. Наряду с Макартур и женой Рамсея Макдональда она была приглашена на международный женский конгресс в Берлине. Маргарет не осталась безучастна к важнейшим событиям, будоражившим ее страну в конце XIX — начале XX века. Она занимала пробурскую сторону в годы англо-бурской войны. Бондфилд приветствовала известный «Доклад меньшинства», подготовленный, главным образом, Беатрисой Вебб по итогам работы королевской комиссии, целью которой было усовершенствование законодательства о бедных13. «Доклад» предлагал полную отмену Работных домов, учреждение вместо этого специального государственного департамента с целью защиты интересов безработных и ряд других мер.
      Маргарет была вовлечена в суфражистское движение, являясь членом, а затем и председателем одного из суфражистских обществ. С точки зрения Гамильтон, убеждение в полном равенстве мужчин и женщин шло у Бондфилд из детства, поскольку ее мать подчеркнуто одинаково относилась как к дочерям, так и к сыновьям14. Позиция Маргарет была специфической. Сама она писала, что выступала, в отличие от некоторых современников, против ограниченного распространения избирательного права на женщин на основе имущественного ценза. На ее взгляд, это лишь усиливало политическую власть имущих слоев населения. Маргарет же требовала всеобщего избирательного права для мужчин и женщин, а также призывала к борьбе с коррупцией на выборах. Вспоминая тщетные предвоенные попытки добиться расширения избирательного права, Бондфилд справедливо писала о том, что только вклад женщин в победу в первой мировой войне наконец свел на нет аргументы противников реформы15.
      В 1908 г. Маргарет оставила пост секретаря профсоюза продавцов. Ее биограф Гамильтон объясняет этот поступок желанием своей героини найти себе более широкое применение16. В 1910 г. Маргарет впервые посетила США по приглашению знакомой. В ходе поездки ей довелось присутствовать на выступлении Теодора Рузвельта, который, по ее мнению, эффективно сочетал в себе таланты государственного деятеля и способного пропагандиста17.
      Маргарет много ездила по стране и выступала в качестве оратора-пропагандиста от НРП. Как писала Гамильтон, в эти годы она была среди тех, кто «создавал общественное мнение»18. В 1913 г. Маргарет стала членом Национального административного совета этой партии. Она также участвовала в работе Женской профсоюзной лиги и Женской лейбористской лиги, основанной в 1906 г. при участии жены Макдональда. Лига работала в связке с лейбористской партией с целью популяризации ее среди женского электората. В 1910 г. Бондфилд приняла участие в выборах в Совет лондонского графства от Вулвича, но заняла лишь третье место. Она начала активно работать в Женской кооперативной гильдии, созданной еще в 1883 г. и насчитывавшей примерно 32 тыс. человек19.
      Очень многие представители НРП были убежденными пацифистами. Бондфилд была с ними солидарна. Она отмечала, что разделяла взгляды тех, кто осуждал тайную предвоенную дипломатию министра иностранных дел Э. Грея. Маргарет вспоминала, как восхищалась лидером лейбористской партии Макдональдом, когда он осмелился в ходе известных парламентских дебатов 3 августа 1914 г. выступить в палате общин против Грея20. Тем не менее, большинство членов лейбористской партии, в отличие от НРП, с началом войны поддержало политику правительства. Это вынудило Макдональда подать в отставку со своего поста.
      Вскоре после начала войны Бондфилд согласилась, по просьбе подруги Мэри Макартур, занять пост помощника секретаря Национальной федерации женщин-работниц. В 1916 г. Маргарет, как и большинство представителей НРП, резко протестовала против перехода к всеобщей воинской повинности. В своих мемуарах она отмечала, что отношение к человеческой жизни как к самому дешевому средству решения проблемы стало «величайшим позором» первой мировой войны21.
      В 1918 г. в лейбористской партии произошли серьезные перемены, инициированные ее секретарем А. Гендерсоном, к которому Бондфилд всегда испытывала симпатию и уважение. Был принят новый Устав, вводивший индивидуальное членство, позволившее в дальнейшем расширить электорат партии за счет населения за рамками тред-юнионов. Наряду с этим была принята первая в истории программа, включавшая в себя важнейшие социал-демократические принципы. Все это существенно укрепило позицию лейбористской партии и способствовало ее заметному усилению в послевоенное десятилетие. Как вспоминала Маргарет, «мы вступили в военный период сравнительно скромной и небольшой партией идеалистов... Мы вышли из него с организацией, политикой и принципами великой национальной партии»22. Несмотря на то, что лейбористы проиграли выборы 1918 г., новая партийная машина, запущенная в 1918 г., позволила им добиться заметного успеха в ближайшее десятилетие, а Бондфилд со временем занять кресло министра.
      В начале 1919 г. Бондфилд приняла участие в международной конференции в Берне, явившей собой неудавшуюся в конечном счете попытку возродить фактически распавшийся с началом первой мировой войны Второй интернационал. Наряду с Маргарет, со стороны Великобритании в ней участвовали Р. Макдональд, Г. Трейси, Р. Бакстон, Э. Сноуден и ряд других фигур. В том же году Бондфилд была отправлена в качестве делегата БКТ на конференцию Американской федерации труда. Это был ее второй визит в США. В ходе поездки она познакомилась с президентом Американской федерации труда С. Гомперсом.
      В первые послевоенные годы одним из острейших в британской политической жизни стал ирландский вопрос. «Пасхальное воскресенье» 1916 г., вооруженное восстание ирландских националистов, подавленное британскими властями, практически перечеркнуло все довоенные попытки премьер-министра Г. Асквита умиротворить Ирландию обещанием предоставить ей самоуправление. «Если мы не откажемся от военного господства в Ирландии, то это чревато катастрофой, — заявила Бондфилд в 1920 г. в одном из публичных выступлений. — Я твердо стою на том, чтобы предоставить большинству ирландского населения возможность иметь то правительство, которое они хотят, в надежде, что они, возможно, пожелают войти в наше союзное государство. Это единственный шанс достичь мира с Ирландией»23.
      Маргарет приветствовала англо-ирландский договор 1921 г., который было вынуждено заключить послевоенное консервативно-либеральное правительство Д. Ллойд Джорджа после провала насильственных попыток подавить национально-освободительное движение. Согласно договору, большая часть Ирландии провозглашалась «Ирландским свободным государством», однако Северная Ирландия (Ольстер) оставалась в составе Соединенного королевства. Бондфилд с печалью отмечала, что политики «опоздали на десять лет» в решении ирландского вопроса24.
      В 1920 г. Маргарет стала одной из первых англичанок, посетивших большевистскую Россию в рамках лейбористско-профсоюзной делегации. Членами делегации были также Б. Тернер, Т. Шоу, Р. Уильямс, Э. Сноуден и ряд других активистов25. Целью визита было собрать и донести до британского рабочего движения достоверную информацию о том, что на самом деле происходит в России. В ходе поездки Бондфилд вела подробный дневник, впоследствии опубликованный на страницах ее воспоминаний. Он позволяет судить о том, какое впечатление первое в мире социалистическое государство произвело на автора. Любопытно, что другая женщина — член делегации — Этель Сноуден, жена будущего лейбористского министра финансов, также обнародовала свои впечатления от этого визита, в 1920 г. издав книгу «Сквозь большевистскую Россию»26. Если сравнивать наблюдения двух лейбористок, то Бондфилд увидела Россию в целом в менее мрачных тонах, нежели ее спутница.
      Маргарет посетила Петроград, Москву, Рязань, Смоленск и ряд других мест. Она встречалась с Л. Б. Каменевым, С. П. Середой, В. И. Лениным. Последний, по воспоминаниям Бондфилд, был откровенен и даже готов признать, что власть допустила некоторые ошибки, а западные демократии извлекут урок из этих ошибок27. Простые люди, встречавшиеся в ходе поездки, показались Маргарет худыми и холодными. Ее поразило, что женщины наравне с мужчинами занимаются тяжелым физическим трудом.
      В отличие от Э. Сноуден, Маргарет не склонна была резко критиковать большевистский режим. Она отмечала в дневнике, что неоднократно встречалась с простыми людьми, которые от всего сердца поддерживали перемены. Тем не менее, Бондвилд не скрывала и того, что столкнулась в России с теми, для кого новый режим стал трагедией. По поводу иностранной интервенции Маргарет писала в 1920 г., что, на ее взгляд, она не сможет сломить советских людей, но лишь «заставит их ненавидеть нас»28.
      Более того, впоследствии в своих мемуарах Бондфилд подчеркивала, что делегация не нашла в России ничего, что оправдывало бы политику войны против нее. Активная поддержка представителями лейбористской партии кампании «Руки прочь от России» в целом не была обусловлена желанием основной массы активистов повторить сценарий русской революции. Бондфилд, как и многие ее коллеги по партии, была убеждена в том, что жители России имеют полное право без иностранного вмешательства определять контуры того общества, в котором они намерены жить.
      В 1920 г. Маргарет впервые выставила свою кандидатуру на дополнительных выборах в парламент от округа Нортамптон. Борьба закончилась поражением, принеся, тем не менее, Бондфилд ценный опыт предвыборной борьбы. В начале 20-х гг. XX в. лейбористы вели на местах напряженную организационную работу, чтобы перехватить инициативу у расколовшейся еще в 1916 г. либеральной партии. В ходе всеобщих выборов 1922 г., последовавших за распадом консервативно-либеральной коалиции во главе с Ллойд Джорджем, Бондфилд вновь боролась за Нортамптон. Несмотря на второй проигрыш подряд, она справедливо отмечала, что выборы 1922 г. стали вехой в лейбористской истории. Они принесли партии первый в XX в. настоящий успех. Лейбористы заняли второе место, вслед за консерваторами, обойдя наконец обе группировки расколовшейся либеральной партии вместе взятые. Впервые, писала Бондфилд, «мы стали оппозицией Его Величества, что на практике означало альтернативное правительство»29.
      Несмотря на неудачные попытки Маргарет стать парламентарием, ее профсоюзная карьера в послевоенные годы складывалась весьма успешно. В 1921 г. Национальная федерация женщин-работниц слилась с профсоюзом неквалифицированных и муниципальных рабочих, превратившись в его женскую секцию. После смерти своей подруги Макартур Бондфилд стала с 1921 г. на долгие годы секретарем секции. В 1923 г. она оказалась первой женщиной, которой была оказана честь стать председателем БКТ30.
      В конце 1923 г. консервативный премьер-министр С. Болдуин фактически намеренно спровоцировал досрочные выборы с тем, чтобы консерваторы могли осуществить протекционистскую программу реформ, не представленную ими в ходе последней избирательной кампании 1922 года. Лейбористы вышли на эти выборы под флагом защиты свободы торговли. Маргарет вновь была заявлена партийным кандидатом от Нортамптона. В своем предвыборном обращении она заявляла, что ни свобода торговли, ни протекционизм сами по себе не способны решить проблемы британской экономики. Необходима «реальная свобода торговли», отмена всех налогов на продукты питания и предметы первой необходимости, тяжелым бременем лежащих на рабочих и среднем классе31.
      Выборы впервые принесли Бондфилд успех. Она одержала победу как над консервативным, так и над либеральным соперником. «Округ почти сошел с ума от радости», — не без гордости вспоминала Маргарет. Победительницу торжественно провезли по городу в открытом экипаже32. Наряду с Бондфилд, в парламент были избраны еще две женщины-лейбористки: С. Лоуренс и Д. Джусон33. Что касается результатов по стране, то в целом парламент оказался «подвешенным». Ни одна из партий — ни консервативная (248 мест), ни лейбористская (191 мест), ни впервые объединившаяся после войны в защиту свободы торговли либеральная (158 мест) — не получила абсолютного парламентского большинства34.
      Формирование правительства могло быть предложено лидеру либералов Г. Асквиту, но он не желал зависеть от благосклонности соперников. В результате с согласия Асквита, изъявившего готовность подержать в парламенте стоящих на стороне фри-треда лейбористов, в январе 1924 г. было создано первое в истории Великобритании лейбористское правительство во главе с Р. Макдональдом.
      В действительности это был трагический рубеж в истории либеральной партии, которой больше никогда в XX в. не представится даже отдаленный шанс сформировать собственное правительство, и судьбоносный в истории лейбористов. Бондфилд, вспоминая события того времени, полагала, что решением 1924 г. Асквит фактически «разрушил свою партию». Вопрос спорный, поскольку в трагической судьбе либералов свою роль, несомненно, сыграл и другой известный либеральный политик — Д. Ллойд Джордж. Именно он согласился в 1916 г. стать премьер-министром взамен Асквита и тем самым способствовал расколу либеральных рядов в годы первой мировой войны на две группировки (свою и асквитанцев). Тем не менее, на взгляд Бондфилд, Асквит в своем решении 1924 г. руководствовался не только интересами свободы торговли, но и личными мотивами. Он желал, пишет она, отомстить людям, «вытолкнувшим» его из премьерского кресла в 1916 году35.
      В рядах лейбористов были определенные колебания относительно того, стоит ли формировать правительство меньшинства, не имея надежной опоры в парламенте. На митинге 13 января 1924 г., проходившем незадолго до объявления вотума недоверия консерваторам и создания лейбористского кабинета, Бондфилд говорила о том, что за возможность прийти к власти «необходимо хвататься обеими руками»36. Эту позицию полностью разделяло и руководство лейбористской партии. В итоге 22 января 1924 г. Макдональд занял пост премьер-министра. В ходе дебатов по вопросу о доверии кабинету Болдуина Маргарет произнесла свою первую речь в парламенте. Ее внимание было, главным образом, обращено к проблеме безработицы, а также фабричной инспекции37. Спустя годы, в своих воспоминаниях Бондфилд не без гордости отмечала, что представители прессы охарактеризовали эту речь как «первое интеллектуальное выступление женщины в палате общин, которое когда-либо доводилось слышать»38.
      С приходом лейбористов к власти Маргарет было предложено занять должность парламентского секретаря Министерства труда, которое в 1924 г. возглавил Т. Шоу. Как отмечала Бондфилд, новость ее одновременно опечалила и обрадовала. В связи с назначением она была вынуждена оставить почетный пост председателя БКТ. Рассказывая о событиях 1924 г., Бондфилд не смогла в своих мемуарах удержаться от комментариев относительно неопытности первого лейбористского кабинета. Она писала об огромном наплыве информации и деталей, что практически не позволяло ей вникнуть в работу других связанных с Министерством труда департаментов. «Мы были новой командой, — вспоминала она, — большинству из нас предстояло постичь особенности функционирования палаты общин в равной степени, как и овладеть навыками министерской работы, справиться с огромным количеством бумаг...»39
      К тому же работу первого лейбористского кабинета осложняло отсутствие за спиной парламентского большинства в палате общин. При продвижении законопроектов министрам приходилось оглядываться на оппозицию, строго следившую за тем, чтобы правительство не вышло из-под контроля. Комментируя эту ситуацию спустя более двух десятилетий, в конце 1940-х гг., Бондфилд по-прежнему удивлялась тому, что правительство не допустило серьезных промахов и в целом показало себя вполне достойной командой.
      Кабинет Макдональда в самом деле продемонстрировал британцам, что лейбористы способны управлять страной. Отсутствие серьезных внутренних реформ (самой заметной стала жилищная программа Уитли — предоставление рабочим дешевого жилья в аренду) с лихвой компенсировалось яркими внешнеполитическими шагами. Первое лейбористское правительство признало СССР, подписало с ним общий и торговый договоры, способствовало принятию репарационного плана Дауэса на Лондонской международной конференции, позволившего в пику Франции реализовать концепцию «не слишком слабой Германии». Партия у власти активно отстаивала идею арбитража и сотрудничества на международной арене.
      В должности парламентского секретаря Министерства труда Бондфилд отправилась в сентябре 1924 г. в Канаду с целью изучить возможность расширения семейной миграции в этот британский доминион. Пока Маргарет находилась за океаном, события на родине стали приобретать неприятный для лейбористов поворот. В августе 1924 г. был задержан Дж. Кэмпбелл, исполнявший обязанности редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли». На страницах газеты был опубликован сомнительный, с точки зрения респектабельной Англии, призыв к военнослужащим не выступать с оружием в руках против рабочих во время стачек, напротив, обратить это оружие против угнетателей. Генеральный атторней, однако, приостановил дело Кэмпбелла за недостатком улик. Собравшиеся на осеннюю сессию консерваторы и либералы потребовали назначить следственную комиссию с целью разобраться в правомерности подобных действий. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. Парламент был распущен, а новые выборы назначены на 29 октября.
      Лейбористы вышли на выборы под лозунгом «Мы были в правительстве, но не у власти», требуя абсолютного парламентского большинства. Однако избирательная кампания оказалась омрачена публикацией в прессе за несколько дней до голосования так называемого «письма Зиновьева», являвшегося в то время председателем исполкома Коминтерна. Вероятная фальшивка, «сенсация», по словам «Таймс», содержала в себе указания британским коммунистам, как вести борьбу в пользу ратификации англо-советских договоров, заключенных правительством Макдональда, а также рекомендации относительно вооруженного захвата власти40. По неосмотрительности Макдональда, наряду с премьерством исполнявшего обязанности министра иностранных дел, письмо было опубликовано в прессе вместе с нотой протеста. Это косвенно свидетельствовало о том, что лейбористское правительство признает его подлинность. На этом фоне недавно заключенные с СССР договоры предстали в глазах публики в сомнительном свете. По воспоминаниям одного из современников, репутация Макдональда в этот момент «опустилась ниже нулевой отметки»41.
      Лейбористы проиграли выборы. К власти вновь вернулось консервативное правительство во главе с Болдуином. Бонфилд возвратилась из Канады слишком поздно, чтобы успешно побороться за свой округ Нортамптон. Как писала она сама, оппоненты обвиняли ее в том, что она пренебрегла своими обязанностями, «спасаясь за границей». В результате Маргарет оказалась вне стен парламента. Возвращаясь к событиям осени 1924 г. в своих мемуарах, Бондфилд не скрывала впоследствии своего недовольства Макдональдом. Давая задним числом оценку лейбористскому руководителю, Маргарет писала, что он не обладал силой духа, необходимой политическому лидеру его ранга. «При неоспоримых способностях и личном обаянии... он по сути был человеком слабым, — отмечала она, — при всех его внешних добродетелях и декоративных талантах». Его доверчивость и слабость оставались скрыты от посторонних глаз, пока враги этим не воспользовались42.
      В мае 1926 г. в Великобритании произошло эпохальное для всего профсоюзного движения событие — всеобщая стачка, руководимая БКТ и закончившаяся поражением рабочих. В течение девяти дней Бондфилд разъезжала по стране, встречалась с профсоюзными активистами, о чем свидетельствует ее дневник 1926 г., вошедший в издание воспоминаний 1948 года. Маргарет отмечала, с одной стороны, преданность, дисциплину бастующих, с другой, некомпетентность работодателей. В то же время она винила в плачевном для рабочих исходе событий руководителей профсоюза шахтеров — Г. Смита и А. Кука. Поддержка бастующих горняков другими рабочими, с точки зрения Маргарет, практически ничего не дала в итоге из-за того, что указанные двое заняли слишком жесткую позицию в ходе переговоров с шахтовладельцами и не желали идти на компромисс43. Тот факт, что Кук по сути явился бунтарской фигурой, на протяжении 1925—1926 гг. намеренно подогревавшей боевые настроения в шахтерских районах, отмечали и другие современники44. В своих наблюдениях Бондфилд была не одинока.
      Летом того же 1926 г. один из лейбористских избирательных округов (Уоллсенд) оказался вакантным, и Бондфилд было предложено выступить там парламентским кандидатом на дополнительных выбоpax. Избирательная кампания закончилась ее победой. Это позволило Маргарет, не дожидаясь всеобщих выборов, вернуться в палату общин уже в 1926 году.
      Еще в ноябре 1925 г. правительство Болдуина дало поручение лорду Блэнсбургу возглавить комитет, который должен был заняться проблемой усовершенствования системы поддержки безработных. Бондфилд получила приглашение войти в его состав. В январе 1927 г. был обнародован доклад комитета. Документ носил компромиссный характер и в целом не удовлетворил многих рабочих, полагавших, что система предоставления пособий безработным не охватывает всех нуждающихся, а выплачиваемые суммы недостаточны. Тем не менее, Бондфилд подписала доклад наряду с представителями консерваторов и либералов. Таким образом она обеспечила единогласие в рамках всего комитета. Это вызвало волну недовольства. По воспоминаниям самой Маргарет, в лейбористских рядах против нее поднялась настоящая кампания. Многие были возмущены тем, что Бондфилд не подготовила свой собственный «доклад меньшинства». Более того, некоторые недоброжелатели подозревали, что она подписала доклад комитета Блэнсбурга, не читая его. Впрочем, сама героиня этой статьи категорически опровергала данное утверждение45.
      Много лет спустя в свое оправдание Маргарет писала, что была солидарна далеко не со всеми предложениями подписанного ею доклада. Однако в целом настаивала на своей правоте, поскольку полагала, что на тот момент доклад был очевидным шагом вперед в плане совершенствования страхования по безработице46.
      На парламентских выборах 1929 г. лейбористская партия одержала самую крупную за все межвоенные годы победу, завоевав 287 парламентских мест. Активная пропагандистская работа в избирательных округах, стремление дистанцироваться от излишне радикальных требований принесли плоды. Лейбористам удалось переманить на свою сторону часть «колеблющегося избирателя». Бондфилд вновь выставила свою кандидатуру от Уоллсенда. Наряду с консервативным соперником в округе, в 1929 г. ей также довелось сразиться с коммунистом. Тем не менее, выборы 1929 г. вновь оказались для Маргарет успешными. Более того, по совету секретаря партии А. Гендерсона, Макдональд предложил ей занять пост министра труда. Это была должность в рамках кабинета, ступень, на которую в британской истории на тот момент не поднималась еще ни одна женщина. В должности министра Бондфилд также вошла в Тайный Совет.
      Размышляя, почему выбор в 1929 г. пал именно на нее, Маргарет впоследствии без ложной скромности называла себя вполне достойной кандидатурой, умеющей аргументировано отстаивать свою точку зрения, спонтанно отвечать на вопросы, не боясь противостоять враждебной критике. По иронии судьбы, скандал с докладом Блэнсбурга продемонстрировал широкой публике, как считала сама Бондфилд, ее бойцовские качества и сослужил в итоге хорошую службу. Маргарет писала в воспоминаниях, что в 1929 г. в полной мере осознавала значимость момента. Это была «часть великой революции в положении женщин, которая произошла на моих глазах и в которой я приняла непосредственное участие», — отмечала она47. Впоследствии Маргарет не раз спрашивали, волновалась ли она, принимая новое назначения. Она отвечала отрицательно. В 1929 г. Бондфилд казалось, что ей предстояло заниматься вопросами, хорошо знакомыми по профсоюзной работе.
      Большое внимание было приковано к тому, как должна быть одета первая женщина-министр во время представления королю. Маргарет вспоминала, что у нее даже не было времени на обновление гардероба. Из новых вещей были лишь шелковая блузка и перчатки. Из Букингемского дворца поступило указание, что дама должна быть в шляпе. Бондфилд была категорически с этим не согласна и в дальнейшем появлялась на официальных церемониях без головного убора. Она пишет, что в момент представления королю Георгу V, последний, вопреки обычаям, нарушил молчание и произнес: «Приятно, что мне представилась возможность принять у себя первую женщину — члена Тайного Совета»48.
      Тем не менее, как справедливо отмечала Маргарет, Министерство труда не было синекурой. Главная, стоявшая перед министром задача, заключалась в усовершенствовании страхования по безработице. В ноябре 1929 г. в палате общин состоялось второе чтение законопроекта о страховании по безработице, подготовленного и представленного Бондфилд. Несмотря на возражения оппозиции, Билль прошел второе чтение и в декабре обсуждался в рамках комитета. Он поднимал с 7 до 9 шиллингов размеры пособий для взрослых иждивенцев, а также на несколько шиллингов увеличивал пособия для безработных подростков. Бондфилд также удалось откорректировать ненавистную для безработных формулировку относительно того, что на пособие может претендовать лишь тот, кто «действительно ищет работу»49. Отныне власти должны были доказывать в случае отказа в пособии, что претендент «по-настоящему» не искал работу.
      Тем не менее в рядах лейбористов закон не вызвал удовлетворения. Еще до представления Билля, в начале ноября 1929 г., совместная делегация БКТ и исполкома лейбористской партии встречалась с Бондфилд и настаивала на более высокой сумме пособий50. Пожелания не были учтены. В дальнейшем недовольные участники ежегодной лейбористской конференции 1930 г. приняли резолюцию, призывавшую увеличить суммы пособий безработным, к которой также не прислушались51.
      В целом деятельность второго кабинета Макдональда оказалась существенно осложнена навалившимся на Великобританию мировым экономическим кризисом. Достойная поддержка безработных была слишком дорогим удовольствием для страны, зажатой в тисках финансовых проблем. На фоне недостатка денежных средств на поддержку малоимущих Бондфилд в целом не смогла проявить себя в роли министра труда в 1929—1931 годах. В своих воспоминаниях Маргарет всячески подчеркивает, что на посту министра труда не была способна смягчить проблему безработицы в силу объективных, нисколько не зависевших от нее обстоятельств начала 1930-х годов52. Отчасти это действительно так. Но напористое желание возложить ответственность на других и отстраниться от возможных обвинений достаточно ярко характеризует автора мемуаров.
      Еще в 1929 г. при правительстве Макдональда был сформирован специальный комитет во главе с профсоюзным функционером Дж. Томасом для изучения вопросов безработицы и разработки средств борьбы с нею. В комитет вошли канцлер герцогства Ланкастерского О. Мосли, помощник министра по делам Шотландии Т. Джонстон и руководитель ведомства общественных работ, левый лейборист Дж. Лэнсбери. Проект оказался провальным. По признанию современников, в том числе самой Бондфилд, Томас не обладал должным потенциалом для руководства подобным комитетом. Его младший коллега Мосли попытался форсировать события и подготовил специальный Меморандум, представленный в начале 1930 г. на рассмотрение Кабинета министров. Он включал такие предложения, как введение протекционистских тарифов, контроль над банковской политикой и ряд других мер. Они показались неприемлемыми для правительства Макдональда и, прежде всего, Министерства финансов во главе со сторонником ортодоксального экономического курса Ф. Сноуденом. Последующая отставка Мосли и его попытка поднять знамя протеста за рамками правительства в конечном счете ни к чему не привели. Сам же Мосли вскоре связал свою судьбу с фашизмом.
      31 июля 1931 г. был обнародован доклад комитета под председательством банкира Дж. Мэя. Комитет должен был исследовать экономическое положение Великобритании и предложить конструктивное решение. Согласно оценкам доклада, страна находилась на грани финансового краха. Бюджетный дефицит на следующий 1932/1933 финансовый год ожидался в размере 120 млн фунтов. Рекомендации комитета состояли в жесточайшей экономии государственных средств. В частности, значительную сумму предполагалось сэкономить за счет снижения пособий по безработице53.
      Как вспоминала Бондфилд, с публикацией доклада «вся затруднительная ситуация стала достоянием гласности»54. В результате 23 августа 1931 г. во время голосования о возможности сокращения пособий по безработице кабинет Макдональда раскололся фактически надвое. Это означало его невозможность функционировать в прежнем составе и скорейший уход в отставку. Однако на. следующий день, 24 августа, Макдональд поддался уговорам короля и остался на посту премьер-министра. Он изъявил готовность возглавить уже не лейбористское, а так называемое «национальное правительство», состоявшее, главным образом, из консерваторов, а также горстки либералов и единичных его сторонников из числа лейбористов. Вскоре этот поступок и намерение Макдональда выйти на досрочные выборы под руку с консерваторами против лейбористской партии были расценены как предательство. В конце сентября 1931 г. Макдональд и его соратники решением исполкома были исключены из лейбористской партии55.
      События 1931 г. стали драматичной страницей в истории лейбористской партии. Возникает вопрос, как же проголосовала Маргарет на историческом заседании 23 августа? Согласно отчетам прессы, Бондфилд в момент раскола кабинета выступила на стороне Макдональда, то есть за сокращение пособий на 10%56. Показательно, что в своих весьма подробных воспоминаниях, где автор периодически при­водит подробную информацию даже о том, что подавали к столу, Маргарет странным образом обходит вниманием детали августовского голосования, лишь отмечая, что 24 августа лейбористский кабинет, «все еще преисполненный решимости не сокращать пособия по безработице, ушел в отставку»57. Складывается впечатление, что Бондфилд намеренно не хотела сообщать читателю, что всего лишь накануне она лично не разделяла подобную решимость. В данном случае молчание автора красноречивее ее слов. Маргарет не желала вспоминать не украшавший ее биографию поступок.
      Впрочем, приведенный выше эпизод с голосованием нельзя назвать «несмываемым пятном». Так, например, голосовавший вместе с Бондфилд ее более молодой коллега Г. Моррисон успешно продолжил свое политическое восхождение в 1940-е гг. и добился немалых высот. Однако Маргарет было уже 58 лет. Ее министерская карьера завершилась августовскими событиями 1931 года. В своей автобиографии она подчеркивала, что у нее нет ни малейшего намерения предлагать читателю какие-то «сенсационные откровения» относительно раскола 1931 года58.
      В лейбористской послевоенной историографии Макдональд был подвергнут резкой критике на страницах целого ряда работ. В адрес бывшего партийного лидера звучали такие эпитеты, как «раб» консерваторов, «ренегат», человек, поставивший задачей в 1931 г. «удержать свой пост любой ценой»59. Бондфилд, издавшая мемуары в 1948 г., не разделяла такую точку зрения. «Нам не следует..., — писала она, — думать о нем (Макдональде. — Е. С.) как ренегате и предателе. Он не отказался ни от чего, во что сам действительно верил, он не изменил своему мнению, он не принял ничьи взгляды, с коими бы не был согласен». Макдональд никогда не принадлежал к числу профсоюзных функционеров и, с точки зрения Бондфилд, не слишком симпатизировал «промышленному крылу» партии. Его отношения с заметно сместившейся влево на рубеже 1920—1930-х гг. НРП, через которую бывший лидер много лет назад оказался в лейбористских рядах, также были испорчены из-за расхождения во взглядах. «Ничто не препятствовало для его перехода к сотрудничеству с консерваторами», — заключает Бондфилд60.
      С этим утверждением можно отчасти поспорить. Макдональд до «предательства» был относительно популярен среди лейбористов, и испорченные отношения с НРП, недовольной умеренным характером деятельности первого и второго лейбористских кабинетов, еще не означали потери диалога с партией в целом, с ее менее левыми представителями. Тем не менее, определенная доля истины, в частности относительного того, что Макдональду в начале 1930-х гг. на посту премьера порой легче было найти понимание у представителей правой оппозиции, нежели у бунтарского крыла лейбористов и у тред- юнионов, недовольных скудостью социальных реформ, в словах Бондфилд присутствует.
      Наблюдая за деятельностью Макдональда в последующие годы, Маргарет отмечала, что он постепенно погружался «в своего рода старческое слабоумие, за которым все наблюдали молча»61. Сама она не скрывала, что с сожалением покинула министерское кресло в августе 1931 года.
      В октябре 1931 г. в Великобритании состоялись парламентские выборы, на которых лейбористская партия выступила против «национального правительства» во главе с Макдональдом. Большинство лейбористских кандидатов оказалось забаллотировано. Из примерно 500 претендентов в парламент прошло лишь 46 человек62. Такого поражения в XX в. лейбористам больше переживать не доводилось. Бондфилд вновь баллотировалась от Уоллсенда и проиграла.
      Вспоминая события осени 1931 г., Маргарет отмечала, что избирательная кампания стала для партии, совсем недавно пребывавшей в статусе правительства Его Величества, хорошим уроком. С ее точки зрения, 1931 г. оказался своего рода рубежом в истории лейбористов. Они расстались с Макдональдом, упорно на протяжении своего лидерства двигавшим партию вправо. К руководству пришли новые люди — К. Эттли, С. Криппс, X. Далтон. Для партии наступил период переосмысления своей политики и раздумий. Бондфилд характеризует Эттли, ставшего лидером лейбористской партии в 1935 г. и находившегося на посту премьер-министра после второй мировой войны, как человека твердого, практичного и даже, на ее взгляд, прозаичного. Как пишет Маргарет, он был полностью лишен как достоинств, так и недостатков Макдональда63.
      После поражения на выборах 1931 г. Бондфилд вновь заняла пост руководителя женской секции профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих. Все ее время занимали работа, лекции и выступления. В начале 1930-х гг., будучи свободной от парламентской деятельности, Маргарет вновь посетила США. Ей посчастливилось встретиться с президентом Франклином Рузвельтом. Реформы «нового курса» вызвали у Бондфилд живейший интерес. «У Франклина Рузвельта за плечами единодушная поддержка всей страны, которой редко удостаивается политический лидер. Он поймал волну эмоциональной и духовной революции, которую необходимо осторожно направлять, проявляя в максимальной степени политическую честность...», — писала она64.
      Рассуждая о проблемах 1930-х гг. в своих воспоминаниях, Маргарет уделяет значительное внимание фашистской угрозе. С ее точки зрения, до появления фашизма фактически не существовало общественной философии, нацеленной на то, чтобы противостоять социализму. Однако, «как лейбористская партия отвергла коммунизм как доктрину, враждебную демократии, — пишет Бондфилд, — так она отвергла по той же причине и фашизм». Даже в неблагоприятные кризисные годы Маргарет никогда не теряла веры в демократические идеалы. «Демократия, — отмечала она позднее, — сильнее, чем любая другая форма правления, поскольку предоставляет свободу для критики»65. В 1930-е гг. Бондфилд не раз выступала в качестве профсоюзной активистки на антифашистскую тему.
      Вновь в качестве кандидата Маргарет приняла участие в парламентских выборах в 1935 году. Но, как ив 1931 г., результат стал для нее неутешительным. Однако, наблюдая изнутри происходившие в эти годы процессы в лейбористских рядах, она отмечала, что партия постепенно возрождалась. «Не было ни малейших причин сомневаться, — писала она, — в том, что со временем мы получим (парламентское. — Е. С.) большинство и вернемся к власти, преисполненные решимости реализовать нашу собственную надлежащую политику. Как скоро? Консервативное правительство несло ветром прямо на камни, оно не было готово ни к миру, ни к войне; у него не было определенной согласованной политики, направленной на национальное возрождение и улучшение; оно стремилось умиротворить неумиротворяемую враждебность нацистов»66. С точки зрения Бондфилд, лейбористская партия, находясь в оппозиции, напротив, переживала в эти годы период «переобучения», оттачивая свои программные установки и принципы.
      В 1938 г. Маргарет оставила престижный пост в профсоюзе неквалифицированных и муниципальных рабочих. «Есть люди, для которых выход на пенсию звучит как смертный приговор, — писала она в воспоминаниях. — Это был не мой случай». В интервью журналисту в 1938 г. Бондфилд отмечала, что не чувствует своего возраста, полна энергии и планов, а также не намерена думать о полном отстранении от дел. Однако годы напряженной работы, подчеркнула она в ходе беседы, научили ее ценить свободное время, которым она была намерена воспользоваться в большей мере, нежели ранее67.
      Последующие два годы Маргарет много путешествовала. В 1938— 1939 гг. она посетила США, Канаду, Мексику. Несмотря на приятные впечатления, встречу со старыми знакомыми и обретение новых, Бондфилд отмечала, что даже через океан чувствовала угрозу войны, исходившую из Европы. В ее дневнике за 1938 г., включенном в книгу мемуаров, уделено внимание Чехословацкому кризису. Еще 16 сентября 1938 г. Маргарет писала о том, что ценой, которую западным демократиям придется заплатить за мир, похоже, станет предательство Чехословакии. После Мюнхенского договора о разделе этой страны, заключенного в конце сентября лидерами Великобритании и Франции с Гитлером, Бонфилд справедливо подчеркивала, что от старого Версальского договора не осталось камня на камне68.
      Вернувшись из Америки в конце января 1939 г., летом того же года Маргарет направилась к подруге в Женеву. Пакт Молотова-Риббентропа, подписанный в августе 1939 г., вызвал у Бондфилд, по ее собственным словам, «состояние шока». В воспоминаниях Маргарет содержатся комментарии на тему двух мировых войн, свидетельницей которых ей довелось быть, и состояния лейбористской партии к началу каждой из них. Бондфилд писала об огромной разнице между обстановкой 1914 и 1939 годов. Многие по праву считают, отмечала она, что первой мировой войны можно было избежать. Вторая мировая война была из разряда неизбежных. Лейбористская партия в 1939 г., продолжает Маргарет, была неизмеримо сильнее и влиятельнее в сравнении с 1914 годом69.
      В 1941 г. Бондфилд опубликовала небольшую брошюру «Почему лейбористы сражаются». «Мы последовательно отвергли методы анархистов, синдикалистов и коммунистов в пользу системы парламентской демократии..., — писала она, — мы принимаем вызов диктатуры, которая разрушила родственные нам движения в Германии, Австрии, Чехословакии и Польши, и угрожает подобным в Скандинавских странах в равной степени, как и в нашей собственной»70.
      В 1941 г. Маргарет вновь отправилась в США с лекциями. Как вспоминала она сама, ее главной задачей было донести до американской аудитории британскую точку зрения. В годы войны и вплоть до 1949 г. Бондфилд являлась председателем так называемой «Женской группы общественного благоденствия»71. В период военных действий она занималась, главным образом, вопросами санитарных условий жизни детей.
      На первых послевоенных выборах 1945 г. Маргарет не стала выдвигать свою кандидатуру. В свое время она дала себе слово не баллотироваться в парламент после 70 лет и сдержала его. Наступают времена, когда силы уже необходимо экономить, писала Маргарет72. Впрочем, она приняла участие в предвыборной кампании, оказывая поддержку другим кандидатам. Последние годы жизни Маргарет были посвящены подготовке мемуаров, вышедших в 1948 году. В 1949 г. она в последний раз посетила США. Маргарет Бонфилд умерла 16 июня 1953 г. в возрасте 80 лет. На похоронах присутствовали все руководители лейбористской партии во главе с К. Эттли.
      Судьба Бондфилд стала яркой иллюстрацией изменения статуса женщины в Великобритании в первые десятилетия XX века. «Когда я начинала свою деятельность, — писала Маргарет, — в обществе превалировало мнение, что только мужчины способны добывать хлеб насущный. Женщинам же было положено оставаться дома, присматривать за хозяйством, кормить детей и не иметь более никаких интересов. Должно было вырасти не одно поколение, чтобы взгляды на данный вопрос изменились»73.
      Бондфилд сумела пройти путь от продавца в магазине в парламент, а затем и в правительство благодаря своей энергии, работоспособности, определенной силе воли, такту и организаторским качествам. Всю жизнь она была свободна от домашних обязанностей, связанных с воспитанием детей и заботой о муже. В результате Маргарет имела возможность все свое время посвящать профсоюзной и политической карьере. Размышляя на тему успеха на политическом поприще, она признавалась, что от современного политика требуются такие качества, как сила, быстрота реакции и неограниченный запас «скрытой энергии»74. Безусловно, она ими обладала.
      В своей книге Гамильтон вспоминала случившийся однажды разговор с Бондфилд на тему счастья и радости. Счастья добиться непросто, делилась своими размышлениями Маргарет, однако служение и самопожертвование приносят радость. Именно этим и была наполнена ее жизнь. Бондфилд невозможно было представить в плохом настроении, скучающую или в состоянии депрессии, писала ее биограф. Лондонская квартира Маргарет всегда была полна цветов. Своим внешним видом Бондфилд никогда не походила на изысканных английских аристократок и не стремилась к этому. Однако, по мнению Гамильтон, она всегда оставалась «женщиной до кончиков пальцев»75. Ее стиль одежды был весьма скромен и непретенциозен. Собранные в пучок волосы свидетельствовали о нежелании «пускать пыль в глаза» замысловатой и модной прической. Тем не менее, в профсоюзной среде, где безусловно доминировали мужчины, Маргарет держалась уверенно и свободно, ее мнение уважали и ценили.
      По свидетельству Гамильтон, Маргарет была практически напрочь лишена таких качеств как рассеянность, склонность волноваться по пустякам. Ей было свойственно чувство юмора, исключительная сообразительность76. Тем не менее, едва ли Бондфилд можно назвать харизматичной фигурой. Ее мемуары свидетельствуют о настойчивом желании показать себя с наилучшей стороны. Однако порой им не хватает некой глубины в анализе происходивших событий, свойственной лучшим образцам этого жанра. При характеристике лейбористской партии, Маргарет неизменно пишет, что она «становилась сильнее», «извлекала уроки». Тем не менее, более весомый анализ ситуации часто остается за рамками ее работы. Бондфилд обладала высоким, но не выдающимся интеллектом.
      По своим взглядам Маргарет была ближе скорее к правому крылу лейбористской партии. Как правило, она не участвовала в кампаниях, организуемых левыми бунтарями в 1920-е — 1930-е гг. с целью радикализации лейбористского партийного курса, на посту министра труда не форсировала смелые социальные реформы. Тем не менее, ее можно охарактеризовать как социалистку, пришедшую в политику не по карьерным соображениям, а по убеждениям. Как писала Бондфилд, социализм, который она проповедовала, это способ направить всю силу общества на поддержку бедных и слабых, которые в ней нуждаются, с тем, чтобы улучшить их уровень жизни. Одновременно, подчеркивала она, социализм — это и стремление поднять стандарты жизни обычных людей77. В отсутствие «государства благоденствия» в первые десятилетия XX в. такие убеждения были востребованы и актуальны. Мемуары героини этой публикации также свидетельствуют, что до конца жизни она в принципе оставалась идеалисткой, верящей в духовные, христианские корни социалистической идеи.
      Примечания
      1. HAMILTON М.А. Margaret Bondfield. London. 1924.
      2. BONDFIELD M. A Life’s Work. London. 1948, p. 19.
      3. Ibid., p. 26. См. также: HAMILTON M. Op. cit., p. 46.
      4. BONDFIELD M. Op. cit., p. 27.
      5. Ibid., p. 28.
      6. Ibid., p. 352-353.
      7. Ibid., p. 30.
      8. Ibid., p. 37.
      9. Ibid., p. 48.
      10. HAMILTON M. Op. cit., p. 16-17.
      11. BONDFIELD M. Op. cit., p. 48.
      12. Цит. по: HAMILTON M. Op. cit., p. 67.
      13. BONDFIELD M. Op. cit., p. 55, 76, 78.
      14. HAMILTON M. Op. cit., p. 83.
      15. BONDFIELD M. Op. cit., p. 82, 85, 87.
      16. HAMILTON M. Op. cit., p. 71.
      17. BONDFIELD M. Op. cit., p. 109.
      18. HAMILTON M. Op. cit., p. 72.
      19. BONDFIELD M. Op. cit., p. 80, 124-137.
      20. Ibid., p. 140, 142.
      21. Ibid., p. 153.
      22. Ibid., p. 161.
      23. Ibid., p. 186.
      24. Ibid., p. 188.
      25. Report of the 20-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1920, p. 4.
      26. SNOWDEN E. Through Bolshevik Russia. London. 1920.
      27. BONDFIELD M. Op. cit., p. 200.
      28. Ibid., p. 224. Фрагменты дневника Бондфилд были изданы и в отчете британской рабочей делегации за 1920 год. См.: British Labour Delegation to Russia 1920. Report. London. 1920. Appendix XII. Interview with the Centrosoius — Notes from the Diary of Margaret Bondfield; Appendix XIII. Further Notes from the Diary of Margaret Bondfield.
      29. BONDFIELD M. Op. cit., p. 245.
      30. Ibidem.
      31. Ibid., p. 249-250.
      32. Ibid., p. 251.
      33. Report of the 24-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1924, p. 12.
      34. Ibid., p. 11.
      35. BONDFIELD M. Op. cit., p. 252.
      36. Ibid., p. 254.
      37. Parliamentary Debates. House of Commons. 1924, vol. 169, col. 601—606.
      38. BONDFIELD M. Op. cit., p. 254.
      39. Ibid., p. 255-256.
      40. Times. 27.X.1924.
      41. BROCKWAY F. Towards Tomorrow. An Autobiography. London. 1977, p. 68.
      42. BONDFIELD M. Op. cit., p. 262.
      43. Ibid., p. 268-269.
      44. См., например: CITRINE W. Men and Work: An Autobiography. London. 1964, p. 210; WILLIAMS F. Magnificent Journey. The Rise of Trade Unions. London. 1954, p. 368.
      45. BONDFIELD M. Op. cit., p. 270-272.
      46. Ibid., p. 275.
      47. Ibid., p. 276.
      48. Ibid., p. 278.
      49. The Annual Register. A Review of Public Events at Home and Abroad for the Year 1929. London. 1930, p. 100; См. также представление Бондфилд Билля в парламенте: Parliamentary Debates. House of Commons, v. 232, col. 738—752.
      50. Report of the 30-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1930, p. 56—57.
      51. Ibid., p. 225—227.
      52. BONDFIELD M. Op. cit., p. 296-297.
      53. SNOWDEN P. An Autobiography. London. 1934, vol. II, p. 933—934; New Statesman and Nation. 1931, v. II, № 24, p. 160.
      54. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      55. Daily Herald. 30.IX.1931.
      56. Ibid. 24, 25.VIII.1931.
      57. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      58. Ibid., p. 305.
      59. The British Labour Party. Its History, Growth, Policy and Leaders. Vol. I. London. 1948, p. 175. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. New York. 1969, p. 258.
      60. BONDFIELD M. Op. cit., p. 306.
      61. Ibid., p. 305.
      62. В дополнение к этому несколько депутатов представляли отдельную фракцию НРП, которая в скором времени покинула лейбористские ряды в связи с идейными спорами.
      63. BONDFIELD М. Op. cit., р. 317.
      64. Ibid., р. 323.
      65. Ibid., р. 319-320.
      66. Ibid., р. 334.
      67. Ibid., р. 339-340.
      68. Ibid., р. 340, 343-344.
      69. Ibid., р. 350.
      70. Ibid., р. 351.
      71. Dictionary of Labour Biography. London. 2001, p. 72.
      72. BONDFIELD M. Op. cit., p. 338.
      73. Ibid., p. 329.
      74. Ibid., p. 338.
      75. HAMILTON M. Op. cit., p. 176, 179-180.
      76. Ibid., p. 93, 178.
      77. BONDFIELD M. Op. cit., p. 357.