Пресняков А. З. Великие державы и решение Адриатической проблемы в 1918-1920 годах

   (0 отзывов)

Saygo

После Первой мировой войны в центральной и юго-восточной части европейского континента на месте Австро-Венгрии и западных областей Российской империи возник целый ряд новых или возрожденных стран, которые в отличие от рухнувших многонациональных империй создавались под лозунгами моноэтничности. В условиях роста националистических настроений особенности расселения народов делали определение границ в Центральной и Юго-Восточной Европе крайне сложной проблемой. Ее урегулированием дипломаты стран Антанты занимались как во время Парижской мирной конференции, так и после ее окончания. Великие державы выступали посредниками в переговорах между претендентами на спорные территории, а в каких-то случаях просто ставили конфликтующие стороны перед фактом принятого решения. Несмотря на специфику каждой конкретной ситуации, именно консолидированное мнение "большой тройки" - Великобритании, Франции, США - являлось главным фактором установления новых границ.

 

Исключений из этого правила было немного. Минимальным влияние Антанты оказалось при определении восточных границ Польши и Румынии. Но эти примеры не могут считаться в полной мере показательными, так как речь шла о границах с Советской Россией, которая изначально находилась вне рамок Версальской системы1, а ведущие державы Антанты, несмотря на ультиматум Дж. Керзона, спокойно реагировали на нарушение этнического принципа в отношении большевистского режима. Во многом уникальным случаем окончательного территориально-политического разграничения без их прямого вмешательства стало Раппальское соглашение, заключенное 12 ноября 1920 г. между правительствами Италии и Королевства сербов, хорватов и словенцев (КСХС) о спорных территориях на восточном побережье Адриатического моря.

 

Решение территориального спора происходило одновременно с процессом конституирования югославянского государства. Королевство сербов, хорватов и словенцев (с 1929 г. - Югославия) возникло после Первой мировой войны в результате объединения бывших областей монархии Габсбургов - Хорватии, Славонии, Боснии и Герцеговины, Далмации с Сербией и Черногорией. Ядром нового государства и лидером национального движения являлась Сербия. В годы мирового конфликта независимо от Сербии борьбу за освобождение югославянских земель Австро-Венгрии вел Югославянский комитет, созданный в Лондоне в апреле 1915 г. эмигрантами из Дунайской монархии. Однако летом 1917г. между сербским правительством и Югославянским комитетом было заключено соглашение о совместных действиях по созданию единого государства во главе с сербской королевской династией, которое было оформлено в виде знаменитой Корфской декларации.

 

В обширной отечественной и зарубежной историографии, посвященной территориально-политической трансформации Австро-Венгрии2, проблема разрешения итало-югославянского спора не получила достаточного освещения. Зачастую исследователи ограничивались представлением позиции лишь одного из непосредственных участников конфликта - Италии либо КСХС3. В представленной читателю статье предпринята попытка восполнить существующий пробел, сосредоточившись на позиции США, Великобритании и Франции в процессе урегулирования Адриатической проблемы в течение 1918 - 1920 гг. Исследование их внешнеполитической деятельности позволяет на примере одного из наиболее сложных международных вопросов выявить особенности, характерные для всего процесса мирного урегулирования в Европе. В ходе дипломатических консультаций по данной проблеме четко проявилось существование различных концептуальных подходов к конструированию новой системы международных отношений. Итало-югославянский конфликт продемонстрировал также наличие серьезного раскола между двумя уровнями вновь формирующейся системы - интересами ведущих стран Антанты и местными реалиями.

 

Источниковую базу статьи составили дипломатические документы США, Великобритании и Франции. В научный оборот впервые вводятся новые источники: материалы Архива министерства иностранных дел Франции и конфиденциальные бумаги британского Форин офиса4.

 

* * *

 

Термин "Адриатическая проблема" использовался в годы Первой мировой войны и сразу после ее окончания политиками и дипломатами великих держав для обозначения всего комплекса противоречий, связанных с необходимостью установления новых границ на восточном побережье Адриатики в связи с распадом Австро-Венгрии. Накануне Первой мировой войны здесь тесно проживали итальянцы и различные этнические группы южных славян, которых в начале XX в. французские и британские историки, публицисты и журналисты все чаще определяли собирательным, несколько искусственным понятием "югославяне"5. По данным австрийских переписей, славянское население составляло в регионе большинство, но в самых крупных городах побережья - Триесте, Заре (Задаре), Спалато (Сплите), Фиуме (Риеке) - и в западной части полуострова Истрия преобладали итальянцы6.

 

Впервые территориально-политическое разграничение на австро-венгерском побережье стало для дипломатии Антанты серьезной международной проблемой в начале 1915 г. В это время страны Антанты и Центрального блока вели отчаянную борьбу за привлечение на свою сторону Италии. Разменной монетой в их игре были провинции Австро-Венгрии с итальянским населением - так называемая "Italia Irredenta" ("неискупленная Италия")7, т.е. те территории, которые не вошли в состав Итальянского королевства в период его создания в 60-е годы XIX в. И Антанта, и Центральные державы сулили римскому кабинету приращения в бассейне Адриатики.

 

Три главных участника Антанты занимали различные позиции по поводу возможной цены за вступление Италии в войну. Российская империя, традиционно покровительствовавшая Сербии, стремилась ограничить притязания Италии. Великобритания исходила из необходимости добиться ее скорейшего присоединения к Антанте8. Впрочем, Форин офис подключался к переговорному процессу лишь тогда, когда требовалось убедить Петроград или Рим пойти на уступки9. Намного активнее британских коллег во время переговоров с Россией, Италией и Сербией действовали французские дипломаты.

 

В первой половине 1915 г. ситуация на фронтах складывалась для держав Согласия неблагоприятно, что позволяло Италии осуществлять эффективный дипломатический нажим на союзников, порой преувеличивая значение своей возможной военной помощи. Французские дипломаты оценивали перспективы вступления Италии в войну весьма оптимистично, считая, что в конечном счете оно приведет к сокращению продолжительности войны, хотя и не отрицали, что победившая коалиция может столкнуться с дополнительными трудностями в процессе послевоенного урегулирования10. Как впоследствии показал ход военных действий, в Париже переоценивали степень боеспособности итальянской армии: осенью 1917 г. она потерпела сокрушительное поражение под Капоретто, и лишь помощь союзников спасла Италию от выхода из войны. После прихода на Кэ д'Орсэ Т. Делькассе11 в высших дипломатических кругах усилились разногласия насчет того, чью сторону должна занять Франция в споре за Адриатику. Французский посол в России М. Палеолог настаивал на том, что "Франция, исходя из собственных интересов, обязана поддержать Италию"12. Делькассе, соглашаясь с правомерностью итальянских требований, отмечал, что аннексия Италией Далмации станет препятствием для торговой деятельности Сербии13. Францию серьезно беспокоили переговоры, которые вело в Риме итальянское руководство с германским послом (1914 - 1915 гг.) князем Б. Г. Бюловым, пытавшимся удержать Италию от вступления в войну на стороне Антанты, и она приняла ответные меры, направив в Италию своего неофициального представителя Ш. Бенуа. Депутат парламента, журналист и общественный деятель, он прекрасно разбирался в расстановке сил на итальянском политическом поле14.

 

По итогам своей поездки Бенуа в начале февраля 1915 г. составил записку, адресованную президенту, премьер-министру и министру иностранных дел Франции. В ней он дал подробный анализ настроений в итальянском обществе и представил крайне любопытную информацию относительно требований Италии. Его сведения дополняют те данные, которые содержатся во французских, русских и британских дипломатических документах. Бенуа писал, что кроме территорий на Адриатике Италия стремится получить за вступление в войну на стороне Антанты территории в Малой Азии и в африканских колониях, причем не только в германских, но и во французских15. Впрочем, отмечал Бенуа, в Италии существует и другое мнение - приоритетным направлением экспансии все-таки считается Адриатика16.

 

Информацию Бенуа, по-видимому, восприняли как серьезный сигнал. Фактически французское правительство было поставлено перед выбором. Согласившись с настроениями, популярными среди значительной части интеллектуальной элиты страны, и поддержав Россию, Франция должна была бы настаивать на включении Далмации в состав будущего югославянского государства. Но тогда Италия в качестве цены за вступление в войну могла потребовать колонии в Африке, в том числе и французские.

 

Такая перспектива, разумеется, не устраивала парижский кабинет, и начиная с марта 1915 г. в переговорах с российскими коллегами французские дипломаты стали значительно реже упоминать о принципе национальностей как единственной основе для итало-сербского разграничения на Адриатике. Даже Делькассе в беседе с российским послом А. П. Извольским 17 марта 1915 г. подчеркивал, что "Италия ни за что не откажется от побережья"17. В России позицию западных партнеров оценивали вполне реалистично. "Мы не можем рассчитывать на поддержку наших союзников, - писал российский министр иностранных дел С. Д. Сазонов в докладной записке Николаю II 15 (2) марта 1915 г., - ибо для них интересы славян представляются второстепенными в сравнении с привлечением Италии к борьбе против Австро-Венгрии"18. С марта 1915 г. Париж постоянно оказывал давление на Россию с целью убедить ее руководство согласиться на передачу Италии большей части Адриатического побережья. Французская дипломатия пыталась доказать, что наибольшие выгоды от вступления Италии в войну получат Россия и Сербия, так как итальянская армия оттянет австрийские силы именно с восточного и балканского фронтов19. Неудачи русских армий на восточном фронте стали дополнительным козырем в борьбе, в которой к Парижу присоединился и Лондон.

 

В целом французская и британская дипломатия в данном случае руководствовалась прежде всего военно-стратегическими соображениями, не задумываясь о последствиях принимаемых решений. Париж и Лондон проигнорировали отчаянные протесты Сазонова, доказывавшего, что отступление от национального принципа в случае с Адриатическим побережьем противоречит первоначальным декларациям союзников о характере войны как борьбе за справедливость для малых народов, что может нанести удар по престижу Антанты среди "порабощенных народов Австро-Венгрии"20. Не повлияли на решение западных дипломатов и предупреждения лидеров эмигрантских организаций южных славян о том, что в войне против Италии славянское население Далмации будет сражаться на стороне Габсбургов21. Напрасно авторитетные французские газеты с возмущением писали, что Итальянское королевство, само созданное под лозунгами следования принципу национальностей, не должно "требовать включения в свой состав земель с 90-процентным славянским населением, враждебным подобной аннексии"22.

 

26 апреля 1915 г. в Лондоне был подписан договор о присоединении Италии к Антанте, а через месяц итальянские армии начали боевые действия на австрийской границе. По условиям соглашения вся Далмация в ее административных границах отходила к Италии23. Важные порты - Фиуме, Спалато, Рагуза, Каттаро - гарантировались и югославянам, но подчеркивалось, что эти территории будут разделены между тремя государственными образованиями - Хорватией, Сербией и Черногорией24. Лондонский договор не привел к разрешению итало-сербского конфликта, он лишь зафиксировал наличие значительных противоречий в позициях союзников. Компромисс был достигнут исключительно из-за военно-стратегической необходимости добиться скорейшего присоединения Италии к Антанте.

 

Несмотря на всю неоднозначность заключенного в апреле 1915 г. соглашения, вопрос об итало-сербских противоречиях на протяжении всей войны уже ни разу не вставал с такой остротой. Однако было очевидно, что, например, уже упоминавшаяся Корфская декларация сербского правительства и Югославянского комитета от 20 июля 1917 г. вступает в прямое противоречие с основными положениями Лондонского договора. Пока продолжалась война, конфликт так и оставался скрытым, не выходя даже на уровень прямой дипломатической конфронтации. Наличие общего врага в лице габсбургской монархии заставляло обе стороны сотрудничать. В мае 1918 г. в Риме под патронажем итальянского правительства состоялся Конгресс угнетенных национальностей Австро-Венгрии, в котором принимали участие и представители югославян. Было достигнуто соглашение о совместных действиях по реализации прав народов Дунайской монархии на независимое развитие. А 26 сентября итальянское правительство в специальном коммюнике заявило о благожелательном отношении к национальному движению югославян за создание собственного государства25.

 

Ситуация вокруг Адриатического вопроса резко обострилась в последние дни войны. В конце октября - начале ноября 1918 г., когда империя Габсбургов уже перестала существовать как геополитическая реальность, неожиданно для лидеров великих держав итало-югославянские противоречия превратились в одну из наиболее сложных международных проблем.

Litorale_1.png
Карта территориальных изменений в Венеции-Джулии согласно Рапалльскому договору
Zara-Zadar-1920-1947.png
Карта итальянских территорий в районе Зары в 1920-1947
800px-ClemenceauLloydGeorgeYOrlando.jpg
Жорж Клемансо, Дэвид Ллойд-Джордж и Витторио Эмануэле Орландо
800px-President_Woodrow_Wilson.jpg
Вудро Вильсон
Giolitti2.jpg
Премьер-министр Италии Джованни Джолитти
CarloSforza.jpg
Министр иностранных дел Италии Карло Сфорца

 

* * *

 

В зарубежной историографии 1918 - 1922 гг. нередко определяют как период межсоюзнических конференций26, когда главы правительств и внешнеполитических ведомств держав-победительниц пытались достичь компромисса по важнейшим вопросам мирного урегулирования. Частота проведения таких встреч свидетельствовала о стремлении членов Антанты максимально консолидировать позиции в условиях крайне нестабильной ситуации на европейском континенте в послевоенные годы.

 

Одна из таких конференций проходила в Париже с 28 октября по 6 ноября 1918 г. Именно на ней дипломатия Антанты оказалась втянутой в жаркий итало-югославянский спор за Адриатику. Полемика началась с вопроса о принадлежности торгового и военного флотов габсбургской монархии. На заседании 31 октября сербский представитель М. Веснич обратил внимание коллег на то, что многие суда, входящие в австро-венгерский торговый флот, принадлежат этническим югославянам27. Его слова породили оживленную дискуссию, в ходе которой выявилось наличие серьезных расхождений не только между итальянцами и югославянами, но и между ведущими членами Антанты. Премьер-министр Франции Ж. Клемансо заметил, что "союзные и присоединившиеся державы" имеют право на возвращение торговых судов, а "южные славяне могут рассматриваться как присоединившаяся держава"28. Такое далеко идущее с юридической точки зрения заявление вызвало бурную реакцию итальянских представителей. Министр иностранных дел Италии С. Соннино поставил под сомнение саму возможность рассматривать югославян как союзников Антанты, отметив, что многие из них являются "австрофилами"29. Итальянцев поддержал британский представитель - министр иностранных дел (1916 - 1919 гг.) А. Дж. Бальфур. Видимо, англичане рассчитывали получить часть габсбургского торгового флота в качестве компенсации за понесенные Великобританией в годы войны колоссальные потери30 и поэтому стремились не допустить его раздела без участия великих держав.

 

Характерной чертой становления новой системы международных отношений после Первой мировой войны было наличие двух уровней формирования ее структуры. Решения, принимавшиеся лидерами ведущих держав, дополнялись, а в некоторых случаях и определялись событиями, происходившими на местах и инициированными новыми, так называемыми "малыми государствами"31.

 

Совершенно неожиданно для участников парижских переговоров 1 ноября 1918 г. Народное вече в городе Загреб32 обратилось к Антанте с сообщением, что весь военный флот Габсбургов находится под его контролем, однако оно готово передать флот под командование союзников, в частности США33. Выбор югославянами заокеанской державы в качестве покровителя свидетельствовал о том, что США воспринимались "малыми нациями" как защитник новых, справедливых принципов международных отношений, прежде всего права народов на самоопределение34.

 

Главной задачей американской дипломатии в процессе мирного урегулирования в Центральной и Юго-Восточной Европе было выстраивание модели международных отношений в соответствии с принципами, сформулированными президентом В. Вильсоном в "14 пунктах"35. Для Франции и Великобритании основным мотивом являлся поиск средств для обеспечения своего контроля над этим регионом. Выполнив данную задачу, Французская республика рассчитывала укрепить систему собственной стратегической безопасности. Появление в центре и на востоке Европы необходимых союзников позволяло ей надеяться на сдерживание германского реваншизма. Цели британской активности не выглядят столь очевидными. На наш взгляд, в Лондоне хотели получить от новых государств определенные преимущества экономического характера и таким образом не допустить превращения этого региона в зону исключительного влияния Франции. Однако нельзя игнорировать и весьма распространенную в историографии точку зрения, согласно которой Великобритания рассматривала образовавшиеся после распада Австро-Венгрии страны в качестве антикоммунистического барьера в Европе36.

 

В ходе обсуждения заявления Народного веча о военном флоте французская и британская делегации кардинально изменили свои позиции. Если Клемансо присоединился к мнению итальянцев, скептически оценив возможность считать это обращение официальным, то британский премьер Д. Ллойд Джордж призвал не отталкивать югославян, совершивших удачный акт войны37. Свою позицию он мотивировал тем, что неблагоразумно отказываться от дополнительных союзников, пока не окончены военные действия против Германии. Не последнюю роль, вероятно, сыграло и желание британцев не допустить исключительного положения Италии на Адриатике, чей флот мог создать угрозу британским коммуникациям в Восточном Средиземноморье38. В конце войны австро-венгерский флот насчитывал 9 линейных кораблей, в тбм числе 2 водоизмещением более 20 тыс. тонн, 6 новых крейсеров, 19 эсминцев и 13 подводных лодок. Итальянский флот состоял из 10 линейных кораблей, 22 крейсеров, 75 эсминцев, 64 подлодок39. Передача всего военного австро-венгерского флота Комитету южных славян сразу сделала бы югославян противовесом Италии на Адриатике, в чем Великобритания, по-видимому, была в немалой степени заинтересована.

 

Гораздо сложнее найти объяснение непоследовательности Клемансо, который готов был признать югославян союзниками Антанты, когда речь шла о торговом флоте, но отказался передавать под их контроль военные корабли. Вполне вероятно, что Франция тоже надеялась получить некоторую часть габсбургского военного флота40. Не исключено также, что Клемансо руководствовался стремлением не допустить решения, выгодного Великобритании. Существуют свидетельства, что Клемансо был потрясен тем упорством, с которым британские делегаты выступали против французских предложений об условиях перемирия с Германией41. Италия же, напротив, поддерживала жесткие требования Франции. Возможно, этим и объясняется столь резкая перемена позиции французского премьер-министра, неожиданно начавшего поддерживать итальянцев.

 

Адриатическая проблема выявила и серьезные концептуальные расхождения союзников в подходах к процессу мирного урегулирования. На первом же заседании конференции, 29 октября 1918 г., итальянский премьер-министр В. - Э. Орландо заявил, что положение "14 пунктов" президента Вильсона, предусматривавшее установление границ по линии, ясно различимой с точки зрения национального признака, для Италии неприемлемо42. На следующий день Соннино настоял на включении в протокол заседания декларации римского кабинета о том, что Италия заинтересована не только в освобождении этнически итальянских территорий, но и в установлении безопасных границ43. Итальянское правительство давало понять, что популярные концепции права народов на самоопределение не могут применяться к Италии.

 

Занимая жесткую позицию на переговорах со своими союзниками, Италия еще и весьма агрессивно действовала непосредственно в зоне потенциального конфликта. После заключения в Падуе 3 ноября 1918 г. перемирия с Австро-Венгрией итальянские войска начали стремительно занимать важнейшие пункты на Адриатическом побережье44. Пытаясь обеспечить контроль над спорными территориями, Италия фактически решала проблему самостоятельно, без вмешательства великих держав. Несмотря на всю внешнюю опасность таких действий, Рим имел для них формальные основания: по большому счету, речь шла лишь о реализации положений Лондонского договора.

 

Вместо усиления своих дипломатических позиций Италия столкнулась с неожиданными и совершенно нежелательными последствиями. С 5 по 9 ноября 1918 г. в Женеве состоялись консультации между сербским премьер-министром Н. Пашичем и лидерами Народного веча. Результатом этих переговоров стало решение потребовать от Антанты вывода итальянских войск с оккупированных ими территорий45. 1 декабря 1918 г. было объявлено о слиянии Государства словенцев, хорватов и сербов с королевствами Сербией и Черногорией и появлении на карте Европы объединенного под властью династии Карагеоргиевичей Королевства сербов, хорватов и словенцев. Противником Италии было теперь не просто достаточно крупное и потенциально мощное государство. Его ядром являлась Сербия, и поэтому оно имело все основания для получения статуса союзника Антанты. Тем самым итальянцы лишались возможности требовать подхода к югославянам как к проигравшей стороне. Не случайно Италия резко протестовала против приглашения на заседания конференции представителей КСХС, мотивируя это тем, что во время войны югославяне были врагами Италии и их участие в подготовке мирного договора ничем не лучше, чем совместная работа с германскими делегатами46.

 

Всего за месяц потенциальный итало-югославянский конфликт превратился в сложнейшую международную проблему. На спорных территориях оказались войска и обеих противоборствующих сторон, и великих держав, что создавало непосредственную угрозу военной конфронтации. В составе восточной армии союзников под командованием французского генерала Ф. д'Эспере, двигавшейся с Балканского полуострова через территорию Сербии в южную Венгрию и на побережье Адриатики, находились 209 тыс. французов и 138 тыс. англичан47. В начале ноября по решению Верховного военного совета Антанты в Далмации высадились французские, британские и американские части, которыми командовал итальянский генерал А. Диац48. До 18 ноября неоккупированным оставался лишь Фиуме. 18-го туда вошел батальон сербских войск, но вскоре его вывели по договоренности с итальянцами, которые сами заняли город. Затем в Фиуме были направлены два французских и по одному британскому и американскому батальону49. Державы-победительницы оказались в двусмысленном положении. Обязанные следовать условиям Лондонского договора Франция и Великобритания теперь, после окончания войны, поняли, что эти условия во многом уже не соответствуют их интересам. Особым статусом обладали США, не подписывавшие соглашение 26 апреля 1915 г. и позиционировавшие себя как защитник малых народов Европы. Поэтому надежды на достижение компромисса по Адриатическому вопросу многие связывали с предстоящим визитом в Европу американского президента.

 

Действительно, прибывший в конце декабря 1918 г. в Европу Вильсон сразу подключился к урегулированию итало-югославянского конфликта. На первой же встрече президента США с британским премьером речь зашла о "чрезмерных амбициях Италии и необходимости их ограничения"50. В последних числах декабря - начале января Вильсон совершил поездку в Италию и 3 января выступил в итальянском парламенте. Его речь носила общий характер. Отметив, что главным итогом войны стал распад империй, лучшим средством стабилизации системы международных отношений американский лидер назвал установление дружественных связей между новыми государствами51. Ограничившись в этом официальном заявлении расплывчатыми концептуальными построениями, практические аспекты урегулирования Адриатической проблемы президент США обсуждал уже во время частных встреч.

 

Любопытна беседа Вильсона, состоявшаяся 4 января 1919 г., с одним из лидеров итальянской оппозиции, членом парламента Л. Биссолатти, выразившим необычную для итальянского общества позицию: Италии не следует претендовать на югославское побережье Далмации и даже надлежит согласиться на нейтрализацию Фиуме52. По словам Биссолатти, именно расхождения в этом вопросе заставили его покинуть пост министра в правительстве Орландо. Президент Вильсон никогда не скрывал своего крайне негативного отношения к Лондонскому договору53. Наличие в Италии политиков, готовых пойти на его пересмотр, конечно же, облегчало американской дипломатии борьбу против стремлений Орландо и Соннино, добивавшихся максимального приращения территорий на Адриатике54.

 

* * *

 

После открытия 18 января 1919 г. Парижской мирной конференции проблема разграничения на Адриатике на некоторое время отошла на второй план - главной целью участников переговоров являлась выработка договора с Германией. На заседаниях Совета Десяти и Совета Пяти проблемы мирного урегулирования на территории бывшей Австро-Венгрии стали обсуждать только в начале февраля. До этого консультации между ведущими державами Антанты по наиболее спорным вопросам шли по различным дипломатическим каналам. Президент Вильсон все еще пытался убедить итальянских партнеров в необходимости уступок. В своей аргументации он использовал не только ссылки на принцип национальностей и право малых народов на самоопределение - Вильсон настаивал на том, что Лондонский договор потерял силу после распада империи Габсбургов и не может применяться к объединенному югославянскому государству55. По его мнению, безопасность Италии могла быть обеспечена нейтрализацией побережья Адриатики и запретом КСХС иметь собственный флот56.

 

В отличие от прошлых заявлений о равноправии государств, теперь Вильсон фактически признавал, что интересы "малой" страны могут быть принесены в жертву откровенно несправедливым требованиям великой державы. Подобные предложения со стороны даже такого последовательного сторонника равноправия различных субъектов международных отношений, как президент Вильсон, свидетельствовали об определенном концептуальном вакууме, в котором пребывали политические деятели - вершители судеб Европы в ходе Парижской мирной конференции. Таким образом, всего через несколько месяцев после завершения войны стало очевидно, что либеральная риторика, активно использовавшаяся лидерами Антанты в течение последнего периода конфликта, вошла в столкновение с конкретно-практическими требованиями как малых, так и великих держав.

 

Однако американская дипломатия не могла отказаться от роли проводника справедливых, по ее мнению, принципов организации международных отношений, которую она играла в европейском общественном мнении после выступлений президента Вильсона в начале 1918г. Если в переговорах с итальянцами Вильсон оперировал вполне привычными для европейской дипломатии категориями "великая" и "малая" державы, то публичные действия США на международной арене по-прежнему не выходили за рамки либерального курса, обозначенного в "14 пунктах". Применительно к Адриатической проблеме это проявилось в официальном признании Королевства сербов, хорватов и словенцев, о чем сербский посол в Вашингтоне был проинформирован 10 февраля 1919 г.57 Хотя в американской ноте оговаривалось, что это признание не будет иметь никакого значения для определения границ нового государства, США ясно дали понять, чью сторону они занимают в итало-югославянском конфликте.

 

К марту 1919 г. раскол между союзниками по вопросу о принадлежности Адриатического побережья только увеличился. Расхождения касались и конкретно-практических, и теоретических аспектов проблемы. Для американской дипломатии, в частности для президента Вильсона, решение итало-югославянского спора на основе применения принципа национальностей превратилось в важнейшую задачу. В историографии даже встречается мнение, что он выбрал Адриатический вопрос в качестве "пробного камня своей мирной программы"58.

 

Новый этап в развитии конфликта начался в апреле, когда лидеры Антанты наконец-то приступили к подробному обсуждению Адриатического вопроса в рамках Парижской мирной конференции. К этому времени ситуация в Центральной и Юго-Восточной Европе резко дестабилизировалась. 26 марта 1919 г. в результате революции правительство графа М. Каройи в Венгрии вынуждено было передать власть коммунистам во главе с Б. Куном. Хотя ожидавшейся лидерами Антанты большевистской экспансии с территории Венгрии59 в первые недели революции не произошло, события в Будапеште серьезно изменили атмосферу мирной конференции.

 

Венгерская революция стала неожиданным козырем для итальянской дипломатии. Используя нестабильную ситуацию в регионе, итальянская делегация доказывала, что мирное урегулирование на территории Австро-Венгрии нуждается в столь же скором завершении, как и процесс заключения договора с Германией60. Премьер Орландо стремился сыграть на "угрозе большевизма", утверждая, что проюгославянское решение спорных вопросов неминуемо вызовет революцию и в Италии61. Итальянские представители продолжали настаивать на том, что югославяне являлись враждебной по отношению к Антанте стороной и, следовательно, должны испытать на себе всю тяжесть судьбы проигравшего. Лидеры великих держав по-прежнему выступали против такого подхода: Вильсон открыто, Ллойд Джордж и Клемансо, связанные Лондонским договором, более осторожно. Дело дошло до того, что 3 апреля Орландо демонстративно отказался от присутствия на заседании Совета Четырех, куда были приглашены представители КСХС62. По его словам, он не мог выслушивать мнение тех, против кого Италия воевала63.

 

Напряженные дискуссии обозначили главный спорный пункт - принадлежность города-порта Фиуме. По Лондонскому договору Фиуме должен был отойти к независимому Хорватскому государству. Италия же требовала передачи ей не только почти всего далматинского побережья, т.е. точного исполнения Лондонского договора, но и Фиуме64. Ее экспансионистские претензии встретили резкий отпор и со стороны Вильсона, и со стороны Ллойд Джорджа и Клемансо. Все три лидера заявили, что ссылки итальянцев на необходимость создания границ на основе "принципа безопасности" несостоятельны65 и что даже Германия не была лишена населенных немцами земель на левом берегу Рейна ради обеспечения стратегической безопасности Франции66. В угоду Италии и так уже были сделаны отступления от принципа национальностей, когда ей был передан немецкоязычный Южный Тироль, причем инициатором этого решения выступил президент Вильсон, признавший в данном случае приоритет географической границы над этнической67.

 

Аргументация сторон показательна. Итальянцы основной упор делали на необходимость обеспечения стратегической безопасности при помощи естественных географических границ, в то время как союзники настаивали на установлении линии размежевания, максимально приближенной к этнической. Единого принципа, который явился бы эталоном, у союзников не было: отступив в ходе мирного урегулирования (как в случае с итало-австрийской границей) от принципа национальностей, они уже не могли требовать его безоговорочного признания в качестве основы для новых границ. Идея о создании некой идеальной, справедливой модели международных отношений была забыта, и переговоры превратились в привычный дипломатический торг, когда каждая уступка сторон сопровождалась множеством оговорок и встречных требований. В конце концов итальянцы уступили, больше не настаивая на передаче им всей Далмации и удовлетворившись аннексией нескольких наиболее важных пунктов на Адриатическом побережье. Ключевым оставался вопрос о принадлежности Фиуме, но ни президент Вильсон, ни Орландо и Соннино не пожелали идти на компромисс68. 26 апреля 1919 г. итальянская делегация приняла решение покинуть конференцию. Формальным поводом для этого стало знаменитое обращение президента Вильсона от 23 апреля к итальянскому народу, в котором он заявил о недопустимости приносить в жертву амбициям великой державы интересы малой нации69.

 

Орландо попытался смягчить впечатление, вызванное демаршем итальянских представителей, заверив союзников, что покидает Париж только лишь для того, чтобы отчитаться перед парламентом и получить подтверждение своих полномочий на случай, если придется пойти на уступки в вопросе о Фиуме70.

 

В течение почти всего апреля Клемансо и Ллойд Джордж исполняли на переговорах роль посредников между Вильсоном и итальянцами, предлагая различные варианты компромисса. Жесткость позиции американского лидера объяснялась двумя факторами. Во-первых, он, вероятно, имел в виду возможность смены итальянского кабинета и прихода к власти гораздо более умеренного во внешнеполитическом курсе Л. Биссолатти. Подобные опасения существовали и среди самих итальянских делегатов71. Орландо не раз подчеркивал, что не обладает свободой дипломатического маневра из-за роста националистических настроений внутри страны72. Во-вторых, Вильсон явно стремился не допустить повторения в этом регионе венгерского сценария73. Лучшим средством против подобного развития событий он считал плебисцит на всех спорных территориях74. Обращение к населению Далмации, полагал он, позволило бы продемонстрировать высокую степень либеральности политики Антанты и предотвратить обвинения в очередном несправедливом и предвзятом решении. К сожалению, действия американского президента только обостряли ситуацию. Его выступление было воспринято в Италии как удар по национальной гордости итальянцев, как прямое вмешательство во внутренние дела их страны75.

 

Для отъезда итальянская делегация выбрала очень удачное время - всего за неделю до запланированного вручения Германии предварительных условий мирного договора.

 

Отсутствие на этой церемонии одного из главных участников Антанты было крайне нежелательно - как с правовой, так и с моральной точки зрения. Однако ни Вильсон, ни Клемансо, ни Ллойд Джордж, оживленно обсуждая этот вопрос теперь уже на заседаниях Совета Трех, так и не пошли на уступки Италии. Напротив, лидеры США, Франции и Великобритании склонялись к тому, чтобы считать уход итальянцев с конференции как разрыв союза и отказ от Лондонского договора76. Клемансо и Ллойд Джордж всерьез рассматривали возможность официального признания КСХС в качестве меры давления на Италию77. Впрочем, политика союзников была не исключительно агрессивной. В конце апреля 1919 г. Британия и Франция приняли решение вывести часть своих войск из портов Каттаро и Фиуме78, тем самым дав понять итальянцам, что они по-прежнему готовы к компромиссу.

 

5 мая 1919 г., так ничего и не выиграв своим демаршем, Орландо вернулся в Париж. Казалось, "большая тройка" одержала дипломатическую победу. Однако союзники уже давно зашли в тупик: интенсивные переговоры второй половины апреля не только не приблизили их к решению проблемы, а наоборот, сделали очевидными существовавшие расхождения и накалили ситуацию в Италии и КСХС.

 

В дальнейшем, вплоть до подписания 28 июня 1919 г. Версальского мирного договора с Германией, никаких положительных сдвигов в итало-югославянском конфликте не наметилось. Мало того, количество спорных вопросов лишь увеличилось. Установление новых границ на территории бывшей Австро-Венгрии лидеры Антанты воспринимали как единый процесс, который должен был происходить одновременно как в Богемии или Галиции, так и в Далмации и Каринтии79. Применение такого "комплексного" подхода вызывало большие трудности. Наиболее ярким примером в этом смысле явилась ситуация в Каринтии, в районе города Клагенфурта. На эту территорию претендовали Австрия и Королевство сербов, хорватов и словенцев. Внезапно в их спор вмешалась Италия, заявившая, что не может допустить передачи югославянам Клагенфурта и так называемого Эслингского треугольника, поскольку железная дорога Триест - Вена будет тогда проходить по территории третьего государства, а это ставит под угрозу экономическую безопасность важнейшего итальянского порта на Адриатике80.

 

Между тем уже было назначено представление австрийской делегации предварительного варианта мирного договора. Главным действующим лицам конференции пришлось срочно искать решение неожиданной проблемы. Предложенный ими проект плебисцита81, согласно которому весь спорный район принимался за единый избирательный округ, никак не устраивал югославян, составлявших большинство лишь в южной части округа. После безуспешных попыток добиться их согласия за несколько часов до вручения мирного договора австрийцам из него буквально вырвали часть, касавшуюся плебисцита в Клагенфурте82.

 

Только к концу июня лидерам Антанты удалось уговорить югославян согласиться с проведением плебисцита на спорной территории, что и было зафиксировано в статье 50-й Сен-Жерменского мирного договора с Австрией, подписанного 10 сентября 1919 г. Тогда же была окончательно решена проблема принадлежности австро-венгерского военного флота - согласно 136-й статье он переходил под совместный контроль держав Антанты.

 

В тексте мирного соглашения с Австрией ничего не говорилось об урегулировании итало-югославянского территориального спора. Все попытки великих держав найти решение, которое устроило бы итальянцев и югославян, провалились. Постоянное откладывание обсуждения Адриатической проблемы привело к тому, что общественное мнение обеих стран под влиянием националистической пропаганды было настроено крайне агрессивно83. Сошло на нет влияние таких умеренных политиков, как член правительства в 1916 - 1918 гг. Биссолатти, который еще в начале января 1919 г. небезуспешно пытался критиковать жесткий внешнеполитический курс Соннино84. Летом - осенью 1919 г. казалось, что мирное решение спора за Адриатику невозможно и наиболее вероятным исходом будет вооруженный конфликт.

 

Началом полномасштабной войны между Италией и югославянским государством вполне мог стать захват спорного пункта на Адриатике - города Фиуме отрядом знаменитого итальянского поэта Габриэле д'Аннунцио 12 сентября 1919 г.85 Однако именно эта опасная авантюра явилась тем поворотным пунктом, с которого начался последний, успешный этап территориально-политического разграничения на Адриатическом побережье.

 

В конце июня 1919 г. во многом из-за неудач во внешней политике правительство Орландо подало в отставку. Новый кабинет сформировал Ф. Нитти. Министр иностранных дел Италии Т. Титтони в сентябре 1919 г. неожиданно согласился с предложением Клемансо - либо сделать Фиуме вольным городом, либо разделить его на три части: сам город передать Италии, порт нейтрализовать, а хинтерланд отдать Королевству сербов, хорватов и словенцев86. Вполне вероятно, что таким образом итальянская делегация надеялась сгладить эффект от действий д'Аннунцио, чьи отряды вошли в Фиуме всего через день после подписания Сен-Жерменского договора. Итальянские националисты продемонстрировали, насколько призрачным было влияние ведущих держав Антанты на периферии системы международных отношений. Впрочем, соглашаясь на определенные уступки в вопросе о Фиуме, Италия сразу же выдвинула требование о передаче ей всей территории, по которой проходила железная дорога Триест - Вена87, т.е. тот самый Эслингский треугольник с городом Клагенфуртом.

 

Недоверие к решениям лидеров Антанты испытывали и в Белграде: КСХС отказалось подписать Сен-Жерменский договор, а кабинет министров заявил об отставке. 20 октября союзники даже направили руководству соединенного государства письмо с требованием как можно скорее присоединиться к мирному договору с Австрией и подтвердить солидарность со своими союзниками88.

 

Несмотря на отъезд президента Вильсона из Европы, США по-прежнему оставались важным участником процесса мирного урегулирования на Адриатике. 18 сентября 1919 г. Клемансо обратился к американскому президенту с просьбой высказать свое мнение относительно нового итальянского предложения89. Ответом американского руководства стал меморандум, подробно объяснявший позицию США по Адриатической проблеме90. Смысл этого обширного документа сводился к тому, что "нет никаких оснований для изменения точки зрения, уже не раз высказывавшейся президентом Вильсоном"91. Демонстративно отказываясь от обсуждения новых итальянских предложений, американская дипломатия тем самым устранялась от участия в решении Адриатического вопроса. На наш взгляд, именно такая "нейтралистская" позиция США позволила Франции и Великобритании в начале 1920 г. оказывать на Белград жесткое давление, угрожая в случае отказа от предложения итальянцев возвращением к Лондонскому договору, что могло привести к потери югославянами всего Далматинского побережья92.

 

Однако этот дипломатический нажим не привел к сколько-нибудь серьезным результатам: обе стороны конфликта продолжали демонстрировать неудовлетворенность теми вариантами разрешения спорных вопросов, которые предлагались великими державами. Недовольство их политикой нарастало и в Риме, и в Белграде93. Обе стороны продолжали готовиться к вооруженному конфликту. Принц-регент Александр Карагеоргиевич (исполнявший обязанности главы КСХС из-за длительной болезни отца, короля Петра) заявлял о том, что если итальянские войска не будут эвакуированы со спорных территорий, то армия соединенного королевства получит приказ о наступлении94. В октябре - ноябре 1919 г. столкновения между итальянскими и югославянскими войсками происходили неоднократно. Самыми серьезными из них стали события в районе города Зара95.

 

Совершенно неожиданно в начале января 1920 г. в итало-югославянских отношениях происходит "настоящая революция"96. Премьер-министры двух стран - Нитти и Давидович - обмениваются официальными посланиями, где говорится о возможности компромиссного варианта решения проблемы на основе двустороннего соглашения Италии и КСХС. Впервые со времени окончания войны в качестве выхода из тупиковой ситуации предлагаются прямые переговоры, без какого-либо посредничества великих держав97. Главной причиной изменений во внешнеполитическом курсе Италии и югославянского государства стала крайне нестабильная внутриполитическая ситуация, связанная с общим социальным напряжением в Европе после мировой войны. В первые месяцы своего существования КСХС столкнулось с мощным сепаратистским движением в Хорватии98. Кроме того, с начала августа до середины октября 1919 г. правительство королевства находилось в состоянии перманентного кризиса, в ходе которого сменилось несколько кабинетов. А в Италии на состоявшихся в ноябре парламентских выборах серьезно упрочила свои позиции социалистическая партия. Характерно, что наиболее популярными сюжетами предвыборной кампании являлись вопросы экономического и социального развития страны, в то время как внешнеполитические проблемы отошли на второй план99.

 

В феврале 1920 г. Нитти решился на рискованный шаг, прямо заявив в парламентской речи о необходимости нормализации отношений с Королевством сербов, хорватов и словенцев100. По различным дипломатическим каналам он постоянно давал понять Белграду, что Италия готова на компромиссное решение проблемы101. Возможно, на позицию итальянцев повлияло то, что югославянская политическая элита все активнее выступала за восстановление отношений с Россией - традиционным покровителем славянских народов102. Угроза распространения большевизма, конечно же, вызывала серьезное беспокойство не только у Рима, но и у его западных союзников103.

 

Отказ участников конфликта от агрессивного внешнеполитического курса создавал почву для компромисса. Однако для заключения соглашения потребовался еще почти год переговоров, в течение которого и Италия, и КСХС вынуждены были корректировать свою деятельность на международной арене в соответствии с изменением обстановки во всем регионе Центральной и Юго-Восточной Европы. В 1920 г. от попыток управлять процессом мирного урегулирования на Адриатике вслед за США постепенно отказались Великобритания и Франция. Обсуждение этого вопроса на последних заседаниях Парижской мирной конференции вновь продемонстрировало отсутствие у Лондона и Парижа инструментов для эффективного воздействия на конфликтующие стороны104. После официального закрытия конференции 21 января 1920 г. Адриатическая проблема стала предметом дискуссии на встрече представителей Франции, Великобритании, США, Италии и Японии лишь однажды, в Сан-Ремо в конце апреля 1920 г.105 Никаких решений тогда принято не было: лидеры Великобритании и Франции ограничились подтверждением своих прежних заявлений о готовности выполнить Лондонский договор106. Проитальянские высказывания британского и французского премьер-министров в Риме были оценены скептически: здесь не скрывали разочарования итогами встречи107. По-видимому, ни британское, ни французское правительство уже не собирались выполнять свои обязательства и давить на Белград, боясь потерять возможность установить с ним более тесные отношения.

 

Итальянские правительственные круги также видели в Центральной и Юго-Восточной Европе зону своих исключительных интересов и вовсе не желали уступать контроль над ней партнерам по Антанте. Еще в 1919 г. военные миссии Франции и Италии вступили в борьбу за влияние в Чехословакии, завершившуюся победой французских военных108. Не имея возможности конкурировать с Францией за роль главного союзника Чехословакии, итальянская дипломатия сделала ставку на создание под своим покровительством австро-венгро-румынского блока109. Такой союз был бы направлен против КСХС и Чехословакии, которые были просто обречены на тесные отношения по причине этнического родства110. Эти планы оказались под угрозой после того, как в первой половине 1920 г. наметились изменения во французском внешнеполитическом курсе.

 

В январе 1920 г. после отставки правительства Клемансо во Франции был сформирован кабинет во главе с А. Мильераном, в котором известный дипломат М. Палеолог занял пост генерального секретаря министерства иностранных дел. Главной чертой предложенного Мильераном и Палелогом нового французского внешнеполитического курса в Центральной и Юго-Восточной Европе являлось стремление к установлению прямого диалога с Будапештом111. Это новшество сильно напугало Чехословакию, Румынию и КСХС, считавших Венгрию основной угрозой реваншизма среди государств - наследников монархии Габсбургов. Франция же привыкла видеть в ней своего естественного союзника112. Впрочем, на Кэ д'Орсэ к сближению с Венгрией изначально относились крайне осторожно, стараясь избежать "ревности и недоверия" со стороны чехов, румын и югославян113. Изменения во французском внешнеполитическом курсе в значительной степени были вызваны аналогичными действиями со стороны Великобритании, которая в начале 1920 г. тоже пыталась укрепить свое влияние в Венгрии, назначив в Будапешт специального дипломатического представителя114.

 

Таким образом, в начале 1920 г. итальянское правительство столкнулось с серьезными препятствиями в осуществлении своих планов в Центральной и Юго-Восточной Европе. Активизация внешнеполитической деятельности Великобритании и особенно Франции заставляла римский кабинет искать иные варианты для поддержания своих позиций в регионе. В подобном контексте совершенно логичным представляется итальянский курс лета - осени 1920 г., важным элементом которого являлись прямые итало-югославянские переговоры по Адриатической проблеме, начавшиеся еще в июне115. К достижению компромисса обе стороны подталкивала и напряженная ситуация непосредственно в зоне конфликта: в середине июля произошли серьезные столкновения итальянских войск и населения города Сплита116. Рано или поздно это могло вылиться в полномасштабную войну, в которой не были заинтересованы ни Рим, ни Белград. Примечательно, что главным виновником этого инцидента югославянское общественное мнение называло великие державы, не решившие в свое время Адриатический вопрос117. Недоверие к союзникам испытывали и в Риме: новый итальянский министр иностранных дел (1920 - 1921 гг.) граф К. Сфорца в беседах с британскими дипломатами не скрывал желания достигнуть соглашения без посредничества великих держав118.

 

Одновременно вышло на новый уровень сотрудничество КСХС и Чехословакии. 14 августа 1920 г. было подписано соглашение о взаимопомощи в случае агрессии со стороны Венгрии, что стало первым шагом к оформлению Малой Антанты. Италия в своей политике в Адриатическом вопросе вынуждена была теперь учитывать укрепившиеся позиции Белграда. В итоге в начале ноября в Раппало состоялись решающие итало-югославянские переговоры, которые меньше чем за две недели неожиданно для общественного мнения этих стран119 и дипломатов великих держав завершились подписанием договора, урегулировавшего все спорные вопросы. По условиям соглашения, Королевство сербов, хорватов и словенцев получало всю Далмацию, за исключением города Задар. Фиуме становился независимым государством. К Италии отходила почти вся Истрия с городом Триест и наиболее важные со стратегической точки зрения острова у Далматинского побережья120.

 

Основные положения Раппальского договора совпадали с теми компромиссными вариантами, которые великие державы предлагали в 1919 - 1920 гг. В Лондоне и Париже не скрывали удовлетворения не только условиями договора, но и самим фактом разрешения кризисной ситуации121. В условиях общей нестабильности в Центральной и Восточной Европе урегулирование одной из наиболее сложных международных проблем рассматривалось британским и французским руководством как важный шаг к преодолению негативных последствий мирового конфликта122.

 

* * *

 

Раппальское соглашение стало свидетельством устранения лидеров Антанты от прямого участия в процессе мирного урегулирования на Адриатике. Основной причиной этого была их ограниченность в средствах контроля в регионе, которая в различной степени проявлялась на протяжении 1918 - 1920 гг. В период Парижской мирной конференции заседания Совета Пяти и Совета Десяти оставались главной ареной решения Адриатической проблемы, что позволяло Клемансо, Ллойд Джорджу и Вильсону сдерживать амбиции Италии и КСХС. Перемещение во второй половине 1919 - начале 1920 г. центра дипломатической активности на уровень обыденной работы дипломатических ведомств, рост напряженности в зоне конфликта сделали совершенно неэффективными попытки давления на Рим и Белград со стороны ведущих держав Антанты. Военное присутствие Великобритании и Франции в регионе, очень значительное на начальном этапе мирного урегулирования, постепенно свелось к нулю, а иных действенных рычагов управления в условиях социально-экономического и политического кризиса у Парижа, Лондона и Вашингтона не было. Однако именно устранение "большой тройки" от активного участия в решении Адриатической проблемы стало важнейшим фактором ее мирного урегулирования. Освобожденные от необходимости соизмерять свои действия с позициями лидеров Антанты Италия и Королевство сербов, хорватов и словенцев в достаточно короткие сроки нашли выход из затянувшего кризиса.

 

Примечания

 

1. Попытки рассматривать Рижский мир 1921 г. между Советской Россией и Польшей как часть некой Версальско-Рижской модели международных отношений представляются достаточно спорными. Подробнее см.: Волос М. Место и значение Версальско-Вашингтонской (Версальско-Рижско-Вашингтонской) системы в международных отношениях XIX - XX вв. - Версальско-Вашингтонская международно-правовая система: возникновение, развитие, кризис, 1919 - 1939. М., 2011, с. 5 - 17.
2. Попова Е. И. Политика США в Европе в 1918 - 1920 гг. М., 1957; Исламов Т. М. Распад австро-венгерской монархии и его последствия в политической эволюции среднеевропейского региона. - Первая мировая война. Пролог XX века. М., 1998; Ревякин А. В. Франция и Россия: проблема сепаратного мира в 1917 году, или гонки на выживание. - Россия и Франция XVIII - XX века, вып. 2. М., 1998; Айрапешов А. Г. Историческая судьба Австро-Венгрии. - Вопросы истории, 1999, N 1; его же. "Комплекс Трианона". - Чичеринские чтения. Россия и мир после Первой мировой войны. Тамбов, 2009; Мальков В. А. Вудро Вильсон и его "принцип национальностей": взгляд из современности. - Новая и новейшая история, 2010, N 6; Фисанов В. П. Югославянский вопрос во внешней политике США (январь 1918 - апрель 1919 г.). - Российско-австрийский альманах. Вып. IV. Австро-Венгрия: Центральная Европа и Балканы (XI-XX вв.). Памяти В. И. Фрейдзона. СПб., 2011; Народы Габсбургской монархии в 1914 - 1920 гг.: от национальных движений к созданию национальных государств, т. I. M., 2012; Романова Е. В. Проблема будущего переустройства Австро-Венгрии: британский взгляд в годы Первой мировой войны. - Первая мировая война, Версальская система и современность. СПб., 2012; Deak F. Hungary at the Paris Peace Conference, the Diplomatic History of the Treaty of Trianon. New York, 1940; Batonyi G. Britain and Central Europe, 1918 - 1933. Oxford, 1999.
3. Albrecht-Carrie R. Italy at the Paris Peace Conference. New York, 1938; Lederer I.J. Yougoslavia at the Paris Peace Conference: A Study of Frontier-Making. New Haven, 1963.
4. British Documents of Foreign Affairs. Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print (далее - BDFA FOCP). University publications of America, 1989 - 1991.
5. В Великобритании эта тема затрагивалась чаще всего в работах Г. Стида и Р. Ситон-Уотсона, во Франции - историками-славистами Э. Дени и Л. Леже, географами А. Шерадамом и Б. Ауэрбахом.
6. Haumant E. La question Adriatique au point de vue des yugoslaves. - Travaux du Comite d'etudes. T. 2. Questions europeennes. Paris, 1919, p. 444.
7. См. Любин В. П. Италия в борьбе за "неискупленные" земли. - Новая и новейшая история, 2011, N4.
8. Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. М., 1957, с. 36.
9. BDFA FOCP, part II. Series H. The First World War, 1914 - 1918. V. 1. The Allied and Neutral Powers: Diplomacy and War Aims. August 1914- July 1915. Sir G. Buchanan to Sir E. Grey, St. Petersburg, august 7, 1914.
10. Documents diplomatiques francais (далее - DDF), 1915. T 1 (1 Janvier - 25 mai), doc. N 315, p. 410. Делькассе - Палеологу, Камбону, Бареру, Париж, 8 марта 1915 г.
11. Делькассе стал министром иностранных дел во втором кабинете Р. Вивиани. Занимал пост с 26 августа 1914 по 13 октября 1915 г.
12. DDF, 1915, т. 1, doc. N 80, р. 125. Палеолог - Делькассе, Петроград, 21 января 1915 г.
13. Ibid., doc. N 335, p. 446. Делькассе - Палеологу, Париж, 12 марта 1915 г.
14. Benoist Ch. Souvenirs, t. 3. Paris, 1934, p. 231.
15. Ibid, p. 264.
16. Ibid., p. 253.
17. Международные отношения в эпоху империализма (далее - МОЭИ), серия III, т. VII, ч. 1. М-Л., 1936, с. 511.
18. Там же, 487.
19. DDF, 1915, t. 1, doc. N 324, p. 429. Делькассе - Палеологу, Париж, 10 марта 1915 г.
20. МОЭИ, т. VII, ч. 2, с. 46. Памятная записка российского министерства иностранных дел английскому и французскому послам в Петрограде, 29 (16) марта 1915 г.
21. DDF, 1915, t. 1, doc. N 463, p. 643. Бопп - Делькассе, Ниш, 15 апреля 1915 г.
22. La Serbie et les negotiations europeennes. - Journal des debats, 4.V.1915.
23. МОЭИ, сер. III, т. VII, ч. 2, с 255.
24. Там же, с. 255 - 256.
25. Papers Relating to the Foreign Relations of the United States (далее - FRUS), 1918, v. 1, part. 2. Washington, 1934, p. 826.
26. Mowal R.B. A History of European Diplomacy 1914 - 1925. London, 1931, p. 200.
27. Archive de Ministere des affaires etrangeres francais (далее - AMAEF), Internationale, v. 15, f. 69.
28. Ibidem.
29. Ibid., f. 71.
30. Ibid., f. 70.
31. О понятии "малое государство" подробнее см. Vital D. The Inequality of States. A Study of Small Power in International Relations. Oxford, 1967.
32. Народное вече - орган управления Государства словенцев, хорватов и сербов, существовавшего с 28 октября по 1 декабря 1918 г. на югославянских территориях распавшейся Австро-Венгрии. 1 декабря 1918 г. Государство СХС вошло в состав КСХС.
33. FRUS, 1918, v. 1, part. 2, p. 860 - 861. The Ambassador in France (Sharp) to the Secretary of State, Paris, november 1, 1918.
34. Ibid., p. 866 - 867. Memorandum of the President of the Jugo-Slav Committee in London (Trumbic).
35. The Papers of Woodrow Wilson (далее - PWW), v. 53 - 58. Princeton, 1986 - 1988, v. 53. 1918 - 1919, p. 43.
36. Batonyi G. Op. cit., p. 76.
37. Альдрованди-Марескотти Л. Дипломатическая война. М., 1944, с. 151 - 152.
38. Лемин И. М. Внешняя политика Великобритании от Версаля до Локарно. 1919 - 1925. М., 1947, с. 162.
39. Томази А. Морская война на Адриатическом море. СПб., 1997, с. 74 - 75.
40. В итоге во время раздела австро-венгерского военного флота между союзниками Франции были переданы один эсминец и один крейсер.
41. General Mordacq. Le ministere Clemenceau. Journal d'un temoin, t. III. Paris, 1930, p. 26.
42. Альдрованди-Марескотти Л. Указ. соч., с. 141.
43. Там же, с. 143.
44. FRUS, 1918, v. 1, part. 2, p. 869. The Secretary of State to the Ambassador in France (Sharp), november 9, 1918.
45. Lederer I. J. Op. cit., p. 47.
46. FRUS, Paris Peace Conference (далее - FRUS PPC), v. IV. Washington, 1943, p. 323.
47. Корсун Н. Балканский фронт мировой войны. М, 1939, с. 111.
48. Lederer I. Op. cit., p. 56 - 57.
49. Ibid., p. 58.
50. PWW, v. 53, p. 520. From the Diary of Dr. Grayson, december 27, 1918.
51. Ibid., p. 598. An Address to the Italian Parliament, January 3, 1919.
52. Ibid., p. 641 - 644.
53. Ibid., p. 621. From the Diary of Dr. Grayson, January 6, 1919.
54. Ibid., p. 639 - 640. From Thomas Nelson Page, Rome, January 7, 1919.
55. Ibid., v. 54, p. 51. To Vittorio Emanuele Orlando, January 13, 1919.
56. Ibid., p. 50.
57. FRUS, 1919, v. 1, p. 899 - 900.
58. Floto I. Colonel House in Paris. A Study of American Policy at the Paris Peace Conference 1919. Aarhus, 1973, p. 90.
59. PWW, v. 58, p. 159. From Robert Joseph Kerner, Paris, april 26, 1919.
60. Ibid., v. 57, p. 355. From the Diary of Colonel House, april 14, 1919.
61. Альдрованди-Марескотти Л. Указ. соч., с. 191.
62. PWW, v. 57, р. 566. From Vittorio Emanuele Orlando, april 3, 1919.
63. Ibid., p. 566.
64. FRUS PPC, v. 5. Washington, 1944, p. 81 - 84. Notes of a Meeting Held at President Wilson's House in the Place des Etats-Unis, Paris, april 19, 1919.
65. Альдрованди-Марескотти Л. Указ. соч., с. 171 - 178.
66. Там же, с. 178.
67. PWW, v. 57, p. 97. Archibald Gary Coolidge to the American Commissioners, april 7, 1919.
68. Алъдрованди-Марескотти Л. Указ. соч., с. 198.
69. PWW, v. 58, p. 5 - 8.
70. Алъдрованди-Марескотти Л. Указ. соч., с. 203 - 204.
71. Там же, с. 181.
72. AMAEF, A Paix, v. 317, f. 117. Roux Ch. Rome, 29 avril 1919.
73. Революционные события в Будапеште стали результатом так называемой "ноты полковника Викса" - требования Антанты об отводе венгерских войск на 50 километров к западу в Трансильвании, воспринятого как аннексия венгерской территории в пользу Румынии.
74. PWW, v. 58, p. 251. Hankey's and Mantoux's Notes of a Meeting of the Council of Four, Paris, april 23, 1919.
75. BDFA FOCP, part II, series F, v. 4, p. 31. Mr. Erskine to Earl Curzon, Rome, april 29, 1919.
76. PWW, v. 58, p. 19. Hankey's and Mantoux's Notes of a Meeting of the Council of Four. Paris, april 23, 1919.
77. Никольсон Г. Как делался мир в 1919 году. М., 1945, с. 244 - 245.
78. AMAEF, A Paix, v. 317, f. 127 - 128. Клемансо - Пишону, 29 апреля 1919 г.
79. PWW, v. 58, p. 509. Hankey's Notes of a Meeting of the Council of Four, Paris, may 7, 1919.
80. FRUS PPC, v. IV, p. 684. Secretary's Notes of a Meeting of Foreign Ministers Held in M. Pichon's Room at the Quai d'Orsay, Paris, may 9, 1919.
81. Альдрованди-Марескотти Л. Указ. соч., с. 344.
82. Никольсон Г. Указ. соч., с. 271, 272.
83. BDFA FOCP, part II, series F, v. 4, p. 32. Mr. Erskine to Earl Curzon, Rome, april 29, 1919.
84. AMAEF, Z Italie, v. 105, f. 4. Barrere a Pichon, Rome, le 2 Janvier 1919.
85. Ibid., A Paix, v. 318, f. 8. Note, Paris, le 21 septembre 1919.
86. Documents on British Foreign Policy (далее - DBFP), series 1. V. I. 1919. London, 1948, p. 699. Notes of a Meeting of the Heads of Delegations of the Five Great Powers Held in M. Clemenceau's Office at the Ministry of War, September 9, 1919.
87. Ibid., v. I, p. 705 - 706.
88. Ibid., v. II. London, 1948, p. 29.
89. AMAEF, A Paix, v. 318, f. 6 - 7.
90. Ibid., f. 110 - 114.
91. Ibid., f. 114.
92. FRUS PPC, v. 9. Washington, 1946, p. 924.
93. AMAEF, Z Yougoslavie, v. 46, f. 7. Grenard a Pichon, Belgrade, 22 octobre, 1919.
94. BDFA FOCP, part II, series F, v. 4, p. 115. Sir A. Young to Earl Curzon, Belgrade, november 28, 1919.
95. AMAEF, A Paix, v. 318, f. 139 - 145. Grenard (Charge d'affaires a Belgrade) a Pichon, Belgrade, le 1 decembre 1919.
96. Ibid., v. 319, f. 1. Grenard (Charge d'affaires a Belgrade) a Pichon. Belgrade, le 2 Janvier 1920.
97. Ibid., f. 12. Dispositions des yougoslaves envers l'Italie, 4 Janvier 1920.
98. BDFA FOCP, part II, series F, v. 4, p. 60. Sir C. des Graz to Earl Curzon, Belgrade, July 11, 1919.
99. Ibid., p. 113. Sir G. Buchanan to Earl Curzon, Rome, november 24, 1919.
100. Ibid., p. 160. Resume of Signor Nitti's Speech of february 7, 1920.
101. Ibid., p. 474. Sir G. Buchanan to Earl Curzon. Rome, april 4, 1920.
102. AMAEF, Z Yougoslavie, v. 46, f. 160. Le ministre de la Ripublique Francaise a Belgrade a Son excellence monsieur le ministre des affaires etrangeres. Belgrade, le 21 fevrier 1920.
103. BDFA FOCP, part II, series F, v. 4, p. 191. Sir A. Young to Earl Curzon, Belgrade, June 1, 1920.
104. DBFP, v. 2, p. 788. Notes of a Meeting of the Heads of Delegations of the five Great Powers Held in M. Pichon's Room, Quai d'Orsay, Paris, January 9, 1920.
105. Ibid., series 1, v. VIII. London, 1958, p. 186 - 189.
106. Ibid., p. 194.
107. BDFA FOCP, part II, series F, v. 4, p. 185. Sir G. Buchanan to Earl Curzon, Rome, april 30, 1920.
108. Французский генерал М. Пелле в феврале 1919 г. был назначен начальником генерального штаба чехословацкой армии. Подробнее см. Glatz A. The Italian Military Mission in Slovakia 1919. - From the Habsburgs to Central Europe. Wien, 2008, p. 199 - 221.
109. AMAEF, Z Yougoslavie, v. 46, f. 123. Grenard (Charge d'affaires a Belgrade) a Pichon, Belgrade, le 12 Janvier 1920.
110. Ibid., f. 123.
111. Ibid., Z Hongrie, v. 58, f. 15. Millerand a Doulcet, haut commissaire de la Republique Francaise en Hongrie. Paris, le 6 mars 1920.
112. Подробнее о внешнеполитическом курсе правительства Мильерана и его влиянии на складывание Малой Антанты см. Adam M. The Little Entente and Europe (1920 - 1929). Budapest, 1993.
113. AMAEF, Z Hongrie, v. 58, f. 17. Millerand a Doulcet, haut commissaire de la Republique Francaise en Hongrie. Paris, le 6 mars 1920.
114. AMAEF, Z Hongrie, v. 3, f. 2. Grenard a Pichon, Belgrade, 2 Janvier 1920.
115. Ibid., APaix, v. 319, f. 282. Leministrede la Republique Francaise a Belgrade a Son excellence monsieur le ministre des affaires etrangeres, Belgrade, le 8 juillet 1920.
116. BDFA FOCP, part II, series F, v. 4, p. 222. Sir A. Young to Earl Curzon, Belgrade, July 17, 1920.
117. Ibid., p. 223. Sir A. Young to Earl Curzon, Belgrade, July 20, 1920.
118. Ibid., p. 230. Earl Curzon to Sir A. Young, Foreign Office, July 28, 1920.
119. Ibid., p. 288 - 289. Sir A. Young to Earl Curzon, Belgrade, november 13, 1920.
120. AMAEF, Z Italie, v. 87, f. 27 - 35.
121. Ibid., Z Yougoslavie, v. 47, f. 114. Leygues a Fontenay, Paris, novembre 13, 1920.
122. BDFP, v. 12, p. 335. Curzon to Buchanan and Young, Foreign Office, november 16, 1920.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Пилипчук Я. В. Войны в золотоордынском Крыму: реалии и вымысел (40-е гг. XIV в. - 10-е гг. XV в.)
      Автор: bachman
      Пилипчук Я. В. Войны в золотоордынском Крыму: реалии и вымысел (40-е гг. XIV в. - 10-е гг. XV в.) // Parabellum novum. - № 7 (40). - СПб., 2017. - С. 55-69.
      Важным аспектом истории Причерноморья были отношения Золотой Орды с жителями Крыма. Отношения генуэзской Каффы* с Золотой Ордой исследованы в студиях О. Гайворонского, В. Гулевича, О. Мавриной, А. Григорьева, В. Григосьева1. Вопрос отношений Феодоро с татарами рассматривают В. Мыц, А. Герцен и Х.Ф. Байер2. Задачей данной работы является выяснение времени отделения Феодоро от владений Джучидов, анализ главных тенденций взаимоотношений татар с итальянскими торговыми республиками и пересмотр устоявшихся стереотипов относительно некоторых частных вопросов.
      В 1342 г. наступил кризис в отношениях между венецианцами и генуэзцами. Но это некоторое время не влияло на отношения с Золотой Ордой. Джанибек 30 сентября 1342 г. был лояльным к венецианцам. За них хлопотали эмиры Нангудай, Али, Могулбуга, Ахмат, Беклемиш, Куртка-бахши, Кутлуг-Тимур, Ай-Тимур3. К конфликту Золотой Орды с Венецией привели действия венецианцев. В 1343 г. произошло обострение отношений. В августе или сентябре случился инцидент между Андреоло Чиврано и Ходжой Омером, в результате которого татарин погиб. В отместку, много генуэзцев, венецианцев, флорентийцев и других европейцев было убито и ограблено татарами. Венецианцы в ноябре 1343 г. отправили следственную комиссию в Тану-Азак и арестовали Чиврано. В 1343 г. войско Джанибека подошло к Каффе и взяло город а осаду. Она продолжалась до февраля 1344 г. В ходе осады татары потеряли 15 тыс. человек к были вынуждены отойти, уничтожив осадные машины. Такие потери явно были вызваны эпидемией, а не военными действиями, которые в то время были значительно скромнее. Стоит помнить, что в 40-х гг. XIV в. Золотую Орду поразила эпидемия чумы, известная как «чёрная смерть». Андреа Дандоло отправил в Азак миссию Николетто Райнерио и Дзанакки Барбафела, После нахождения в Азаке они направились в ставку Джанибека. 28 апреля 1344 г. дож получил информацию от послов о переговорах. Татары ждали большого венецианского посольства. В июне 1344 г. Марко Лоредан и Коррадо Цигала вели переговоры о возмещении убытков. Венецианцы договорились с генуэзцами об общем посольстве, но генуэзцы не выполнили свои обещания и вели сепаратные переговоры. Генуэзцы уже в 1344 г. торговали с татарами. Венецианцы запротестовали, и генуэзский дож был вынужден уверять их в том, что нарушители будут наказаны. Венецианцы же наладили контакты с Азаком-Таной и восстановили венецианское поселение в городе. Тем временем генуэзцы начали проводить политику, которую никак не назовёшь мирной торговлей. В 1344-1345 гг. генуэзцы взяли Чембало в Крыму. Ситуация 40-х гг. XIV в. характеризировалась конфликтом с Джанибеком. Правители общин Готии находились под властью Золотой Орды, как и Судак. Эти земли также платили дань и подчинялись Трапезундской Империи. Продвижение генуэзцев на эти территории было равноценно провозглашению войны. Татары ответили на это походом. В 1345 г. войско Могул-Буги взяло в осаду Каффу. Венецианцы Азака и генуэзцы Каффы в том году платили контрибуцию татарам. Габриэль де Мусси указывал, что в то время владения татар были поражены чумой, и перед осадой Каффы прекратило существование поселение в Тане, а её население бежало в кораблях в Каффу. Во время осады татары, используя катапульты, забрасывали в город трупы своих умерших, вследствие чего болезнь поразила и итальянцев. Те выдержали осаду, но, прибыв в Венецию и Геную, способствовали распространению чумы. В 1346-1347 гг. генуэзцы и венецианцы не оставляли попыток договориться с Джанибеком о возмещении убытков, понесённых в 1343 г. В декабре 1347 г. венецианцы получили от татар согласие на восстановление фактории в Азаке и позволение разместить свои представительства в разных городах, в частности в Керчи-Воспоро. За венецианцев хлопотали эмиры Могул-Буга, Ягалтай и Кутлуг-Буга. В 1348 г. в Тану был назначен консул Филиппо Микьель. События около Азака и Каффы получили широкий резонанс. О них сообщал Иоанн Кантакузин. По его данным, было столкновение в Азаке, и иноземцы на протяжении нескольких годов не могли плавать по Танаису. Венецианцы пробовали восстановить торговлю, а татары на протяжении двух лет безуспешно воевали против жителей Каффы. То, что татары не смогли взять Каффу, было обусловлено не только эпидемией, но также и тем, что город был хорошо укреплён в эпоху правления в Золотой Орде хана Узбека. Генуэзцы сделали надлежащие выводы из событий 1347 г., когда им пришлось бежать из Каффы на судах от войск Токты4.
      В 1355 г. венецианцы и генуэзцы отправили посольства в Золотую Орду. Венецианское посольство, которое возглавлял Андре Венерио, прибыло осенью 1355 г. Татары играли на противоречиях между итальянскими республиками. Переговоры велись через наместника Крымского улуса Зайн ад-Дина Рамадано (Рамазана). Этот эмир отправил послание венецианскому дожу Джованни Градениго, где указывал на предоставление новых торговых возможностей. Письмо было написано 4 марта 1356 г. в Гюлистане. Письмо наместника улуса было подготовлено в ставке хана, с позволения Джанибека. Тем самым днём было датировано сообщение Зайн ад-Дина Рамадана венецианским купцам, что они должны платить налог в 3%, а также и иные налоги. Но также планировалось и ослабить фискальное давление. В 1356 г. татары позволили венецианцам обустроить порт в бухте Провато5.

      Рис. 1. Карта средневекового Крыма
      Смерть хана Джанибека внесла свои коррективы в политику итальянцев. Им снова нужно было отправлять послов, чтобы на этот раз договориться уже с Бердибеком. Послами были Джованни Квирини и Франческо Бон. Они получили от дожа приказ добиться восстановления венецианского квартала в Азаке и прежних гарантий для купцов. В конце мая 1358 г. посольство было уже в Азаке, а 20 июня венецианский сенат приказал направить в Азак консула Пьетро Каравелло. В 1358 г. наместник Солхата Кутлуг-Тимур позволил им, кроме Провато, использовать ещё гавани Калиеры и Судова для основания торговых факторий. Венецианцам приказывали строго придерживаться закона и платить налоги. Бердибек предостерег венецианцев от неподобающих действий, чтобы инцидент 1343 г. никогда не повторился. Ярлык был выдан венецианцам 13 сентября 1358 г., и за венецианцев хлопотали Хусейн-Суфи, Могул-Буга, Сарай-Тимур, Ягалтай, Кутлуг-Буга6.
      В тот самый день было написано уведомление Бердибека Кутлуг-Тимуру. В ярлыке Бердибека и уведомления Кутлуг-Тимура сказано, что венецианцы получали ряд льгот на торговлю в Судаке, Янгишехре и Калиере. 20 сентября 1358 г. было подготовлено сообщение венецианцам от Кутлуг-Тимура. С 24 по 26 сентября все три документа в оригиналах были вручены венецианским послам Джованни Квирини и Франческо Бону. В сообщении Бердибека Кутлуг-Тимуру указывалось, что между татарскими и венецианскими купцами произошёл инцидент в Константинополе. Двое татар было убито, а двух других два года держали в тюрьме. Венецианцы ограбили татар на сумму в 2330 сомов серебром. Зайн ад-Дин Рамадан получил приказ добиться от венецианцев возмещения убытков. Наместник Крыма отправил посла к венецианцам, но так ничего и не получил.Также сообщалось, что галлеи венецианцев напали на купца Бачмана и ограбили его товары на сумму в 500 сомов. Кутлуг-Тимуру и Черкес-беку приказывалось обратиться к венецианскому консулу за возмещением убытков. Этот документ подписали Могул-Буга, Кутлуг-Тимур, Тимур, Кораган, Черкес-ходжа. Бердибек требовал вернуть до 300 тыс. дирхемов или около 50 тыс. динаров. Лично Бачману требовали возместить убытки на сумму в 10 263 динара или 60 тыс. дирхемов. Требовала возмещения убытков и Тайдула-хатун. В её письме венецианцам, которое датировано 4 марта 1359 г., упомянуты те же самые случаи, что и в письме Бердибека Кутлуг-Тимуру. Тайдула-хатун желала облегчить фискальное давление для венецианцев Азака и ограничила сумму иска 550 сомами (102,96 кг серебра). Джованни Квирин и Франческо Бон выступили против таких действий Тайдулы. Но хатун проигнорировала отказ послов, и возмещение убытков татарским купцам произошло 4 марта 1359 г. в Гюлистанском дворце. В тот же день Тайдула-хатун отправила платёжную ведомость венецианскому дожу с перечислением персон, которым необходимо возместить убытки. В этот список попали и татарские эмиры, которые хлопотали в этом деле и представляли интересы купцов. Таким образом, венецианцы были вынуждены платить и за услуги посредников при составлении документов7. Однако свои коррективы внесла Великая Смута (Замятня) в Золотой Орде.
      Интересен аспект с образованием Княжества Феодоро. Теодоро Спандуджино описывал конфликт Андроника Палеолога со князем Готии. Х.-Ф. Байер считает, что королем Готии был князь Молдавии, а В. Мыц полагал, что против ромеев воевал Добруджанский деспотат. Много ученных в XVIII-XIX в. (И. Тунманн, П. Кеппен, А. Шлецер) предполагали в Дмитрие-солтане белорусско-литовских летописей правителя Феодоро (Готии). Н. Малицкий, А. Васильев, В. Залесская видели Дмитрия в тумархе Хутайни одной из мангупских написей. Ф. Брун считал Дмитрия правителем Феодоро, думая, что только у правителя Феодоро могло быть такое имя. А. Герцен и М. Крамаровский видят в Дмитрии правителя города Мангуп. А. Анбабин считает, что монгупский князь зависел от татар во время битвы на Синих Водах. В. Мыц полагает, что Дмитро-солтан — это татарский эмир Темир (Темирез), который воевал с литовцами в 1374 г. В персонах Хутайни и Чичикее часто видели первых правителей Феодоро, но такие догадки беспочвенны. Хутайни отстроил Мангуп и Пойку. Х-Ф. Байер относил надпись с упоминанием Хутайни к 1301 г. Он в ней назван всадником. Необходимо упомянуть и о военачальнике Тзитсе, который, вероятно, был татарином. Временем его деятельности считали период власти Токтамыша в Улусе Джучи. Вышеупомянутые сотники были наёмниками из кавказцев-лазов. В 60-70-х гг. XIV в. ещё нельзя говорить об оформлении княжества Феодоро. По мнению Д. Мыца, существовали общины в Готии со своей аристократией в виде сотников. Х.-Ф. Байер считает их просто военными предводителями. Ни о каком княжестве Феодоро при правлении Токтамыша не может идти речи8.
      Когда в Золотой Орде начался династический кризис, итальянцы уже не считали себя чем-то обязанными татарам. Генуэзцы повели наступление на татарские зоны влияния. Защищаться пришлось даже татарам. Около города Солхат в 1362-1365 гг. были сооружены земляные валы. Крымским Улусом в 1362-1365 гг. правил Кутлуг-Буга. В 1361-1362 гг. началась постройка стен Мангупа. М. Крамаровский считал, что сооружение валов в 1363 г. было связано с литовской угрозой. По сведениям армянского сборника, который в 1363 г. подготовил Степанос сын Натера в Солхате, правитель города приказал выкопать ров около города и много домов уничтожил. В 1364 г. при неизвестных обстоятельствах погибли жители с. Лаки — Чупан и Алексей. В 1365 г. между Кутлуг-Бугой и Мамаем назревал конфликт. Мамай был кыйатом и родственником Тюлек-Тимура и Али-бея, а Кутлуг-Буга был найманом. В армянской рукописи указано, что в Солхате собрались беженцы со всего Крыма от Кеча (Керчи) до Сарукермана (Херсонеса). По сведениям источника, Мамай находился в дне пути от Солхата в Карасу (Карасубазар). По данным армянского летописца Аветиса, 23 августа 1365 г. Кутлуг-Буга бежал из Солхата. В 1368 г. в Солхате от голода погибло много горожан. Положение Крымского улуса было тяжёлым — Мамай переформатировал местную элиту, проведя чистки и, в ответ на экспансионизм генуэзцев, в 1375 г. приступил к сооружению стен из камня. Их строительство продолжалось до 1380 г. Относить же осаду Феодоро-Мангупа Мамаем к 1373-1380 гг., как это считает Х.-Ф. Байер вряд ли возможно. Во-первых, в Готии не было достаточно сил и ресурсов, чтобы противостоять татарам. Во-вторых, на эллинизированное население Крыма давили генуэзцы. Нужно отметить, что Херсонес и Готия пострадали от вторжения 1365 г. Был опустошён Херсонес. Также можно констатировать прекращение жизни на Баклы и Тепе-Кермене, были опустошены Гурзуф и Алушта. Предполагается опустошение Ламбата и исчезновение Ялты как поселения. Солхат же не особо пострадал от Мамая. При нём Солхатом правил Хаджи-Байрам-ходжа, Хаджи-Мухаммед, Сариги. Предполагается и правление наместника Шейх-Хассана9.

      Рис. 2. Осада монголами города. Миниатюра из «Собрания летописей» Рашид ад-Дина (начало XIV в.)
      Пользуясь анархией в Золотой Орде, генуэзцы захватили ряд татарских владений. В 1365 г. генуэзцы заняли 18 поселений от Qosio до Osdafum (Qosio — с. Солнечная Долина (Козы)), Sancti Joannis (Солнечногорское, Куру-Узень), Tarataxii (долина Ай-Ван), de lo Sille (Громовка, Шелен), Vorin (Ворон), Osdafum (урочище Сотера вблизи Алушты), de la Canechna (курорт Луч), de Carpati (Зеленогорье, Арпат), de lo Scuto (Приветное, Ускут), de Bazalega (Малореченское, Кучук-Узень), de Buzult (Рыбачье, Туак), de Cara ihoclac (Веселое, Кутлак), de lo Diauollo (Копсель), de lo Carlo (Морское, Капсхор), Sancti Erigni (Генеральское, Уоу-Узень), Saragaihi (упрочите Карагач), Paradixii (Богатовка, Токлук), с. Междуречье, de lo Cheder (Ай-Серес)) и город Судак. Эти земли вошли в Солдайское консульство. Поселения Орталан, Сартан и Отайя остались в составе Золотой Орды10. Территории около Каффы принадлежали Каффинской кампании. Присутствие генуэзских консулов в Алуште, Партените, Гурзуфе, Ялте в 1374 г. засвидетельствовано книгой массариев Каффы. В Готию прибыла миссия Антонио де Акурсу и Джиованни де Бургаро. Завоевание этих территорий генуэзцами можно датировать 60-70-ми гг. XIV в., то есть временем Великой Смуты (Замятни)11.
      Летом 1365 г. Мамай блокировал Каффу с суши. В ответ, 19 июля, генуэзцы взяли Судак. Об этих событиях сообщал Карапет из Каффы в памятной записи от 15 августа 1365 г. Он писал, что пришли тяжелые времена, и что Нер (он же Чалипег) исмаильтянин (мусульманин) убил многих христиан. Нарсес же убил многих мусульман и иудеев в Судаке. Под контроль генуэзцев попал не только Судак, но и его сельская округа. Отузская долина, которая ранее принадлежала татарам, также стала генуэзской. Отузы в 1366 г. вошли в церковный округ Каффы, который в церковном отношении подчинялся Константинополю. Важно указать, что греческие поселения края от 1204 г. до 1364 г. включительно находились под протекторатом Трапезундской империи. Еще в 1364 г. Заморье (Ператеа) упоминалось в титуле императора Алексея III. В надписи в церкви Св. Троицы в с. Лаки упомянуто о Чупане сыне Янаки и сыне Чупана Алексее, которые жили во время Темира (Кутлуг-Тимура). Генуэзское завоевание региона Крыма, населенного эллинизированным населением, которое находилось под властью Трапезундской империи и Золотой Орды, обозначило конец эпохи кондомината. В 1375 г. Мамаю удалось вернуть татарам контроль над Готией и сельской округой (18 поселений) Судака, но генуэзцы сохранили контроль над Судаком. Генуэзцы много раз отправляли посольства к Мамаю, желая урегулировать с татарами отношения. Консул Джулиано де Кастро отправлял посольства к Мамаю, Ага-Мухаммеду, неназванному императору татар (так обычно называли правителя Солхата) и к Ак-Буге. Мамай и Ага-Мухаммед требовали возвращения под контроль татар сёл между Каффой и Судаком. Требования татар были исполнены, и управление над селами было передано наместнику Солхата. В русских летописях указано, что после поражения в Куликовской битве Мамай бежал к генуэзцам в Каффу, где его и убили, однако в тюркских источниках упомянуто о гибели Мамая от рук сторонника Токтамыша. По гипотезе Р. Почекаева, Мамай действительно мог бежать в Крым и искать помощи у генуэзцев, но не был убит ими. Если эффективно противостоять Мамаю не могли даже генуэзцы, то что же говорить об общинах Готии.
      Администрация же Токтамыша в Крыму проводила отличную от Мамая политику. Целью татар было оживить торговлю с итальянцами. В 1380 г. наместник Солхата Яркасс (Черкес), представитель Конак-бега, подписал с генуэзцами новый договор, по которому возвращались завоевания 1365 г. В договоре от 23 февраля 1381 г. Джанноне де Боско и Ильяс сын Кутлуг-Буги подтверждали контроль Генуи над Готией и Судаком. Генуэзцам возвращались земли приморской части Готии и поселения Солдайского консульства. Консульства Гурзуфа, Ялты, Партенита и Алушты сначала были организованы в викариат Готии. В 1387 г. он был реорганизирован в Капитанство Готии, которое простерлось от Алушты до Чембело. По мнению А. Бертье-Делагарда, границы генуэзской Готии простирались от Туака до Фороса. Воюя с генуэзцами, феодоритский князь Алексей в 1У23 и 1433 гг. дважды захватывал Чембало, но оба раза был выбит оттуда генуэзцами. В Каффе был утвержден новый таможенник и чиновник для контроля над татарами Каффы. В 1382-1383 гг. между татарами и генуэзцами были подписаны дополнительные договора. В Каффе появился татарский тудун (наместник) , который контролировал татарское население города. Но даже эти шаги не привели к примирению между татарами и генуэзцами. В 1383-1385 гг. генуэзцы построили вторую линию фортификаций Каффы. В 1385-1386 гг. между татарами и генуэзцами происходил конфликт, известный под названием «Солхатская война». Генуэзцы занимали южное побережье Крыма. В 1358 г. они не допустили закрепления в гавани Калиеры венецианцев. В 1365 г. генуэзцы заняли территорию около гавани, а в последней четверти XIV в. соорудили там крепость12.
      По данным генуэзских документов, в 1380-1381 гг. общины Готии были переданы Ильясом сыном Кутлуг-Буги из владений Империи Татар (Золотой Орды) под протекторат генуэзцев. Население Готии принимало участие в «Солхатской войне» на стороне татар, и генуэзцам даже пришлось направить галеру из метрополии, чтобы подавить восстание. Начало строительства в Мангупе под руководством Чичикея нужно датировать 1386-1387 гг., поскольку в тексте есть указание, что эти события произошли при правлении Токтамыша13. В другой мангупской надписи упомянут тумарх (сотник) Хутайни. В надписи также упомянута местность Пойка. В. Мыц считает, что Пойка — это духовный и культурный центр Феодоро.
      По мнению С. Бочарова, Провато в 1382 г. контролировали татары, поскольку венецианцам была позволена остановка в этой гавани. Исследователь считает, что регион между Каффой и Судаком в 1382-1386 гг. снова контролировался татарами. В 1383 г. Бек-Булат ударил по Каффе. «Солхатскую войну» с генуэзцами начал Тука-Тимурид Бек-Булат, который требовал от генуэзцев признать его, как императора татар. В 1386 г. он провозгласил себя ханом в Крыму. Генуэзцы отказались признавать его власть, и в июне 1386 г. началась война. Тогда татарскими войсками руководил некто Саисале, которым Бек-Булат заменил Кутлу-Бугу. Об этом эмире было сообщение у армянского писаря. Сообщалось, что тот разорил передовой аванпост и много церквей и храмов вне Каффы. Села Йычал и Кыпчак были опустошены татарами. В мае 1387 г. гарнизон Каффы отбил нападение татар. Флот генуэзцев блокировал Керченский пролив и пути в Азак-Тану. 17 июня 1387 г. генуэзцы Каффы стреляли фейерверками в честь победы в Солхатской войне. Регион от Каффы до Судака снова стал генуэзским владением. Однако Крымская Готия осталась в составе Улуса Джучи. О Солхатской войне сообщалось и в надписи на армянском Евангелии. Автор надписи Саргис сообщал, что когда Полат-хан воевал с Каффой, при отступлении татар это поселение было захвачено генуэзцами. Татары были вынуждены подписать мирный договор с генуэзцами14.
      Войны Токтамыша с Тимуром не имели прямого влияния ка Крым. Эмиры Тимура опустошили татарские улусы на Днепровском Левобережье, но тимуридские хроники на фарси ничего не сообщали о пребывании Тимура или его полководцев в Крыму. Войска Тимура дошли только до реки Узи (Днепр). Арабские же хронисты сообщали об опустошении Крыма и содействовали появлению такого исторического фантома, как поход Тимура в Крым. Ибн Дукмак говорит, что Тимур овладел Крымом, 18 дней держал в осаде Каффу и захватил город. Практически то же пишет и ибн ал-Форат. Ал-Макризи просто сообщал, что Тимур занял Крым и взял Каффу. Ибн Шохба Ал-Асади говорит, что Тимур занял Крым. Ибн Хаджар ал-Аскалани писал, что в 1394-1395 гг. Тимур 18 дней держал в осаде Каффу, взял и опустошил её. Через два года после описываемых событий сообщалось, что Токтамыш воевал против генуэзских франков. Тимуридский хронист Муинн ад-Дин Натанзи просто указывал, что владения Токтамыша простиралась до Каффы. Османский историк XVII в. Ибрахим Печеви писал, что Тимур два или три раза лично вторгся в Крым. Но сведения османской хроники не находят подтверждения даже в арабских хрониках, не говоря уже о тимуридских. Тимуридские хронисты Низам ад-Дин Шами и Шараф ад-Дин Йазди сообщали о продвижении войск Тамерлана до Азака и Узи, но не Крыма. Действия войск Тамерлана затронули только Тану в Азаке. Поэтому закономерен вывод В. Гулевича о том, что арабские писатели искажают события в Крыму. Там действовал не Тимур, а Идигей. Он в 1397 г. должен был воевать у Каффы и Мангупа15.
      Однако влияние сведений арабских хронистов обозначилось на историографии вопроса. Предположение о вторжении Тамерлана в Крым высказали еще В. Смирнов, Ф. Брун и Н. Малицкий. Следуя за этой исторической традиции, А. Якобсон, А. Герцен и М. Крамаровский также не сомневались в том, что Тамерлан взял Каффу и опустошил Крым. Археологические исследования не подтверждают гипотезы этих учёных. Ни генуэзские, ни армянские крымские источники не зафиксировали пребывание врага около стен крымских городов. Единственным аргументом за, казалось бы, являются сведения иеромонаха Матфея о опустошении города Феодоро, но врагами названы «агаряне», которыми могли быть кто угодно из татар. Поскольку феодориты дружили с татарами Токтамыша, то их врагами могли быть лишь татары Тимур-Кутлуга и Идегея, а также иных противников Токтамыша. При этом Идегей лишь иногда мог отвлекаться на крымские дела, поскольку у него были куда более опасные враги — Токтамыш и Тамерлан16.
      Отдельно необходимо обратить внимание на мифический поход Витовта в Крым. На протяжении долгого времени учёные соглашались со сведениями Яна Длугоша о походе Витовта на Нижний Дон. Этом у верили М. Грушевский и Ф. Шабульдо. Сведения письменных источников критически проанализировал Я. Дашкевич. По сведениям Иохана Посильге, тевтонцы и литовцы пребывали в устье Днепра. Продолжатель Дитмара Любекского в хронике города Любек указывал, что литовцы под Каффой победили татар и покорили их себе. В другой хронике города Любека, которую написал Руфус, сообщалось, что Витовт, помогая Мосатану, собрал большое войско из ливов, русинов и верных царю (хану) татар, ворвался в край по направлению к Каффе, опустошил край и покорил его себе. Каффа в немецких хрониках была обозначением Крыма. Я. Дашкевич предположил, что литовцы со своими союзниками воевали в землях по направлению к Крыму на территории нижнего течения Днепра. Вполне вероятно, что Мосатан — это Токтамыш17.
      А. Якобсон считал, что в Крым вторглись войска Идегея. Гипотезы о крымском походе Тамерлана придерживали М. Сафаргалиев, А. Романчук и А. Герцен. В. Мыц считает, что археологический материал, собранный А. Романчук и А. Герценом, не подтверждает гипотез об опустошении Херсона и Мангупа. Вторжение войск Тамерлана в Крым В. Мыц считает историографическим мифом. В поэме иеромонаха Матфея сообщается о девяти годах вражды жителей города Феодоро с агарянами (мусульманами). Поскольку край входил в состав владений Золотой Орды, то собственно поход 1394-1395 гг. Тимура против Золотой орды привёл к обособлению княжества Феодоро, так как общины Готии ранее были лояльны хану Токтамышу. Конечно, татары этого не простили местному эллинизированному населению и опустошили Мангуп-Феодоро. Жителям пришлось заново отстраивать город18.
      «Агаряне» Матфея — это татары. Н. Малицкий считал их воинами Идегея. По данным одной из надписей, татары совершили набег и захватили два воза. Когда феодориты усышали об этом, то сразу отправили конницу для преследования татар. Они преследовали и убивали их до поселения Зазале. Феодоритские всадники, возглавленные таинственным человеком из Пойки, преследовали татар до реки Бельбек. Эти события предшествовали опустошению Феодоро. Понятно, что феодориты могли нанести татарам лишь локальные поражения во время небольших набегов, когда же татары собирали сильное войско, то феодориты были бессильны против них. Нужно сказать, что первыми датирующими время существования Феодоро источниками были надписи от 1425 и 1427 гг., где была указана дата 1403 г. А в 1411 г. генуэзцы сделали подарок Алексею, дуке (князю) Теодоро. В 1422 г. генуэзцы уже выделили деньги на охрану Чембало от Алексея, государя Теодоро. В конце XIV — начале XV в. происходило становление княжества Феодоро. Разрозненные общины аланов и готов в Крымской Готии объединились в единое государство, чтобы противостоять генуэзцам и татарам19.
      Действия феодоритов против агарян были связаны с внутренним противостоянием Идегея и Токтамыша. В мае 1396 г. Токтамыш вернулся из Литвы в Крым и провозгласил себя ханом этой территории. Осенью 1396 г. или зимой 1396-1397 гг. Тимур-Кутлуг и Идегей объединили свои силы против Токтамыша. Уже весной 1397 г. Тимур-Кутлуг изгнал Токтамыша из Крыма и предоставил тарханный ярлык Мухаммеду (сыну Хаджи Байрама)20. Но Токтамыш вернулся в Крым, а могущественный клан Ширин признавал его, как легитимного правителя Золотой Орды21.
      Поражение Токтамыша и Витовта в битве на Ворскле должно было содействовать восстановлению в Крыму власти Идегея. Принимая во внимание сведения иеромонаха Матфея, можно утверждать, что феодориты вернулись под власть Идегея только в 1404 г., когда была написана поэма иеромонаха Матфея. Заниматься одними только феодоритами Идегею мешала активность Токтамыша в разных улусах Золотой Орды, кроме того, в конце своей жизни Токтамыш достиг взаимопонимания с Тамерланом, и ожидался их общий поход против Идегея. Однако этому помешали почти синхронные смерти Токтамыша и Тамерлана. В последующие годы литовский князь Витовт, пользуясь войсками Токтамышевичей, беспокоил пограничье Золотой Орды. Разные огланы совершали походы на территорию, подконтрольную Идегею. В 1407-1419 гг. Идегей боролся за власть с Токтамышевичами, а также с рядом ханов, которых он сам ранее поставил. Вот, например, Шадибек захотел сместить Идегея, но это не удалось, и он вынужден был искать укрытия от эмира у ширваншаха Шейх-Ибрагима, которого поддерживали Тимуриды. Вместо него ханом был сделан Пулад. Его ставлеником в Крыму был правитель Алушты Ак-Берди-бей, которому Каффа заплатила деньги в 1410 г. В 1411 г. силы ставленника Идегея были выбиты из Крыма Джелал ад-Дином сыном Токтамыша. Летом и осенью 1411 г. в Крыму были упомянуты беи Черкес и Мухаммед, Джелал-ходжа и Балче. Армянский источник из Крыма под 1412 г. упоминал правление Джелал ад-Дина. В том году Джелал ад-Дин погиб в сражении со своим братом Керим-Берди. Новая креатура Идегея, Тимур, владел более восточными землями. Более того, он начал войну с Идегеем и вытеснил его в Хорезм. В Крыму же некто Кавка в 1413 г. взял в осаду Каффу. О том, кому он подчинялся, и подчинялся ли он кому-то вообще, неизвестно. В 1416 г. в Литву бежали Джабар-берди и Кепек, спасаясь от войск Идегея и его ставленника, хана Дервиша. На протяжении нескольких лет Идегей поддерживал свою власть в Крыму. В 1419-1420 гг. на золотоордынских монетах чеканились имена Бек-Суфи, Дервиша и Девлет-Берди. После смерти Идегея в 1419 г., в Крыму получил власть Бек-Суфи. Ему служили Ак-Берди и Исмаил, которые ранее подчинялись Идегею. Бек-Суфи служил Тенгри-Берди. В 1420 г. в Крым вторгся Улуг-Мухаммед и выдал ярлык на правление Керчью Туглу-бею. Там он сражался с Бек-Суфи, который удерживал власть еще в 1421 г. Потом борьба за трон развернулась между Девлет- Берди и Улуг-Мухаммедом. Девлет-Берди правил Крымом в 1421-1423, 1424, 1426-1428 гг. В 1421 г. каффинцы заплатили Девлет-Берди значительную сумму. В 1423 г. они сделали очередное подношение этому хану. При Девлет-Берди в Солхате правил Татол-бей, а после не го Кутлуг-Пулат. В 1424 г. больших успехов достиг Улуг-Мухаммед. Его ставленником в Солхате был Саид-Исмаил. В развернувшейся в этом году борьбе за Крым между Девлет-Берди и Улуг-Мухаммедом первый бежал из региона уже в июне. Трем сановникам Улуг-Мухаммеда каффинцы заплатили значительную сумму. На протяжении конца 1424-1425 гг. Улуг-Мухуммед отсиживался у Витовта, поскольку его изгнал Девлет-Берди. Генуэзцы финансировали последнего, пока тот удерживал Крым. Это было связано с тем, что каффинцы желали избежать татарских набегов. Зимой 1425-1426 гг. Улуг-Мухаммед находился в низовьях Днепра. Весной 1426 г. он завладел Крымом, но ненадолго. Вмешавшись в конфликт Барака с его противником (Улуг-Мухаммед был противником Барака и, помогая его врагам, ограничивал возросшую власть царевича из восточной части Дешт-и Кыпчак), он утратил контроль из-за вторжения Девлет-Берди. В 1426 г. армянин Ованес в письме Витовту от имени хана Девлет-Берди заверил великого князя, что хан никогда не был врагом Литвы. В 1427 г. контакты с Витовтом наладили беи из рода Ширинов. Представители этого рода не утрачивали возможности беспокоить Каффу. Первое своё письмо османскому султану Улуг-Мухаммед отправил в 1428 г. Осенью 1427 г. Улуг-Мухаммед владел Крымом и Нижним Поволжьем с Сараем. В 1428 г. татары разоряли монастыри в генуэзской части Крыма22.
      Поражения от Тимура, а также внутренние усобицы отвлекали внимание татар от Крыма и сделали возможным обособление Феодоро из состава Золотой Орды. Первым по-настоящему известным и достоверно установленным правителем Феодоро был Алексей I. Начало его правления относится к июлю 1411 г., когда генуэзские документы впервые зафиксировали Алексея. Имя Алексей (Кириалеси, Алеси) зафиксировал генуэзский нотарий Джиованни Лабаино, который находился при консуле и вёл переговоры с правителями греческих государств. В мае 1411 г. магистрат Каффы отправил к татарам дипломатическую миссию Джорджо Торселло. Неизвестно, к кому и с какой целью было отправлено посольство. Поскольку Феодоро оставалось независимым, то, скорее всего, разговор шёл о торговых делах генуэзцев. Необходимо отметить, что хан Пулад в 1410 г. опустошил поселение Тана в Азаке. К хану Тимуру посольство было отправлено скорее всего с целью добиться возмещения убытков и обговорить условия торговли, которые со времен Токтамыша не менялись. После визита к татарам Джорджо Торселло находился с дипломатической миссией в Готии (то есть Феодоро). 24 октября 1411 г. в Каффу прибыл Кеасий из Феодоро. Возможно, таким образом Феодоро и Генуя установили дипломатические отношения. В 1420 г. в Каффу снова прибыл посол феодориоов. Каффинцы договорились с ним о поставках продовольствия в Каффу23.
      Проведя исследование, мы пришли к таким выводам: отношения Джучидов с итальянцами и эллинизированным населением Крыма можно разделить на несколько периодов. В период 1342-1410 гг. нарастает напряжение в отношениях между татарами и итальянцами. В 1343 г. татары разгромили венецианскую Тану, и на протяжении 40-х гг. XIV в. Джанибек два раза воевал против Каффы и потепел в этих войнах поражение. Во время Великой Смуты (Замятни) в 1365 г. генуэзцы заняли земли, ранее бывшие кондоминатом Трапезундской Империи и Улуса Джучи, кроме Готии и Херсона. В 1375 г. беклярбек Мамай смог вернуть контроль над частью утраченных владений, кроме Чембало, Судака, Ялты, Алушты. В 1381 г. Токтамыш признал за генуэзцами завоевания 1365 г. Отношения Токтамыша с генуэзцами были сложными и сменялись с дружественных на враждебные. В 1386-1387 гг. генуэзцы выиграли Солхатскую войну против татар. В 1395 — 1396 гг. Каффа и генуэзские колонии Крыма не пострадали от войск Тамерлана. Вторжение чагатаев только затронуло венецианскую Тану в Азаке. Противостояние Идегея и Токтамыша обусловило выделение из состава Улуса Джучи княжества Феодоро. Общины аланов и готов консолидировались в княжество для того, чтобы противостоять генуэзцам и татарам. Идегей мог лишь иногда уделять внимание Крыму, поскольку был занят противостоянием с Токтамышем и Тимуром, а также их сыновьями.
      Комментарии
      * Топоним Каффа с двумя ф — калька с итальянского Caffa — как называли генуэзцы свою колонию, существовавшую на территории современной Феодосии с последней трети XIII в. по 1475 г., когда захватившие оную турки переименовали её в Кефе. Термин Каффа широко используется в нынешней украинской литературе (напр.: Феодосия, путеводитель. Симферополь, б. д. С. 7-8), тогда как в российской (до 1917 г., советской, включая украинскую, и постсоветской) научной и прочей литературе для обоих периодов, генуэзского и турецкого, принят топоним Кафа, с одним ф (см., напр.: Всемирная история. Т III. М., 1957. С. 788-789; Історія міст і сіл української РСР. Кримська область. Київ, 1974. С. 15, 624, 625); тем более, что поселение Кафа (греч. Кафас) в данном месте упоминается византийским императором Константином Багрянородным уже в Х веке (Константин Багрянородный. Об управлении империей / Пер. Г. Г. Литаврина. М., 1989. С. 255, 257 (гл. 53)). Г. Г. Литаврин в примечании уточняет, что «переименование Феодосии Кафой обычно относят ко времени после IV в.» (Там же. С. 454, прим. 24). Получается, что генуэзцы, равно как и турки, просто переиначили уже существовавшее название на свой лад. Под таким именем город был известен вплоть до 1784 г., когда, после вхождения Крыма в состав России, ему вернули изначальный древнегреческий топоним Феодосия (Богом данная). (прим. Д. А. Скобелева)
      Примечания
      1. Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция золотоордынских документов XIV века из Венеции: Источниковедческое исследование. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2002. 276 с.; Гулевич B. П. Северное Причерноморье в 1400-1442 гг. и возникновение Крымского ханства // Золотоордынское обозрение. № 1. Казань: Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2013. С. 110-146; Гайворонский Л. Повелители двух материков. Т І: Крымские ханы XV- XVI столетий и борьба за наследство Великой Орды. К.: Майстерня книги; Бахчисарай: Бахчисарайський музей-заповедник, 2010. 400 с.; Мавріна О. С. Виникнення Кримського ханства в контексті політичної ситуації у Східній Європі кінця XIV — початку XV ст. // Сходознавство. № 25-26. К.: Інститут сходознавства ім. А. Кримського., 2004. C. 57-77; Маврина О. С. Некоторые аспекты генуэзско-татарских отношения в XIV веке // Там же. 2005. № 29-30. С. 89-99; Мавріна О.С. Від улусу Золотої Орди до Кримського ханства: особливості політичної еволюції // Там же. 2006. № 33-34. С. 108-119; Мавріна О. С. Протистояння Тимура і Тохтамиша та зміна політичної ситуації на півдні Східної Європи наприкінці XIV ст. // Там же. 2006. № 35-36. С. 66-76; Мавріна О. Кримське ханство як спадкоємець Золотої Орди // Україна-Монголія: 800 років у контексті історії. К.: Національна бібліотека України імені В. І. Вернадського НАН України, 2008. С. 27-34.
      2. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро в XV в.: Контакты и конфликты. Симферополь: Универсум, 2009. 528 с.; Герцен А.Г. Описание Мангупа-Феодоро в поэме Иеромонаха Матфея // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. Вып. Х. Симферополь: Крымское отделение Института востоковедения им. А. Е. Крымского, 2003. С. 562-589; Байер Х.-Ф. История крымских готов как интерпретация Сказания Матфея о городе Феодоро. Екитеринбург: Издательство Уральского университета, 2001. 477 с.
      3. Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция... (2. 10-1р, 14, 26, 43-44, 74.
      4. Типаков В. А. Общины Готии и капитанство Готии в уставе 1449 г. // Культура народов Причерноморья. № 6. Симферополь: Межвузовский центр Крым, 95X599. С. 218-224; Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция... (2. 79-86, П8-121 ; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... (2. 6; Кантарузин Иоанн. Истории / Пер. Е. 13. Хвальков. 2011; Р. Империя Степей: Аттила, Чингисхан, Тамерлан // История Казахстана в западных источнииах. Т II. Анматы: Санат, 2005. C. 154; Wheelis M. Biological Warfare at the 1346 Siege of Caffa; Ciociltan V. The Mongols and Black Sea Trade in Thirteenth and Fourteenth Centuries. Leiden: Brill, 2012. P. 204-212.
      5. Бочаров С. Г. Отуз и Калиера // Золотиордынское наследие: Материалы второй Международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды, посвященная памяти М. А. Усманова. Вып. 2. Казань , 29-30 марта 2011 г.». Казань: Институт истории им. Ш. Маджани; ООО Фолиант, 2011. С. 255; Григорьев А. П., Григорьев В. П. Коллекция. C. 122, 169, 171-172, 178-179.
      6. Григорьев А. П, Григорьев В. П. Коллекция.... C. 123, 130, 148, 157-159, 163—164, 166.
      7. Там же. C. 185, 187-189, 192-194.
      8. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 14-15, 18-19, 23, 30-34, 54—55; Байер Х.-Ф. История крымских готов... C. 178-193.
      9. Крамаровский М. Г. Человек средневековой улицы: Золотая Орда, Византия, Италия. СПб., Евразия, 2012. С. 220-227; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 41-42; Байер Х.-Ф. История крымских готов... C. 196; Гулевич В. П. Тука-Тимуриди і західні землі улусу Джучі в кінці ХIIІ-XIV ст. // Спеціальні історичні дисципліни: питання теорії та методики. Число 22-23. К.: Інститут історії України, 2013. С. 153-155.
      10. Бочаров С. Г. Заметки по исторической географии генуэзской Газарии XIV-XV веков: Консульство Солдайское // Античная древность и Средние века. Вып. 36. Екатеринбург: Изд-во УрФУ им. Б. Н. Ельцина, 2005. С. 282-285, 289-292.
      11. Типаков В. А. Общины Готии... (2. 218-224.
      12. Маврина О. С. Некоторые аспекты... С. 94-96; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 39; Пономарев А. Л. «Солхатская война» и «император» Бек Булат // Золотоордынское наследие: Материалы второй Международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды», посвященная памяти М. А. Усманова. Вып. 2. Казань, 29-30 марта 2011 г.». Казань: Институт истории им. Ш. Маджани, ООО Фолиант, 2011. С. 18-21; Бочаров С. Г. Отуз и Калиера. С. 254-255, 260-261; Почекаев Р. Ю. Цари ордынские. СПб.: Евразия, 2010. C. 232-233; Типаков В. А. Общины Готии. С. 218-224; Байер Х.-Ф. История крымских готов. C. 194—195.
      13. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 28-30; Байер Х.-Ф. История крымских готов. C. 184—191.
      14. Маврина О. С. Некоторые аспекты... С. 96; Пономарев А. Л. «Солхатская война». С. 18-21; Бочаров С. Г Отуз и Калиера. С. 254-255; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 7, 33; Герцен А. Г. Описание Мангупа-Феодоро... С. 195; Гулевич В. П. Тука-Тимуриди... С. 156-157.
      15. Золотая Орда в источниках. Т 1: Арабские и персидские сочинения / Составление, вводная статья и комментарии Р. П. Храпачевского. М.: ЦИВОИ, 2003. C. 154, 168, 197, 201, 204, 315; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... С. 45-47, 57-63; Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск: Издание мордовского университета, 1960. С. 168; Гулевич В. П. Тука-Тимуриди... С. 156-157.
      16. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 45-63.
      17. Там же. C. 16-18; Дашкевич Я. Р. Литовські походи на золотоординський Крим в кінці XIV ст.: між історією та фікцією // VIII сходознавчі читання А. Кримського. Тези міжнародної наукової конференції. м. Київ, 2-3 червня. К.: Інститут сходознавства ім. А. Ю. Кримського НАН України, 2004. С. 133-135; Гулевич В.П. Тука-Тимуриди... С 160.
      18. Мавріна О. С. Протистояння Тимура і Тохтамиша... (2. 72-73; Герцен А. Г. Описание Мангупа-Феодоро... C. 580-587; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... С. 46-55, 57-61; Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. С. 168.
      19. Герцен А. Г. Описание Мангупа-Феодоро... С. 577; Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 31; Байер Х.-Ф. История крымских готов... С. 205-206.
      20. Мавріна О. Кримське ханство... С. 30; Мавріна О. С. Від улусу... С. 112-113; Заплотинський Г. Емір Едігей: оснолвні віхи державницької політики // Український історичний збірник. К.: Інститут історії України, 2005. Вип. 8. C. 40.
      21. Шабульдо Ф. М. Витовт и Тимур: противники или стратегические партнері. // Lietuva ir jos koimynai. Nuo normanu iki Napoleono. Вильнюс: Вага, 2001. С. 95-106.
      22. Чоркас Б. Степовий щит Литви: Українське військо Гедиміновичів (XIV—XVI ст.): науково. популярне видання. К.: Темпора, 2011. C. 50; Заки Валиди Тоган. Восточно-европейская политика Тимура // Зооотоордынская цивилизация. Вып. 3. Казань: Изд-во «Фэн» АН РТ, 2010. С. 214; Zdan M. Sitosunki litewsko-tatarskie za czasow Witolda, w. Ks. Litwy // Ateneum Wileńskie: Czasopismo naukowe poswiecone badaniom prieszlosci ziem Wielkiego X. Litewskiego. Rocznik VII. Zeszyt 3-4. Wilno, 1930. S. 564-569; Герцен А. Г. Описание Мангупа-Феодоро. С. 576-578; Гулевич В. П. Северное Причерноморье. С. 111-112, 114-115, 118—121;Гулевич В. П. Крым и императоры Солхата в 1400-1430 гг: хронология правления и статус правителей // Золотоордынское обозрение. № 4 (6). Казань, 2014. С. 166-181.
      23. Мыц В. Л. Каффа и Феодоро... C. 69-71; Байер Х.-Ф. История крымских готов... С. 206.
    • Ходнев А. С. Марк Сайкс - "лучший знаток Малой Азии"
      Автор: Saygo
      Ходнев А. С. Марк Сайкс - "лучший знаток Малой Азии" // Новая и новейшая история. — 2016. — № 4. — С. 157—165.
      Британский аристократ, путешественник, католик, выступавший в защиту своей конфессии в парламенте, М. Сайкс был одним из ярких людей своего поколения. Он был участником англо-бурской войны, ставшей прологом XX в. и апофеозом идеи империи. Его взгляды на империю базировались на викторианских ценностях. До Первой мировой войны он защищал в Палате общин любую империю, искренне считая, что империя — это вершина культуры и цивилизации. Однажды он заявил, что кризис “больного человека Европы” — Османской империи — может завершиться ее разрушением, а вслед за этим, возможно, развалится и Британская империя. Тем не менее с началом Первой мировой войны Сайкс изменил свои взгляды, и предложил после победы Антанты разделить Османскую империю для продления жизни Pax Britannica. В 1914 г. правительство Великобритании привлекло его для разработки планов послевоенного мирового порядка в Азии.
      М. Сайкс родился 16 марта 1879 г. в семье сэра Таттона Сайкса, пятого баронета Слидмера, и его жены Джессики Кристины Кавендиш-Бентинк, герцогини Портлендской. Мальчика должна была окружать роскошь жизни в старинном поместье, праздность, приобщение к лисьей охоте и другим спортивным занятиям представителя высшего общества. Георгианское поместье Сайксов считалось одним из самых красивых в Англии1.
      Брак родителей Марка не был удачным. Судя по всему, его отец и мать жили как кошка с собакой. Сэр Таттон, ипохондрик по натуре, был на 30 лет старше жены и отличался многими странностями. Рассказывали, что он надевал одновременно несколько специально сшитых пальто, чувствуя постоянный озноб, и брал своего повара во все путешествия, чтобы тот готовил ему молочные пудинги, которые, как он полагал, были совершенно необходимыми для выживания человека. Мать Марка была пылкой молодой женщиной, перешедшей в католицизм после рождения сына. Она рано почувствовала себя одинокой в браке и пристрастилась к выпивке и карточной игре. Сэр Таттон стал первым джентльменом в Англии, который публично, через объявление в газете, отказался в 1896 г. от игорных долгов своей жены. Один из журналистов задал вопрос, как М. Сайкс, шестой баронет Слидмера, вырос нормальным и даже талантливым человеком? Это оставалось загадкой2.
      Образование, полученное М. Сайксом, нельзя назвать полным и завершенным. Сначала он занимался с домашними учителями в Слидмере, затем стал посещать частную публичную школу. Годы учебы неоднократно прерывались. Его отец, не любивший холодные ветры зимней Британии, часто брал мальчика в путешествия по южным странам. Марку не было и 15 лет, а он уже побывал в Египте, Британской Индии, Мексике, имел некоторые представления об Аравийской пустыне, по которой он “с наслаждением ходил босиком среди арабов”3. Отметим, что этот регион стал в зрелые годы для него объектом постоянных исследований, и этому помогло изучение разговорного арабского языка в юные годы.
      В 16 лет мать отправила Марка в Монако для продолжения образования в итальянской иезуитской школе. Его знания, приобретенные в путешествиях с отцом, были дополнены представлениями об особой роли средиземноморской культуры. Биограф М. Сайкса утверждал, что “он знал все о Монте-Карло: он интересовался его собаками и людьми, и понимание нелепости игрушечного государства забавляло его”4.
      Университетское образование закончилось для Сайкса без получения степени. Это было хорошо известно современникам. У. Черчилль отметил, что Марк использовал свое образование в университете “не становясь рабом конвенций, которые нередко имплантируются в восприимчивую молодежь”5, и мешают развивать таланты. Марк неплохо рисовал и обладал несомненными актерскими наклонностями. Он хорошо знал английскую и, благодаря своей матери, французскую литературу. Ч. Диккенс и Д. Свифт стали для него образцами прозы. На них он ориентировался, когда описывал свои путешествия или готовил политические выступления.
      Во время учебы в Кембридже Сайкс был приписан к Йоркширскому полку. В 1899 г. он получил должность адъютанта генерала А. Монтгомери-Мура в Олдершоте, центре формирования британской армии в викторианскую эпоху, а в 1900 г. его отправили в Южную Африку на войну против буров. М. Сайкс быстро завоевал авторитет у сослуживцев своими военными познаниями, почерпнутыми из книг, а еще больше благодаря чувству юмора, незаменимому во фронтовой жизни. Он высмеивал армейские порядки, генералов, политиков и торговцев с Оксфорд-стрит, в интересах которых, как он полагал, и велась война в Южной Африке. Его письма этого периода полны сарказма и намеков на особый ориентализм, выраженный в создании образов разных частей империи, существовавших в представлениях людей, принимавших решения в Лондоне. Играя, он подписывал письма из Южной Африки по-арабски, и искал возможные связи между “кафирами” в Южной Африке, и “неверными” Ближнего Востока через Занзибар и Йоханнесбург6. В июне 1902 г., после завершения англо-бурской войны, Сайкс возвратился в Слидмер, получив награды за военные заслуги. Ему присвоили звание капитана7. По общему признанию, он “возмужал, и снискал славу вернувшегося путешественника и военного ветерана”8.


      В начале XX в. М. Сайкс совершил несколько путешествий по Азиатской части Османской империи. В описаниях путешествий, опубликованных в Англии, с первых страниц обращает на себя внимание юмор и насмешливое изображение повседневности, с которой пришлось столкнуться в Турции. Сайкс к этому времени выработал манерный шутливый стиль c пассажами-бурлесками диалогов, близкими стилю Р. Байрона, знаменитого автора английских травелогов9. Например, Сайкс рассказывал, что, прибыв в ноябре 1902 г. в Бейрут, он увидел хаос, царивший на железной дороге и переполненный поезд: “В вагоне третьего класса три местных носильщика энергично стремились втиснуть турецкого офицера, маленького мальчика с несколькими булками хлеба и еще несколько пассажиров в купе, в котором уже находились три мусульманские женщины, продавец овощей и фруктов, турецкий полицейский с арестантом, парикмахер, местный учитель миссионерской школы, седельные сумки турецкого полицейского, его сабля, два зонтика, коробка, содержащая швейную машину, лоток продавца фруктов, и сто пятьдесят апельсинов завернутых в ткань”. Ткань разорвалась, и апельсины устремились из купе на пол, вызвав длительный и бурный обмен репликами между всеми участниками события. При этом мусульманские женщины начали молиться. Сайкс не забыл пояснить читателю, что железная дорога в этой части Османской империи была построена и управлялась французами, подчеркивая этим слабость и недостатки колониальной политики Франции. Вместе с тем он критиковал и некоторые британские методы управления в колониях. По поводу очередной остановки поезда М. Сайкс саркастически писал: “Машинист советовал, пассажиры спорили, а французские бригадиры были абсолютно бессильны”. По мнению Сайкса, если сравнить методы французов с управлением местным населением в разных частях Британской империи в подобных условиях, различия оказались бы значительными: “Единственным аргументом британского чиновника будет палка или кулак, он не будет изучать язык, он не будет спорить, он будет относиться к ним с грубой справедливостью, и, скорее всего, его бригада не только будет работать на него, но и любить его”10.
      Путешествия М. Сайкса в 1898, 1902-1903 гг. состоялись в страну, многие районы которой не были достаточно известны в Европе, в силу деспотического режима “зулюма”, построенного в Турции при султане Абдул Хамиде II11. Тотальная слежка за подданными султана и иностранцами, полицейские повсюду - это были образы типичной картины Османской империи накануне младотурецкой революции 1908 г. Сайкс не случайно говорил о полицейском в поезде. Однако он занимал твердую протурецкую позицию12.
      Путешествия Сайкса не были простым времяпрепровождением аристократа. Он не только собирал материалы для книги, но и участвовал в разведке местности. В 1903 г. он получил первую, но не последнюю, благодарность за нарисованные им карты и разведку в Азиатской Турции. Сайкс вспоминал об этом: “Его превосходительство сэр Николас О’Конор написал министру иностранных дел, министр иностранных дел написал руководству армейского совета, армейский совет сообщил в военное ведомство, и так в моем деле появилась эта запись”13.
      В описании путешествия по Турции встречается критика западных миссионеров, которые, по мнению Сайкса, не понимали местное население и наносили ему вред. Он писал в одном из своих писем, связанных с поездкой на Ближний Восток, что “большой ошибкой французских иезуитов была попытка поучать Османов, чтобы они выглядели как французы”. Американских миссионеров Сайкс упрекал в том, что они пытались “сделать прививку на живом дереве и взорвали его экзотическую сущность”14.
      Критика Сайксом касалась лишь некоторых деталей колониальной и имперской политики Запада. В целом его взгляды были в русле общих представлений о глобальном мире, которые были зафиксированы еще в решениях Венского конгресса (1815) и делили планету на цивилизованный и нецивилизованный мир. На это деление намекает название его книги “Дар-уль-ислам” - “Мир Ислама (закона)”, в котором он обыгрывает разделение мира с точки зрения мусульман. С их точки зрения, весь остальной мир за пределами Ислама - это “Дар-уль-харб” (территория войны).
      Отношение на Западе к туземным народам “нецивилизованной” части мира больше походило на отношение к детям: неопытные, неспособные управлять собой, требующие опеки. Рассказывая о путешествии в Османскую империю, Сайкс сообщал читателям мифы и неподтвержденные фактами представления. Он сравнивал арабов с североамериканскими индейцами, и утверждал, что, в сравнении с американскими индейцами, арабы - это вежливый и гуманный народ, отличавшийся трезвостью, однако, не интересовавшийся спортом, и в результате, из них получались плохие стрелки и солдаты15. Не случайно, описания жителей Азиатской части Турции, сделанные М. Сайксом, попали в поле зрения известного критика колониализма Э. Саида, и последний включил баронета в список классических создателей западного взгляда на Восток - “ориентализма”. Э. Саид подчеркивал, что, несмотря на все несходство колониальной политики Англии и Франции на Ближнем Востоке, обе державы при помощи таких путешественников как М. Сайкс сумели сформировать представления о Востоке, оправдывавшие экспансию Запада16. Для британской аристократии викторианской эпохи не было особых различий в доминировании над миллионами рабочих и низших слоев общества у себя дома и управлением миллионами новых туземных жителей империи за рубежом17. Это было способом ее самоутверждения. Колониальные политики Запада искренне полагали, что есть лишь одна настоящая цивилизация в мире, одна религия, а все остальные - тупиковые, умирающие. М. Сайкс, судя по его книгам о Востоке, придерживался концепции невмешательства в исламскую цивилизацию, поскольку она, как ему казалось, доживала свою последнюю эпоху. Он хотел сделать подробное географическое и этнографическое описание народов Ближнего Востока, чтобы легче было проводить политику, а, возможно, в будущем ими управлять. Например, он уделил много внимания описанию границ проживания курдов18.
      Книги и памфлеты Сайкса о Востоке не только пополнили запасы на книжных полках популярных в викторианскую и эдвардианскую эпоху травелогов, но и стали важным политическим аргументом в пользу продолжения имперской политики и выполнения цивилизаторской миссии Британии на Востоке. А их автор стал признанным специалистом по Турции.
      В начале XX в. М. Сайкс скептически относился к участию в работе английского парламента. В одном из писем в феврале 1901 г. он заявил: “Парламент! Что делать в парламенте? Голосовать, как вам приказали? Это и есть праздность!”19.
      Биографы М. Сайкса связывали изменение его отношения к политической деятельности переключением на внутреннюю политику после впечатлений, полученных во время путешествий по Малой Азии и Ближнему Востоку20. Эти аргументы, очевидно, имеют значение. Однако главные причины поворота в карьере сэра Сайкса следует искать в переменах дома, в Слидмере. Он женился в 1903 г. на Эдит Горст, дочери сэра Элдона Горста, активного деятеля консервативной партии. Брак оказался удачным во всех отношениях. Эдит подарила Марку детей, потомки которых до сих пор живут в Слидмере. Она полностью разделяла интересы мужа и его страсть к путешествиям. Новые родственники помогли Марку проложить дорогу к карьере члена парламента от консервативной партии.
      К повороту и участию в парламентской политике Сайкса подтолкнуло изменение политической ситуации в Великобритании в начале XX в. и появление лейбористской партии. Сайкс понял, что ему необходимо поддержать консервативные ценности, разработанные Б. Дизраэли, его кумиром. После двух неудачных попыток, он был избран в парламент в качестве представителя юнионистов в 1911 г., и сблизился с деятелем консервативной партии лордом Х. Сесилом.
      Сайкс с энергией окунулся в столичную политическую деятельность, посещал собрания различных партий, знакомился с видными членами Палаты общин. Парламентские импрессии развивали у него умение делать карикатурные зарисовки и дружеские шаржи. Первые описания его впечатлений от Палаты общин полны колкостей. Например, он утверждал, что один из лидеров либералов, Ллойд Джордж, “действительно очень великий гений. Он является самым большим человеком в палате. Он обладает обаянием, индивидуальностью, состраданием, и, в то же время, ловкостью гораздо больше, чем умом”. Членов палаты от лейбористов Сайкс называл “бесплодными, мелкими жуликами”: “Они уклоняются, разглагольствуют, упрямствуют, а затем выполняют общую линию как вульгарные беспородные животные”. Однажды во время обеда в клубе при парламенте Сайкса попросили нарисовать карикатуру в клубной книге. Однако одному из участников обеда, попавшему в сюжет карикатуры, рисунок так не понравился, что он попытался разорвать всю книгу21. Тем не менее остальные члены парламента - лорд Х. Сесил, лорд Р. Сесил, лорд Каслри, сэр У. Ормсби-Гор, У. Черчилль - относились снисходительно к карикатурам М. Сайкса.
      В парламенте М. Сайкс приобрел славу авторитета в восточных делах. В октябре 1911 г. он выехал в Константинополь, чтобы наблюдать за итало-турецкой войной из-за Ливии. Британская дипломатия и действия Э. Грея в поддержку Италии в этой обстановке не вызывали у М. Сайкса энтузиазма. В ноябре 1911 г. он писал: “Действие Италии, если мы не отречемся от нее, должны настроить весь мусульманский мир против нас, и если мусульманский мир будет против нас, мы проиграли”. В выступлении 29 мая 1913 г. в Палате общин М. Сайкс, опираясь на принципы реалполитик, заявил, что “Вопрос о Дарданеллах является важным в отношениях между Англией и Османской Империей. Однако, если мы не будем участвовать в развитии Южной Месопотамии, я уверен, что наша позиция в Персидском заливе будет потеряна”22.
      Отстаивая свою стратегию, Сайкс настойчиво повторял мысль о том, что европейским державам невыгодно ослабление нынешнего правительства Турции. 12 августа 1913 г. он сообщил в парламенте, что распад Османской империи в Азии может принести к столкновениям между державами Европы, связанными с их интересами в Турции23. Сайкс, утверждал, что в Турции нет ни одной естественной границы, которую могли бы использовать европейские страны при разделе сфер интересов. Следовательно, накануне Первой мировой войны М. Сайкс недвусмысленно обозначил свою позицию против раздела Турции. Война, начавшаяся в 1914 г., все изменила.
      В начале войны подполковник М. Сайкс был направлен в резервную армию. Однако он так и не попал в действующие войска. Военный министр лорд Китченер сделал его членом комитета, готовившего информацию для правительства по Турции и Ближнему Востоку.
      Османская империя вступила в Первую мировую войну против Антанты, имея обширные планы экспансии. Турция хотела вернуть себе контроль над Египтом и отвоевать Кавказ у Российской империи. Стамбул, получивший сильные удары по своему могуществу накануне войны в Ливии и на Балканах, хотел отыграть это отступление. Германия для Турции была важным союзником и мощным экономическим партнером. Все это предопределило решение султана об объявлении джихада Англии, Франции и России24. 30 октября 1914 г. два военных корабля, построенных в Германии, с немецкой командой, но под турецкими флагами, обстреляли Одессу. Со 2 ноября начались военные действия на Кавказе. В декабре 1914 г. турки потерпели под Саракамышем поражение от русских войск, после которого Османская империя не смогла восстановить свою боеспособность на Кавказе25.
      Успехи русских войск на Кавказе подтолкнули союзников по Антанте к подготовке крупной военной операции против Турции, связанной с высадкой десанта в Восточном Средиземноморье26. В российской историографии это сражение, состоявшееся в 1915 г., чаще называют Дарданелльской операцией, в английскую историю оно вошло под наименованием Галлиполийской битвы. До недавнего времени историки считали, что М. Сайкс был лишь косвенно связан с подготовкой этой операции. Дело в том, что он работал в составе арабского бюро, в задачу которого входило использование арабского национализма против турецкой армии. Однако в начале войны он занимался рассылкой писем различным адресатам со своими оценками военного положения.
      В 1998 г. среди бумаг М. Сайкса была обнаружена и опубликована копия неизвестного письма, написанного 27 января 1915 г. и отправленного морскому министру У. Черчиллю. В этом послании Сайкс оценил ситуацию на фронтах и предложил Черчиллю новую стратегию борьбы против Германии. Он утверждал, что у противника “ахиллесова пята находится в Южной Германии, мягкой, спокойной, мирной, и антагонистической по религии и традиции к Пруссии, и она достигает кульминации в Вене”. Сайкс убеждал морского министра начать военные действия с Юга Европы, продвигаясь через Константинополь к Вене. И если к июню 1915 г. Британия подойдет к Вене, “Вы ударите своим ножом где-то рядом с жизненно важными органами чудовища”. Сайкс считал, что “Галлиполийский полуостров открыт для атаки”, и это самое удобное место для начала наступления27. Черчилль прислушался к этой оценке, более того, на основе заключений М. Сайкса, он позднее разработал концепцию удара в “мягкое подбрюшье Европы” - Балканы. Однако все эти проекты включали изрядную долю авантюризма. Ни Сайкс, ни более искушенный в политике и имевший уже опыт участия в правительстве Черчилль недостаточно понимали в начале 1915 г. сущности новой войны, применения нового оружия, наличия существенного индустриального потенциала, позволявшего восполнять запасы оружия, важной роли логистики и инженерных войск. Новая битва, все более приобретавшая черты тотальной войны, не предполагала маневренную войну эпохи Наполеона.
      В июне 1915 г., в самый разгар Дарданелльской операции, Сайкс выехал в сторону Востока. Всего в ходе войны он совершил семь путешествий по Средиземноморью. По пути он провел интенсивные переговоры в Марселе и в Афинах, встречался с британским представителем сэром Ф. Элиотом и обсудил вопросы с Б.С. Серафимовым, занимавшим до войны должность переводчика в посольстве России в Константинополе. Предметом переговоров был план создания на месте Османской империи халифата вместо султаната со столицей в Стамбуле или Дамаске28. В Лондоне поставили задачу прозондировать возможность организации арабского движения против Османов. М. Сайкс пришел к выводу, что никого из представителей союзников не интересовала перспектива сохранении власти в Турции в прежней форме султаната и в старых границах.
      Галлиполийская операция закончилась в начале 1916 г. полным провалом. Черчилль, один из главных ее инициаторов, подал в отставку с поста военно-морского министра29. Британская армия понесла многочисленные потери. Это были не только англичане, но и солдаты из Австралии, Новой Зеландии, Ирландии. Очевидно, что английское стратегическое командование сделало серьезные просчеты, которые привели к неудаче, и остатки британских войск были переброшены в район Салоник. Задача организации арабского движения против Турции стала еще более актуальной.
      В 1915 г. М. Сайкс провел переговоры в Салониках, а затем переехал в Египет. В Египте бдительный арабский офицер арестовал Сайкса и его спутников, приняв их за шпионов, что было не далеко от истинной цели его поездки. Однако через час Сайкса освободил английский офицер. В Адене Марк беседовал с арабами о послевоенном устройстве мусульманского мира, и, неожиданно, пришел к новому выводу о халифате и арабском национализме, идеи которого Лондон и Париж рассчитывали использовать в борьбе против Османской империи. Он записал мнение арабских собеседников, что у “умирающего халифата в атрофированной Турции было меньше перспектив, чем у опасного халифата, который может появиться в Аравии, где жизнеспособная искра Ислама уцелела”. Можно предположить, что М. Сайкса пугало будущее появление неконтролируемого союзниками халифата в Аравии, сдобренного суфизмом и ваххабизмом, и его претензии на панарабизм и панисламизм. Еще более удручающим для союзников по Антанте, мечтавших развернуть арабское национальное движение, стал его вывод об отсутствии у большинства жителей Ближнего Востока особого арабского национализма: “Для мусульманина, быть сирийцем, египтянином или турком - практически невозможно. У них нет ничего реального, сознательного или подсознательного, которое бы реагировало на призыв национализма”. Следовательно, Сайкс был прекрасно осведомлен о том, что для значительной группы мусульман понятие умма (религиозная община) замещало представление о нации. Вместе с тем он рекомендовал поднять восстание в арабском мире против Турции, не опираясь на мусульман-фанатиков, а используя “полуобразованных”, “веротерпимых” и “совестливых” арабов. “Если мудрыми и тактичными методами мы сможем привести их к власти и получить их активную поддержку, будет сделано много для обеспечения мира, не только на наших границах, но для всего человечества”, - писал М. Сайкс30. В Лондоне план Сайкса был принят.
      Таким образом, накануне важных переговоров союзников по Антанте о совместных действиях и послевоенной судьбе Турции и ее арабских провинций М. Сайкс сформировал собственную концепцию, основанную не только на кабинетных исследованиях, но и на полевых наблюдениях, впечатлениях и фактах, установленных во время путешествий. Главная перемена во взглядах Сайкса была связана с войной, он отказался от протурецкой оценки положения в периферийных районах Османской империи. В основе его представлений было видение Востока как благородной, но умирающей цивилизации, и, следовательно, нуждающейся в опеке Запада.
      1915-1916 гг. стали кульминацией деятельности М. Сайкса в период Первой мировой войны. Именно с этим временем связана его работа над соглашением Сайкса-Пико, сведения о котором повторяются в сотнях исторических сочинений, посвященных Первой мировой войне и ее тяжелым последствиям.
      В 1915 г. Россия, Франция и Великобритания заключили соглашение о проливах31. Этим было положено начало раздела Османской империи. При заключении соглашения о проливах было условлено, что Франция и Британия подготовят документ о разделе азиатских провинций Турции. Переговоры велись в 1915 - начале 1916 г. в Лондоне при активном участии М. Сайкса и Ф. Жорж-Пико, бывшего генерального консула Франции в Бейруте. Министр иностранных дел России С.Д. Сазонов заявил, что поскольку этим вопросом занимаются такие признанные специалисты как Сайкс и Пико, он полностью им доверяет. Следовательно, документ был подготовлен без русского участия. Тем не менее было решено, что Сайкс и Пико отправятся в Петроград, чтобы разъяснить все русскому правительству, и избежать возможных недоразумений, поскольку проект документа касался не только Сирии и Аравии, но всей Малой Азии32.
      М. Сайкс приехал 9 марта 1916 г. в Петроград через Скандинавию. Столица Российской империи оставила у него в целом положительные впечатления. Он написал по прибытии: “Петроград - восхитительный, много всяких смешных старых порядков: охранник, государственный кучер, который управляет санями”33. Сайкса принял император Николай II. Сохранился рисунок под наименованием “Марк посещает царя”, на котором он изобразил себя, едущим на санях. Сайкс проницательно заметил после обеда у Николая II, что царь показался ему “хорошо информированным школьником пятнадцати лет с феноменальной памятью: он помнил точное положение каждого подразделения российской армии и всех офицеров, их свершения, и отзывался о них самым добрым образом”34.
      Начало переговоров с Сайксом и Пико о разделе Азиатской Турции в министерстве иностранных дел было гладким. Однако, когда С.Д. Сазонову показали карту будущих зон влияния, он “не скрыл своего удивления при виде, что те земли, на которые предъявляют свои притязания французы, далеко внедряются клином к русско-персидской границе близ Урмийского озера”. Стало ясно, что Сазонов чуть не сделал ошибку, отказавшись вначале принимать Сайкса и Пико, которые привезли в Петроград документ, совершенно не устраивавший Россию. Ф. Жорж-Пико с упорством защищал позиции Франции и предложенные границы, ссылаясь на то, что в этих районах давно установилось прочное французское влияние благодаря деятельности французских католических организаций, и что этот документ нельзя менять. Ему вторил посол Франции в Петрограде М. Палеолог. Он заявил, что документ о разделе “должен рассматриваться как дело решенное”. Аргументы французской стороны не были, конечно, достаточными, чтобы убедить Сазонова, и переговоры зашли в тупик.
      Спас соглашение между союзниками М. Сайкс, произведший на С.Д. Сазонова самое наилучшее впечатление “своим открытым характером, основательными познаниями и явным благожелательством к России”35. Сазонов в письме начальнику генерального штаба генералу М.В. Алексееву назвал Сайкса “лучшим знатоком Малой Азии”36. Сайкс на следующей встрече в рамках переговоров с Сазоновым в Петрограде выказал новые предложения. Он “предложил новую комбинацию, указав ее на карте”. Вместо Урмийского района, по его предложению, французы получали компенсацию в Малой Армении в области треугольника Сивас - Харпут - Кайсарие. Он полагал, что французы согласились бы на такую комбинацию: та часть Армении “населена мирным элементом”, “своего рода феодальными землевладельцами”, на которых и Россия может опереться в будущем. Не следует, как полагал Сайкс, сильно опасаться укоренения влияния французов, поскольку “они обычно чересчур эксплуатируют местное население и не умеют возбуждать его симпатий к себе, как к нации”.
      Из переговоров С.Д. Сазонова с послом Великобритании в Петрограде Дж. Бьюкененом и М. Сайксом сложилось убеждение, что “английское правительство, со своей стороны, не очень сочувствует глубокому проникновению французов в Малую Азию”37. Эта часть в “Поденной записи министерства иностранных дел” от 11 марта (27 февраля) 1916 г. показывает, что между союзниками были посеяны серьезные противоречия по вопросу о разделе Османской империи.
      Проект договора о разделе Азиатской Турции был изменен с учетом интересов Российской империи. С.Д. Сазонову удалось добиться передачи России областей Эрзерума, Трапезунда, Вана, Битлиса и части Курдистана. Окончательно текст соглашения был одобрен 13 (26 апреля) и 3 (16 мая) 1916 г., когда произошел обмен нотами между Францией и Россией, а также Англией и Францией38. Франция должна была получить Сирию, Ливан, Малую Армению и Киликию. За Великобританией закрепили Месопотамию с Багдадом, но без Мосула, большую часть Аравийского полуострова и часть Палестины39. Соглашение было тайным. В ноябре 1917 г. большевики, пришедшие к власти под лозунгом окончания империалистической войны, начали публикацию тайных договоров царского правительства. Одним из первых был опубликован текст соглашения Сайкса-Пико.
      Границы, установленные соглашением Сайкса-Пико, в настоящее время называют “границами крови”40. В этой метафоре содержится намек на многочисленные современные конфликты в регионе, вызванные навязанными границами и попытками великих держав создать в их рамках государственные образования. Во всяком случае, на Ближнем Востоке появилась Трансиордания (современная Иордания), Сирия, Ливан, Ирак и другие государства.
      Вокруг соглашения Сайкса-Пико и роли М. Сайкса в этом пакте велись немалые дискуссии в историографии. Например, британский историк Ближнего Востока Э. Кидури высказал серьезные сомнения в том, что у Сайкса было достаточно полномочий для подготовки договора о разделе Турции, и что он лишь выполнял указания Лондона во время переговоров41. Однако действия Сайкса в Петрограде указывают на его значительную самостоятельность во время переговоров.
      Британский историк Ш. Мак-Микин, утверждающий, что Россия сыграла едва ли не ведущую роль в развязывании войны и конструирования планов глобальной экспансии, о пакте Сайкса-Пико писал: “из российского дипломатического шантажа, родился французский конец пресловутого плана Сайкса-Пико для дележа Османской империи”. Не соответствует реальным событиям и его оценка деятельности С.Д. Сазонова: “Сазонов был расположен к прыжку, приготовившись еще более тщательно, чем обычно, для встречи, когда Сайкс и Пико прибыли в Петроград в марте 1916 г.”42. Российской дипломатии было трудно в это тяжелое время вступать в сложные комбинации, связанные с далеко идущими планами экспансии. Для Петрограда важно было отстоять уже завоеванные ранее позиции в Турции и Персии. С.Д. Сазонов, судя по его действиям, придерживался этого взгляда.
      После окончания войны М. Сайкса включили в 1919 г. в качестве эксперта по Турции и Ближнему Востоку в состав Британской делегации на Парижской мирной конференции. Однако он не смог участвовать в этом форуме, поскольку заболел “испанкой” (гриппом). 16 февраля 1919 г. М. Сайкс скончался в Париже.
      Вся жизнь М. Сайкса словно дает ответ на вопрос, когда-то поставленный в историографии, о том, подготовили ли путешественники по Азии и Африке колониальные захваты и политику империализма. Да, подготовили в немалой степени, поскольку представления М. Сайкса о Востоке стали частью традиционного имперского дискурса, оправдывавшего идеи опеки над туземными народами.
      Главным его деянием, высеченным во многих странах в исторической памяти, было соглашение о разделе Турции 1916 г. И хотя судьба этого договора свидетельствует, что он никогда не был выполнен, напоминание о нем связано с бедствиями, горестями и несчастьем народов Ближнего Востока, которые продолжаются и сегодня.
      К концу войны М. Сайкс уже вплотную обдумывал проекты создания мандатной системы Лиги Наций. Правда, по его мнению, она не должна была стать новым международным институтом интернационального контроля над бывшими османскими провинциями в Малой Азии и на Ближнем Востоке, а скорее средством сохранения влияния Англии и укрепления Британской империи, путем прямого подчинения новых территорий. По крайней мере, цель, провозглашенная защитниками идеи мандатной системы - необходимость выполнения “священной миссии цивилизации - опеки над малоразвитыми народами”, была близкой и понятной М. Сайксу. Сайкс всегда считал народы Ближнего Востока отсталыми и неспособными к самостоятельному управлению.
      Примечания
      1. Cavendish R. On Home Ground: Sledmere House, East Yorkshire. - History Today, 1997, № 6, p. 62.
      2. Ibid., p. 63.
      3. Цит. по: Leslie S. Mark Sykes: His Life and Letters. London, 1923, p. 8.
      4. Ibid., p. 14.
      5. Ibid., p. VI.
      6. Ibid., p. 69.
      7. London Gazette, 4.IV.1902.
      8. Leslie S. Op. cit., p. 85.
      9. Travelers to the Middle East form Bruckhardt to Thesiger. An Anthology. New York, 2011, p. 148.
      10. Sykes M. Dar-Ul-Uslam: A Record of a Journey Through ten of the Asiatic Provinces of Turkey. London, 1904, p. 2, 8.
      11. Шпилькова В.И. Младотурецкая революция 1908-1909 гг. М., 1977, с. 22.
      12. Travelers to the Middle East form Bruckhardt to Thesiger, p. 148.
      13. Leslie S. Op. cit., p. 163.
      14. Ibid., p. 89.
      15. Sykes M. Dar-Ul-Uslam, p. 13.
      16. Said E.W. Orientalism. New York, 1979, p. 221-222. См. также: Саид Э.В. Ориентализм. Западные концепции Востока. СПб., 2006, с. 341-342.
      17. Brantlinger P. Victorians and Africans: The Genealogy of the Myth of the Dark Continent. - Critical Inquiry, 1985, v. 12, № 1, p. 166.
      18. Sykes M. The Kurdish Tribes of the Ottoman Empire. - The Journal of the Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland, 1908, v. 38, p. 451-486.
      19. Leslie S. Op. cit., p. 204-205.
      20. Ibid., p. 206.
      21. Ibid., p. 216-217, 227.
      22. Ibid., p. 201.
      23. Ibid., p. 202.
      24. Goldschmidt A., jr., Davidson L. A Concise History of the Middle East. Boulder (CO), 2006, p. 210.
      25. Шацилло В.К. Первая мировая война. 1914-1918. Факты. Документы. М., 2003, с. 101.
      26. Там же, с. 106-107.
      27. Цит. по: Capern A. Winston Churchill, Mark Sykes and the Dardanelles Campaign of 1915. - Historical Research, 1998, v. 71, № 174, p. 117.
      28. Leslie S. Op. cit., p. 237-238.
      29. Шацилло В.К. Указ. соч., с. 108.
      30. Leslie S. Op. cit., p. 241-243.
      31. Шацилло В.К. Указ. соч., с. 259-260.
      32. История внешней политики России. Конец XIX - начало XX века (от русско-французского союза до Октябрьской революции). М., 1999, с. 523.
      33. Leslie S. Op. cit., p. 259.
      34. Ibid., p. 21.
      35. Международные отношения в эпоху империализма. Серия 3. 1914-1917 гг.: документы из архивов царского и временного правительств 1878-1917 гг., т. 10. М., 1938, с. 372.
      36. Там же, с. 382.
      37. Там же, с. 380.
      38. История внешней политики России. Конец XIX - начало XX века, с. 524.
      39. История дипломатии, т. 3. М., 1965, с. 26-27.
      40. Blanch E. Borders of Blood. - Middle East, 2013, № 446, p. 16-17.
      41. Kedourie E. Sir Mark Sykes and Palestine 1915-16. - Middle Eastern Studies, 1970, v. 6, № 3, p. 340-345.
      42. McMeekin S. The Russian Origins of the First World War. Cambridge (MA), 2011, p. 131.
    • Сироткина Е. В. Граф Алоис Лекса фон Эренталь
      Автор: Saygo
      Сироткина Е. В. Граф Алоис Лекса фон Эренталь // Вопросы истории. - 2016. - № 3. - С. 32-48.
      В результате Боснийского кризиса 1908—1909 гг. российско-австрийские отношения обострились до предела, а о министре иностранных дел Австро-Венгрии бароне Алоисе фон Эрентале иначе как резко критическими словами в России никто и не отзывался.
      С той поры прошло уже более 100 лет, но возникает ощущение, что «обида» так и осталась незабытой в России, во всяком случае, об Эрентале до сих пор пишут как об «обманщике», «интригане», «коварном противнике» нашей страны1. А ведь Эренталь, долгие годы живший в России, в самой Австрии имел репутацию «русофила». Кем же на самом деле был Эренталь — самонадеянным авантюристом, чьи безрассудные действия в конечном итоге привели монархию Габсбургов на порог войны с Россией, или решительным политиком, который последовательно защищал интересы Австрии и добыл для нее крупную дипломатическую победу в 1908—1909 годах?

      Барон Алоис Леопольд Иоганн Баптист Лекса фон Эренталь родился 27 сентября 1854 г. в замке Гросскаль в Богемии. Алоис, которого в семье и друзья называли Луи, был вторым сыном барона Иоганна Лекса Эренталя (1817—1898), немецко-богемского помещика и его супруги Марии (1830—1911) — представительницы знатного богемского рода Тун-Гогенштайнов. Американский историк Соломон Вэнк в 60-е гг. XX в. провел тщательное исследование в чешских архивах генеалогии рода Эренталей. «Предки Эренталя, — писал Вэнк, по меньшей мере, с последней четверти XVII в. были мелкими фермерами и ремесленниками, которые проживали близ или в самом Пршибраме. Они были римско-католического вероисповедания и, по всей вероятности, чешского происхождения». В 1790 г. предок будущего министра иностранных дел, пражский бюргер Иоганн Антон Лекса был возведен императором Леопольдом II в дворянское сословие и получил приставку «фон» к фамилии Эренталь. А дед будущего министра, Иоганн Баптист фон Эренталь в 1828 г. был возведен в баронское достоинство2.
      Сразу после получения юридического образования в университетах Бонна и Праги Эренталь начал свою дипломатическую карьеру в Париже. В 1878 г. он был переведен в Санкт-Петербург, где вскоре благодаря своим способностям и деловым качествам обратил на себя внимание посла Густава Кальноки, который в дальнейшем стал его другом, наставником и благодетелем. После своего назначения в 1881 г. министром иностранных дел Австро-Венгрии Г. Кальноки вызвал молодого секретаря посольства в Вену и сделал его своим помощником. На Балльхаусплац Эренталь прослужил с 1883 по 1888 г., курируя важнейшие вопросы внешней политики Австро-Венгрии, связанные с Россией и Балканами.
      Одной из основных тем на протяжении 1870—1880-х гг. в связи с обострением «болгарского кризиса» оставались австрийско-российские отношения. В их основе лежали недоверие и страх перед могущественной и непредсказуемой Российской империей. Австрийский генерал Эдуард Клепш, долгие годы состоявший военным атташе в России, в письме своему другу Эренталю в декабре 1886 г. так оценивал перспективы австрийско-российских отношений и возможности Австрии в случае необходимости рассчитывать на помощь других стран:
      «1. Отношение к Англии (полудоверительное).
      Отношение к Италии на этот раз с полным доверием, поскольку Болгария (de facto и de jure снова единая) — русская, и в связи с этим Босфор вскоре может также оказаться русским. Позиции Италии в Средиземном море превращаются в неосуществимую мечту, т.к. оба его совладельца — Франция и Россия — протянув над ним руки, могут вышвырнуть Италию вон. Италия, начиная с настоящего момента (курсив автора. — Е. С.), боится России, так же как и мы!
      2. Как сегодня обстоят дела в балканских государствах мы все прекрасно знаем. А какими они окажутся в ближайшее время — после всех ошибок, совершенных недавно Россией, но при этом успевшей пустить глубокие корни в самой Болгарии и в ее окрестностях, определенно трудно предвидеть! Лучше всего для нас не допускать там согласия! Если уж невозможно окончательно уничтожить любовь к России, все-таки возможно будет посеять затаенную злобу по отношению к “отрекшейся”.
      3. Можем ли мы сказать, что обе армии (австрийская и русская. — Е. С.) равны сегодня или станут таковыми через 2—10 лет? Очевидно, что через два года вооруженные силы России значительно возрастут, благодаря черноморскому флоту и западным укреплениям.
      4. Будем держать открытыми глаза на наши собственные привязанности и ценности! Возможно, уже завтра турки душой и телом продадут себя России и позволят, в известной степени, врасплох, захватить русским устье Босфора сухопутными войсками.
      И в этом случае потеряет смысл английская помощь, потому что на Балтийском море флот Альбиона ничего существенного никогда не сможет достигнуть, но все (курсив автора. — Е. С.) будет решаться на Черном море...»3
      При этом Клепш, так же как и Эренталь, являвшийся сторонником сохранения Союза трех императоров, полагал, что русский монарх ни в коем случае не готов сам отказаться от этого союза. «Император (Александр III. — Е. С.), — писал Клепш, — признает в Европе только 3 равноправные друг другу монархии (Россия — Германия — Австрия). Они должны держаться вместе в силу священнейших серьезнейших взаимных интересов. Никогда император Александр III не пойдет на союз с Францией»4.
      Еще менее обнадеживающим был анализ перспектив австрийско-российских отношений посла Австро-Венгрии в России графа Антона фон Волькенштейна. 23 (11) января 1887 г. он писал Эренталю: «По моему мнению, русский император не может желать войны. Однако на войну рассчитывает вся русская либеральная партия; партия, которая жаждет установления конституционной системы в России. Либералы жаждут войны, поскольку надеются, что война будет, как многие из них надеются, способствовать претворению в жизнь их идеалов. С другой стороны, ограниченный в полноте своей власти царь не есть царь — и очень и очень спорно является ли он вообще жизнеспособной фигурой? Естественно, что император — который желает оставаться царем — уже по этой причине не может избегать войны. Он будет вынужден либо дать согласие на войну или же верить в то, что должен согласиться на нее. Наступит ли и когда именно этот момент может наступить — это уже проблема!»5
      С тревогой наблюдали в Австро-Венгрии за ростом националистических настроений в России. 13 апреля 1887 г. Клепш писал Эренталю: «Мы живем здесь, находясь в центре самого зловещего явления, и весь мир, в том числе самые лучшие и самые влиятельные русские, оказались как бы поражены слепотой. Сейчас самый что ни на есть поучительный период для психиатров и просто наблюдателей. Это одновременно и предостерегающий пример того, какое безумное, сбивающее влияние может оказывать на миллионы, на тысячи просвещенных голов не контролируемый авторитет духовных и физических свойств “национального патриотизма”. “Национальность — духовное помешательство — безумие” — это три ступени одной и той же болезни.
      Лишь панславянский национализм способен разглядеть в лохмотьях von Benderew, Gruev и Konsorten истинных героев и не замечать опасности собственного “я”.
      Только лишенная критичности национальная гордость-фантазия может принимать разлагающие государственные, религиозные и либеральные идеи странного графа, писателя и чудака Толстого за “пик цветения глубин человеческих чувств и мощь созидания”. Лишь замутненный сверху донизу рассудок способен не признавать дезорганизующей деятельности Каткова. — У меня сейчас нет причин сожалеть, что теперь здесь (курсив автора. — Е. С.) можно свободно читать “Историю французской революции” Тьера. На каждом шагу навязывается подобие. Легкомыслие и слепая вера были характерны для русских столетия назад. Теперь они другие. Повсюду недостаток авторитета и дисциплины, безудержное предание себя чувству ненависти, нахально-бесстыдно-свободное обсуждение даже религиозных вопросов, слепое преклонение перед подобными явлениями даже со стороны хорошего общества — эти и иные наружные явления — легко заметные приметы времени.
      ...То, что было подготовлено 100 лет назад во Франции, происходит здесь и сейчас. Мы движемся к великой революции.... которая вспыхнет в течение ближайших 10 лет»6.
      Именно русский национализм, по мнению Клепша, был способен подтолкнуть Россию к войне: «С кем бы (курсив автора. — Е. С.) я не разговаривал, постоянно слышу: России угрожают со всех сторон (т.е. Германия и мы) — России необходимо сосредоточиться на своей защите — только в этом (курсив автора. — Е. С.) якобы и заключается опасность войны.
      Однако тебе как другу (курсив автора. — Е. С.) расскажу и то, что эти более или менее высокие господа говорят между собой (курсив автора. — Е. С.) и ты сразу же обнаружишь здесь очевидный подвох. Говоря кратко, это то, что Я (курсив автора. — Е.С.) называю политической директивой России и то, что, конечно же, никогда и нигде публично не провозглашается.... Германия должна быть повержена, потому что она слишком сильна. Русское слово заглушается, и России препятствуют выполнять ее святую национальную миссию, которую здесь распространяют от Балканского полуострова до — двухвосткой — на юге до Будвайза7 и на севере включая Иллирию8 — территории, которые профессор Ломанский9 называет внутренним вопросом России. Австрию же необходимо низвергнуть, как конкурентку и собственницу того, чем самим бы хотелось владеть... Император Александр III... прислушивается лишь к тем людям, которые принадлежат к панрусской партии»10.
      Тяжелая болезнь вынудила австро-венгерского посла в России Антона Волькенштейна на длительное время оставить свой пост, а Эренталь получил назначение на должность первого советника посольства в Санкт-Петербурге (1888—1894 гг.)
      В эти годы Эренталь приобрел известность пророссийски настроенного политика. Вопреки доминировавшему на Балльхаусплац прогерманскому курсу, он был уверен, что Австрии необходимо поддерживать самые тесные контакты с Россией. Консервативные взгляды привели его к убеждению, что сохранение стабильных позиций Габсбургской монархии ставит задачу поддержания по возможности хороших и тесных связей с Россией, а «как убежденный сторонник легитимного порядка он оказался наиболее близок к консервативным кругам России, которые усматривали разрушительную силу в социалистических происках и панславизме»11.
      При этом Россия должна была выступать и в качестве противовеса чрезмерной зависимости Австрии от Германии. У Эренталя оказалось крайне мало сторонников, о чем свидетельствует его переписка с коллегами по дипломатическому цеху, в частности с австрийским дипломатом Р. Цвидинеком.
      12—15 августа 1889 г. состоялся визит австрийского императора Франца Иосифа в Берлин, в ходе которого обсуждались международные проблемы. Цвидинек в этой связи в письме от 15 августа 1889 г. к Эренталю, нё скрывавшему своих скептических взглядов в отношении австрийско-германского союза, так прокомментировал состоявшиеся переговоры: «О ходе встречи двух императоров в Берлине у нас здесь пока известно не больше, чем об этом можно прочитать в газетах. Несомненно там, особенно с германской стороны, всячески подчеркивается военная ценность союза. Если только я сумел правильно интерпретировать одно из положений Вашего письма, Вас беспокоит, что в Берлине намеренно раздувают раздор между нами и Россией, чтобы таким образом сделать невозможным взаимопонимание между нами. Должен заметить, что в этом отношении я в целом не разделяю Ваших взглядов, впрочем, возможно, я заблуждаюсь. И все же мне кажется, что союз с Германией уже сослужил нам существенную службу, т.к. без него мы или были бы вынуждены уступить Балканы русским, или мы бы уже находились с ними в состоянии войны. Возможно, я ошибаюсь, но тем не менее, я убежден, что Россия с самого начала имела своей целью всячески препятствовать самостоятельному государственному развитию этой нации (болгарской. — Е. С.) — в то время как для нас важнее всего, чтобы независимая Болгария продолжала оставаться противовесом против успешного претворения панславянских и великосербских планов. И так как эти противоречия до сих пор не преодолены, я не верю, что было бы возможно даже modus vivendi12 между нами и Россией, без подготовки нами этой в какой-то мере будущей базы для нападения»13.
      В письме к Эренталю от 10 октября 1889 г. Цвидинек продолжал развивать тему австрийско-германских и австрийско-российских отношений: «Ваша точка зрения о том, что нам в наших отношениях с Россией необходимо отказаться от практики во всем придерживаться германского влияния, дала мне материал для самых серьезных размышлений. Совершенно справедливо, что наши интересы совпадают не во всех без исключения направлениях с Германией — и наоборот — исходя из этого, мы всегда должны быть осмотрительны в политике использования союзнических отношений ради одной лишь милости нашего союзника»14.
      Через шесть лет Эренталь вернулся в Вену, где в качестве правой руки Кальноки добился признания за собой звания эксперта в делах России. В мае 1895 г. после отставки Кальноки с поста министра иностранных дел, Эренталь был отправлен посланником в Румынию (1895—1896 гг.), а затем получил назначение на пост посла Австро-Венгерской империи в Санкт-Петербурге (1899—1906 гг.). В эти годы он, наконец, обрел и личное счастье. В 1902 г. Эренталь женится на венгерской графине Пауле Сечензи (1871 — 1945), в браке с которой у него родилось трое детей.
      В течение семи лет пребывания в России Эренталь сумел хорошо выучить русский язык, он серьезно изучал русскую литературу и вообще считался знатоком всего русского. Он смог завоевать симпатии царского двора и самого императора Николая II.
      Эренталь питал искренний интерес к России и был убежден, что Австро-Венгрия и Россия могут и должны сотрудничать. Бернгард фон Бюлов, в 1900—1909 гг. занимавший пост канцлера Германской империи, писал в 1906 г. своему императору Вильгельму II, что «многие при австрийском дворе и особенно барон Эренталь по-прежнему считают “Союз трех императоров” своим политическим идеалом»15.
      В обстановке обострения международных отношений в конце 1906 г. в Австро-Венгрии разразился министерский кризис. Вследствие постоянных нападок венгерских депутатов и острой критики со стороны мадьярской прессы прежний глава Министерства иностранных дел Агенор Голуховский 22 октября 1906 г. подал в отставку. Два дня спустя его преемником стал барон Эренталь.
      «Воистину тяжелое решение в наших отчаянных обстоятельствах принимать наследство Голуховского, — так оценивал это назначение своего племянника граф Франц Тун. — Но как же невыразимо труден твой пост: ты должен представлять общность, сохранять достойные уважения величие и престиж Габсбургской империи, но как же печально выглядит теперь эта общность, как много за последнее время из всего этого было принесено в жертву»16. В семейной корреспонденции нового министра иностранных дел можно обнаружить всего одно лаконичное замечание по поводу этого назначения. 24 октября 1906 г. Эренталь написал матери: «Твой старший сын пойман старым императором. Не остается ничего другого как надеяться на Бога и выполнять свои обязанности»17. На следующий день Эренталем было отправлено еще одно письмо — на этот раз наследнику австро-венгерского престола эрцгерцогу Францу Фердинанду, в котором он уже прямо говорил о своей «жертве»: «Принимая предложение, я должен был выдержать трудную борьбу со своей совестью и со своими убеждениями. Быть наследником Голуховского — бесконечно тяжкое бремя. Лишь будучи преданным слугой Его Величества, я принес эту патриотическую жертву, и мной как верным слугой заполнили брешь в надежде, возможно, еще сохранить status quo и задержать дальнейшее соскальзывание по наклонной плоскости»18.
      Австрийская и германская пресса в большинстве своем с воодушевлением восприняла назначение Эренталя19. «Назначение барона фон Эренталя главой Министерства иностранных дел приветствуется прежде всего друзьями благоразумной и целеустремленной политики... известный факт, что господин Эренталь является верным сторонником Тройственного союза и особенно альянса с Германией, понимаемого как оплот внешней политики Монархии», — писала «Винер Алльгемайне Цайтунг»20. По мнению «Ди Нойе Фрайе Прессе»: «Будущему министру пойдут на пользу его профессиональная подготовка и опыт, которые были им накоплены при министре Кальноки» 21. «Винер Райхспост» в свою очередь написала, что с его назначением «кризис в нашем внешнеполитическом ведомстве был урегулирован, и мы не колеблясь, скажем, что мы полностью удовлетворены» 22.
      Мнение профессиональных дипломатов в целом совпадало с голосами прессы. «Кризис вследствие твоего назначения был разрешен», — писал посол в Лондоне граф Менсдорфф-Поуилли Эренталю. В этом же письме он информировал нового министра иностранных дел о реакции Великобритании на его назначение: «Твое назначение восприняли здесь очень хорошо. Король сообщил мне, что он надеется, что сможет наконец-то с доверием относиться к нашей внешней политике под твоим руководством, а когда пришло официальное уведомление о твоем назначении, Его Величество сказал, что это был единственно правильный выбор.... В Форин Оффис высказали по поводу твоего назначения искреннюю радость и восторг...»23.
      Лейтмотивом всей политической деятельности Эренталя станет сохранение и укрепление единства Габсбургской монархии. Его поддержка системы дуализма и связанного с нею преобладания в политической жизни империи венгров и немцев, а также защита немецкого характера общей монархии, базировались на том, что это был единственный реалистичный способ сохранения монархического единства. Концепция дуализма, однако, требовала, чтобы как мадьяры, так и немцы, подчиняли свои национальные политические соображения интересам империи. Кроме того, он считал, что министру иностранных дел Австро-Венгрии следовало бы принять на себя и роль имперского канцлера, который проводил бы общеимперскую политику, в том числе и во внутренней политике Цислейтании и Транслейтании, в духе имперского единства, и «лишь в этом случае вообще можно будет вести речь о внешней политике»24.
      Новый шеф венского Балльхаусплац по своим взглядам и убеждениям во многом отличался от своего предшественника. В то время как Голуховский оставался последовательным сторонником сохранения существовавшего status quo в международных делах, энергичный Эренталь стремился к претворению конструктивной и последовательной внешней политики, направленной на улучшение в целом международных позиций Монархии.
      Методы Эренталя также существенно отличались от методов «удобного» Голуховского. Новый министр иностранных дел Австро-Венгрии отличался решительностью — «канцлер жесткий как резина», — так отзывались о нем некоторые из его коллег. «Подобно леву, — писал принц Фюренберг, — он даже сидя (курсив автора. — Е.С.), утрамбовывает лапами землю». У Эренталя никогда не было недостатка в идеях и во вдохновении. Часто его коллеги упрекали его в том, что он слишком «задержался» в XVIII в. и чересчур много думает о «кабинете», не считаясь с течениями общественного мнения. Доставалось ему и за «ужасную привычку» игнорировать неудобные для него факты, которые не вписывались в его планы25.
      Первый период пребывания Эренталя на посту (1906—1908 гг.) был относительно спокойным. В эти годы все еще сохранялись мирные договоренности, достигнутые между Дунайской монархией и Россией относительно Балкан, и Вена, в данный момент не нуждаясь в активной поддержке со стороны своей союзницы Германии, пыталась проводить относительно самостоятельную внешнюю политику. Монархистско-консервативные взгляды Эренталя привели его к убеждению, что для сохранения стабильного международного положения Габсбургской империи, ей необходимо поддерживать самые тесные дружеские связи с Россией, а «как убежденный сторонник легитимизма, он разделял тревогу консервативных кругов России, которые видели как в социалистических происках, так и в панславизме разрушительную силу»26.
      В инструкции новому послу в России графу Леопольду Берхтольду Эренталь писал, что отношения Австро-Венгрии с Россией необходимо рассматривать, исходя из двух позиций: с точки зрения проведения охранительной политики в Центральной Европе и через призму Балканского вопроса. В Центральной Европе, по мнению Эренталя, Австрию и Россию объединяли общие интересы. «Первостепенное значение здесь, — подчеркивал Эренталь, — занимает солидарность монархических интересов Австро-Венгрии, России и Германии в деле общей защиты от социально-революционной волны, которая ныне угрожает затопить с востока Европу». Связывал три монархии и «польский вопрос», так как они опасались его превращения из внутриполитического (польские земли входили в состав трех империй. — Е. С.) в международный. Наконец, указывал Эренталь, в позициях трех империй существовала общность взглядов по вопросу о разоружении, продемонстрированная ими на Гаагской конференции27.
      Будучи лично знакомым с русскими политиками и зная не понаслышке об их взглядах, Эренталь нисколько не обманывался насчет возможности легко и просто восстановить австрийско-российский союз. «У меня нет никаких иллюзий, — писал он, — относительно того, что император Николай — это лишь легко поддающийся влиянию и колеблющийся правитель; что господин Извольский имеет склонность к проведению дружественной политики в отношении Англии и что растерянные либеральствующие и заигрывающие с панславизмом придворные круги вновь могут всплыть на поверхность. Но все же хотелось бы со всеми предосторожностями, самым внимательным образом иметь в виду желательность дальнейшей консолидации наших с Германией отношений с Россией, хотя бы для того, чтобы воспрепятствовать угрозе установления англо-русской дружбы»28.
      Относительно Балканского, наиболее острого для Австрии и России вопроса, с обеих сторон, по мнению Эренталя, было сделано все для того, чтобы продолжить политику мирного сотрудничества. «Что касается Ближнего Востока (курсив автора. — Е. С.), — отмечал Эренталь, — то здесь следует выделить два этапа нашей политики. Во время посещения в начале 1897 г. императором Николаем Нашего Всемилостивейшего Государя состоялся общий теоретический обмен мнениями (курсив автора. — Е. С.). Стороны констатировали, что интересам обеих империй соответствует политика, направленная на сохранение status quo в европейской Турции. Следующим шагом в этом позитивном направлении стало проведение конференции ведущих государственных деятелей осенью 1903 г. в Вене и в Мюрцштеге. Программа, получившая название по месту последнего проведения конференции, стала базисом, на котором с тех пор и осуществляются все мирные старания в Македонии. Я придаю большое значение продолжению этой акции в духе союзнической политики с Россией»29.
      Эренталь, таким образом, был настроен на дальнейшее многостороннее сотрудничество с Россией, в том числе и на Балканском полуострове, что позволило бы Австрии поддерживать более устойчивую систему международных отношений и одновременно дистанцироваться от Германии и ее становившейся все более агрессивной внешней политики.
      Австрийско-российский союз, которым, по мнению Эренталя, столь непростительно пренебрегал Голуховский, он рассматривал как собственный успех. В первые два года своего министерства он подчеркивал, что сотрудничать с Россией являлся движущей силой его политики.
      Эренталь никогда не сомневался в первостепенной важности Двойственного союза для безопасности Австрии. В период между первым Марокканским кризисом (1905—1906 гг.) и Гаагской мирной конференцией (1907 г.) он оказывал неизменную поддержку Германии в борьбе с опасностью, которая, как он полагал долгое время, исходит из намерений Британии окружить Германию. Вместе с тем, он был убежден, что внутри Двойственного союза Монархия должна по меньшей мере стать равноправной союзницей Германии. Более того, его целью было превращение Австрии в лидирующего партнера. При этом его не останавливали ни возможность использовать ухудшение позиций Германии в целом в европейской системе международных отношений, ни тот факт, что Монархия, фактически являвшаяся слабейшим партнером, просто была не способна выполнять лидирующую роль в союзе. Для того, чтобы уменьшить зависимость Монархии от Берлина, Эренталь упорно трудился над улучшением отношений с Италией. Сходные соображения руководили им и в попытках воплощения в жизнь его идеи фикс: превратить австро-русский союз в обновленный Союз трех императоров — на этот раз, естественно, под руководством Вены.
      Возникает вопрос, возможно ли было долгое время совмещать столь различные цели, как защита позиций Австро-Венгрии в ее собственной сфере влияния и усиление ее присутствия как в Османской империи, так и в Балканских государствах, что само по себе, если задуматься, являлось нелегкой задачей, так как последние мечтали разрушить первую.
      Имелись и иные препятствия, мешавшие установлению по-настоящему сердечных отношений с Санкт-Петербургом. Во-первых, в превратившейся в результате революции 1905—1907 гг. в конституционную монархию России, националистическое общественное мнение теперь свободно высказывало как в Думе, так и в прессе, свои прославянские и нерасположенные к продолжению австрийско-российского союза настроения. Общественное мнение России оказалось настроено решительно негативно по отношению к Союзу трех императоров. Такого рода настроения с удовольствием воспринимались новым министром иностранных дел России А. П. Извольским. Кроме того, Извольский полагал, что безопасность России, которая сильно пострадала в результате русско-японской войны и революции 1905— 1907 гг., лучше всего могла быть защищена в том случае, если он сумеет заключить договоры с максимальным числом держав и ни с одной из них не допустит конфронтации. Извольский в значительно меньшей степени, чем Николай II, был склонен к восстановлению Союза трех императоров с его реакционной сущностью и дополнительным антианглийским звучанием. Он хотел продолжения австро-российского союза, но также надеялся, что это будет возможно в связке с российско-английским сотрудничеством на Востоке. Эренталь очень скоро с огорчением заметил, что Санкт-Петербург был готов поддержать английские требования по проведению радикальных реформ в Македонии, в то время как он сам опасался, что подобные реформы способны привести к конфронтации с султаном и нарушению равновесия на Востоке в целом.
      «Раз уж Извольский не готов пройти с нами сквозь огонь и воду, то я предпочитаю прежде всего (курсив автора. — Е. С.) присоединиться к англичанам», — так высказался Эренталь30. Слова Эрента- ля указывали не только на наметившийся кризис в австрийско-российском союзе, но и на общее ухудшение австрийско-германских связей. Английские предложения на Гаагской конференции об огра­ничении вооружений оказались по сути совершенно безвредными, в то время как Германию, казалось, совершенно не волновало, что в результате ее действий центральноевропейским державам угрожала изоляция. Эренталь утверждал, что германская политика являлась «rhapsodisch»31, а английская — «realistisch»32, и было бы правильнее присоединиться к более «разумной» державе33.
      Когда Эдуард VII в августе 1907 г. посетил Ишль, казалось, что Эренталь достиг известного успеха. Англичане обещали поддержку Австро-Венгрии в ее усилиях укрепить реформами Османскую империю и осудили Балканские страны за их участие в терроризме в Македонии. Так что Эренталь вначале был не слишком обеспокоен сближением Англии и России в результате подписания 18 (31) августа 1907 г. конвенции по делам Персии, Афганистана и Тибета34. Во всяком случае, он воспринял эту конвенцию как направленную, прежде всего, на решение именно азиатских вопросов. Когда в сентябре того же года во время своего посещения Вены Извольский не только подтвердил верность Мюрцштегской системе, но и сверх того пообещал распространить принципы союза на те случаи, в которых речь шла об изменении статуса Проливов и даже, возможно, Боснии, казалось, что Эренталь не только укрепил союз с Россией, но и усилил его благодаря сотрудничеству с Великобританией.
      Разочарование не заставило себя долго ждать. Осенью 1907 г. прошла конференция послов в Константинополе по вопросу о проведении реформы системы юстиции в Македонии. Очень скоро обнаружилось, что англичане по-прежнему настаивают на проведении радикальных мер, с которыми ни султан, ни его германские друзья никогда бы не согласились. Также выяснилось, что русский посол вновь предпочел поддержать своего английского, а не австро-венгерского коллегу. В декабре Эренталь был вынужден признать, что дни Мюрцштегской системы и совместного австро-российского контроля над Македонией сочтены. Поэтому, пока еще в ней теплилась жизнь, Эренталь решил заняться расширением австро-венгерского влияния на Балканском полуострове.
      Центральным звеном этой политики стало строительство протяженной сети железных дорог. Австро-Венгрия добивалась своего преобладающего положения в Салоникском и Косовском вилайетах и согласия на постройку железной дороги из Боснии через Новобазарский санджак до Митровец, уже соединенных железнодорожной линией с Салониками. В феврале 1907 г. министр иностранных дел Австро-Венгрии подписал меморандум о строительстве целого ряда балканских железных дорог. Связующая линия железных дорог через Боснию к Адриатике должна была вернуть Сербию в сферу экономического влияния Монархии. 25 мая министр иностранных дел Порты и австрийский посол подписали военную конвенцию и «Особый протокол» о концессиях в Салоникском и Косовском вилайетах, становившихся впредь областями монопольной эксплуатации двух империй. Месяц спустя оба документа были ратифицированы.
      В ответ на планы Эренталя, публично озвучившего их в январе 1908 г., в Санкт-Петербурге поднялась волна протеста. Это доказывало, что в России стали более реалистично, чем прежде, оценивать усиление экономического и политического влияния Австрии на Балканском полуострове. Возмущены были и в Великобритании, которая обвинила австрийцев в сознательном саботировании реформ в Македонии ради права строительства железных дорог на Балканах. Англичане ошибочно предполагали, что за всеми этими планами стоит Германия. С другой стороны, британское Министерство иностранных дел с удовлетворением констатировало, что «борьба между Австрией и Россией за Балканский полуостров началась, и Россия больше не будет мешать нам в Азии»35.
      Очевидно, что Эренталь был не единственным кто нес ответственность за возникшие трудности. Во всяком случае, англичан обрадовала новость, что Извольский заявил британскому послу А. Никольсону, что хотел бы «выйти из совместных действий с Австрией и объединиться... с теми державами, которые искренне желают реформ»36.
      4 февраля Извольский вручил австрийскому послу Л. Берхтольду ноту и письмо по доводу железнодорожных и других экономических планов Вены на Балканах, расценив их как попытку нарушения status quo в регионе, которая принудила бы Россию принять соответствующие меры для ограждения ее интересов.
      Извольский все-таки попытался еще раз прояснить перспективы отношений с Австро-Венгрией. 19 июня 1908 г. австрийскому послу была передана памятная записка, излагавшая мнение российского МИД по возбужденным Эренталем вопросам. Касаясь железнодорожных проектов, Извольский предлагал компромиссное решение: признать право всех Балканских государств на концессии, соответствующие их экономическим интересам, и взаимно не противодействовать предлагаемым Митровицкой и Дунайско-Адриатической линиям. В отношении македонских реформ предпринималась попытка склонить Двуединую монархию к принятию последнего проекта.
      Но самая существенная часть памятной записки касалась трактовки соглашения 1897 года. Сначала подтверждалась верность зафиксированному в нем принципу незаинтересованности и желательность поддержания сложившейся ситуации так долго, как позволят обстоятельства. Однако далее Извольский выражал готовность обсудить в дружественном духе вопросы об аннексии Боснии, Герцеговины и Новобарарского санджака и о видах России на Константинополь с прилегающей территорией и Проливы. Он, правда, оговаривал, что оба вопроса имеют европейский характер и не могут быть решены путем сепаратного соглашения между Россией и Австро-Венгрией37. В июле 1908 г. Эренталь с Извольским начали переговоры о возможности изменения существующего status quo — опасное занятие, которого разумно избегали Голуховский с Ламздорфом.
      Австро-Венгерская империя стремилась прочно обосноваться на Адриатическом побережье, и для этого ей необходимо было присоединить турецкие провинции Боснию и Герцеговину. Согласно XXV статье Берлинского трактата 1878 г., эти земли находились под управлением Австро-Венгрии, но формально оставались в составе Турции. Статус территорий, оккупированных Австро-Венгрией в 1878 г., был непонятным: ни Цислейтания, ни Транслейтания не захотели взять Боснию и Герцеговину под свою опеку, опасаясь дальнейшей эскалации этнических и религиозных конфликтов, ведь 42,9% населения этих областей составляли православные сербы, 21,3% — хорваты-католики, 35% — босняки, то есть славяне-мусульмане, чьи предки некогда под давлением турок приняли ислам, а еще примерно 0,5% — иудеи. Однако аннексия Боснии и Герцеговины не только де-факто, но и де-юре, могла бы, по мнению Эренталя, укрепить позиции Австро-Венгрии в стратегически важной части Балканского полуострова. И начавшаяся в это время Младотурецкая революция предоставила Вене все шансы.
      19 августа 1908 г. на заседании кабинета министров Эренталь заявил, что настал выгодный момент для аннексии. По его словам, это можно было сделать, не вызвав серьезных внешнеполитических осложнений. Соблазн окончательно закрепить за Австрией дополнительные территории был велик, но вместе с тем существовали опасения, что результатом аннексии Боснии и Герцеговины могла стать конфронтация с Россией. Эренталь заявил, что сумеет достигнуть компромисса с русскими. Действительно, 16 сентября на переговорах в моравском замке Бухлау ему удалось добиться от министра иностранных дел России Извольского обещания, что Петербург не станет возражать против присоединения Боснии и Герцеговины к Австро-Венгрии. Извольский писал своему помощнику Н. Чарыкову, что правительство Австро-Венгрии окончательно приняло решение об аннексии и рассчитывает на его признание Россией. «Решение Вены, — сообщал он, — в ближайшее время объявить об аннексии Боснии и Герцеговины представляется окончательным и бесповоротным. (Это) решение... не касается ни наших стратегических, ни экономических интересов»38. И на самом деле, геополитическая ситуация на Балканах не должна была измениться кардинальным образом: Австро-Венгрия лишь окончательно забирала то, чем фактически уже владела 30 лет.
      На встрече с Эренталем Извольский заявил, что Россия не станет возражать против аннексии Боснии и Герцеговины, если Австро-Венгрия, в свою очередь, поддержит требование Петербурга изменить статус Босфора и Дарданелл: все суда России и других государств Черного моря могли бы входить и выходить через Проливы при сохранении принципа закрытия Проливов для военных судов других наций. Эренталь согласился, поскольку резонно полагал, что другие великие державы, в первую очередь Великобритания, не пойдут навстречу пожеланиям русских. Так и случилось.
      Между тем, сделка были неравноценной. Как остроумно заметил академик В. И. Хвостов, «Эренталь получал синицу в руки, а продавал он русским — журавля в небе»39. Аннексия после тридцатилетнего австро-венгерского управления Боснией и Герцеговиной была шагом, логически объяснимым, тогда как Россия Проливами никогда не владела и не могла самостоятельно решить вопрос, урегулированный на международном уровне40. Если Эренталь явился в Бухлау после двукратного рассмотрения вопроса об аннексии австрийским правительством, бесед со статс-секретарем цо иностранным делам Германии В. фон Шёном и встреч с итальянским министром иностранных дел Т. Титтони, то Извольскому аналогичная работа еще только предстояла.
      Тем временем, 6 октября 1908 г., Франц Иосиф официально заявил о предстоящей аннексии. В то же время реакция западных держав на инициативу России оказалась более чем сдержанной. Франция и Англия показали русской дипломатии, «что дорога к мирному разрешению вопроса о Проливах лежит из Петербурга не через Берлин — Вену, а через Лондон — Париж, и показали это в самой решительной форме, не оставлявшей места для каких-либо сомнений и колебаний»41.
      Аннексия Веной Боснии и Герцеговины 8 октября 1908 г. стала непосредственной причиной Боснийского кризиса и вызвала резко негативную реакцию со стороны Сербии и России. Правительства Сербии и Черногории объявили в своих странах мобилизацию. Правящие круги обоих государств полагали, что Босния и Герцеговина — это исторически сербские провинции, и они должны быть интегрированы в обшесербское культурное пространство. Сербия при этом рассчитывала на всестороннюю поддержку своей союзницы — России.
      Извольский заявил, что Эренталь обманул его в Бухлау. Тот факт, что глава русской дипломатии согласился с экспансионистскими планами Вены, касавшимися земель, на которые претендовала Сербия, вызвал бурю негодования среди славянофилов. Извольский подвергся резкой критике в Государственной думе, а общественность обвиняла его чуть ли не в предательстве. Однако Россия, ослабленная войной с Японией и революцией 1905 г., не могла воевать — особенно с учетом того, что из Берлина прозвучали заверения в безоговорочной верности Германии союзу с Дунайской монархией.
      Германский канцлер Б. фон Бюлов назвал крупной ошибкой Извольского то, что тот в Бухлау не спросил Эренталя прямо и без обиняков, когда и в какой форме Вена намеревается аннексировать Боснию и Герцеговину. Ошибкой было и то, что ошеломленный Извольский вместо того, чтобы вернуться в Петербург и защищать свою позицию перед Думой и царем, комичным образом отправился объезжать все европейские столицы42.
      22 марта 1909 г. германский посол в России граф Ф. Пурталес вручил Извольскому предложения по разрешению кризиса, скорее напоминавшие ультиматум. России предлагалось дать немедленный и недвусмысленный ответ о согласии либо отказе признать аннексию Боснии и Герцеговины. Пурталес дал понять, что отрицательный ответ повлечет за собой нападение Австро-Венгрии на Сербию. Дополнительно было выдвинуто требование о прекращении дипломатической поддержки Сербии.
      Общественное мнение России целиком было на стороне балканских славян и требовало выступить на стороне Сербии. Однако в Вене полагали, что Санкт-Петербург не осмелится пойти на вооруженный конфликт с Австро-Венгрией и не будет в состоянии воевать. «Русский медведь, — считал Эренталь, — будет рычать, но не укусит»43.
      И он оказался прав. Царское правительство признало, что Россия к войне не готова. Министр финансов В. В. Коковцев был против принятия решения, могущего привести к войне и губительного для денежной системы страны. Военный министр В. А. Сухомлинов утверждал, что русская армия реорганизуется и находится не в том положении, в котором она могла бы предпринять серьезную военную кампанию. Совет министров единодушно решил принять германское предложение. Николай II телеграфировал кайзеру Германии Вильгельму II о согласии принять все германские требования. Это означало, что российская балканская политика потерпела полное фиаско, которое современники, памятуя о недавно завершившейся неудачной для России войне с Японией, назвали «дипломатической Цусимой».
      Лидер партии кадетов П. Н. Милюков писал, что «ряд этих неудач — свидание в Бухлау, аннексия, австрийский и германский ультиматумы и безусловная сдача России, произвел огромное и тяжелое впечатление в русском обществе всех направлений»44. Действия Австро-Венгрии и Германии вызвали чувство глубокой вражды к Вене и Берлину и заставили тех, кто до сих пор колебался и сомневался, искать более тесного союза с западными державами и особенно с Англией.
      31 марта 1909 г. сербский посол в Вене передал Эренталю ноту, означавшую полное дипломатическое отступление Сербии. Боснийский кризис завершился. 9 апреля 1909 г. Эренталь за заслуги перед отечеством получил титул графа.
      Боснийский кризис и дипломатическое поражение России окончательно подорвали отношения Австро-Венгрии и России. Так же как и после окончания Крымской войны, Россия затаила глубокую обиду и окончательно оттолкнула от себя Австрию.
      В последние шесть лет перед первой мировой войной европейская политика представляла собой череду почти непрерывных кризисов. Соперничество между двумя блоками — Антантой и Тройственным союзом — становилось все более острым. При этом в руководстве великих держав как по одну, так и по другую сторону геополитической баррикады не было единства. Практически в каждой европейской столице наблюдалось противостояние «ястребов» и «голубей» — тех, кто считал, что лишь меч может разрешить противоречия между странами-конкурентами, и тех, кто предпочитал дипломатические методы.
      В Австрии после завершения кризиса возникла иллюзия «неуязвимости». Все чаще звучали голоса, призывавшие к проведению активной внешней политики. Но министр иностранных дел понимал, что большая война, особенно с Россией, может стать для Дунайской монархии последней. Своей позицией Эренталь нажил себе врага в лице начальника генерального штаба Австро-Венгрии Конрада фон Гетцендорфа, который рвался в бой, если не с Россией, то, по крайней мере, с Сербией или Италией. Францу Иосифу, не желавшему внешнеполитических конфликтов, пришлось даже осадить ретивого начальника генштаба, напомнив ему, что политика мира, которую проводит Эренталь, это его, императора, политика.
      В 1911 г. состояние здоровья Эренталя резко ухудшилось, и он почти перестал бывать на Балльхаусплап, в основном, продолжая работать дома. Уже будучи смертельно больным, Эренталь 12 декабря 1911 г. писал в секретной памятной записке об отношениях с Россией: «Император Николай, возможно, в силу заложенных в основу его принципов монархических убеждений и глубоких симпатий к всемилостивейшей персоне Нашего кайзеровско-королевского Апостолического Величества не отказался бы от совместных действий с нами, но у него слабый характер, и он должен учитывать народные настроения...»45 В то же время надежда на восстановление союза с Российской империей не оставляла его: «Монархия... лишь ожидает момента, когда общее политическое положение или какая-либо особенная политическая ситуация в России окажут содействие ее сближению с нами. Следствием подобного сближения, которому венский кабинет незамедлительно пойдет навстречу, станет возможность восстановления близких связей между Монархией и Россией, возможность, которая всегда учитывалась венским кабинетом»46.
      В начале 1912 г. по состоянию здоровья Эренталь подал в отставку. 17 февраля 1912 г. император Франц Иосиф утвердил его преемником Леопольда Берхтольда. С выражением «самой теплой благодарности» бывший министр иностранных дел по указу императора был награжден большим крестом с бриллиантами ордена Святого Стефана. В тот же вечер Алоис фон Эренталь скончался от лейкемии.
      Однозначно ответить на вопрос, какую роль сыграл Эренталь в ухудшении австрийско-российских отношений невозможно. Тот факт, что именно при нем эти отношения окончательно испортились, можно считать свидетельством горькой иронии истории. Эренталь лично всегда испытывал расположение к России, но как верный слуга своего императора, выше всего ставивший интересы Габсбургской монархии, он не мог не использовать стечение обстоятельств, благоприятных для укрепления международных позиций своей страны, пусть даже ценой ухудшения отношений с Россией. Похоже, что Эренталь верил, что локальный конфликт не перерастет в глобальную войну. То, что Боснийский кризис 1908—1909 гг., спровоцированный Австро-Венгрией, едва не привел к крупномасштабной войне и послужил прологом первой мировой войны, вряд ли может быть подвергнуто сомнению. Однако судить поступки действующих лиц 1908 г., зная о том, что произошло шесть лет спустя, невозможно: ведь ни Эренталь, ни кто-нибудь другой из его современников знать об этом не могли.
      Примечания
      1. БЕСТУЖЕВ И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики. М. 1961; История дипломатии. Т. II. М. 1963; ВИНОГРАДОВ К.Б. Боснийский кризис 1908— 1909 гг. Пролог первой мировой войны. Л. 1964; История внешней политики России. Конец XIX — начало XX века. (От русско-французского союза до Октябрьской революции). М. 1997; МУЛЬТАТУЛИ П.В. Внешняя политика императора Николая II (1894—1917). М. 2012; ШАРЫЙ А., ШИМОВ Я. Корни и корона: Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи. М. 2011.
      2. WANK S. A Note on the Genealogy of Fact: Aehrenthal’s Jewish Ancestry. — Journal of Modern History. 1969, № 31, p. 319—326.
      3. Aus dem Nachlass Aehrenthal. Briefe und Dokumente zur österreichisch-ungarischen Innen- und Aussenpolitik. 1885—1912. T. 1. Graz. 1994, S. 15.
      4. Ibidem.
      5. Ibid., S. 17.
      6. Ibid., S. 18—19.
      7. Чешс. České Budějovice, нем. Budweis. Ческе-Будеёвице (Будвайз) — город, административный центр Южной Чехии.
      8. Иллирия — древнее название западной части Балканского полуострова.
      9. Ломанский Владимир Иванович (1833—1914) — историк-славист, один из первых русских геополитиков, создатель исторической школы русских славистов, отстаивавших славянофильские и панславистсткие идеи.
      10. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., S. 19—20.
      11. HANTSCH H. Aussenminister Alois Lexa Graf Aehrenthal (1854—1912). In: Gestalter der Geschichte Österreichs, Bd. 2, S. 516.
      12. Временное соглашение.
      13. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., S. 35.
      14. Ibid., S. 36.
      15. Die Grosse Politik der europäischen Kabinette. Sammlung der Diplomatischen Akten des Auswärtigen Amtes. Im Aufträge des Auswärtigen Amtes herausgegeben von. J. Lepsius, A.M. Barthold, F. Thimme. 3. Auflage. Bd. 22. Die österreichisch-russische Entente und Balkan. 1904—1907. Berlin. 1925, S. 50—51.
      16. Цит. no: SKŘIVAN A. Aehrenthal — das Profil eines österreichischen Staatsmanns und Diplomaten alter Schule. In: Prague Papers on the History of International Relations. Prag-Wien. 2007, p. 179.
      17. Alois Aehrenthal an seine Mutter. Wien. 24.10.1906. In: Die Aehrenthals. Eine Familie in ihrer Korrespondenz. 1872—1911. Bd. 2 (1896—1911). Wien-Köln-Weimar. 2002, S. 915.
      18. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., S. 410—411.
      19. Berichte und Kommentare der Blätter Allgemeine Zeitung (München), Deutsches Voklsblatter, Neue Freie Presse, Neue Kleines Journal (Budapest), Das Vaterland, Wiener Allgemeine Zeitung, Die Zeit. 24.10.1906; Wiener Reichspost. 25.10.1906.
      20. Wiener Allgemeine Zeitung. 24.10.1906.
      21. Neue Freie Presse. 24.10.1906.
      22. Wiener Reichspost. 25.10.1906.
      23. Цит. no: SKŘIVAN A. Op. cit., p. 182.
      24. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., Doc. 275.
      25. Цит. по: Die Habsburgermonarchie, 1848—1918. Im Auftrag der Kommission für die Geschichte der österreichisch-ungarische Monarchie (1848—1918). Bd. VI. Die Habsburgermonarchie im System der internationalen Beziehungen. T. 1. Wien. 1989, S. 310.
      26. HANTSCH H. Op. cit., S. 516.
      27. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., T. 2. 1994, S. 467.
      28. Ibid, S. 468.
      29. Ibidem.
      30. Цит. по: Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 312.
      31. Музыкальный термин, означающий фрагментарность, несвязность.
      32. Реалистичной.
      33. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 312.
      34. Сборник договоров России с другими государствами. 1856—1917. М. 1952.
      35. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 313.
      36. BRIDGE F.K. From Sadowa to Saraevo. The Foreing Poticy of Austria-Hungary, 1866— 1914. L.-Boston. 1972, p. 298.
      37. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ A.M. Подготовка России к мировой войне в международном отношении. М. 1926, приложение 6, с. 355—357.
      38. Извольский — Чарыкову, 16 сентября 1908 г. — Исторический архив. 1962, № 5, с. 123.
      39. История дипломатии. Т. II. М. 1963, с. 653.
      40. ИГНАТЬЕВ А.В. Внешняя политика России 1907—1914. М. 2000, с. 77.
      41. Проливы. М. 1923, с. 79.
      42. БЮЛОВ Б. Воспоминания. М. 1935, с. 350.
      43. TYLER М. The European Powers and the Near East 1875—1908. Mineapolis. 1925, p. 205.
      44. МИЛЮКОВ П.Н. Балканский кризис и политика А.П. Извольского. М. 1910, с. 305.
      45. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., T. 2, S. 760.
      46. Ibidem.
    • Безугольный А. Ю. Лазарь Федорович Бичерахов
      Автор: Saygo
      Безугольный А. Ю. Лазарь Федорович Бичерахов // Вопросы истории. - 2011. - № 1. - С. 41-62.
      "В вихре страстей разных изданий от периода Бичерахова осталось пустое место", - написал еще в 1930-е гг. соратник Лазаря Федоровича Бичерахова Б. В. Никитин. Спустя восемь десятков лет мало что изменилось. Имя одного из ярких персонажей гражданской войны в России остается в забвении. Советская историческая наука обходилась хлестким жупелом "бичераховщина", имея в виду заодно и политическую деятельность его родного брата Георгия, возглавлявшего антибольшевистское политическое движение казаков в Терской области. В термин "бичераховщина" вкладывался только негативный смысл, реакционная и "контрреволюционная" деятельность, не достойная ни одного доброго слова. Сотрудничество войскового старшины Л. Бичерахова с большевистским Бакинским совнаркомом под руководством С. Г. Шаумяна в последние недели его существования стало удобным поводом для списания на него краха большевиков в этом важнейшем нефтедобывающем и промышленном регионе. В тоже время связь с Бакинской коммуной во многом стала причиной того, что Бичерахов не был принят ни Белым движением, ни белоэмигрантской средой, ни зарубежной русской историографией - здесь он прослыл "красным". Лишь в последние годы имя Лазаря Бичерахова выходит из забвения. Ему посвящены несколько больших очерков1, отличающихся другой крайностью - апологетикой, некритическим подходом к анализу источников, слабой документальной базой, компиляциями и псевдонаучными домыслами, компенсирующими нелегкий архивный поиск. Лазарь Федорович Бичерахов относится к многочисленной плеяде казачьих военачальников осетинского происхождения. Хотя к Терскому казачьему войску относились лишь две осетинские станицы (Новоосетинская и Черноярская), благодаря льготам в чинопроизводстве, высочайше предоставленным казакам-осетинам еще в начале XIX в., осетинские офицеры всегда занимали заметное место среди Терского казачества. Это способствовало культурному и языковому сближению русских и осетин. Большая часть казаков-осетин из Новоосетинской и Черноярской были крещеными. К началу первой мировой войны из приблизительно 400 генералов и офицеров-терцев каждый четвертый был осетином по происхождению2. 12 уроженцев этих двух станиц дослужились до генеральских чинов (8 из них, в числе которых и Л. Ф. Бичерахов - производства периода гражданской войны).

      Лазарь Бичерахов родился 15 ноября 1882 г. (здесь и далее даты приводятся по новому стилю), по одним данным, в родной станице, по другим - в Петербурге, где его отец служил в конвое Его Императорского Величества. По обычаю императорского двора Лазарь был крестником вдовствующей императрицы Марии Федоровны. В раннем детстве он сошелся со своим сверстником великим князем Михаилом Александровичем и его сестрой великой княгиней Ольгой Александровной и проводил лето с ними в Царском Селе.
      Юношей Бичерахов был определен в интернат Санкт-Петербургского реального училища, где считался хорошим товарищем и отличался большой физической силой, которой, впрочем не злоупотреблял. В то же время в учебе больших успехов он не достиг.
      После этого Лазарь Бичерахов поступил в Московское (Алексеевское) военное училище, расположенное на Красных казармах в Лефортово. Об отроческих годах Бичерахова сохранились лишь отрывочные сведения. Известно, например, что в военном училище у него было прозвище Бичи, что он увлекался борьбой на поясах - традиционным видом единоборства, популярном у тюркских народов3.
      Училище Лазарь окончил по первому разряду. 22 апреля 1905 г. он был произведен в хорунжие и начал служить в 1-м Горско-Моздокском полку. В 1909 - 1912 гг. в его составе Бичерахов участвует в боевых действиях в Персии. Там сотник 1-го Горско-Моздокского полка получил несколько ранений и заслужил орден Св. Владимира IV степени. Казакам часто выпадала задача конвоирования российских консульских колонн. 27 октября 1911 г. Бичерахов с двадцатью казаками, сопровождая в Урмию иеромонаха Григория, подвергся обстрелу не менее ста конных курдов. Сотник приказал казакам спешиться и рассыпаться в цепь. Пятеро казаков были отправлены в тыл курдам. Бичерахов был ранен в том бою трижды - в обе ноги и в грудь навылет - но оставался в сознании и продолжал командовать цепью через урядника до подхода подкрепления4. После излечения Бичерахов остался инвалидом: одна рука стала сохнуть, кроме того, на одну ногу он оказался хром.
      По инвалидности (по другим данным из-за драки с офицером) ему пришлось уволиться на пенсию. Увольнение состоялось 5 августа 1914 г. - уже после начала первой мировой войны, поэтому менее чем через три недели Бичерахов вновь оказался в рядах русской армии5. До мая 1915 г. он командовал сотней 2-го Горско-Моздокского полка, сражавшегося на Карпатах. После этого состоял в распоряжении великого князя Михаила Александровича, командовавшего Кавказской Туземной конной дивизией, более известной как Дикая дивизия.
      5 января 1916 г. Бичерахов уже в чине войскового старшины направлен на Кавказский фронт, где ему было поручено сформировать отряд для рейдовых действий на коммуникациях противника, "ночных поисков, непрестанного тревожения тыла противника и добывания языков"6. По традиции того времени такой отряд именовался партизанским. Отряд входил в состав 1-го Кавказского (Экспедиционного) кавалерийского корпуса в Персии, северная часть которой, по соглашению с британским командованием на Ближнем Востоке поздней осенью 1915 г. была оккупирована русскими войсками для предотвращения выступления персидского правительства на стороне центральных держав.
      Отряд Бичерахова отличился в нескольких "делах", захватил множество пленных. Осенью 1917 г. планировалась совместная с англичанами операция в Месопотамии, в связи чем отряд был усилен до четырех конных и одной пешей сотен при 2 орудиях и 8 пулеметах7. По численности (30 офицеров и 1000 казаков) отряд значительно превышал штат обычного казачьего полка и приближался к бригаде8.
      В 1917 г. революционная волна, разлагающе действовавшая на войска, докатилась и до Персии. В частях Экспедиционного корпуса началось повальное дезертирство солдат и казаков, отправлявшихся своим ходом в порт Энзели в расчете попасть домой. Отряда Бичерахова тоже коснулась революционная волна: дисциплина среди казаков заметно пошатнулась. Первоначально в отряде был организован комитет, сфера деятельности которого была ограничена хозяйственными вопросами9. Однако дальше этого дело не пошло. Большинство казаков приняли революцию как вольницу, вседозволенность, возможность стать равными офицерам, поэтому революционная, социальная пропаганда не оставляла в их сознании серьезного следа. Попытки большевистских агитаторов выяснить их взгляды на советскую власть терпели крах, "благодаря отсутствию таковых". "Отряд безнадежно не мыслит", - заключал большевик из Баку С. Буданцев. Красноармейцев бичераховцы презирали за их неприглядный внешний вид, называли их "красными индусами", "считая себя в положении англичан" по отношению к ним10. Непосредственно наблюдавший отряд в Казвине морской офицер Н. Н. Лишин отмечал: "Это была русская часть, в достаточной мере подходившая под понятие дикой вольницы. На регулярную воинскую часть они не походили. Кое-какая дисциплина у них была, так сказать, революционного порядка... Мы... несколько сторонились всей этой дикой вольницы, красочных, с умыслом неоднородных нарядов, пьяного дебоширства и нарочитого отсутствия скромности, в которой воспитывается морская братия..."11.
      В то же время отряд Бичерахова оставался вполне боеспособной единицей. Лишин признавал, что первые его впечатления о бичераховцах оказались ошибочными: "Впоследствии этот отряд, несмотря на все его недостатки, зарекомендовал себя в боевом отношении довольно хорошо, и в действиях дисциплина была хорошая... Его часть была единственной, имевшей еще какое-то уважение к закону и порядку"12.
      Определяющую роль в том, что отряд сохранил боеспособность, несомненно, сыграли личные качества Лазаря Бичерахова. Храбрый боевой офицер, экзальтированная, харизматическая личность, инвалид, опиравшийся на трость, служившую ему и оружием в бою, Бичерахов обладал огромным авторитетом среди казаков. "Преданность Бичерахову, в особенности среди офицеров, граничит со своеобразным обожанием, вызванным личной храбростью Бичерахова...", - писал один из свидетелей. Отмечена была комичная манера почти всех офицеров отряда ходить, опираясь на палку и подавать для приветствия левую руку, как это делал командир, у которого правая рука была искалечена13.
      Весной 1918 г. отряд Бичерахова еще подчинялся штабу Экспедиционного корпуса в Хамадане, являясь, по существу, единственной организованной единицей в его составе. Закрытие перевалов из-за необычно сильных снегопадов в начале марта 1918 г. задержало эвакуацию русских войск. Она продолжилась только в середине марта. Замыкать колонну и обеспечивать эвакуацию имущества было поручено отряду Бичерахова.
      С осени 1917 г. отряд Бичерахова действовал в британской зоне ответственности и поэтому находился в оперативном подчинении командующего британскими войсками в Месопотамии генерала Маршалла, подчиняясь одновременно командиру 1-го Кавказского кавалерийского корпуса Н. Н. Баратову. Фактически же регулярный контроль за его действиями ни тот, ни другой осуществлять не могли. Отряд в это время прекратил получать финансирование из корпуса и находился на распутье. Бичерахов планировал организованно отвести его на Кубань и Терек, где распустить казаков по домам.
      На возглавлявшего отряд в Закавказье и Туркестане генерала Л. Ч. Денстервилля первое знакомство с "поистине замечательной фигурой" Бичераховым и его "живописными казаками" произвело большое впечатление. 3 февраля 1918 г. в дневнике он записал: "Встретился также с полковником Бичераховым, командующим горсткой верных ему казаков - около 300 человек. Он кавказец, прекрасный парень; тяжело ранен"14. Как и другие наблюдатели, он отметил особую харизму Бичерахова и то, что "люди его боготворят, как бесстрашного командира"15. В дальнейшем, несмотря на разногласия, между ними установились достаточно теплые отношения, причем, как предполагал Маршалл, "Денстервилль, по-видимому, находился под большим влиянием Бичерахова"16.
      Несмотря на взаимную нужду друг в друге, переговоры между Бичераховым и Денстервиллем шли сложно. 26 марта, после "долгих препирательств по разным пунктам", стороны пришли к следующему соглашению: 1) Бичерахов обязывался не выводить своих войск из Персии до тех пор, пока их место не займут англичане; 2) английская сторона брала на себя оплату жалования казакам и покрытие расходов на военные операции; 3) все военные операции должны были согласовываться с английским командованием; 4) отряд Бичерахова должен был направить свои усилия против повстанческих войск Кучук-хана с тем, чтобы пробиться к Каспийскому морю и в дальнейшем быть готовым к совместным операциям на Кавказе.
      В литературе за Бичераховым прочно закрепился ярлык "английского наймита", "отрабатывавшего английские деньги". Факт содержания отряда на средства английской миссии в Персии действительно неоспорим. Однако вся политическая и военная деятельность Бичерахова говорит о том, что эти отношения обеими сторонами длительное время понимались как союзнические, равноправные, взаимовыгодные и ни о каком наемничестве не могло быть и речи. Бичерахов неизменно и до конца отстаивал перед англичанами русские интересы, как он их понимал.
      Суммы, выдаваемые Бичерахову, были немалыми. Первый платеж англичан составил 1 млн. персидских кран (около 30 тыс. фунтов стерлингов). В дальнейшем выплаты отряду Бичерахова значительно выросли. По агентурным данным лидера бакинских большевиков Степана Шаумяна, ежемесячно на текущие нужды Бичерахов получал по 9 млн. рублей. За полный 1918 г. отрядом было израсходовано 75,1 млн. руб. и 10,2 млн. иранских кран (в мае 1918 г. 5 кран обменивались на один николаевский рубль). В своем донесении в Лондон Денстервилль пояснял: "Бичерахов требует довольно много денег и Военное министерство спрашивает меня, стоит ли он того. Конечно, стоит. Я вовсе не считаю его требования чрезмерными, особенно, если принять во внимание то, что он для нас делает, и еще то обстоятельство, что только он один может это делать. У нас нет выбора"17.
      Кстати сказать, благодаря щедрой материальной поддержке англичан, в отряде имелась возможность вести делопроизводство в полном объеме, что для сумбурного 1918 г. было невероятной редкостью, а для историка представляет ценность.
      Следует отметить, что расход денежных средств Бичераховым контролировался Денстервиллем. Будучи наслышан о российской коррупции и казнокрадстве, последний не без удивления отмечал: "Все, что мы платим ему, не идет в его карман, а честно расходуется на военные нужды..."18. Вообще, многие современники, в том числе и большевики, отмечали щепетильную честность Бичерахова. При этом он тратил большие суммы на благотворительность. Так, пострадавшим при пожаре парохода "Адмирал Корнилов" морякам был выплачен тройной оклад - 156 тыс. рублей19. В декабре 1918 г. выделено 273 тыс. руб. на содержание бывших чинов Кавказского фронта, оставшихся без средств. В делах отряда можно обнаружить несколько десятков распоряжений о денежной помощи конкретным частным лицам - в основном малоимущим жителям Баку на суммы до нескольких десятков тысяч рублей. Ведомости расхода денежных сумм в отряде велись идеально и сохранились поныне.
      Период с апреля по июнь 1918 г. отряд Бичерахова, честно выполнял союзнические обязательства перед англичанами, которые, впрочем, исчерпывались бесполезным времяпрепровождением в Казвине и его окрестностях. Отношения между Бичераховым и Денстервиллем медленно, но верно портились. Наконец, в начале июня англичанин получил известие о подходе достаточно крупных британских королевских сил: частей 14-го гусарского полка, восьми бронеавтомобилей и тысячи штыков Гентского пехотного полка с артиллерийской батареей, следовавших на пятистах "фордах"20. 5 июня Денстервилль начал движение в Энзели. По пути бичераховский отряд наголову разгромил гилянских повстанцев, руководимых германским майором фон Пахеном. Вскоре Бичерахов прибыл в Энзели, а отряд Денстервилля остался в Реште, в нескольких десятках километрах от моря. Здесь, в гилянской столице, Денстервилль решил дождаться новой партии английских войск и заодно закрепиться в этом регионе. Путешествие двух попутчиков по Северной Персии, занявшее так много времени, завершилось. Бичерахов уже был вовлечен в новый, еще более невероятный союз. Однако и связи его с Денстервиллем и англичанами не прервались.
      Летом 1918 г. причудливые дороги гражданской войны свели Бичерахова с, казалось бы, очень далекими ему политическими силами - большевиками. Он вписал свою страницу в историю Бакинской коммуны - одного из самых мифологизированных эпизодов гражданской войны и сам стал частью этого мифа, его "темной" страницей, на которую записано падение советской власти в Баку и последующий расстрел 26 бакинских комиссаров.
      История эта развивалась стремительно. Большевики, опасаясь передавать командование Кавказской Красной армии в руки армян, находившихся под сильным влиянием Армянского национального совета, обратились к Лазарю Бичерахову. 24 мая 1918 г. председатель Баксовета Степан Шаумян сообщал в СНК, Ленину: "Нет командного состава, не можем найти даже командующего войсками, которые должны быть двинуты к Елизаветполю. При этих условиях очень остро стоит вопрос о Бичерахове, о котором я уже несколько раз писал вам". Шаумян в донесениях в Москву настаивал: "Все, кого я уполномочивал вести с ними переговоры, и лица, многие годы, знающие его и знакомые с его отрядом, - все уверяли в его порядочности..."21. Он убеждал центр в том, что "мы должны без колебаний принять его услуги" и часто употреблял термин "использовать" в том смысле, что ему удастся навязать Бичерахову свою волю. Шаумян делал упор на его личных качествах и аполитичности, присущей Бичерахову, как профессиональному военному. Еще не познакомившись с ним лично, Шаумян явно был им очарован: "Он полковник по чину, старый вояка, много раз раненый, с высохшей правой ногой и недействующей рукой, человек с большим обаянием, очень деятельный, по-своему честный, который не подведет"22.
      В свою очередь, Бичерахов уверял бакинских большевиков в том, что не претендует на власть в регионе, что ни в политике, ни в социализме ничего не понимает. "Я казак: умею немного воевать, немного понимаю в военном деле"; Бичерахов как будто чурался политики: "Имейте в виду, я к власти не стремлюсь, если моей работе не будут мешать, то я могу принести пользу. Предупредите, что я разговорами не умею заниматься и не буду". Свою политическую позицию он формулировал в то время довольно туманно: в Учредительное собрание он не верит, поскольку его решения некому будет проводить в жизнь на местах, пока не укрепится советская власть. Отсюда его тезис: "Вижу спасение в советской власти". При этом советскую власть он понимает как власть русскую: "Советскую власть, - пишет он своему помощнику поручику С. Альхави, - я считаю властью русской ориентации и в борьбе с немецко-турецкой ориентацией мы можем работать рука об руку"23.
      Вопрос о связях Бичерахова с англичанами не мог не стать на повестку дня при обсуждении возможного сотрудничества с большевиками. Шаумян признавал, что в глазах большевистского руководства страны он - "наемник англичан" и "это оставляет некоторые сомнения". Вместе с тем через союз с Бичераховым они рассчитывали воспользоваться помощью англичан. Прямой контакт с ними сильно дискредитировал бы большевиков. По словам Шаумяна, "без англичан нам не справиться с турками. Но нам подтверждать связь официальную с англичанами равносильно объявлению войны Германии"24.
      25 мая военный комиссар Бакинского совнаркома Г. Н. Корганов с согласия В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого обещал Бичерахову принять все его условия (главное из них - "полное и безраздельное командование всеми вооруженными силами и флотом" Баку), предложив должность главнокомандующего Кавказской Красной армией25. В этот же день отряд Бичерахова в составе Запорожской, Горско-Моздокской, Кубанской, Уманской, Линейно-Хоперской, Пограничной, Осетинской сотен, Кубанской казачьей конно-горной батареи, 1-й конно-горной батареи, пулеметной команды, 1-й и 2-й конных радиостанций, лазарета и автомобильной команды выдвинулся из Казвина в Энзели. Общая численность отряда на 2 июля составляла 880 казаков, 80 нестроевых, 37 вольнонаемных при почти 800 лошадях26. К этому времени командующий Восточной турецкой армией Нури-паша сосредоточил на бакинском направлении две пехотные дивизии, пехотный резервный полк, два батальона пограничного формирования и пехотную дивизию, предназначенную для занятия центрального Азербайджана, обеспечения тыла и специальных формирований частей из местных мусульман27.
      В начале июля турецкие войска предприняли наступление на Баку. 10 июля они заняли Кюрдамир - важный стратегический пункт на пути к городу, а 26 июля в их руках оказалась станция Карасу и еще через день - Аджи-Кабул, юго-западнее Баку. Одновременно турки с целью охвата города с севера развили наступление в направлении Шемахи. Бичерахов получил в свое распоряжение не все Красные войска, а только северный участок обороны. Руководство центром и левым флангом фронта оставил за собой Корганов. В усиление ему были приданы два батальона пехоты.
      Первое же знакомство с бакинской Красной армией сильно разочаровало Бичерахова. "Красной армии нет, - писал он Георгию. - Все это пустой звук. До моего прихода, говорят, было около 6000 человек, но при появлении регулярных турецких войск они все разбежались. Сейчас имеется красноармейцев около 2000, но все это сидит в вагонах и при малейшем появлении противника бежит... Номеров батальонов у них много, но солдат нет. Правда, очень много комиссаров"28. Очень скоро отряд Бичерахова оказался в полном одиночестве в 35 км от Баку, в то время как большевики отступили в город. Казаки наблюдали, как мимо их позиций "турецкие войска, не разворачиваясь, походным порядком, густыми колоннами двигались прямо левее нас...". 28 июля, когда турки возобновили наступление, оставшийся в одиночестве на позициях на Шемахинской дороге отряд Бичерахова сразу оказался отрезанным от Баку.
      В эти дни в городе царили панические настроения. 31 июля на заседании Бакинского совета было принято решение о приглашении в город английских войск, а ночью его покинули большевики. За день до этого, 30 июля Бичерахов снял свой отряд с фронта и отвел его вначале в район Сумгаита, а затем последовал с ним в северном направлении, на Дербент. "Я отказался от командования армией дезертиров и трусов", - написал он брату Георгию в Моздок. Всего за период боев, по утверждению Бичерахова, его отряд потерял более 100 человек29.
      Уход отряда Бичерахова в советской литературе представлялся своего рода ключом к разгадке, объяснявшей падение Баку. Его поступок подается запланированным с англичанами предательством с целью облегчения последним захвата Баку30. Однако анализ последующих событий показывает, что англичане не смогли удержаться в Баку именно вследствие ухода Бичерахова и недостатка собственных сил. Бичерахов обманул ожидания не только большевиков, но и англичан. Генерал Денстервилль, привыкший за последние полгода опираться на него, как на свою "единственную надежду", и в данном случае рассчитывал, что "как он только там утвердится, то дело будет в шляпе". Он намекал на некое соглашение между ним и Бичераховым, на которое возлагал "большие надежды"31.
      Принимая решение оставить Баку, Бичерахов, как представляется, чувствовал себя не менее обманутым, чем большевики. Он не получил в свое распоряжение армии, снабжения, обещанные резервы так и не подошли на фронт и, кроме того, отряд оказался отрезанным от Баку. Большевики не выполнили условий договора и он мог чувствовать себя свободным от обязательств. Решение покинуть Баку, очевидно, какое-то время вызревало. Задерживала Бичерахова и невозможность собрать подвижной состав для отправки в Дербент: для трехтысячного отряда, обремененного немалым материальным грузом (32 пулемета, 16 орудий, боеприпасы, свыше 4 тыс. пудов различного продовольствия и около 2 тыс. пудов фуража, автомобильный и гужевой транспорт, полуторотысячный конский состав). Для транспортировки всего этого требовалось 8 составов по 60 вагонов каждый. Отряд в основном пешим порядком отправился в Дагестан, где в середине августа разбил дербентский гарнизон большевистских войск32.
      1 августа власть в Баку подхватила "Диктатура Центрокаспия и Временного исполнительного комитета Совета" - политическая структура, состоявшая из эсеров, меньшевиков и дашнаков, взявшая курс на сотрудничество с англичанами. 5 августа отчаянной контратакой непосредственно у стен города турок удалось отбросить. После этого активные боевые действия на время прекратились.
      Бакинская эпопея Бичерахова на этом не закончилась, а продолжилась, но уже в совершенно новом для него качестве. Диктатура Центрокаспия по своей инициативе объявила его командующим войсками бакинского фронта. В той ситуации Диктатура нуждалась в Бичерахове и его войсках значительно больше, чем Бичерахов в Диктатуре. Последняя "умоляла" Бичерахова взять командование в свои руки33. Щекотливое положение главнокомандующего, отсутствующего на линии фронта, Диктатура объяснила в бакинских газетах, что "главнокомандующий полковник Бичерахов" ведет боевые операции "на другом фронте".
      Сам Бичерахов, хотя формально и согласился на пост главнокомандующего, длительное время не решался взять на себя роль защитника Кавказа.
      Первая весточка от него была обнародована в Баку лишь 16 августа. В этот день на первой полосе официоза Диктатуры Центрокаспия "Бюллетеней Диктатуры" было опубликовано "радио от Бичерахова", как ни в чем не бывало сообщавшего горожанам о том, что он осаждает Дербент, а также считает нужным захватить и Петровск. Он утверждал, что петровские большевики захватили несколько его офицеров, после чего он решил штурмовать Дербент (о пленении и отправке в Астрахань пяти представителей штаба Бичерахова писала и противная сторона34).
      Первое время он предоставил своему представителю в Баку ротмистру В. Г. Воскресенскому действовать в инициативном порядке, сообразуясь с обстановкой: "Инструкции давать не могу, не зная положения. Вы знаете мои взгляды. Вы на месте. Вам виднее. Действуйте по совести и долгу перед родиной".
      События в Западном Прикаспии развивались стремительно. В середине августа перед бичераховцами пал Дербент. Затем они продвинулись до Порт-Петровска (Махачкала) и в начале сентября заняли его. Вскоре была захвачена и административная столица Дагестанской области - город Темир-Хан-Шура (нынешний Буйнакск). Не менее стремительно развивалось и политическое самосознание нашего героя. Первый толчок к отказу Бичерахова от показного, присущего многим профессиональным военным политического нигилизма дала, очевидно, его бакинская эпопея. Волей-неволей, ему пришлось окунуться в кипящую политическими страстями жизнь города. Несколько раз он лично принимал участие в заседаниях Бакинского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
      Длительная пауза после ухода из Баку, очевидно, была заполнена не только ратными делами в Дагестанской области, но и размышлениями о своем месте в сложившейся обстановке. Бои под Баку и дальнейшее продвижение в Дагестан показали, что его отряд - реальная сила, способная взять под свой контроль значительные территории и способствовать реализации политической программы. Но в чем суть последней? Он понимал, что нефтяную столицу России невозможно сохранить, не овладев, по крайней мере, всей прибрежной полосой Азербайджана и Дагестана и железнодорожной линией на Петровск, а также, не задействовав ресурсы Терека и Кубани35. Первоочередной задачей он провозгласил борьбу с турками, а театр военных действий с отрядом Бичерахова теперь перемещался на Северный Кавказ. Уже 1 августа, сразу после ухода из Баку, в частном письме брату Георгию он пишет, что защищает "русский Баку и русские жизни в Закавказье и на Каспийском море". Он предупреждает, что если туркам не поставить заслон, "панисламизм перебросится на Северный Кавказ и мы окажемся рабами"36.
      Большую роль в осознании Бичераховым своего политического значения сыграл Вокресенский - личность незаурядная, раскрыться которой в полной мере помогли экстремальные условия гражданской войны. Оставленный Бичераховым в Баку "на хозяйстве", ответственным за эвакуацию имущества отряда и принужденный для этой цели тесно контактировать с Диктатурой и флотом, Воскресенский неожиданно для всех и для себя самого обнаружил не дюжие дипломатические и даже флотоводческие способности. По собственной инициативе убедив Диктатуру в том, что без Бичерахова ей не справиться, он связал воедино все военно-политические группировки, которые удерживал друг с другом страх перед турецкой оккупацией. Вброшенный в панический круговорот осажденного Баку, Воскресенский "поставил на карту свою голову" и вдруг начал говорить с архиреволюционной матросской массой "тем языком, каким умею справляться (как ни странно) со всеми матросами только я". Язык общения Воскресенский выбрал жесткий, "иначе разболтаются". Он умел навязать оппонентам свою волю, был гибок, но настойчив в достижении целей. Ротмистр добился фактического согласия Диктатуры на то, чтобы "она не делала никаких самостоятельных распоряжений. Были бы при Вас (Л. Ф. Бичерахове. - А. Б.) как совещательный и исполнительный орган". В свою очередь, флот дал Воскресенскому "подписку и торжественное обещание исполнять только Ваши приказания, а здесь, на месте - мои, как Вашего представителя". Как заметил Воскресенский, "все мог в жизни предполагать, но только не командование флотом на море. И грустно и смешно..."37. В организации обороны на суше Воскресенскому также принадлежит немалая роль. Уже после ухода из города большевиков и бичераховского отряда, Диктатуре и Воскресенскому удалось сорганизовать оставшиеся силы, сформировав Образцовую бригаду (командир - полковник Степанов). Она состояла из трех "образцовых" полков, артиллерийской батареи и конной сотни. "Контроль и решение главных вопросов" в организации руководства бригадой Воскресенский также взял на себя. Он убеждал и Диктатуру, и матросов в том, что Бичерахов является единственным человеком, способным спасти Баку от турецкого нашествия. Как сообщал Воскресенский в одном из писем Бичерахову, он готов на все, чтобы "укрепить ваше влияние на массы"38.
      Бичерахов смог оказать помощь войсками защитникам Баку (с начала сентября в их составе были уже и англичане из отряда Денстервилля). 12 сентября сюда прибыл отряд в 500 человек при 10 пулеметах, по оценке Денстервилля, "сравнительно хорошо обученных и дисциплинированных". Это были не казаки, а бакинцы, ушедшие с ним в августе в Дагестан. Тем не менее, они оказались значительно лучше обучены и экипированы, чем местные защитники города. В последних сражениях они оказались, наряду с английскими войсками "единственной силой, на которую еще можно было полагаться". Кроме того, бакинским войскам оказывалась существенная помощь продовольствием, в котором они остро нуждались. Бичерахов намеревался прислать в Баку еще 600 казаков и обещал сам "быть вторым эшелоном", но не успел в виду падения города. Силы оказались неравны и 14 сентября город пал39.
      На дагестанский период приходится время политического созревания Лазаря Бичерахова, складывания у него стройной политической стратегии. Опору его политическим амбициям в этот период составил многократно выросший по сравнению с персидским и бакинским периодами боевой потенциал. После ухода из Баку к отряду присоединилось множество армянских солдат, а по мере продвижения по территории Дагестана, в его состав вливались многочисленные военнопленные. Кроме того, Бичерахов рассчитывал на присоединение к себе еще терских войск40. Многих привлекали чрезвычайно высокие оклады, установленные в отряде. Например, солдат получал 510 руб. в мес. Для сравнения, в Добровольческой армии времен генерала Алексеева солдату платили лишь 30 руб.41, а в Бакинской Красной армии - 150 руб. На 1 августа 1918 г. в составе отряда - 9 сотен казаков, 10 рот пехоты и 2 роты спецчастей, 15 орудий, в том числе 3 дальнобойных и 2 гаубицы, бронепоезд. На складах имелся большой запас оружия и боеприпасов (28 орудий, 4 тыс. винтовок, 14,4 тыс. снарядов, 1300 тыс. патронов)42, что позволяло развернуть еще не одну войсковую часть. И в это же время британское командование практически не имело рычагов воздействия на Бичерахова. Он стал самостоятельным политическим деятелем регионального масштаба, добившимся к тому же легитимации со стороны общепризнанных центров антибольшевистского движения.
      Осенью во все хлебородные районы Терской обрасти - от станции Прохладной до станции Наурской - были командированы бичераховские заготовители, которые скупали урожай, свозя его в Моздок. Были закуплены десятки тысяч пудов пшеницы, ячменя и сена. Имея наличные деньги, бичераховцы избегали реквизиций и грабительских, по существу, закупок по заниженным ценам, чем снискали славу хороших покупателей. Напротив, они расплачивались наличными и вели закупки преимущественно в казачьих отделах43.
      Обосновавшись в Петровске, Бичерахов озаботился о восстановлении и развитии инфраструктуры. Принимались меры по восстановлению радио, телефонной и телеграфной связи, ремонту железнодорожного пути и сбору подвижного состава, организовывались склады и мастерские. Для транспортировки продовольствия и фуража началось строительство железнодорожной ветки Старотеречная-Кизляр, а также готовился проект грузовой пристани в Старотеречной. Кроме того, рассматривался вопрос организации судоходства по Тереку и пуска по нему грузовых и вооруженных пароходов44. С этой целью Бичерахов требовал высылки из Энзели и Красноводска землесосов для углубления дна Терека.
      Вся эта мощная военная организация по своим масштабам уже вышла далеко за рамки автономного партизанского отряда. Вызрело решение о придании отряду новых, адекватных его составу организации и статуса. Примерно с середины сентября отряд начинает именоваться Кавказской армией. К ней присоединяется Бакинский флот, управляемый Воскресенским. Лазарь Бичерахов становится "главнокомандующим Кавказской армией и флотом".
      Преобразование отряда в армию было не только формальным. Началась активная работа по развертыванию новых частей, на что прежде, в походных условиях, не было времени. Активно формируются пехотные части. Организационно выделена конница, артиллерия, транспорт. Созданы бронеавтомобильные и бронепоездные части. Сухопутные войска дополнились авиацией и флотом. Согласно документу "Боевой состав Кавказской армии и Флота, командуемых Л. Ф. Бичераховым", подписанному начальником штаба Кавказской армии А. В. Мартыновым, в составе бичераховских Кавказской армии и Кавказского флота насчитывалось 98 отдельных частей (в том числе две пехотные бригады), подразделений, учреждений и кораблей (почти 30 тыс. чел., 6193 лошади, 22 пулемета, 107 орудий, 8 бронеавтомобилей, 2 бронированных поезда, поезд-батарея, вспомогательный поезд, 34 легковых и 39 грузовых автомобиля, авиадивизион, 9 вооруженных судов, 4 стационарных и 4 подвижных радиостанции)45. В случае освобождения от большевиков Терской области, мобилизационная база для пополнения Кавказской армии должна была значительно расшириться. Здесь Бичерахов рассчитывал набрать до 5 тыс. пеших войск, 24 сотни казаков, 14 сотен горцев при 32 орудиях, а также вспомогательные подразделения. Всего на эти цели Бичерахов готов был истратить 20 млн. рублей 46. Не исключено, что в ряде случаев желаемое выдавалось начальником штаба за действительное, за списочный состав - штатная численность формируемых частей, однако общая тенденция к организационному усложнению и быстрому росту численности Кавказской армии и Флота несомненна и подтверждается многими документами.
      В октябре Бичераховым были разработаны знаки различия для чинов Кавказской армии. Все виды и рода войск получили пришивные погоны юнкерского типа с металлическими значками, обозначавшими род оружия. Цвет галунов и просветов на погонах в основном повторял цвета, принятые в Русской императорской армии. Специфически "бичераховскими" были нарукавные нашивки с набранными "наподобие английских вязанных букв "П-О-Б", то есть "Партизанский отряд Бичерахова". Кроме нашивок аббревиатуру отряда содержали красные значки для пехоты (заказано было 20 штук), малые флаги для фургонов со снаряжением (50 штук), и малые флаги для санитарных повозок (20 штук). Таким образом, отрядная символика была распространена на всю Кавказскую армию. Последняя, в то же время, имела свой флаг: на желтом фоне черный круг47.
      3 октября в письме Георгию (в его лице он обращался ко всему терскому казачеству) Бичерахов впервые развернуто изложил свои политические взгляды. Сформулированные еще довольно сумбурно, они основывались на нескольких твердых постулатах: союз со странами Антанты, антибольшевизм, "собирание" южных окраин бывшей империи, созыв Всероссийского Учредительного собрания. В последующем программа оттачивалась и переформулировалась, но основные ее идеи оставались неизменными. Бичерахов не находил серьезной конкуренции своему отряду в регионе, поэтому рассчитывал, что ему достаточно легко удастся объединить под своей властью большие территории Закавказья, Дагестана, Терека и Закаскпия. "Положение Петровска считаю сравнительно прочным и уже имею планы на обратное движение в Баку и Закавказье. Занятие Баку будет сигналом восстания против турок и немцев и полного оздоровления края на почве русской ориентации и русской государственности"48.
      Он считал, что народные массы азербайджанских тюрок, армян и грузин вполне созрели к восстанию, поскольку в полной мере вкусили "прелести" германо-турецкого господства. Разочарованы в "освободителях" даже самые "ярые туркофилы" из числа дагестанских народов. Начавшееся крупномасштабное восстание армян под руководством Андроника в Шушинском уезде - в глубоком тылу кавказской группировки турок - как будто подтверждало мысли Бичерахова. В такой обстановке он считал возможным в октябре говорить о переходе в наступление уже "в ближайшее время". Несколько раз он высказывался и о походе на столицу Кавказа - Тифлис - но эта возможность, по его мнению, становилась реальной только после освобождения Баку49. А в одной из дневниковых записей он предусматривал даже "возможность операций" на Ростов и Тихорецк.
      Советская сторона в этот период оценивала угрозу, исходившую со стороны Бичерахова, весьма серьезно, высоко оценивая опасность превращения его первых успехов в стратегическое поражение Красной армии и советской власти на всем Юге России. Побывавший летом на Северном Кавказе нарком труда и чрезвычайный комиссар по делам продовольствия, член Реввоенсовета Южного фронта А. Г. Шляпников, 20 сентября докладывал Ленину, что "Бичерахов... взял Петровский-Порт и теперь совместно с англичанами организует поход на Грозный, где наши товарищи, замкнутые в кольцо, находятся без снаряжения. Спасти положение может лишь скорая помощь центра в виде нескольких полков и технических средств как для действий на суше, так и для морских операций". Против "хорошо организованных казаков" действуют лишь местные силы - разрозненные, неорганизованные, недисциплинированные, - сообщал Шляпников50.
      В свою очередь, нарком по делам национальностей, член Реввоенсовета Южного фронта и руководитель обороны Царицына И. В. Сталин, доносил в СНК, о том, что "Бичерахов не дремлет, спешно выгружает богатую артиллерию на каспийском побережье, вооружает терских казаков и, видимо, намерен двинуть их по двум направлениям: к Грозному и к Астрахани. Все это делает положение Южного фронта угрожающим". Сталин сравнивал Бичерахова с Деникиным и прямо ставил вопрос перед правительством об угрозе потери юга страны51.
      Между тем молва о Бичерахове к осени 1918 г. стала распространяться по всему Северокавказскому региону. Из Нальчика в середине октября ему писали: "Слухами земля полна. Один из них - слух о вас... Какую вы взяли на себя великую задачу об объединении нашей несчастной разорванной на клочки России"52. Прослышав о его широкой благотворительной деятельности, антибольшевистские силы на Тереке сами искали контакта с ним. Так, например, поступил З. Даутоков-Серебряков, по просьбе которого в Петровск на встречу с Бичераховым ездил бывший командир Кабардинского полка Туземной конной дивизии И. И. Воронцов-Дашков. Еще раньше, в сентябре 1918 г., к Бичерахову за деньгами обращался А. Г. Шкуро, партизанивший в районе Баталпашинска и Кисловодска: "Для связи с отрядом генерала Лазаря Бичерахова, овладевшего уже, по слухам, Кизляром, я выслал разъезд с поручением просить у генерала денег на вооружение. У меня не было ни денег, ни какого-либо снабжения", - признавался Шкуро53.
      В продолжавшемся с конца июня 1918 г. крупномасштабном атибольшевистском восстании терских казаков Бичерахов постепенно стал основным источником финансов и средств вооруженной борьбы для руководимого его братом Георгием политического центра восстания - Казачье-Крестьянского совета, заседавшего в Моздоке. В начале августа на Терек было направлено 1 млн. ружейных патронов, 1500 снарядов для полевых орудий, 2000 снарядов для горных орудий, 20 пулеметов, 2 легковых и 2 грузовых автомобиля, а также 1 млн. рублей54. Денежные суммы и снаряжение отправлялись и далее. По свидетельству активного участника боев Б. Нартова, отряд Бичерахова являлся "единственным источником питания вооружением и снаряжением для восставших казаков"55. Позднее в район Кизляра на соединение с терцами был отправлен крупный отряд есаула Слесарева, насчитывавший до 2000 штыков при орудиях и броневиках.
      Огромное значение в планах Бичерахова приобретал поиск союзников в борьбе с турками и большевиками. Имевшихся средств, как казалось, было достаточно, чтобы поддерживать готовность к этой борьбе у всех желающих, в том числе и за пределами Кавказского региона. С сентября начались активные контакты Бичерахова с близлежащими областями - горскими и казачьими районами Терской области, Муганью, Закаспийской областью, наконец, с органами Белого движения в Сибири. В каждом случае обстановка диктовала различные цели и формы этих контактов. Остронуждавшиеся в средствах Терская и Закаспийская области могли дать казаков в армию Бичерахова, считавшего именно их настоящими воинами. Мугань (хлебородная прибрежная полоса южнее Баку, населенная русскими колонистами) была богата продовольствием. Бичерахов становился донором для всех. Оружие и боеприпасы, деньги и готовые части направляются за Каспий, на Урал, в Чечню, Кабарду.
      Наименее разработанной частью политического проекта Бичерахова оставался самый важный его раздел - организация власти. Его представления о структуре и правилах функционирования гражданской власти оставались противоречивыми. Бичерахову, очевидным образом, не хватало политического кругозора, чтобы разобраться в хитросплетениях бурной политической жизни революционной России. Этим обусловливались его шатания от союза с большевиками до войны с ними же. Такие колебания для человека, обладающего даже самыми общими политическими представлениями, были немыслимы. У Бичерахова таковых долгое время попросту не было. При этом он разделял власть военную и власть гражданскую. Если первой он намеревался владеть безусловно и единолично, то с последней явно не знал что делать. Наблюдавшиеся им бесчисленные примеры зачаточных местных государственных образований (большевистский Баксовет, Муганская республика, бакинская Диктатура Центрокаспия, диктатура Тарковского и Горское правительство в Дагестане, Терский Казачье-Крестьянский совет в Моздоке и др.) не вызывали никакой реакции, кроме горькой иронии. Вместо этого Бичерахов "подал мысль" о создании "Кавказо-Прикаспийской краевой власти", сформулировав ее суть весьма туманно: "Власть эта на местах никакого значения иметь не будет, но будет иметь на этой окраине русское лицо и будет олицетворять русскую государственность. И будет иметь огромное значение в сношениях с иностранцами (соглашения, займы)"56. Сбереженное "русское лицо" Кавказа эта власть передаст в руки Учредительного собрания, которое и решит участь страны. В этом - основная функция формируемой власти. В то же время Бичерахов не настаивал на реставрации царских порядков.
      Свое темное "народничество" Лазарь Бичерахов не без помощи своего брата, опытного революционера-меньшевика Георгия, направил в социалистическое русло. Лазарь не раз запрашивал его о содержании тех или иных политических терминов, социализме и прочем, искренне пытаясь разобраться в российском политическом хаосе. Перечни вопросов к брату составляли десятки пунктов. Разумеется, в столь короткий срок нельзя было освоить тонкости политических и экономических платформ многочисленных социалистических партий. Делая выбор, он руководствовался накопленной за минувшие месяцы эмпирией: большевики ассоциировались у него с террором, эксплуатацией межнациональной вражды, соглашательством с противником в мировой войне. Эсеры и меньшевики, ведшие борьбу с большевиками в Баку и на Тереке, понимались им как продолжатели "русского" дела, отстаивавшими единство стране, верность союзникам. Лазарь Бичерахов становился правым социалистом, но не через знания, а через практику.
      К началу октября проект построения власти на Кавказе уже обсуждался в Дагестане и Закаспии. Он был направлен и на Терек, Казачье-Крестьянскому совету. Бичерахов ожидал к себе делегатов из Дагестана, Терека, Закаспия и Мугани.
      Политические метания Бичерахова в немалой степени были обусловлены и тем, что рядом с ним не оказалось политиков общероссийского масштаба. В Баку и Петровске, в отличие от Ростова, Екатеринодара, Омска или Уфы, не оседали бежавшие из Петрограда члены Временного правительства, депутаты Государственной думы и Учредительного собрания. В Ростове, например, появление добровольческого движения в начале 1918 г. сопровождалось и даже опережалось складыванием антибольшевистского политического течения, возглавляемого видными политиками и чиновниками. В Закавказье центром политической жизни стал Тифлис. Баку, Дагестан и Терек являлись ареной острой и многовекторной межэтнической борьбы, самым поверхностным образом оформленной политическими институтами. Победоносно шествовавший со своим отрядом Бичерахов наблюдал лишь бежавший, по его словам, "быстрее синематографа" невероятный калейдоскоп событий, лиц, интересов57.
      12 октября по призыву Бичерахова в Петровске было созвано совещание из представителей "не занятых неприятелем и сохранивших верность России" областей. В этот день из Петровска в Энзели сообщалось: "Организуется краевая власть. Правительство накануне формирования". Заседания проводились семь дней и 19 октября съездом окончательно было утверждено "Положение о Кавказско-Каспийском союзе областей". В дальнейшем чаще всего он именовался Каспийско-Кавказским союзом, в Совет которого вошли девять представителей: двое от Терского Казачье-Крестьянского правительства, двое от Закаспийского исполнительного комитета, двое от Мугани и Ленкорани, и по одному от городов Петровск, Дербент и Армянского национального совета. По Положению Совет обладал широкими полномочиями: назначал главнокомандующего, вел переговоры с союзниками, формировал местную казну и местное законодательство. Здесь же было объявлено об избрании Временного Союзного правительства - исполнительного органа Совета Союза - немногочисленного по составу: главнокомандующего и заведующего военно-морским отделом, заведующих финансами Союза, внешними сношениями, внутренними делами (с отделами: путей сообщения, торговли, земледелия, почт и телеграфа) и судной частью. В первоначальном проекте правительства не было должности заведующего отделом народного хозяйства. В позднейших документах она упоминается. Общими политическими целями нового образования были объявлены: восстановление российской государственности и воссоединение разрозненных областей "Российской демократической республики"; продолжение борьбы с германо-турецкой агрессией в согласии с союзниками; наведение порядка и водворение законности на основах, существовавших до 25 октября 1917 года58.
      Бичерахов в одном из документов Союзного правительства назван "единственным, имеющим авторитет, [чтобы] созвать Временное правительство", а в другом - "председателем". В мемуарах бывшего начальника полевых войск Кавказской армии Б. В. Никитина Бичерахов именуется "председателем Временного правительства Союза Прикаспийских областей"59.
      Контингентом, из которого Бичерахову пришлось черпать кадры краевой администрации, стали, прежде всего, остатки чиновничьего аппарата областного уровня, пережившие большевиков в Порт-Петровске, Темир-Хан-Шуре и Дербенте или возвращавшиеся вслед за Бичераховым из Баку. Например, на должность члена военно-окружного суда был приглашен престарелый генерал Н. К. Галицинский - участник польской кампании 1863 г., и русско-турецкой войны, уволенный в отставку 20 лет назад60. Для сравнения напомним, что у руля гражданского управления на территории, контролируемой Добровольческой армией, оказались крупные российские чиновники и политики, такие как бывший царский министр иностранных дел С. Д. Сазонов, бывший министр финансов Временного правительства проф. М. В. Бернацкий, бывшие депутаты Государственной думы и Учредительного собрания и др.
      Наиболее квалифицированным членом правительства Бичерахова стал Владимир Федорович Минорский - первый секретарь российской миссии в Тегеране (на дипломатической работе с 1903 г.), профессор, ученый-этнограф, на тот момент - один из ведущих специалистов по истории, этнографии, лингвистике народов Персии и Азербайджана, переводчик, публикатор и комментатор многих редких средневековых рукописей на арабском и персидском языках61. Он имел давний деловой контакт с Бичераховым и с началом гражданской войны не раз высказывал пожелание своими усилиями "поддержать русское дело". В начале сентября Минорский прибыл в Баку, где совместно с Воскресенским "подбадривал публику"62. Если Воскресенский подтолкнул Бичерахова к политической карьере, то Минорский постарался придать ей более или менее правильные формы. Именно его перу принадлежат основные учредительные документы нового правительственного органа.
      20 октября до Петровска дошла "радостная весть" о появлении Временного Всероссийского правительства (так называемой Уфимской директории), заседавшего в сентябре-октябре в начале в Уфе, а затем - в Омске. Временное Всероссийское правительство, объединившее по решению Уфимского государственного совещания 23 сентября 1918 г. сразу несколько поволжских и сибирских правительств вполне обоснованно претендовало на роль всероссийского правительственного органа до созыва "хозяина земли русской" - Всероссийского Учредительного собрания.
      Стремясь "немедленно осведомить" Временное Всероссийское правительство о своем существовании и политической позиции, в Уфу был направлен Минорский. Посланцу был выделен автомобиль "Форд", два шофера и 25 тыс. руб. на дорожные и представительские расходы. Пароходом он был направлен в Гурьев63. Однако здесь по ряду причин Минорский надолго застрял и вернулся назад лишь в середине декабря, так и не добравшись ни до Уфы, ни тем более до Омска, куда переехало Временное Всероссийское правительство. Тем не менее, он смог осведомить правительство о существовании Каспийско-Кавказского союза. Для раздираемого противоречиями и сепаратизмом Временного Всероссийского правительства неожиданное обращение Каспийско-Кавказского союза было очень кстати. Оно способствовало легитимации обоих режимов.
      16 ноября был издан официальный приказ о производстве Бичерахова в генеральский чин и назначении его "командующим русскими силами в Прикаспийском крае и в освобожденных им от большевиков районов" за подписью Верховного Главнокомандующего генерал-лейтенанта В. Г. Болдырева. Через два дня в Омске произошел военный переворот, в результате которого Директория пала и к власти пришел адмирал А. В. Колчак. Последний подтвердил полномочия Бичерахова64.
      Теперь Лазарь Бичерахов стал "представителем центральной власти" и, что важно, ощущал себя таковым. Подводя итог дагестанскому периоду его деятельности, Никитин отмечал: "Бичерахов получил весь флот Каспийского моря и почти весь Каспийский бассейн, отбитый им у большевиков. Стратегическое положение освобожденных областей, богатства территорий и войска, связанные флотами коммерческим и военным, делали их большим русским центром всей окраины в течение половины 1918 г. и начала 1919 года"65.
      Что знали о Бичерахове в стане Добровольческой армии? "Слухи о нем доходили до нас уже в Екатеринодаре, но определенного о его деятельности никто ничего не знал, и даже до сих пор не знаю, в какой степени он был генерал - обобщал впечатления морской офицер К. К. Шуберт. - Как бы то ни было, это был человек незаурядного размаха". Каспийскому правительству Бичерахова приписывались огромные амбиции: оно, как считали в стане добровольцев, "мечтало подчинить своему влиянию весь Северный Кавказ, Черноморье, Кубань"66. Аккумулируя негативное мнение о Бичерахове в Екатеринодаре, Шуберт сообщал: "Он вел себя маленьким царьком и, не стесняясь, раздавал чины и императорские боевые ордена. В разное время я встречался с разными его сподвижниками, и не могу сказать, чтобы отзывы о нем были особенно неблагоприятны. По-видимому, это был чистой воды авантюрист, каковых немало выкинуло на свою поверхность русское безвременье..."
      Бичерахов, в свою очередь, был не высокого мнения о перспективах Добровольческого движения. О последнем до него доносились лишь слухи (в октябре 1918 г. он писал А. И. Деникину: "В целом у меня только слухи о вашей армии"). Первоначально Бичерахов оценивал Добровольческое движение как очередной сепаратистский проект, каковым, впрочем, он считал любую политическую силу, не отвечавшую его упрощенческой концепции "русской ориентации". Летом 1918 г. он писал брату: "Алексеевы, Красновы, Семеновы, Дутовы, Деникины, Скоропадские, свободная Грузия - все это на ложном пути, все это не жизненно"67. К осени достоверных данных о добровольцах не прибавилось.
      Обосновавшись в Петровске, Бичерахов стал настойчиво писать Деникину (всего за период с октября 1918 по февраль 1919 г. он написал около десяти писем), подробно разъясняя собственную позицию, планы и знакомя с состоянием собственных войск. Чтобы сразу пресечь возможные разговоры о соперничестве и разделе сфер влияния на Юго-Восточном Кавказе, в первом же письме Бичерахов писал Деникину: "Политикой не занимаюсь и во внутренние дела и строительство России не вмешиваюсь и по окончанию борьбы с внешним врагом заканчиваю свою военную службу Родине и России и без мундира и пенсии ухожу на хутор (слово "хутор" зачеркнуто. - А. Б.), в станицу зализывать свои старые раны"68. "Я человек не образованный, - заверял Деникина Бичерахов, - из простой казачьей семьи, ни о государственном праве, ни о социальных учреждениях не имею никакого понятия. Ни с каким гражданским правительственным аппаратом и его устройством не знаком. По своей специальности - и то мало обучен. Я простой рядовой офицер армии".
      Однако командование Добровольческой армии не баловало Бичерахова своим вниманием. Целенаправленно представители Добровольческой армии вышли на контакт с ним в середине октября. 15 октября генерал-майор Д. Ф. Левшин, представлявший Добровольческую армию в Терской области, направил Бичерахову короткое письмо, в котором заверял в своем "совершенном уважении" и просил для координации действий с Добровольческой армией дать сведения о себе и наладить радиосвязь. 20 октября уже от имени Левшина в Петровск прибыл полковник О'Рэм, бывший командир Чеченского полка Туземной конной дивизии69. Характерно, что О'Рэм привез Бичерахову не личное послание Деникина, чего тот очень ждал, а всего лишь информационное письмо об истории и состоянии Добровольческой армии, написанное не ему, а командующему войсками Терской области, каковым был назначен генерал И. Н. Колесников. Возможно, для первого знакомства с Бичераховым к нему намеренно был направлен именно полковник О'Рэм: и чином, и последней должностью на фронте мировой войны он был равен Бичерахову. Возможно, что отправлять для переговоров генерала, а тем более лично обращаться к нему от лица командующего Добровольческой армией, показалось генералу Деникину не "по чину".
      Пренебрежение Бичераховым кажется странным, учитывая, что осень и начало зимы 1918 г. выдались для Добровольческой армии очень тяжелыми. Медленно, ведя затяжные бои, она продвигалась по Ставрополью на юго-восток. Перелом в сражении обозначился в начале декабря 1918 г., когда добровольческие войска захватили узел дорог Святой Крест, после чего, войска 11-й и 12-й красных армий оказались запертыми в Терской области. 10 января 1919 г. добровольческие войска, действовавшие в восточном направлении на широком фронте от Дивного до Нальчика, были выделены в отдельную Кавказскую Добровольческую армию, весьма скромную по численному составу, несмотря на столь протяженный фронт (25 тыс. штыков и сабель, 65 орудий)70. Военный успех сопровождался большими политическими достижениями: об объединении усилий с добровольцами объявило Донское казачество, а на международной арене Добровольческая армия была официально признана союзниками как главная антибольшевистская сила на Юге России.
      Ясно, что Добровольческая армия и ее лидер Деникин к концу осени 1918 г. становились мощным политическим игроком на арене антибольшевистской борьбы - как внутренней, так и внешней. Не удивительно, что в таких условиях предложение Бичерахова воевать на равных, плечом к плечу с добровольцами вызывало раздражение в штабе Главнокомандующего ВСЮР. Особенно после того, как полномочия Бичерахова как Главнокомандующего Кавказской армии и Каспийского флота подтвердили генерал Болдырев, а после переворота в Омске - и Верховный правитель адмирал Колчак, в которых Деникин видел конкурентов. Все это для информации Бичерахов передал Деникину71. Таким образом, легитимации власти Бичерахова Белым Востоком в глазах Белого Юга было совершенно недостаточно.
      Между тем, несмотря на близкое окончание мировой войны, турецкие войска развили большую активность на Кавказе. Еще в сентябре 1918 г. из Елизаветполя через перевалы Главного Кавказского хребта в дагестанский Кумух проник отряд турецких инструкторов во главе с Исмаил Хакки-беем. После взятия Баку турецкое командование получило возможность бросить на Северный Кавказ крупные силы. Через Дербент в Дагестан началась переброска 15-й пехотной дивизии.
      Дербент был занят бичераховскими войсками. В октябре между ними и турками начались упорные бои. Сухопутными войсками командовал начальник полевых войск Кавказской армии полковник Б. В. Никитин, флотом - ротмистр В. Г. Воскресенский. Умело маневрируя бронепоездами, которые поддерживали с моря канонерские лодки, бичераховцы неоднократно громили тылы наступавших вдоль береговой линии турецких войск. Оборонительные рубежи занимали пехотные батальоны, а контратаковали казаки. Турки наращивали свои силы, перебрасывая их из Закавказья. К концу октября на петровском направлении действовала 15-я дивизия в полном составе и ряд отдельных частей. Кавказская армия, распределенная по всему восточному побережью Каспийского моря, стала пятиться к Петровску.
      30 октября между Турцией и странами Антанты было подписано Мудросское перемирие, фактически выведшее из войны турецкую сторону, признавшую собственное поражение. Помимо прочих условий, турецкие войска должны были немедленно покинуть оккупированные Закавказье и Дагестан. Весть о перемирии мгновенно распространилась по всему Кавказу. 2 ноября Иззет-паше было предложено прекратить огонь и отодвинуть войска на 25 км к югу. Он согласился лишь на двухдневное перемирие и затем, перегруппировав силы, вновь начал наступление. Иззет-паша позиционировал себя не турецким подданным, а инструктором на службе у Горского правительства и потому отказался подчиниться требованиям по отводу войск из Дагестана72.
      В конце октября турки заняли Темир-Хан-Шуру и повели наступление на Петровск как по прибрежной полосе со стороны Дербента, так и с запада, из Темир-Хан-Шуры. Фланговое наступление турок было направлено против Таркинских высот, господствовавших на подступах к Петровску и занятых артиллерией Бичерахова. По свидетельству Никитина, бои были чрезвычайно ожесточенными, с массой штыковых атак и канонадой, сливавшейся в непрерывный гул. В результате бомбежек в городе были большие разрушения. Турецкая артиллерия, заняв высокую позицию в районе перевала, сосредоточенным огнем подготовила штурм Таркинских высот, с переходом которых в руки турок участь Петровска была решена. Держать оборону против турецкой дивизии и нескольких тысяч дагестанцев и чеченцев войска Бичерахова долго не могли. В ожесточенном двухдневном сражении 4 - 5 ноября принимали участие в большей части казаки и присоединившиеся к ним русские офицеры. Бичерахов был удручен неожиданным крушением надежд. По его собственным словам, он чувствовал, что "это, может быть, его последние дни"73.
      Бичерахов предложил Иззет-паше перемирие. Однако, чувствуя превосходство, тот не ответил. Бичерахов прорабатывал возможность эвакуации. В этот момент, 6 ноября, на рейде Петровска появилась английская эскадра. Делегация союзников, в которую вошли английские, французские и американские офицеры, прибыла к Бичерахову на переговоры. Они велись в его вагоне-салоне. Бичерахову было передано письмо генерала Томсона, сменившего в Баку генерала Денстервилля, приглашавшего его в партнеры в намеченной вторичной оккупации Баку.
      Несмотря на тяжелое положение Кавказской армии, переговоры шли сложно. Бичерахов не хотел играть в оккупации Баку вторую роль и настаивал на том, чтобы союзные войска входили в порт под русскими флагами, а на кораблях были Андреевские флаги. Для англичан такая позиция была неприемлемой. Когда они стали настаивать на том, чтобы на английских кораблях развивался британский флаг, Бичерахов, по свидетельству генерала П. Сайкса, "с помощью своей палки... выпрямился, бледный и дрожащий. Он свой ответ не проговорил, а скорее прошипел. Он сказал, что Каспийское море всегда было русским морем и никогда над ним не развивался иностранный флаг..."74. В итоге сошлись на том, что англичане будут входить в Баку под собственными флагами, но если придется сражаться, то должны будут поднять Андреевский флаг.
      Между тем, поздней осенью 1918 г. положение англичан в Прикаспийском регионе существенно облегчилось. Центральные державы признали свое поражение в первой мировой войне и начали вывод войск с оккупированных территорий, в том числе и с Кавказа. Турция пошла на перемирие 30 октября. Ее войска готовились покинуть Азербайджан и Дагестан. Остававшиеся на их месте протурецкие правительства (правительство Азербайджанской демократической республики, диктатура князя Тарковского и Горское правительство) не располагали реальными силами. Восточный Кавказ сам шел в руки англичанам, и было бы странно, если бы они не воспользовались тем, что давно вожделели. На их пути оставался только Бичерахов со своей странной "русской идеей", уже оформлявшейся в более или менее стройную политическую концепцию. Теперь он мешал. К тому же англичан раздражало то, что "Бичерахов тратил с молниеносной быстротой суммы, выплачиваемые ему англичанами "царскими" банкнотами на содержание его отряда"75. В новой обстановке они уже не столь остро нуждались в вооруженной помощи Бичерахова. Решение о его приглашении в Баку было принято "по политическим более, чем военным причинам": "Тот факт, что русские силы сотрудничают с англичанами, устранили всякое подозрение в том, что мы пришли на Кавказ для того чтобы грабить", - объяснял английский генерал-лейтенант Френч76.
      11 ноября Бичерахов навсегда покинул Петровск. На 57 судах было отправлено свыше 60 тыс. чел., в том числе 3 тыс. больных и раненых77. Турки эвакуации не препятствовали. По иронии судьбы они тоже вскоре были отозваны с Северного Кавказа своим правительством. Однако по прибытии 17 ноября в Баку английское командование делало все, чтобы продемонстрировать второстепенную роль Бичерахова. Генерал Томсон объявил себя военным губернатором Баку и выставил на улицах города британские патрули. А с начала декабря английское командование начало открытое давление на бичераховцев. Основным поводом к этому послужила низкая дисциплина в рядах Кавказской армии. Положение Бичерахова становилось все более шатким. Взваленный им на себя крест становился тяжелой ношей. В его бакинской переписке и в дневниковых записях чувствуется упадок сил и усталость. Интересы Бичерахова и англичан в конце 1918 г. пересекались практически всюду и почти нигде не совпадали.
      Под давлением союзников и командования ВСЮР Бичерахову пришлось сложить полномочия Главнокомандующего войсками Кавказской армии и Каспийским флотом. Отставка состоялась на совместном заседании штаба Кавказской армии, представителей Добровольческой армии и союзного командования, состоявшемся 14 января 1919 г. в Баку. Протокола совещания или иных отчетных документов обнаружить не удалось, но по словам начальника конницы Терского казачьего войска полковника Вдовенко, Бичерахов подал в отставку в 12 часов и "генерал Томсон после совещания велел объявить всем войсковым частям об уходе в отставку генерала Бичерахова и что командование его войсками передается генералу Пржевальскому, а, главное, командование ими будет исходить от него"78. О том, что именно англичане настояли на том, чтобы "Каспийское правительство... ликвидировало себя", - сообщали в Москву и советские источники из Персии79.
      Войска Кавказской армии и флот английское командование поспешило расформировать. Организованно на родину, на Кубань, было отправлено лишь несколько сотен казаков - 542 чел. Именоваться этот отряд стал "имени генерала Бичерахова" - как будто казачий вождь покинул навсегда не только отряд, но и этот мир.
      С тем Белым движением, которое к началу 1919 г. уже вполне оформилось организационно и идейно, Бичерахову к этому времени было тоже совсем не по пути. За прошедшие месяцы он созрел политически. Еще недавно его политическая программа представляла собой смесь политиканских штампов, теперь же он пишет Деникину: "Цели у нас одинаковые, но абсолютно разные средства. Поэтому мой уход неизбежен. Вы и адмирал Колчак опираетесь на крайне правые круги, а все остальные, включая правых ср и сд - враги. А это - 9/10 России... Я начинал отряд, опираясь на народ, а не на офицеров и не в районе буржуазного казачества, а в чисто пролетарской среде и при наличии 30-тысячной Красной армии... Моя программа сейчас не поддерживается союзниками, признается вами и адмиралом Колчаком нежизнеспособной. Я верю в свою правду"80.
      Надо сказать, Лазарь Бичерахов публично ничем не проявил своей обиды и не скатился до оскорблений. Много раз в различных выступлениях и частных письмах он желал удачи и выдержки генералам Деникину и Пржевальскому, выражал надежду, что им удастся объединить Россию и восстановить порядок в стране. Последнее письмо Деникину заканчивается словами: "Храни Вас Бог! Лазарь Бичерахов".
      В конце января 1919 г. Бичерахов переехал из Баку в Батум, а в конце февраля отправился в Великобританию, навсегда покинув родину. С ним отправилась его семья. Любопытно отметить, что супруга скромного генерала Надежда Георгиевна имела задатки светской львицы, любила роскошь и даже покидая страну, не пожелала расстаться с дорогим английским автомобилем "Воксхолл". Бичерахов благородно раздал остатки сумм отряда нуждавшимся бакинцам и уехал за границу почти без всяких средств81. Например, крупная сумма в 273 тыс. руб. была выплачена членам ликвидационной комиссии во главе с генерал-майором Яковлевым, которая занимались обработкой документов Кавказского фронта, чтобы "передать их затем русской власти для будущих отчетов". Имеется расписка генерала Яковлева от 4 января 1919 г.: "Получил"82. 300 тыс. руб. Бичерахов отправил командиру отряда армянских партизан Андранику, ведущему неравные бои с турецкими войсками. 700 тыс. руб. Бичерахов направил армянским беженцам, бедствовавшим в Зангезуре83. Есть и другие свидетельства благотворительности, относящиеся к периоду ликвидации отряда. Бичерахов избавляется от денег с такой энергией, с какой любой другой на его месте их бы стяжал.
      Общий объем денежной помощи, розданной Бичераховым за весь период кавказской эпопеи, по его собственным подсчетам, составил астрономическую сумму - около 70 млн. руб. (терцам - 20, уральцам - 5, Закаспию - 5, кабардинскому народу - 1, дагестанцам - 2, армянскому партизану Андранику - 1, муганцам - 20, железнодорожникам, городским самоуправлениям, раненым, сиротам и беженцам - около 15 млн. руб.)84.
      О жизни Бичерахова в эмиграции сохранилось мало сведений. Вскоре он переехал в Париж, где закончились деньги, привезенные из России. В первое время генерал освоил экзотическую специальность - разводил и экспортировал в Англию червей для рыбной ловли. Затем он работал поваром в маленьком шоферском ресторане у земляка-осетина. Лазарь Бичерахов замкнулся в себе и даже тесно его знавший еще по боям в Дагестане Б. М. Кузнецов не смог разговорить на воспоминания и осмысление прошлого.
      Уже в конце второй мировой войны, будучи пожилым человеком, Бичерахов перебрался в Германию. Здесь, в доме для престарелых города Ульма, почти слепой, он умер в 1952 году. Есть сведения, что он предпринимал попытки сотрудничества с нацистской Германией. По словам Кузнецова, "в недавнем прошлом, в конце войны, несмотря на большие годы, он покинул Францию и поехал в Германию, где формировались антибольшевистские части. Он предназначался на довольно крупную должность, но поражение Германии остановило все формирования...".
      Таков был жизненный путь этого человека. Завершить рассказ об этой сложной и противоречивой фигуре в истории гражданской войны на Юге России можно характеристикой хорошо знавшего его русского офицера Б. М. Кузнецова: "Генерал Бичерахов не был ни "вождем", ни полководцем, а еще менее того "политическим авантюристом"... Генерал Бичерахов, прежде всего, был простым русским строевым офицером, выдвинутым обстоятельствами на большую роль, с которой он блестяще справлялся и которую не довел до конца, благодаря... англичанам и непониманию командования Добровольческой армии"85.
      Примечания
      1. ХЕТАГУРОВ Г. А. Правда о генерале Бичерахове. - Дарьял (Владикавказ), 2008, N 1 - 3; ДОНОГО Х. М. Бичерахов. - Ахульго (Махачкала), 2000, N 4 (gazavat.ru/journal2.php?mag_id=14).
      2. КИРЕЕВ Ф. С. Осетинский феномен в истории Терского казачьего войска. - Дарьял, 2003, N 5.
      3. Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 39779, оп. 2, д. 20, л. 21 - 28.
      4. СТРЕЛЬЯНОВ (КАЛАБУХОВ) П. Н. Казаки в Персии. 1909 - 1918 гг. М. 2007, с. 29 - 30.
      5. КИРЕЕВ Ф. С. Братья Бичераховы. - Kazarla.ru/phpbb2_Kaz.
      6. Цит. по: СТРЕЛЯНОВ (КАЛАБУХОВ) П. Н. Ук. соч., с. 180.
      7. Там же.
      8. ХЕТАГУРОВ Г. А. Ук. соч.
      9. Там же.
      10. ШАУМЯН С. Г. Избр. произведения. Т. 2. М. 1958, с. 115 - 116.
      11. ЛИШИН Н. Н. На Каспийском море. Год белой борьбы. Прага. 1938, с. 13.
      12. Там же, с. 13, 52.
      13. Цит. по: ШАУМЯН С. Бакинская коммуна. Баку. 1928, с. 113.
      14. gwpda.org/Dunsterville/Dunsterville_l918.html.
      15. ДЕНСТЕРВИЛЛЬ Л. Британский империализм в Баку и Персии. 1917 - 1918. Тифлис. 1925, с. 19.
      16. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 71, оп. 35, д. 282, л. 5.
      17. РГВА, ф. 1, оп. 1, д. 82, л. 490; ф. 39779, оп. 2, д. 19, л. 120.
      18. ДЕНСТЕРВИЛЛЬ Л. Ук. соч., с. 106.
      19. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 16, л. 170.
      20. ДЕНСТЕРВИЛЛЬ Л. Ук. соч., с. 136 - 137.
      21. ШАУМЯН С. Г. Избр. произведения Т. 2, с. 75; ЕГО ЖЕ. Письма, с. 82.
      22. РГВА, ф. 1, оп. 1, д. 82, л. 490 - 490об.
      23. Там же, ф. 39779, оп. 2, д. 20, л. 440; д. 10, л. 431; ф. 1, оп. 1, д. 82, л. 425, 438, 498.
      24. Там же, ф. 1, оп. 1, д. 82, л. 495.
      25. Там же, ф. 39779, оп. 2, д. 20, л. 128, 429.
      26. Там же, д. 12, л. 3- 11; д. 73, л. 115.
      27. НИКИТИН Б. В. Роковые годы. М. 2007, с. 214.
      28. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 19, л. 7об.
      29. ШАУМЯН С. Ук. соч., с. 54; РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 19, л. 9.
      30. КАДИШЕВ А. Б. Интервенция и гражданская война в Закавказье. М. 1960, с. 127.
      31. Там же, с. 164.
      32. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 19, л. 12; д. 20, л. 257; д. 19, л. 9, 12; ф. 40308, оп. 1, д. 21, л. 3, 8.
      33. Там же, ф. 39779, оп. 2, д. 50, л. 120.
      34. "Красный Дагестан", 7 ноября 1927 г.
      35. Бюллетени Диктатуры Центрокаспия и Президиума Временного исполнительного комитета. 18 августа 1918 г., N 16.
      36. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 19, л. 10 - 11.
      37. Там же, д. 20, л. 12об., 15, 15об.
      38. Там же, л. 11.
      39. Там же, д. 864, л. 24; д. 10, л. 237; д. 38, л. 6; ДЕНСТЕРВИЛЛЬ Л. Ук. соч., с. 258, 263.
      40. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 19, л. 16об.
      41. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 439, оп. 1, д. 33, л. 5об.
      42. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 19, л. 13; оп. 3, д. 78, л. 28.
      43. Там же, д. 75, л. 20 - 25; д. 45, л. 63.
      44. Там же, л. 38.
      45. Там же, д. 73, л. 33 - 34.
      46. Там же, оп. 2, д. 24, л. 14.
      47. Там же, л. 63; ф. 40308, оп. 1, д. 21, л. 4.
      48. Там же, ф. 40308, оп. 1, д. 21, л. 4.
      49. Там же, д. 34, л. 11.
      50. Директивы командования фронтов Красной армии (1917 - 1922 гг.). Сб. док. Т. 1. М. 1971, с. 333 - 334.
      51. Там же, с. 348.
      52. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 64, л. 23.
      53. ШКУРО А. Г. Записки белого партизана. М. 2004, с. 170, 202.
      54. РГВА, ф. 39799, оп. 2, д. 34, л. 17.
      55. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 524, л. 128.
      56. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 19, л. 16.
      57. Там же, л. 14.
      58. Там же, д. 10, л. 338; д. 51, л. 8, 8об.
      59. НИКИТИН Б. В. Ук. соч., с. 289.
      60. ВОЛКОВ С. В. Генералитет Российской империи: энциклопедический словарь генералов и адмиралов от Петра I до Николая II. Т. 1. М. 2009, с. 374.
      61. Подробную библиографию публикаций В. Ф. Минорского см.: Bibliography of the publications of professor V. Minorsky. - BSOAS. Vol. XIV. P. 3. 1952, с. 669 - 681; КУЗНЕЦОВА H. A. Владимир Федорович Минорский (памяти ученого). - Народы Азии и Африки, 1966, N 6.
      62. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 51, л. 9а.
      63. Там же, л. 3, 7.
      64. ГАРФ, ф. 180, оп. 1, д. 20, л. 103; д. 42, л. 10.
      65. НИКИТИН Б. В. Ук. соч., с. 298.
      66. ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Октябрь 1918 г. - январь 1919 г. М. 2002, с. 187 - 188.
      67. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 90, л. 7об.
      68. Там же, д. 39, л. 4.
      69. Там же, л. 14 - 15, 17 - 17об.
      70. ВРАНГЕЛЬ П. Н. Записки. Т. 1. М. 2002, с. 35.
      71. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 39, л. 20.
      72. Полковник Магомед Джафаров. Сб. материалов. Махачкала. 2005, с. 173.
      73. РГАСПИ, ф. 71, оп. 35, д. 929, л. 136; д. 316, л. 73.
      74. Там же, д. 316, л. 75.
      75. ЛИШИН Н. Н. Ук. соч., с. 60.
      76. РГАСПИ, ф. 71, оп. 35, д. 316, л. 72.
      77. НИКИТИН Б. В. Ук. соч., с. 295.
      78. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 84, л. 59.
      79. ГАРФ, ф. 130, оп. 3, д. 184, л. 10 - 16.
      80. Там же.
      81. КУЗНЕЦОВ Б. Н. 1918 год в Дагестане (гражданская война). Нью-Йорк. 1959, с. 71.
      82. РГВА, ф. 39779, оп. 2, д. 20, л. 39.
      83. Там же, д. 34, л. 40, 42.
      84. Там же, д. 39, л. 32.
      85. КУЗНЕЦОВ Б. М. Ук. соч., с. 64.
    • Искендеров П. А. Эссад-паша Топтани
      Автор: Saygo
      Искендеров П. А. Эссад-паша Топтани // Вопросы истории. - 2008. - № 11. - С. 49-66.
      Фигура Эссад-паши является весьма харизматической для истории Албании начала XX века. В ней, как в капле воды, отразились противоречивые явления и тенденции в албанском освободительном движении, лидеры которого лавировали между великими силами и балканскими странами, не отличаясь особой разборчивостью в получении финансовых средств одновременно из нескольких источников и в выборе форм и методов достижения своих амбициозных целей. Из всех ярких фигур истории Албании того времени именно Эссад-пашу менее всего жалует своим вниманием албанская историография, причислившая его к крупнейшим предателям своего народа как осмелившегося выступить за сотрудничество с Сербией1.
      Эссад родился в 1863 г. в Тиране в семье влиятельного феодального магната Топтани. Его карьера мало чем отличалась от других крупных албанских землевладельцев. Владея крупными земельными наделами в центральной части Албании, он быстро продвигался по лестнице османской иерархии, став в начале XX века командующим турецкой жандармерии в Янинском вилайете. Это не помешало ему в 1908 г. активно поддержать младотурецкое движение и избраться в турецкий парламент от Дурреса. В 1909 г. именно Эссад-паша вручил султану Абдул-Хамиду II декрет об отречении последнего от власти.
      Накануне первой балканской войны 1912 - 1913 гг. Эссад уже командовал жандармерией в Шкодринском вилайете, где у него завязались активные торговые контакты с итальянцами, которым Топтани предоставлял концессии на эксплуатацию местных лесов.
      В начале 1913 г. турецкие власти доверили Эссад-паше командование гарнизоном крепости Шкодер, осажденной союзными сербо-черногорскими войсками. На этом посту он проявил незаурядные способности военачальника. Однако 23 апреля 1913 г., когда в крепости свирепствовали голод и эпидемии, он был вынужден сдать Шкодер черногорцам, правда, вытребовав за это приемлемые условия капитуляции: право покинуть крепость во главе отрядов в полном боевом вооружении. Поскольку к этому времени Совещание послов великих держав в Лондоне в принципе уже приняло решение оставить Шкодер в границах автономного Албанского княжества, то сдача крепости на почетных условиях представлялась Эссаду мудрым политическим решением2.


      Эссад-паша сдает Шкодер черногорцам

      Эссад-паша в Салониках

      Эссад-паша покидает Дуррес

      Авни Рустеми, убийца Эссад-паши
      Кроме того, вооруженные отряды были необходимы Эссаду в его предстоящей борьбе за верховную власть в Албании. К тому времени в этой борьбе участвовало несколько влиятельных группировок. Эссад-паша рассчитывал не только на поддержку влиятельных мусульманских лидеров Центральной Албании (на территории между Дурресом и Тираной), но и на помощь славянских союзников в лице Сербии и Черногории. Уже 5 мая 1913 г. он информировал черногорского короля Николу о своем намерении провозгласить себя верховным правителем Албании и выразил желание сотрудничать с балканскими союзниками. При этом он подчеркивал, что албанский народ обязан своей свободой другим балканским народам, пообещав совместными усилиями (без участия великих держав) определить границы Албании. А сербскому дипломатическому представителю в Дурресе Живоину Балугджичу он прямо заявил, что хочет заключить соглашение с Сербией.
      Дипломат поверил своему собеседнику и постарался убедить сербские власти в искренности его намерений3. Белград после некоторых колебаний согласился иметь отношения с Эссад-пашой, поскольку, как заверял сербские власти Балугджич, "в общем и целом его поведение выражало искреннее желание достичь соглашения с Сербией, которую он считал ядром действующих на Балканах сил"4.
      Вторая балканская война 1913 г. стала еще одним искушением для Эссада. Стремясь свести счеты со своей недавней союзницей - Сербией, Болгария попыталась сделать ставку на албанских лидеров, в первую очередь на тех, кто группировался вокруг главы временного албанского правительства во Влере Исмаила Кемали. В обмен на вооруженное выступление против Сербии им были обещаны территориальные компенсации за счет сербских земель. Расчеты Софии строились на том, что восставшие против Сербии албанцы провозгласят автономию на территории Македонии, а затем Болгария аннексирует ряд районов под предлогом обеспечения безопасности. В результате реализации этого плана, говоря словами сербского историка Душана Батаковича, "через Македонию пройдет албано-болгарская граница". С военной точки зрения болгарский Генеральный штаб рассчитывал на 20 тыс. албанских штыков из Старой Сербии и Македонии, которые после первой балканской войны нашли прибежище в Албании. Повести это войско в антисербские сражения должны были засевшие к тому времени во Влерском правительстве Хасан Приштини и Иса Болетини. Временное албанское правительство распорядилось задержать на албанской территории беженцев из Старой Сербии, аргументируя это тем, что вскоре их земли будут освобождены из-под власти Сербии5.
      Болгарские военные советники активно готовили албанские отряды для партизанских действий внутри Сербии; оружие и финансовые средства исправно поступали из Вены. Единственной силой на пестрой албанской политической сцене, способной противостоять попыткам албанских лидеров спровоцировать антисербское восстание в Косово и Македонии, являлся Эссад-паша, который остался верен союзническим обязательствам в отношении Сербии. Он не только отказался присоединиться к албанским вождям, но и держал сербское правительство в известности о происходящем6.
      В результате организовать скоординированное албанское выступление против Сербии не удалось. Против этого выступил Эссад-паша, влияние которого оказалось достаточным, чтобы нейтрализовать усилия и Болгарии, и Австро-Венгрии вместе с Италией. Две последние великие державы действовали в унисон с Софией, пытаясь через своих агентов в лице священников и школьных учителей натравить албанцев на Сербию, а заодно и дискредитировать Эссада как главного противника предпринятых усилий7. В мае-июне 1913 г. дело в конечном счете свелось к разрозненным нападениям на сербские пограничные посты и отдельные передовые отряды.
      Подписание Бухарестского мирного договора 10 августа 1913 г. не успокоило страсти, разгоревшиеся в венских, римских и софийских политических и военных коридорах. Правительство Австро-Венгрии направляло суда с оружием в Албанию, а болгарские офицеры продолжали обучать албанские вооруженные отряды навыкам партизанской войны. Со своей стороны сербское правительство, осведомленное о происходившем в албанском лагере, в том числе через Эссада, направило на переговоры с албанскими лидерами своего эмиссара Богдана Раденковича. Однако он не преуспел в посреднической миссии, и правительство Николы Пашича по-прежнему могло рассчитывать только на Эссада, который единственный из албанских вождей не ориентировался однозначно на настроенные антисербски Вену, Рим или Константинополь8.
      Как справедливо отмечает Душан Батакович, нежелание Эссад-паши опереться на Австро-Венгрию, игравшую на Лондонском совещании ключевую роль в албанских делах, имело под собой веские основания. Албанский феодал понимал, что в условиях, когда соседние балканские страны - в первую очередь Греция, Сербия и Черногория, а также Италия - не скрывали своих претензий на аннексию ряда районов Албании, он может укрепить свои позиции внутри княжества, наладив контакты с балканскими союзниками. В его цели входило объединение под своей властью северных и центральных районов Албании с преимущественно мусульманским населением, что требовало опоры на Сербию, Черногорию и Италию. По мнению Батаковича, в основе военно-политических маневров Эссад-паши лежал религиозный фактор. Он полагал, что территориально менее обширная, чем было предусмотрено решениями в Лондоне, но зато более гомогенная в религиозном отношении страна окажется гораздо более стабильной. Потому он считал своими стратегическими противниками как ориентировавшиеся на Вену североалбанские католические племена, так и православное население Южной Албании, которую греческие власти именовали Северным Эпиром. Именно с этим была связана его ориентация на православную Сербию, проявившаяся также и в годы первой мировой войны9. Как тут не вспомнить слова британского историка Оуэна Пирсона, отмечавшего, что албанцы не случайно еще в 1908 г. "боялись полной независимости, полагая, что немедленная независимость сделает их страну жертвой для более сильных балканских народов"!10.
      Тем временем завершение эпохи балканских войн не принесло спокойствия Балканам, особенно Сербии. 20 сентября 1913 г. албанские вооруженные отряды численностью в 10 тыс. человек пересекли установленную Лондонскими соглашениями сербо-албанскую границу в трех направлениях. Военные действия охватили как районы собственно Албании, находившиеся под контролем сербских войск, так и территории Западной Македонии и Старой Сербии, которые согласно решениям Лондонского совещания послов великих держав, были присоединены к Сербии. В последнем случае главными целями албанцев стали города Джяковица и Призрен.
      Во главе отрядов стояли известные албанские вожди Иса Болетини, Байрам Цурри, Риза Бей, Элез Юсуф и Кьясим Лика. Они действовали по прямому распоряжению Исмаила Кемали, который заверил их в поддержке со стороны Австро-Венгрии и Италии, пообещав, что все занятые в результате этого наступления территории станут частью Албании. Непосредственное командование войсками осуществляли офицеры болгарской армии. Единственным из албанских лидеров, кто отказался примкнуть к военной коалиции, был все тот же Эссад-паша, проинформировавший о развитии событий и своей позиции власти Белграда11.
      В это время российский поверенный в делах в Сербии В. Н. Штрандтман, неоднократно беседовавший с управляющим сербским министерством иностранных дел М. Спалайковичем, передал в МИД России содержание той программы, которую кабинет Пашича решил взять на вооружение по албанскому вопросу.
      По его сведениям, сербское правительство пришло к выводу о возможности использовать внутренние неурядицы в Албании в целях решения двух задач: во-первых, добиться пересмотра в свою пользу пограничной сербо-албанской линии, намеченной решениями Лондонского совещания послов великих держав, и, во-вторых, содействовать приходу к власти в Албании правительства, не находящегося под влиянием Австро-Венгрии и проявляющего дружеское расположение по отношению к Сербии. С этой целью оно решило оказать посильное содействие Эссад-паше, ведущему борьбу против правительства Исмаила Кемали, выдвинув при этом условие получения Сербией, в случае прихода к власти Эссад-паши, соответствующего расширения сербской территории.
      Сообщив Штрандтману о планах сербского правительства использовать Эссад-пашу, Спалайкович убедительно просил дипломата держать данную информацию в строгой тайне, не сообщать о ней в Санкт-Петербург из опасения крайне нежелательной для Сербии огласки. Он также привел некоторые детали указанного плана. В частности, в ближайшие дни специальное доверенное лицо должно было отправиться из Белграда через Салоники и Афины в Дуррес. Эссад-паше, испытывающему финансовые затруднения, будут направлены необходимые денежные средства. От самого же Эссада, с которым сербское правительство уже в течение некоторого времени находилось в тесном контакте, Пашич ожидает вооруженного разгрома находящегося во Влере албанского правительства в лице Исмаила Кемали, а также Исы Болетини, после чего Эссад займет пост генерал-губернатора. Своим первым указом он должен будет признать суверенитет турецкого султана и согласиться на пересмотр сербо-албанской границы в соответствии с требованиями Сербии. Вслед за этим сербские войска оккупируют часть албанской территории под предлогом обеспечения порядка и по просьбе Эссад-паши. Наконец, после укрепления своих позиций внутри страны Эссад должен будет провозгласить себя албанским князем.
      Штрандтман обратил внимание Спалайковича на серьезные негативные последствия, с которыми неминуемо столкнется его страна в случае осуществления вышеуказанного плана, поскольку великие державы решительно выступят против такой политики. В ответ на это управляющий сербским министерством иностранных дел стал убеждать российского дипломата в том, что "страна не должна довольствоваться Лондонской границей, которую Австрия создала для того, чтобы Сербия не могла приступить к мирному развитию своих сил; что добрососедские отношения с Эссадом обеспечат спокойствие на Балканском полуострове; что нынешняя благоприятная минута не повторится, так как через три года Австрия перевооружится и Болгария оправится и, наконец, что сербское правительство сумеет успокоить Европу, указав в особом обращении к державам на вынужденный и чисто временный характер принимаемых военных мер, обусловленных вторжением албанцев на сербскую территорию"12. Одновременно он заявил, что сожалеет по поводу принятого несколько дней назад сербским правительством решения о выводе войск из Албании, ибо последнее албанское нападение, закончившееся взятием Дибры (Дебара. - П. И.), могло бы быть отбито с гораздо меньшими потерями со стороны сербских войск, если бы они находились на прежних стратегических позициях в глубине албанской территории, согласившись, однако, со своим собеседником в том, что и в этом случае Сербия не могла бы рассчитывать на полную защищенность от нападения албанцев, ибо численность сербского пограничного отряда, занимавшего позиции в ущельях албанских гор, не превышала одного батальона.
      Как отмечалось выше, информация о состоявшейся беседе была немедленно доведена Штрандтманом до сведения российского внешнеполитического ведомства, от которого вслед за этим он получил две секретные телеграммы, датированные 28 и 29 сентября 1913 г. и подписанные товарищем министра иностранных дел России А. А. Нератовым. В этих телеграммах говорилось, что, несмотря на заявления Спалайковича о якобы строго секретном характере сообщения, он поделился своими соображениями относительно нового направления в сербской политике по албанскому вопросу с итальянским дипломатическим представителем в Белграде, который немедленно поставил в известность свое правительство. При этом управляющий министерством иностранных дел Сербии заявил итальянскому дипломату, что данный план уже встретил полную поддержку со стороны правительства России. В связи с этим Нератов дал указание Штрандтману в самые кратчайшие сроки поставить Спалайковича в известность о позиции России, которая всегда выступала против намерений Сербии следовать авантюрной политике, создающей угрозу международной безопасности, а кроме того сообщить ему, что по сведениям, которыми располагает российское правительство, личность Эссад-паши в любом случае не может внушать доверия, поскольку поддержка его может быть получена лишь путем выделения ему крупных денежных средств, а в этом отношении Сербия не может составить конкуренцию Австро-Венгрии, как и в отношении вооруженных сил - вне зависимости от сроков перевооружения австро-венгерской армии13. Кроме того, по словам товарища министра, предание международной огласке тайных замыслов Сербии неминуемо вызовет "самое решительное осуждение со стороны всех держав, утомленных длительным политическим кризисом и стремящихся к водворению прочного мира"14.
      Возвращаясь через несколько дней к разговору о тайных сношениях сербского правительства с Эссад-пашой, Спалайкович сообщил, что по полученным в Белграде сведениям, "Эссад Паша вошел в сношения с Портою и, по-видимому, работает в пользу Сербии. Со стороны Турции кандидатом в албанские князья выставляют Абдул Межеда, брата наследника. Доверенное лицо, посланное Черногорией в Дураццо (Дуррес. - П. И.) к Эссаду, сообщило, что последний находится в смертельной вражде с Валонским (Влерским. - П. И.) правительством, которое, равно как и дибрские албанцы, настаивает на выступлении Эссада против Сербии. Он от этого уклоняется, надеясь, что Сербия займет часть албанской территории, ему же предоставит роль спасителя Албании"15. Сообщая об этом Штрандтману, Спалайкович заверил его, что "он решился не идти навстречу этим предложениям, несмотря на мольбы Эссада, не получающего, по-видимому, ответа и от Турции"16.
      Тем временем сербский премьер Никола Пашич отправился в Париж, где обсуждал вопрос о деятельности Эссад-паши, но в несколько иной плоскости. Как сообщал 1 октября 1913 г. в Санкт-Петербург поверенный в делах России во Франции М. М. Севастопуло, имевший продолжительную беседу с Пашичем о сербо-албанских отношениях, сербский премьер считал, что центр тяжести всего положения находится в Константинополе, вследствие близких отношений, существующих между Эссад-пашой и турками. Он был убежден, что Эссад получает денежную помощь из Константинополя и является орудием последнего, точно так же, как Валлонское правительство зависит от Вены. По мнению Пашича, в интересах Турции было создать затруднения Сербии, как союзнице Греции, дабы быть в более выгодных условиях для ведения переговоров с Афинами. Он считал поэтому, что воздействие на Константинополь является наиболее целесообразным средством для прекращения сербо-албанских столкновений, так как сам Эссад никаких неприязненных чувств к Сербии не питает.
      Разгром силами регулярной сербской армии албанских отрядов, финансировавшихся и вооружавшихся австрийцами, предоставил Эссад-паше удобный повод для того, чтобы провозгласить себя правителем Албании со штаб-квартирой в Дурресе - что и было им осуществлено 12 октября 1913 г. при поддержке лидеров мусульманских албанских племен и крупных землевладельцев Центральной Албании. Правительство Эссад-паши именовалось "Советом старейшин Средней Албании"17.
      Австро-Венгрия расценила данный шаг как очередное свидетельство просербской ориентации Топтани. Сербия, со своей стороны, поспособствовала Эссаду в укреплении его авторитета в глазах отдельных племен, находившихся в оппозиции к временному правительству Исмаила Кемали. Формирование правительства во главе с Эссадом объективно отвечало интересам Белграда, возложившего всю ответственность за вторжение на сербскую территорию на правительство Исмаила Кемали в лице, прежде всего, его двух министров - Исы Болетини и Хасана Приштини18.
      По данным Душана Батаковича, союзнические отношения между Эссад-пашой и властями Белграда никогда не были зафиксированы в специальном договоре, однако, глава сербского правительства Никола Пашич отдавал своим представителям указания снабжать это правительство оружием и деньгами. По справедливому выражению сербского исследователя, Эссад-паша рассматривался Белградом в качестве противовеса великоалбанским кругам, группировавшимся вокруг Исмаила Кемали.
      Что касается социальной основы и программы "правительства" Эссад-паши, то об этом очень точно говорится в сообщении от 30 октября 1913 г. из Влеры российского генерального консула в этом городе А. М. Петряева: "Эссад-паша, из знатного и богатого рода Топтани, представляет собою интересы крупных землевладельцев, так называемых беев, которые в своих сношениях с крестьянами установили, в сущности, феодальные начала"19. По словам дипломата, вокруг Эссада сгруппировались другие крупные беи, недовольные "слишком демократической политикой Исмаил Кемальбея"20. В другом своем донесении Петряев отмечай, что Эссад-паша "подчеркивает свое уважение к калифу и к постановлениям ислама, чем и поддерживает свою популярность"21. "В этом отношении, - продолжал российский дипломат, - проводимая им в округе Дураццо внутренняя политика носит вполне консервативный характер и не лишена даже панисламистских тенденций"22.
      Впрочем, и "демократизм" правительства Исмаила Кемали был весьма условным. Как отмечалось в вышеупомянутом донесении Петряева, Исмаил Кемали дал понять народу, что, по его мнению, одной из первых реформ должно быть улучшение положения мелкого крестьянства, находящегося в кабале у беев. Эта несколько общая формула трактуется приближенными Исмаила Кемаля как новое распределение земельной собственности23.
      Многоликая и во многом противоречивая фигура Эссад-паши не могла не привлечь внимания одного из ведущих знатоков албанских проблем того времени - лидера Сербской социал-демократической партии Димитрие Туцовича, решительно осуждавшего силовые действия властей Белграда в отношении албанцев. 1 февраля 1914 г. в "Борбе" была опубликована его статья "Капиталистический грабеж вокруг Албании", посвященная внутренней обстановке, сложившейся в Албании, и ее международным аспектам. В этой статье Туцович отмечал, что, по его мнению, в то время наиболее влиятельной в Албании силой являлась группировка Эссад-паши. Однако, продолжал Туцович, несмотря на проводимую Эссадом политику лавирования между следованием "воле Европы" и стремлением объединить вокруг себя албанские племена, европейские силы будут мириться с ростом его авторитета лишь до тех пор, пока он не станет препятствием на пути реализации их планов экономического порабощения Албании24.
      После подавления албанского восстания сербские военные власти приняли в отношении его участников крайне жесткие меры. Это заставило многих жителей Охрида, Дебара и Люмы спешно покинуть места своего проживания и искать спасения во внутренних и прибрежных районах Албании, в частности, в городах Эльбасан, Тирана и Дуррес, где уже фактически началась зима. Общее число беженцев из Сербии достигло 40 тыс. человек. Среди них наряду с мусульманами находились и лица христианского вероисповедания, главным образом, болгары из Охрида и Струги. Однако они составляли незначительное меньшинство25. Как сообщал в те дни российский представитель в Международной контрольной комиссии А. М. Петряев, "по словам недавно посетившего меня корреспондента "Таймс", положение их (беженцев. - П. И.) ужасное. Они в полном смысле слова осуждены на голодную и холодную смерть"26.
      В сложившейся ситуации Эссад-паша обратился к членам Международной контрольной комиссии с настоятельной просьбой об оказании срочной материальной помощи. Однако данный вопрос, вследствие отсутствия у Комиссии денежных средств, не был решен в рамках указанного органа. Денежные средства выделяли правительства отдельных стран, в частности, Австро-Венгрии, Италии и Великобритании.
      Как в этих условиях повели себя местные правительства и в первую очередь "заклятые друзья" Исмаил Кемали и Эссад-паша? Вот что по этому поводу заявлял Петряев: "Как только Контрольной комиссией были получены еще первые сведения об ужасном положении албанских эмигрантов, она решила объединить в своих руках дело оказания денежной помощи и с этой целью обратилась к правительствам в Валоне и Дураццо, предложив им предоставить в ее распоряжение часть свободной наличности. Измаил Кемаль Бей сейчас же согласился перевести на имя Комиссии две тысячи турецких лир, а Эссад-паша, после некоторых пререканий и оговорок, выдал сумму в три тысячи пятьсот турецких лир, хотя у него испрашивалось семь тысяч турецких лир"27. Примечательна оговорка российского дипломата, которая лишний раз доказала, как велика была антипатия, которую испытывали к Эссад-паше международные дипломаты, удивленные тем, что на нужды беженцев он готов был выделить средств в два раза меньше, чем требовалось от него, хотя и эта сумма превосходила взнос Исмаила Кемали: "Он (Эссад-паша. - П. И.) главным образом опасался, как бы потребованные у него деньги не были истрачены в Валонском округе, управляемом его врагом - Измаилом Кемалем Беем. Комиссия перевела часть этого благотворительного фонда в Скутари (Шкодер. - П. И.), где с ее согласия он расходуется полковником Филипсом на содержание голодающих албанских семейств. Приступить к организации общественных работ (что ранее предлагал Петряев. - П. И.), возможно, будет только тогда, когда комиссия будет располагать более определенными и крупными средствами"28. В середине декабря 1913 г. Эссад-паша сообщил Контрольной комиссии, что нет никаких оснований опасаться нападения албанцев на сербские гарнизоны в районе Дебара и Люмы, где в то время вела свою работу направленная им лично специальная комиссия для организации в указанных областях гражданской администрации29.
      Тем временем Эссад-паша установил близкие отношения с сербским генералом Дамьяном Поповичем, который в период первой балканской войны находился с сербским отрядом под Шкодером. Он направил делегацию из четырех албанских нотаблей в сопровождении сербского офицера, переодетого в штатскую форму, в Белград для секретных переговоров с сербским правительством30. По прибытии в сербскую столицу нотабли были приняты Пашичем, которому они заявили, что не признают находящееся во Влере правительство Исмаила Кемали, но и не желают иметь в качестве князя назначенного европейскими государствами принца Вильгельма Вида. Они заявили, что во главе Албании, большинство населения которой составляют мусульмане, должен стоять политический деятель-мусульманин, чьи интересы они и собираются защищать, дав тем самым понять, что они имеют в виду Эссад-пашу.
      Пашич был крайне осторожен в своих высказываниях, стараясь не связывать себя какими-либо конкретными обязательствами. Относительно избрания албанского князя глава сербского кабинета заявил, что этот вопрос находится в компетенции европейских держав и что Сербия не имеет там права голоса. Он заверил нотаблей в искреннем желании сербов жить в мире с соседними племенами и вручил им денежную помощь в размере 30 тыс. франков с условием ее использования в целях установления порядка на сербо-албанской границе и оказания помощи албанским семьям, пострадавшим от действий сербских войск. 18 декабря 1913 г. нотабли, удовлетворенные результатами переговоров, отбыли из Белграда31.
      Разумеется, развитие сербско-албанских отношений в бурные дни конца 1913 г. знало немало примеров недопонимания, вражды, кровавого насилия. Соответствующие материалы поступали, в частности, в распоряжение делегатов Международной контрольной комиссии, которая начала свою работу в Албании в середине октября 1913 года. К чести делегатов, в том числе российского комиссара в Албании Петряева, они пытались объективно разобраться в сложившейся ситуации и не принимать на веру взаимные сербско-албанские обвинения, в которых подчас преобладали эмоции, а не факты. 21 октября 1913 г. Петряев весьма сдержанно сообщал в Санкт-Петербург, что "по имеющимся у него сведениям в разных городах Албании действительно теперь находятся несколько десятков тысяч беженцев из пограничных областей". При этом официального подтверждения фактов массовых антиалбанских репрессий в присоединенных к Сербии областях не было не только в силу особого характера сербско-российских отношений, но и в силу осознания того, что к этому следует подходить крайне осторожно и не делать громких заявлений32. К тому же следовало иметь в виду, что разные албанские лидеры и вооруженные отряды боролись друг с другом и с мирным населением с неменьшим усердием, чем с сербами. Вот что писал в этой связи в секретной телеграмме в российский МИД 26 октября 1913 г. комиссар Петряев: "Исмаил Кемаль, боясь нападения со стороны Эссада, сосредоточил у берегов Шкумбии около тысячи нерегулярных войск, состоящих из разбойников и башибузуков. Они предаются грабежам и насилиям. Окрестное население в панике"33.
      Развитие сербско-албанских отношений в рассматриваемый период осложнялось тем интересом, который проявляла в отношении вышеуказанных событий Болгария. По негласным сведениям, полученным Петряевым в начале декабря 1913 г., болгарское правительство поручило, своему генеральному консулу в Албании установить контакты с албанскими лидерами в Дебаре и Люме на предмет тайного направления болгарских офицеров в качестве инструкторов с целью организации добровольческих полков на территориях, прилегающих к сербской границе34. Кроме того, согласно секретным сведениям, полученным сербским правительством, болгарский кабинет министров предпринимал усилия, направленные на подготовку антисербского восстания в Западной Македонии при непосредственном участии в нем албанцев. В связи с этим в декабре 1913 г. усилился приток болгарских эмиссаров в крупнейшие центры Албании, в частности, в Дуррес, куда под видом корреспондента софийской газеты "Вечерняя почта" прибыл майор болгарской армии Дмитрий Атанасов, который слыл официальным проправительственным лицом35. Он имел несколько встреч с Эссад-пашой, которому, по данным, сообщенным сербским правительством российскому посланнику в Белграде Н. Г. Гартвигу, предложил для обсуждения следующую программу: Интересы Болгарии и Албании требуют осуществления совместных действий с тем, чтобы держать в напряжении Сербию и Грецию, не давая им возможности укрепить свои позиции на занятых ими территориях, иначе практически окажется невозможным заставить их покинуть данные области. Военные действия должны начаться не позднее, чем через шесть месяцев, по сигналу Австро-Венгрии. Болгария к этому времени успеет предпринять дипломатические шаги по сближению с Румынией. Такое сближение, по словам Атанасова, могло бы быть достигнуто значительно раньше, если бы не препятствия, создаваемые Россией. Албанцы, со своей стороны, должны поставить под ружье не менее 30 тыс. человек, причем Болгария обязуется предоставить им необходимое оружие, боеприпасы и другие военные материалы. В заключение болгарский представитель заверил Эссад-пашу в том, что примирение между Болгарией и Сербией, несмотря на все старания России, не может быть достигнуто ни при каких обстоятельствах.
      Тем не менее, Атанасову не удалось в полной мере убедить Эссад-пашу в необходимости реализации указанного плана. При этом он дал понять болгарскому представителю, что албанцы примут предложения Болгарии, если та сумеет заключить соглашения с Румынией и Турцией36. Очевидно, свою роль в этом сыграли не только финансово-политические связи Эссада с Белградом, но и его объективная оценка расстановки сил. Объединенный сербско-греческий фронт оказался слишком сильным противником для объединенных албано-болгарских сил. Тем более, что Белград и Афины связывало специальное межгосударственное соглашение, чего не имели Болгария и Албания. Еще 19 мая 1913 г. Сербия и Греция подписали приложенную к союзному договору секретную декларацию по албанским делам. В ней, в частности, было зафиксировано, что ввиду "их специальных интересов на этих территориях Адриатического побережья" они решили разделить Албанию на сферы влияния. Сербской сферой была объявлена "территория к северу от линии, проходившей по реке Семан, Девол и вдоль горной цепи Камия, греческой - к югу от этой линии"37.
      17 декабря 1913 г. Симич, назначенный сербским консулом в Дурресе, прибыл к месту несения дипломатической службы, имея доверительное поручение Пашича вступить в прямые переговоры с Эссад-пашой по вопросам, представляющим взаимный интерес. Одновременно при правительстве Исмаила Кемали во Влере должен был получить аккредитацию прибывающий в этот город через несколько дней генеральный консул Гаврилович38. Таким образом, Белград стремился установить рабочие отношения с двумя главными и непримиримыми противниками на албанской политической сцене.
      Однако накануне прибытия Симича в Дуррес, Эссад-паша, после консультации с австро-венгерским консулом, издал специальное постановление, в котором говорилось, что все подданные балканских государств должны немедленно покинуть управляемую им территорию. Симичу, который нанес визит Эссад-паше, последний предложил подчиниться данному распоряжению, категорически заявив, что в случае отказа он снимает с себя какую-либо ответственность за личную безопасность сербского представителя. После этого Симичу ничего не оставалось как спешно покинуть Дуррес. По данным российского комиссара в Албании, такая позиция Эссад-паши, являвшегося фактически верховным правителем Дурреса, объяснялась тем, что, находясь в постоянном контакте с Белградом, Эссад одновременно регулярно получал советы и инструкции от венского правительства через находившегося в данном городе австро-венгерского консула. Он заручился обещанием, что Дуррес станет местом пребывания нового албанского князя (против прибытия которого Эссад-паша и его сторонники, как говорилось выше, постоянно апеллировали к Белграду). Для Эссад-паши австрийская поддержка имела особое значение, учитывая его растущее соперничество с Исмаилом Кемали, который претендовал на роль главы центрального правительства во Влере.
      Вместе с тем, не желая обострения отношений с белградским правительством (с которым он продолжал вести тайные переговоры через специально командированных в Белград агентов), Эссад-паша за несколько часов до отъезда сербского представителя послал к нему свое доверенное лицо, чтобы выразить сожаление по поводу случившегося и сообщить, что данная мера, не носящая враждебного по отношению к Сербии характера, была вызвана объективными обстоятельствами, не зависящими от албанского лидера.
      Понятно, что председатель "центрального" албанского правительства во Влере, узнав о последних действиях своего политического соперника, настоял на скорейшем приезде в город Гавриловича, назначенного сербским генеральным консулом. По прибытии во Влеру сербский дипломат был тепло встречен самим Исмаилом Кемали, выразившим ему свое удовлетворение тем, что Гаврилович вручил ему верительное письмо за подписью Пашича, в чем он усмотрел столь важное для него признание (хотя и не прямое и не официальное) своего правительства иностранной державой39.
      Продолжая вести двойную игру и маневрируя между Сербией и Австро-Венгрией, а также стремясь укрепить собственные позиции внутри Албании, Эссад-паша не удовлетворился результатами переговоров эмиссаров в Белграде и продолжал обращаться к сербскому правительству через сербских офицеров пограничной службы, пытаясь заручиться поддержкой своих политических планов со стороны кабинета Пашича. Одновременно он направил вверенные ему войска в Центральную Албанию для поддержки вспыхнувшего там крестьянского восстания, в котором участвовали младотурецкие офицеры, благодаря чему восстание обрело характер протеста албанских мусульман против христианского князя. Другие отряды Эссад послал к берегам Охридского озера. Все эти действия были призваны продемонстрировать его готовность использовать все имевшиеся силы и средства для захвата власти в стране.
      Вопрос об отставке правительства Исмаила Кемали также оказался привязанным к личности Эссад-паши. Как сообщал 18 января 1914 г. Петряев, Контрольная комиссия решила приступить к ликвидации правительства во Влере "после того, как будет обеспечено и устранение Эссада-Паши. Для выяснения ситуации и проведения переговоров с ним в Дураццо (Дуррес. - П. И.) ею командируется албанский член Комиссии. Здесь преобладает мнение, что Эссад откажется принять предложение Комиссии выйти в отставку или же даст уклончивый ответ"40. Однако что мог реально сделать албанский делегат, чтобы заставить всесильного Эссад-пашу уйти в отставку, даже если он и сам к этому стремился! Понимая тщетность посреднической миссии своего албанского коллеги, члены Контрольной комиссии не исключали и жестких принудительных мер. Информируя МИД России о направлении к Эссаду албанского эмиссара, Петряев во второй телеграмме, датированной также 18 января, с тревогой сообщал, что оказался фактически меж двух огней: "В случае отказа Эссада выйти в отставку Комиссия не видит другого средства, как прибегнуть к принудительным мерам. Австрийский и итальянский делегаты настойчиво рекомендуют отправить в Дураццо корабли и произвести временную высадку. По их словам, два крейсера готовы к отплытию. По мнению английского комиссара, эта мера недостаточна и необходимо также содействие международного отряда из гарнизона в Скутари (Шкодер. - П. И.)"41
      Российский дипломат явно был не в восторге от сложившейся ситуации, чреватой односторонними действиями Вены и Рима. Он считал, что "какие бы меры ни были приняты, они должны быть международного характера. Было бы нежелательно одностороннее действие Австрии и Италии, которые по-видимому имеют его в виду"42.
      Предсказание Петряева относительно действий Эссад-паши оказалось пророческим. Несмотря на все усилия Комиссии, один из албанских вождей счел ниже своего достоинства подавать в отставку одновременно с ненавистным ему Исмаилом Кемали и тем более перед ним. Российскому делегату ничего не оставалось, как сообщить на Певческий мост (где тогда располагался МИД) 22 января 1914 г. о принятии Контрольной комиссией отставки главы правительства во Влере и принятии ею от Кемали мандата на управление Влерским округом (о чем был составлен специальный акт). Переговоры с Эссадом находились в самом разгаре. Спустя три дня Петряев фактически признался в том, что Комиссия вынуждена плясать под дудку Топтани: "Эссад Паша уклоняется выйти в отставку, настаивая на сохранении за ним его особенного положения в Дураццо (Дуррес. - П. И.) и предлагая условия, считаемые Комиссией неприемлемыми. На вчерашнем совещании мы пришли к заключению о необходимости сделать еще одну попытку уговорить его последовать примеру Измаила Кемаля..."43
      Эта попытка была обставлена более серьезно. На переговоры с Эссадом из Влеры в Дуррес на борту военного корабля отправились два делегата Комиссии (представители Англии и Германии). Другой корабль отправился во Влеру. "В случае неуспеха этой миссии уже великим державам придется решать, не пора ли предпринять против Эссада принудительные меры" - телеграфировал Петряев44.
      8 результате согласие Эссада на отставку было получено, но его политическая деятельность на этом не прекратилась. В феврале 1914 г. причуды албанской политической сцены привели Эссад-пашу в лагерь князя Вильгельма Вида, которого посадили на албанский престол великие державы и вокруг которого объединились сторонники установления албанского контроля над Косово. Эссад вошел в кабинет, сформированный Видом, и получил два ключевых поста - министра обороны и министра внутренних дел. Однако, как отмечала известный российский историк Н. Д. Смирнова, деятельность Эссад-паши "направлялась скорее на подрыв обороноспособности страны, ибо всю силу своей энергии он использовал для дискредитации монарха и на завоевание личной власти"45.
      По свидетельству французского военного агента в Сербии и члена Международной комиссии по разграничению Северной Албании подполковника Фурнье, совершившего ознакомительную поездку по стране и побывавшего, в частности, в Дурресе, Эльбасане и Тиране и прожившего несколько недель в Шкодере, поддержка Эссад-паши со стороны местного населения - причем не только мусульманского, но и католического - была совершенно исключительной; его имя было окружено ореолом славы, а находившиеся в его распоряжении военные силы и материальные средства были беспрецедентными по албанским масштабам. В этих условиях общественное мнение Албании склонялось к мысли о том, что властолюбивый, энергичный, могущественный и в полной мере осознававший свое величие, Эссад-паша решил придерживаться новой линии поведения: примирившись на словах с кандидатурой христианского князя, выступавшего проводником чужих для албанского населения идей и выражавшего чуждые ему интересы, начал плести новые интриги и ждать подходящего момента для осуществления своих честолюбивых замыслов. В этой связи весьма показательным является доверительное сообщение Пашича российскому посланнику в Сербии, в котором отмечалось, что перед его отъездом во главе специальной делегации, передавшей Виду официальное приглашение занять высокий албанский престол, Эссад-паша вновь командировал в Белград своего уполномоченного с ходатайством о выдаче ему 10 тыс. золотых, заявив при этом о том, что со своей стороны он будет содействовать осуществлению территориальных притязаний Сербии. Тем самым он продемонстрировал уверенность в своей силе и своем влиянии46.
      Между тем влияние Эссад-паши на албанской политической сцене не приходится переоценивать. Как сообщал в январе 1914 г. Петряев, "число самозванных правителей здесь увеличивается с каждым днем. Всякий набравший шайку в несколько вооруженных лиц провозглашает себя правителем до тех пор, пока его не сменит другой, более сильный. Беспристрастные наблюдатели из албанцев говорят о временах турецкого управления как о чем-то совершенном в сравнении с теперешнею анархией"47.
      Вопрос о формировании албанской депутации к князю Виду решался непросто. По свидетельству того же Петряева, "при той партийности и личных соперничествах, которые являются характерными для Албании, выбор делегатов, действительно пользующихся доверием нации, оказался невозможным"48. Эссад-паша, - продолжал российский дипломат, - "назначенный, или вернее сам себя назначивший главою депутации, в сущности является представителем Центральной Албании, где он и пользуется большим влиянием и значением, в других же частях ее у него много недругов"49.
      9 марта 1914 г. вступивший в должность албанского правителя князь Вид принял членов Международной контрольной комиссии. Во время аудиенции, продолжавшейся более часа, зашла речь и об Эссаде, в частности, о "непроизводительных тратах на содержание около 2000 человек албанцев, набранных Эссадом-пашой для его личных целей в Средней Албании, которые представляют во всех отношениях опасный элемент"50.
      Но и Эссад-паша не терял времени даром. Как сообщил 10 марта 1914 г. Петряев, по его сведениям, в Мате, за несколько дней до прибытия князя, состоялось собрание племенных вождей, решивших не признавать назначенного Европой правителя и подать петицию о переходе Албании под власть сербского короля, во владениях которого уже находится несколько сот тысяч албанцев. Обращало на себя внимание также поведение Эссада-паши, который во время этой встречи держался рядом с князем, желая продемонстрировать таким образом свою особую роль в последних событиях51.
      Российский комиссар в Албании Петряев довольно скептически оценивал как структуру и состав новообразованного правительства, так и перспективы деятельности в нем Эссада. "Первое, что бросается в глаза, - доносил он в Санкт-Петербург 20 марта 1914 г., - при чтении этого списка, так это то, что число созданных министерств не соответствует ни размерам, ни финансовым ресурсам, ни просто потребностям Албании в данную минуту... При составлении правительства, князю пришлось, очевидно, руководствоваться не столько действительными нуждами страны, сколько желанием удовлетворить честолюбие разных влиятельных беев, а также принять во внимание областную и религиозную рознь...
      Безусловно, самою яркою личностью в кабинете является Эссад-паша. По поводу последних событий я уже не раз имел случай говорить о нем. Положение, занятое им теперь при князе лишь еще более подчеркивает его энергию, смелость и изворотливость, соединенные с нравственными качествами и замашками средневекового кондотьера (предводитель наемного отряда. - П. И.). Несомненно, считаясь с опасностью иметь его против себя, князь вынужден был назначить его на самый важный и ответственный пост министра внутренних дел в звании военного министра, данным ему, очевидно, для удовлетворения военного честолюбия генерала, который, пользуясь этим, не замедлит, вероятно, подкрепить свое положение созданием какой-либо вооруженной силы для своего личного распоряжения. Все знающие Эссада-пашу, понимают, что фактическим правителем Албании, в настоящих условиях будет он, а не князь. Это обстоятельство производит на благоразумных и умеренных албанцев крайне тяжелое впечатление, так как административные приемы Эссада-паши и его склонность к темным политическим авантюрам здесь хорошо известны"52.
      Не случайно Петряев в своем обширном донесении уделил крайне мало места характеристике остальных членов албанского правительства, ограничившись, по сути, их перечислением и фразой о том, что "об остальных членах нового правительства остается сказать весьма немного, так как рядом с Эссадом-пашою они никакого значения иметь не будут"53.
      Что же касается общего направления внутренней и внешней политики нового кабинета, то на сей счет российский представитель был крайне сдержан: "Пока трудно сказать что-либо более положительное о будущей внутренней и внешней политике только что образованного албанского правительства, вероятно не имеющего никакой определенной программы. Ввиду того, что за последнее время Эссад-паша недвусмысленно высказывал свои симпатии к Италии, можно лишь предположить, что влияние этой державы на албанские дела теперь значительно усилится"54.
      Весьма меткая характеристика, данная Эссаду российским дипломатом, как нельзя лучше характеризует всю противоречивость отношений албанского лидера с Белградом. Его политические амбиции одновременно и создавали почву для взаимовыгодного взаимодействия с сербскими властями, и ставили эти связи в тесную зависимость от его собственных сиюминутных планов. К тому же присутствие в новом правительстве взаимодействовавшего с сербами Эссад-паши отчасти нивелировалось фигурой получившего пост министра почт и телеграфов Хасана Приштини, по словам Петряева, "одного из организаторов последнего набега албанцев на сербскую территорию и постоянно проповедовавшего здесь возвращение отторженных от Албании территорий"55.
      Тем временем обстановка в Албании все более ухудшалась и возрастала угроза нового обострения ситуации в районе сербо-албанской границы. Эссад-паша умело использовал растущее недовольство политикой принца Вида, а также аграрным кризисом и поддержал восстание албанских крестьян под предводительством Хаджи-Кямиля Фейзы, младотурецкого офицера родом из Эльбасана. Младотурки, с одной стороны, и австрийские агенты - с другой, всячески подстрекали мусульманское население Албании к недовольству, и, естественно, Эссад-паша снова оказался в эпицентре событий56.
      Эссадовские эмиссары, постоянно прибывавшие в Белград, ходатайствовали о получении от Сербии материальной помощи, обосновывая свои просьбы необходимостью освобождения Албании от австро-венгерского влияния и ставленника Вены в лице албанского князя. Сам же Эссад-паша, по свидетельству его племянника Ахмед-Мухтара, который часто наведывался в Белград, оказывал свою поддержку, заявляя при этом, что "здесь, в Дураццо (Дуррес. - П. И.), я пока не могу действовать, но душой я с вами"57. Ярким доказательством успешной тайной деятельности Эссад-паши может служить характеристика, данная ему за несколько дней до описываемых событий премьер-министром Албании Турхан-пашой Пермети, который, находясь в Вене, крайне оптимистично оценивал ситуацию в своей стране и на вопрос представителей средств массовой информации об Эссад-паше без колебаний ответил: "Это очень отважный человек, человек, искренне преданный князю и пользующийся полным доверием последнего". Это при том, что сам Турхан-паша имел репутацию умного, тонкого и прозорливого политика...58
      Эссад-паша конфликтовал не только с принцем Видом и Исмаилом Кемали, но и с голландскими офицерами из состава международной жандармерии. Эта сторона его бурной деятельности также не осталась незамеченной российским комиссаром в Албании Петряевым. Его донесение от 7 апреля 1914 г. наглядно демонстрирует, что буквально все вопросы обустройства Албании так или иначе входили в компетенцию Эссада. Неоднократно возвращаясь к этому колоритному персонажу, российский дипломат, в частности, сообщал, что сделавшись военным министром и министром внутренних дел, он (Эссад) для сохранения и укрепления своей власти сохранил за собой контроль за деятельностью команды наемной милиции, набранной из всевозможных преступных элементов.
      На этой почве у него возникло недоразумение с генералом Де-Веером, организатором всей албанской жандармерии. Последний никак не хотел признавать Эссада своим непосредственным начальником и более того допустить его к организационным делам, считая себя одного ответственным за успешное выполнение возложенной на него Европой миссии.
      Между тем Эссад-паша, в свою очередь, игнорировал генерала и давал приказания жандармам, не считаясь с генералом Де-Веером. В некоторых местах происходили даже столкновения между жандармами голландской миссии и башибузуками Эссада.
      Таким образом, создалось крайне тяжелое и сложное положение для албанского правительства. В этих условиях Турхан-паша, не видя иного выхода, обратился к Контрольной комиссии с просьбой срочно приехать в Дураццо и уладить дело. Как отмечал российский дипломат, представители Контрольной комиссии прибыли туда в воскресенье и в тот же день вечером состоялось совещание с председателем совета министров, в котором принял участие и Де-Веер. Что касается Эссад-паши, то он уклонился от совместного обсуждения этого вопроса. После обмена мнениями, - сообщает дипломат, - точка зрения генерала Де-Веера была признана абсолютно правильной: существование двух жандармерий - одной официальной, подчиненной голландским офицерам, а другой побочной, повинующейся только Эссаду, - недопустимо. Мы высказались также за то, - отмечает российский дипломат, - что командование жандармерией должно быть сосредоточено в руках генерала Де-Веера, который подчиняется непосредственно князю. Зависимость жандармерии от министра внутренних дел, - по мнению дипломата, - определена в том смысле, что она будет находиться в распоряжении местных властей для обеспечения общественного порядка и безопасности. Турхан-паша согласился с такой постановкой вопроса и обещал сделать все от него зависящее для осуществления этих начал и, в особенности, принять меры к роспуску нерегулярных отрядов. Генерал Де-Веер настаивал также на том, чтобы ему была подчинена и полиция, как вспомогательная сила жандармерии, но Турхан-паша отклонил это, сославшись на то, что Лондонские постановления ничего об этом не говорят.
      Возник также вопрос, так и оставшийся открытым, о подчинении жандармерийского отряда, набранного специально для посылки на юг и потому как бы находящегося на особом положении. Недоразумения, возникшие между двумя генералами Де-Веером и Эссад-пашой, были устранены вышеуказанным компромиссом, но, вероятно, на недолгое время, отмечал Петряев. Эссад-паша едва ли откажется от набранной им вооруженной силы, которая представляет для него главную опору. Сейчас он является единственным человеком в Албании, могущим подкрепить свои слова действием. Создание же хорошей жандармерии, по европейскому образцу, но ему не подчиненной, конечно, не входит в его планы.
      Интересно отметить, что в Совете министров все члены правительства во главе с Турханом разделяли взгляды Де-Веера по поводу организации жандармерии, но они были бессильны заставить Эссада принять их точку зрения. "Князь и Турхан-паша, - писал Петряев, - очень опасаются того, как бы дальнейшее развитие конфликта между Эссадом и Де-Веером не привело к отказу голландской миссии продолжать реорганизацию жандармерии, что поставило бы албанское правительство в крайне затруднительное и неловкое положение"59.
      Чувствуя поддержку Международной контрольной комиссии, правительство Турхан-паши инициировало запросы о предоставлении ему денежной помощи. Однако его финансовые аппетиты вызывали серьезные подозрения со стороны Контрольной комиссии, и эти подозрения, как всегда, связывались с именем вездесущего Эссад-паши, что являлось еще одним доказательством его исключительной роли во всех албанских делах в рассматриваемый период. Как отмечал в этой связи Петряев, "Комиссия не нашла возможным удовлетворить полностью эту просьбу, зная по опыту, что деньги эти могут попросту перейти в бесконтрольное пользование Эссада-паши. Мы уже ранее обратили внимание албанского министра финансов на необходимость представить нам хоть какой-нибудь бюджет, дав понять ему, что, не имея росписи, мы будем вынуждены отказывать в просимых кредитах. Не желая, с другой стороны, совершенно останавливать ход государственной жизни, мы решили дать наше согласие на выдачу банками лишь 2 миллионов, поставив расходование их в условия контроля.
      Таким образом, на оборудование казначейства Комиссия отпустила лишь 500 000 франков с тем, чтобы в возможно непродолжительном времени ей был представлен подробный план организации этого учреждения. На уплату жалования жандармам и добровольцам мы ассигновали тоже 500 000 франков под условием, чтобы ими распорядился генерал Де-Веер и чтобы эта сумма миновала руки Эссада-паши. На помощь беженцам было ассигновано 500 000 франков, которые должны распределяться между нуждающимися при посредстве особых комиссий"60.
      В мае 1914 г. Эссад-паша Топтани был обвинен Вильгельмом Видом в государственной измене и подготовке мусульманского восстания против христианского князя, смещен со своего поста и арестован в Дурресе. Он был вынужден покинуть страну и перебраться в Италию, в Бриндизи, при содействии итальянского дипломатического представителя в Дурресе. После эмиграции Топтани албанские вооруженные отряды значительно активизировали набеги на территорию Сербии61. Хотя данных для обвинения Эссад-паши в попытке насильственного свержения Вида, было недостаточно, очевидной представлялась его заинтересованность в этом.
      Впрочем, пора предоставить слово и самому нашему герою - Эссад-паше Топтани. Тем более, что в нашем распоряжении находится меморандум, представленный им Парижской мирной конференции 1919 г. и который позволяет ознакомиться с его видением событий 1913 - 1914 годов. Однако следует учитывать, что данный документ был подготовлен весьма хитрым и изворотливым албанским деятелем и имел целью убедить участников форума в том, что именно он является единственным легитимным правителем Албании62.
      Утверждения Эссад-паши были вполне справедливыми. Как отмечали некоторые исследователи, после признания албанской государственности великими державами "борьба местных властей, иностранные провокации, нищенские экономические условия и застенчивые попытки провести социальные и религиозные реформы подпитывали албанские восстания, направленные против князя и Контрольной комиссии"...63
      Уже в сентябре 1914 г. - после начала первой мировой войны и бегства Вильгельма Вида - Эссад-паша вернулся в страну во главе своей армии и движения "исламское сопротивление Албании" и занял Тирану. 5 октября 1914 г. Эссад-паша провозгласит себя премьер-министром "Княжества Албания - Дуррес". Он занимал этот пост и сохранял контроль над обширными районами Центральной Албании вплоть до 24 февраля 1916 г., когда перебрался в Сербию. Он заявил тогда о своем желании помогать Сербскому королевству, а также Греции в войне с Австро-Венгрией.
      После окончания первой мировой войны Эссад-паша оказался во Франции, где он, как и Вид, по собственной инициативе присутствовал на заседаниях Парижской мирной конференции, проходившей в 1919 г., правда, это не прибавило международного авторитета ни ему, ни Виду. Будучи во Франции, он пытался добиться международного признания Албании. Тогда Тирана находилась под контролем полевого командира Османа Бали, который входил в окружение Эссад-паши. В июне 1920 г. Топтани несколько дней даже занимал пост албанского короля в изгнании. Решение об этом было принято Конституционной ассамблеей.
      Однако такое развитие событий не устраивало тосков, придерживавшихся идеологии бекташизма64, а также православных влахов Южной Албании. Они подослали к Эссад-паше в Париж наемного убийцу - 24-летнего учителя, уроженца города Либохова Авни Рустеми. В момент, когда Эссад-паша Топтани собирался вернуться в страну и присутствовать на инаугурации, он был убит. Это произошло 13 июня 1920 года.
      Французская полиция задержала Авни Рустеми, который заявил, что привел в действие смертный приговор, вынесенный Эссаду за предательство. На этом же построил свою защиту французский адвокат, напомнивший суду, что в "измене" Топтани обвинил никто иной, как международно-признанный правитель Албании князь Вильгельм Вид. Суд неожиданно для многих оправдал Рустеми. Сторонники Эссада в Албании были убеждены, что за ликвидацией их лидера стояли Франция и Сербия, не желавшие выполнять обязательства, данные ими в ходе первой мировой войны.
      Что касается Авни Рустеми, то он вернулся в Албанию, где в 1921 - 1924 гг. являлся одним из организаторов и руководителей демократических организаций "Атдеу" и "Башкими" и одним из лидеров парламентской оппозиции. По зловещей иронии судьбы, его жизненный путь закончился так же, как и его жертвы: 22 апреля 1924 г. Рустеми был убит в результате заговора, организованного, как предполагалось, правительством будущего короля Албании Ахмета Зогу. Похороны Рустеми вылились в общенародную антиправительственную демонстрацию. Албания вступала в новый этап своей истории...
      Примечания
      1. См.: FRASHERI К. The History of Albania. Tirana. 1964, Р. 183 - 212; Historia ё popullit shqiptar. II. Prishtine. 1969, f. 371 - 516; Histoire de L`Albanie. Roanne. 1974, p. 181 - 212; QAMI M. Shqiperia ne marredheniet nderkombetare (1914 - 1918). Tirane. 1987, f. 43 - 45, 107 - 112, 240- 243, 280 - 281, 313 - 315.
      2. Подробнее см.: БАТАКОВИТ) Д. Есад-паша Топтани и Србиjа 1915. године. Србиjа 1915. године. Београд. 1986, с. 299 - 303.
      3. ХРАБАК Б. Арбанашки упади и побуне на Косову и у Македонии од Kpaja 1912, до Kpaja 1915 године. Враше. 1988, с. 52 - 64.
      4. БАЛУГЦИЪ Ж. Кад се стварала Албанща. Српски юьижевни гласник. Београд. 1937, с. 521- 522; МИКИЪ Ъ. Албании и Србща у балканским ратовима 1912 - 1913. - Исторщски гласник. 1985. N 1/2, с. 75; Документи о спольжу политици Кральевине Србще. VI, 2, N 75, 77, 80, 86, 93, 100, 105, 124, 130, 135.
      5. Документи о спольноj политици Кралевине Србще. VI, 3, 262. N 194.
      6. Подробнее см.: ХРАБАК Б. Op. cit., с. 33 - 38, 60 - 61.
      7. Документи о спольноj политици Кралевине Србще. VI, 3. N 194, 239, 253.
      8. ХРАБАК Б. Op. cit., с. 33 - 38.
      9. БАЛУГЦИЪ Ж. Op. cit., с. 521 - 522.
      10. PEARSON О. Albania and King Zog. Independence, Republic and Monarchy 1908 - 1939. London, New York. 2004, Р. 1.
      11. Документи о спольноj политици Кралевине Србиje. VI, 3. N 347, 351, 359, 378, 379, 406, 418.
      12. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, оп. 482, д. 531, л. 352.
      13. Там же, л. 358 - 359. Что касается показателей, характеризующих Сербию и Австро-Венгрию в военном отношении, то к началу первой мировой войны кадровая численность сербской армии в мирное время составляла 52 тыс. человек, а союзной с ней Черногории - 2 тыс. человек; в случае же военной опасности их численность могла составить 247 тыс. человек у Сербии и 60 тыс. у Черногории. Численность же предвоенной армии, которой располагала Австро-Венгрия, составляла 478 тыс. человек. В случае же начала военных операций "под ружье" можно было бы поставить 1 421 250 человек. (ЗАЙОНЧКОВСКИЙ А. М. Мировая война 1914 - 1918 гг. Том первый. Кампании 1914 - 1915 гг. М. 1938, с. 20 - 21).
      14. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 531, л. 358.
      15. АВПРИ, ф. Канцелярия. 1913, оп. 470, д. 113, л. 385.
      16. Там же.
      17. Краткая история Албании. М. 1992, с. 251.
      18. ХРАБАК Б. Op. cit., с. 57, 60 - 61.
      19. Цит. по: Краткая история Албании, с. 252.
      20. Там же.
      21. Там же.
      22. Там же, с. 252 - 253.
      23. Там же, с. 251.
      24. ТУЦОВИЪ Д. Сабрана дела. Кн,ига осма. Београд. 1980, с. 136.
      25. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2908, л. 16.
      26. Цит. по: Краткая история Албании, с. 250.
      27. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2113, л. 53.
      28. Там же.
      29. Там же, д. 2908, л. 37.
      30. Там же, л. 38.
      31. Там же, д. 531, л. 449; д. 532, л. 55 - 56.
      32. АВПРИ, ф. Канцелярия. 1913, оп. 470, д. 19, л. 11.
      33. Там же, л. 17.
      34. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2908, л. 30.
      35. Там же, д. 515, л. 6.
      36. Там же, д. 2908, л. 56.
      37. За балканскими фронтами первой мировой войны. М. 2002, с. 51.
      38. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2908, л. 53.
      39. Там же, л. 57.
      40. АВПРИ, ф. Канцелярия. 1914, оп. 470, д. 82, л. 4.
      41. Там же, л. 5.
      42. Там же.
      43. Там же, л. 8.
      44. Там же, л. 9.
      45. СМИРНОВА Н. Д. История Албании в XX веке. М. 2003, с. 65.
      46. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 532, л. 56 - 58.
      47. Цит. по: Краткая история Албании, с. 257.
      48. АВПРИ, ф. Канцелярия. 1914, оп. 470, д. 6, л. 14.
      49. Там же.
      50. Там же, л. 26.
      51. Там же, л. 24.
      52. Там же, л. 30.
      53. Там же.
      54. Там же, л. 31.
      55. Там же.
      56. ХРАБАК Б. Муслимани северне Албанjе уочи избиjана рата 1914. Зборник за историjу Матице српске. 22. 1980, с. 52 - 53.
      57. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 532, л. 220.
      58. Там же.
      59. АВПРИ, ф. Канцелярия. 1914, оп. 470, д. 6, л. 32.
      60. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2115, л. 27.
      61. ХРАБАК Б. Арбанашки упади и побуне на Косову и у Македонии ..., с. 33 - 38, 60 - 61.
      62. Публикуем фрагмент меморандума Эссад-паши: "В конце балканских войн великие державы, столкнувшись с проблемой разрешения Балканского вопроса, сочли момент подходящим для оккупации Албании, беспокойная и хроническая история которой порождала многочисленные затруднения в течение последних пятидесяти лет. После долгих переговоров послы, собравшиеся в Лондоне и действовавшие от имени и в соответствии с инструкциями от правительств, которые они представляли, создали Албанию в качестве независимого, автономного и наследного княжества и, спустя несколько месяцев, выбрали князя Вильгельма Вида с тем, чтобы он занял новый трон (Лондонская конференция 1913 г.).
      В тот момент администрация в Албании была поделена между двумя правительствами: одно находилось во Влере под председательством Исмаила Кемаль Бея и другое в Дурресе во главе со мной. Первое являлось персональным творением нескольких человек, в то время как второе проистекало из воли людей, свободно выраженной на собрании, в ходе которого свободно голосовали представители всех округов Центральной Албании. Такой была ситуация, когда Международная контрольная комиссия, второе творение Лондонской конференции, приступила к исполнению своих обязанностей (октябрь 1913 г.).
      Вслед за раскрытием заговора младотурок, стремившихся вызвать мусульманское восстание в Албании, направленное против решения великих держав и в поддержку Иззет-паши, Исмаил Кемаль Бей, чье попустительство было официально подтверждено, был вынужден подать в отставку и покинуть страну. Международная контрольная комиссия взяла дело администрации в той части Албании в свои руки. Желая наделить страну одной-единственной администрацией и преодолеть все возможные расколы, она воззвала к моему чувству преданности моей стране и попросила меня сложить с себя свои функции. Хотя моя позиция опиралась на свободно выраженную волю моих соотечественников, я не колебался в том, чтобы прислушаться к требованию, которое в моем представлении выражало волю шести великих держав, и согласился с ним, после чего вышеназванная Комиссия предложила мне возглавить албанскую делегацию, образованную для того, чтобы отправиться в Германию и предложить трон выбранному князю.
      Подготовленный Комиссией официальный документ отдавал должное тому, что я сделал во время своего председательства и патриотизму, который я доказал. Я желаю напомнить вам, джентльмены, эти события, поскольку они позволят вам понять, что с первого дня создания Княжества Албания, у меня было только одно желание: не совершать ничего, что могло бы скомпрометировать деятельность держав. В то время, когда Комиссия уполномочила меня отправиться в Нойвид, я хорошо осознавал, что мусульмане, составляющие значительное большинство населения, недовольны выбором, сделанным Европой, но я также осознавал, что мое влияние и власть, проистекающие из моей компетенции в качестве главы основной и старейшей семьи в Албании, не только успокоят моих соотечественников-мусульман, но и заставят их принять князя, которого я должен был в той или иной степени им навязать. Без преувеличения легко можно сказать, что решение Контрольной комиссии опиралось на тот факт, что я являлся единственной албанской фигурой, вмешательство которой в этом вопросе могло успокоить народное недовольство. Я это понимал, хотя я не мог не осознавать, что я тем самым сделал себя оппонентом по отношению к воле моих соотечественников-мусульман, и что эта позиция породит определенную враждебность по отношению ко мне.
      Князь Вид прибыл в Дуррес в феврале 1914 г. Его незнание страны, его обычаи и привычки, его раболепие по отношению к определенным влияниям и слабость политического курса, продемонстрированные им уже в первые дни пребывания в стране усилили скрытое недовольство. Спустя несколько недель после его прибытия вспыхнула революция, вынудившая европейские великие державы направить в порт Дурреса международный флот, присутствие которого, как они надеялись, сдержит недовольство. К сожалению, запуганный дипломатическим представителем Австро-Венгрии князь предпринял действие, до обсуждения которого я не хотел бы снисходить, поскольку оно было совершено против моей персоны. Ночью 19 мая 1914 г. батарея, размещенная в течение ночи в дворцовых садах, открыла огонь по моему дому в центре города. Одновременно некоторое количество добровольцев, известных своими австрофильскими симпатиями, окружили мою резиденцию и их лидер, голландский офицер, уполномоченный Европой организовывать жандармерию, попытался арестовать меня. В то время я являлся военным министром и министром внутренних дел и временно исполнял обязанности премьер-министра. Я согласился, но при условии, что итальянский посланник при албанском дворе возьмет за меня ответственность. В этих обстоятельствах я был вынужден покинуть мою страну и стать беженцем сначала в Риме, а затем в Париже.
      Непостижимый акт удвоил недовольство албанцев, мятеж которых распространился даже еще больше. Повторного вмешательства членов Контрольной комиссии оказалось недостаточным для того, чтобы успокоить страсти. Дуррес находился в осаде и был отрезан от остальной части Албании, и власть князя распространялась не дальше, чем на 2 - 3 километра от Дурреса". Полный текст меморандума впервые опубликован в сборнике "Европейская война 1914" (Memoire sur l'Albanie. European War 1914. L. 1919).
      63. Подробнее см.: ZICKEL R., IWASKIW W. Albania. A Country Study. Washington. 1994.
      64. Бекташи - дервишский орден, основанный в XV в. в Турции Хаджи Бекташем. Официально был закрыт в 1826 г. Существовал в Турции до 1925 г., затем центр бекташизма переместился в Албанию. Как сообщал А. М. Петряев, "бекташи считаются рационалистами среди мусульман. Они отрицают всякие обрядности, стоят за равноправие и, отличаясь большой терпимостью, поддерживают хорошие отношения с христианами. Им принадлежат многочисленные "текэ" (монастыри), разбросанные по разным частям Албании, где бекташи собираются для бесед под руководством своих шейхов. При турецком владычестве открытое исповедание бекташизма было запрещено и последователи его подвергались всевозможным гонениям" (АВПРИ, ф. Канцелярия, 1914, оп. 470, д. 6, л. 33 - 34).