Sign in to follow this  
Followers 0

Удальцова З. В. О внутренних причинах падения Византии в XV веке

   (0 reviews)

Saygo

Удальцова З. В. О внутренних причинах падения Византии в XV веке // Вопросы истории. - 1953. - № 7. - С. 102-120.

Пятьсот лет назад у берегов Босфора разыгрались знаменательные и драматические события. 29 мая 1453 г. полчища турецкого султана Мехмеда II ворвались в столицу Византии - Константинополь. Вслед за столицей ими были завоёваны остальные, ещё уцелевшие земли Византийской империи. Это имело большие последствия. Захват Константинополя облегчил туркам их наступление на Балканский полуостров: обеспечив себя с тыла, турецкие феодалы получили возможность бросить все свои силы против народов Балкан. В конце XV - начале XVI в. многие страны Юго-Восточной Европы подпали под иго турецких феодалов, продолжавшееся несколько столетий. Угроза вторжения турецких полчищ реально нависла и над другими странами Европы. "Турецкое нашествие XV и XVI столетий, - писал Маркс, - представляло второе издание арабского нашествия VIII века... Как тогда при Пуатье, как впоследствии во время монгольского нашествия при Вальштатте, так и здесь опасность опять угрожала всему европейскому развитию"1.

Известие о падении Константинополя встретило самый широкий отклик в странах Восточной Европы. Это нашло своё отражение в современной событию литературе. На Руси широкую известность приобрела "Повесть о взятии Царьграда", принадлежащая перу Нестора Искандера2, русского человека, захваченного в плен турками и находившегося в турецком лагере. Большую популярность получил близкий по времени к падению Константинополя русский перевод "Плача" о Константинополе греческого писателя Иоанна Евгеника - перевод, дополненный многими интересными деталями. О падении Константинополя рассказывает и русский фольклор. Сохранилась, например, былина о том, как Илья Муромец отправился выручать Константина Боголюба от Идолища Поганого3.

С большим возмущением и тревогой рассказывают о падении Византии грузинские и армянские хронисты. Они рисуют это событие как общее бедствие, которое создаёт реальную угрозу для Грузии и Армении. Об этом, в частности, пишет грузинский летописец4. Описанию гибели Константинополя посвящены две обширные армянские стихотворные хроники XV в. - Абраама Анкирского и Аракела Багешского. В них с большой жизненной правдой передаются непосредственные впечатления современников о действиях турецких войск5.

Сочувствие к судьбе Византии в Грузии и Армении было обусловлено не только вероисповедными мотивами, как обычно рисуется в буржуазной историографии, но и важными политическими причинами. Турецкая агрессия угрожала этим странам и потому не могла не вызывать в среде грузинского и армянского народов чувство протеста против действий захватчиков и сочувствия к жертвам этой агрессии.

Героическая борьба народов юго-востока Европы против турецких захватчиков с большим сочувствием освещена у венгерского хрониста Туроца6 и в летописи польского историка XV в. Длугоша7.

Иным было отношение к падению Византии в странах Западной Европы. Известие о падении Константинополя не вызвало там того сочувствия к народам, подпавшим под турецкое иго, в частности к славянам и грекам, какое было в странах Восточной и Центральной Европы. Это объясняется, прежде всего, враждебной политикой по отношению к Византии, которую вели западноевропейские феодалы, особенно католическая церковь, в последние века существования Византийской империи. В XV в. папство стремилось воспользоваться тяжёлым внутренним и внешнеполитическим положением Византии, чтобы подчинить себе восточную церковь, используя с этой целью заключённую в 1439 г. флорентийскую унию. В этой политике папство опиралось на кучку предателей в самой Византийской империи, возглавлявших так называемое латинофильское течение.

Католическое духовенство всячески разжигало враждебное отношение к "схизматикам"-грекам. Маркс указывал, что в период турецкого завоевания в Европе была в ходу пословица: "Христиане будут только тогда действительно счастливы, когда будут уничтожены проклятые греческие еретики и турки разрушат Константинополь"8. Подобные настроения усиленно насаждались и подогревались агентами папского престола. Вместо активной борьбы против турецких завоевателей западноевропейские феодалы и папство стремились ослабить и захватить Византию и южнославянские страны, не желая сознавать, что турецкая агрессия угрожала всей Европе. Значительную роль при этом сыграли экономические интересы итальянских городов и папства.

Организации отпора турецким завоевателям мешали также распри среди западноевропейских феодалов. Византийский историк XV в. Франдзи писал о причинах того, что Запад не оказал реальной помощи Византии против турок: "...многовластие итальянских и других западных владетелей - причина того, что они не имеют единого начальника и среди них нет единомыслия... Они много совещаются, рассуждают и говорят, но мало делают..."9. Нестор Искандер также разоблачает предательскую позицию правящих кругов западных держав по отношению к Византии. Искандер писал по этому поводу: "А фрягове не восхотеша помощи дати, но глаголаху в себе: "не дейте, да возмут и Турки, а у них мы возмем Царь-град"10.

Вражда к "схизматикам"-грекам и влияние католической церкви наложили отпечаток на большинство "латинских" источников об осаде и взятии Византии турками11. Эти источники отличаются крайней тенденциозностью и ярко выраженной католической, "западнической" ориентацией. Исключение составляет лишь рассказ непосредственного участника обороны Константинополя венецианского хирурга Николо Барбаро, который находился в течение всей осады в Константинополе и записал в своём дневнике важнейшие события того времени12. Однако "западнические" тенденции чувствуются и в этом интересном памятнике XV века.

Византийские источники XV в. содержат обширный материал о внутренней и внешнеполитической истории Византии накануне и во время турецкого завоевания. Подавляющее большинство этих произведений принадлежит перу представителей византийской феодальной знати, и классовая направленность источников проявляется весьма ярко. На авансцену истории эти авторы выдвигают византийских императоров и турецких султанов, борьбу феодальных клик за престол, религиозные распри и догматические споры. Жизнь и борьба народных масс в большинстве случаев остаются в тени или рисуются в искажённом виде. В трудах византийских историков, посвященных последним годам существования Византийской империи, усиленно прославляются греческая культура, язык, обычаи и ярко выражено враждебное отношение к турецким завоевателям (см. Франдзи13, Халкокондил14 и др.).

Вместе с тем произведения некоторых византийских историков проникнуты латинофильским духом, их авторы придают чрезвычайно большое значение вопросу о церковной унии, возлагают надежды на помощь Запада в борьбе против турок и сочувственно относятся к проникновению в Византийскую империю итальянцев. Наиболее видным представителем этого направления является историк Дука15.

В отдельных исторических сочинениях того времени проявляется и явная туркофильская тенденция. Особенно открыто она выступает в произведении ренегата Михаила Гермодора Критовула с острова Имброс16, перешедшего на сторону турок. Турецкие источники о падении Константинополя, написанные много позднее этого события, по своей достоверности значительно уступают свидетельствам непосредственных очевидцев взятия Константинополя турецкими войсками. Так, например, широко используемая в современной турецкой историографии хроника Саадэддина (Хаджи-эфенди) "Венец летописей" (Тай-ут-теверих), освещающая правление Мехмеда II, была написана спустя почти целое столетие после взятия Константинополя турецкими захватчиками. К более позднему времени относятся также и рассказ о падении Константинополя турецкого историка Евлия Челеби и ряд других турецких источников. Отличительной чертой турецких источников является их крайняя тенденциозность, ярко выраженная националистическая окраска, проявляющаяся в восхвалении подвигов турецких султанов, в особенности султана "Завоевателя" - Мехмеда II.

***

Буржуазная историография всячески искажала и фальсифицировала историю турецкого завоевания Византии и стран Балканского полуострова. Для буржуазного византиноведения эта проблема в основном сводилась к внешнему завоеванию; внутренние причины гибели Византийского государства оставались вне поля зрения буржуазных исследователей. В трудах, где этот вопрос ставился, он получал крайне тенденциозное освещение, связанное с определёнными политическими и религиозными направлениями в буржуазной историографии.

Западноевропейские реакционные католические учёные считали, что причиной исторической трагедии Византии была, прежде всего, недальновидная политика византийского правительства - политика "враждебности" и "недоверия" к Западу: религиозная нетерпимость "схизматиков"-греков, якобы отвергнувших бескорыстную помощь "единоверного" Запада. Требуя для Византии обвинительного приговора истории, этот лагерь выступал ревностным защитником хищного и вероломного папства, стремился оправдать его предательскую политику по отношению к Византии, не останавливаясь перед прямым извращением исторических фактов17.

Против этой точки зрения выступали буржуазные учёные, примыкавшие в силу своих политических и религиозных взглядов к "православному" лагерю "защитников" Византии. Они поднимали на щит последних представителей гибнущей "великой" империи, всячески идеализировали Византию и в угоду своим весьма реакционным монархическим взглядам тенденциозно восхваляли мнимые подвиги императора Константина XI18.

Не смогли дать правильного ответа на вопрос об основных причинах падения Византии даже крупнейшие представители русского буржуазного византиноведения, хотя они неизмеримо более византинистов других стран занимались внутренней историей Византии. В соответствии со своими политическими взглядами и идеалистической методологией В. Г. Васильевский, Ф. И. Успенский, Н. А. Скабаланович и другие русские византинисты прошлого века были убеждены, что сила, и прочность Византийского государства определяются в первую очередь взаимоотношениями монарха как некоей надклассовой силы и широкими слоями общинного крестьянства, являвшегося якобы опорой византийской монархии. Поэтому основную причину постепенного ослабления, а затем и гибели Византийской империи эти учёные искали в изменении аграрной политики византийских императоров. Византийское правительство, по их мнению, могло ещё спасти свободное общинное крестьянство от наступления феодалов-динатов, но не сделало этого19.

Открытая фальсификация истории турецкого завоевания получила широкое распространение в современной буржуазной историографии20. Пантюркистские лжеучёные прославляют разбойничье турецкое завоевание, открывшее якобы новую эру в истории Европы и Азии, восхваляют кровавые подвиги турецких феодалов. Подобные измышления ничего общего с исторической действительностью, с фактами не имеют.

Только марксистская историческая наука может правильно разрешить вопрос о причинах гибели Византийской империи. Не отрицая значения внешнего завоевания в истории, она не сводит причины гибели того или иного государства исключительно к внешнему завоеванию. Весьма важным для историков-марксистов, является выяснение внутренних причин, облегчавших, а часто и обусловливавших завоевание. Поэтому одной из насущных задач советского византиноведения является изучение внутренних причин падения Византийской империи.

Успешное разрешение этой задачи требует исследования социально-экономических и политических отношений поздней Византии. Несмотря на большие трудности из-за крайне недостаточного количества уцелевших источников, советские византинисты создали ряд важных работ, посвященных разным сторонам жизни византийского общества в XIII - XV веках. К таким работам относятся "История Византии" М. В. Левченко, ряд статей Б. Т. Горянова об аграрном строе поздней Византии, работа А. П. Каждана "Аграрные отношения в Византии в XIII - XIV вв.", статьи по истории проникновения итальянцев в Византию Е. Ч. Скржинской и некоторые другие исследования советских византинистов21. При всей спорности выдвинутых в некоторых из этих работ отдельных положений эти исследования, основанные на марксистско-ленинской методологии, дают возможность поставить вопрос об основных внутренних причинах падения Византии.

Одним из важнейших экономических законов, действие, которого распространяется на все общественные формации, является закон обязательного соответствия производственных отношений характеру производительных сил. С точки зрения действия этого закона на определённой стадии развития феодального общества и необходимо рассматривать вопрос о внутренних причинах упадка Византийского государства, облегчивших его завоевание турецкими войсками. В XIV - XV вв. феодальные производственные отношения перестали быть двигателем развития производительных сил, какими они были в период возникновения и победы феодального строя, и начали играть тормозящую роль в общественном развитии. Именно в этом назревавшем, хотя ещё полностью и не назревшем противоречии между производительными силами и мешавшими их поступательному движению вперёд феодальными производственными отношениями следует искать главную внутреннюю причину упадка Византийского государства.

Глубоко ошибочна "теория", согласно которой Византийское государство накануне турецкого завоевания рассматривается как агонизирующий полутруп, лишённый жизненных сил и неминуемо обречённый на гибель. Эта "теория" с XVIII в., со времён Гиббона, имеет широкое распространение в буржуазной историографии. На самом деле византийский народ и в самый тяжёлый период своей истории жил и трудился, созидая материальные ценности, двигая вперёд производительные силы, творя прекрасные произведения искусства. В XIV - XV вв. на основе дальнейшего, хотя и замедленного развития производительных сил в экономике византийских городов всё более значительную роль начинают играть товарно-денежные отношения. Товарное производство проникало и в византийскую деревню.

Однако развитие товарного производства в Византии XIV - XV вв. лишь создавало некоторые условия для возникновения капиталистического способа производства, но ещё не вело непосредственно к капитализму22. Классики марксизма-ленинизма с исчерпывающей полнотой указали на условия, при которых происходит возникновение капиталистического производства. Это - наличие частной собственности на средства производства, превращение рабочей силы в товар, который может купить капиталист и эксплуатировать в процессе производства, система эксплуатации наёмных рабочих капиталистами.

В Византии XIV - XV вв. сочетания этих важнейших условий ещё не существовало. Лишь в отдельных крупных экономических центрах Византийского государства, преимущественно в городах-эмпориях, спорадически появлялись первые ростки новых, капиталистических отношений. Маркс указывал на существование отдельных мануфактур в Константинополе в XV в., как и в других городах-эмпориях средневекового общества. Он писал: "Мануфактура возникает там, где происходит массовое производство на вывоз для внешнего рынка, следовательно, на базе крупной морской и сухопутной торговли, в эмпориях (коммерческих центрах), каковы итальянские города, Константинополь, фландрские, голландские города, некоторые испанские, как Барселона и т. д."23.

Характерной особенностью ремесленного производства в Константинополе в XV в. являлось развитие именно тех отраслей производства, которые были связаны с внешней торговлей, в первую очередь производящих предметы роскоши. В этих отраслях византийские ремесленники достигли в XV в. высокой степени совершенства и превосходили итальянских ремесленников, о чём свидетельствует перенесение этих отраслей ремесла из Константинополя в Италию в XV веке. Вплоть до открытия морского пути в Индию Константинополь продолжал играть роль важнейшего торгового центра. Маркс подчёркивал, что в XIV - XV вв. Константинополь не утерял значения важнейшего посредника между Европой и Восточной Азией, когда ещё не было колоний, когда Америка для Европы ещё не существовала, а с Восточной Азией сносились через Константинополь24. Впрочем, был путь и минуя Константинополь: Египет - Сирия - Месопотамия - Иран.

Византийские и другие источники, несмотря на крайнюю скудость данных, всё же содержат некоторые сведения, опровергающие установившийся в буржуазной литературе взгляд о якобы полном упадке городской жизни в Византии в XIV - XV веках. Интересные сведения о довольно оживлённой торговле и ремесленном производстве в Константинополе в XIV в. сообщает флорентийский купец Франческо Бальдуччи Пеголотти25. О торговле греческих купцов в Константинополе есть данные и в некоторых документальных материалах26. Византийский историк Дука рассказывает о торговых операциях в Константинополе непосредственно перед осадой города турками27. Он сообщает, что и в это время через проливы в Чёрное море плавали корабли многих государств, в том числе генуэзские, венецианские, константинопольские торговые суда из Кафы, Трапезунда, Амисы, Синопа и др. Большинство этих кораблей заходило с торговыми целями в Константинопольский порт. Историк Франдзи рассказывает, что во время осады в Константинополь прорвалось греческое судно, которое везло из Сицилии хлеб для столицы империи28. Эти данные вносят существенные коррективы в господствующее до последнего времени представление о полном упадке Константинополя в XIV - XV вв., представление, основанное на данных некоторых источников, например, Никифора Григоры, французского путешественника XV в. Бертрандона де ла Брокиер и других.

Весьма ценны также сообщения историка XV в. Лаоника Халкокондила. Он часто упоминает о богатстве византийских городов в период турецкого завоевания. По данным этого автора, в XV в. такие города, как родина Халкокондила Афины, как Коринф, Фивы и ряд других, оставались крупными экономическими центрами. Византийский учёный и политический деятель XV в. Георгий Гемист Плифон в своём проекте социально-экономических реформ подчёркивал необходимость проведения протекционистской политики, которая оградила бы местное производство от конкуренции итальянцев и способствовала бы дальнейшему развитию византийского ремесла, особенно изготовлению различных тканей. Плифон писал: "Нуждаться в чужеземных платьях - также большая глупость. Немалым вредом для государства является, если мы в стране, которая имеет в достаточном количестве шерсть и где нет недостатка в льнем хлопке, не будем выделывать из них, как сами умеем, платья, а будем поступать так, как будто мы не можем обойтись без привезенной из-за Атлантического моря и даже обработанной там ткани. Для нас будет значительно более достойным, если мы обойдемся местными тканями, чем, если мы будем чужеземные ткани считать лучшими, чем отечественные"29.

Историк Дука подробно описывает богатства Новой Фокеи и её квасцовые рудники30. Он указывает на обширные торговые связи Фокеи с различными странами. По его словам, франки, германцы, англичане, итальянцы, испанцы, арабы, египтяне и сирийцы покупали в Фокее квасцы, необходимые для окраски тканей. Богатым городом в XV в., по данным византийских историков, оставалась и Фессалоника31.

Другой византийский историк XV в., Критовул, в своём историческом произведении рисует картину довольно оживлённой экономической жизни в таких крупных торговых центрах, как города Энос, Синоп, столица Трапезунтской империи - Трапезунт и др. В изображении Критовула Энос в XV в. предстаёт перед нами как один из богатых и цветущих городов фракийского побережья32. Он был лакомым куском, из-за которого шла ожесточённая борьба между турками и итальянцами. Экономической основой богатства Эноса в XIV - XV вв. являлись квасцовые разработки, обладание которыми приносило значительные доходы, а также развитая торговля с островами Эгейского моря и прибрежными областями Фракии и Македонии. Крупными центрами в XV в. оставались города Патры, Митилена на острове Лесбос, Коринф и другие33. Византийская сатира Мазариса, описывающая события начала XV в., содержит интересные данные о соляных варницах в Византии и о торговых сделках между греками и латинянами в Пелопоннесе34. Подобные примеры можно было бы умножить.

Однако зарождение некоторых элементов новых, капиталистических производственных отношений происходило в Византии лишь спорадически, в отдельных торговых центрах, в условиях продолжавшегося повсеместного господства феодальных производственных отношений. Аналогичные явления наблюдались, как известно, в экономической жизни и других средневековых государств. Местами мануфактура спорадически развивалась в окружении, целиком, относящемся ещё к другим отношениям (в итальянских городах - рядом с цехами). Но подобные явления ещё не вели к капитализму, ибо были развиты только в местных рамках, а не в широком масштабе. Развитие внешней торговли и ростовщичества в Византии XIII - XV вв. создавало лишь некоторые условия для возникновения капиталистического производства. Торговый и ростовщический капитал всегда исторически предшествует образованию промышленного капитала, но не составляет ещё достаточного условия для возникновения капиталистического производства.

Новейшие работы советских исследователей не оставляют сомнений в том, что и в сельском хозяйстве поздней Византии наблюдался некоторый прогресс в развитии производительных сил, выражавшийся в более широком применении трёхполья, распространении мельниц, расчистке лесов, заметно возросшем применении удобрения почвы и искусственного орошения35. Вместе с тем аграрный строй империи характеризовался господством феодальных производственных отношений. Крупное феодальное землевладение почти совсем вытеснило свободную крестьянскую общину. Владения феодалов из временных и условных держаний превратились в наследственные вотчины. Кроме сбора налогов, феодалы приобретали широкие административные и судебные права в отношении зависимого населения. Основная масса крестьянства была уже полностью закрепощена. Именно к этому времени относится ряд законодательных актов, запрещавших феодалам принимать беглых крепостных и предписывавших возврат пойманных крестьян их владельцам. Крестьянская община, столь распространённая в Византии в предшествующее время, становилась теперь крепостной, подчинённой феодалу.

Формы зависимости крестьян в поздней Византии были весьма многообразны36. Основной категорией зависимого крестьянства по-прежнему оставались парики. Но наряду с париками были и крестьяне-прекаристы. Некоторая часть зависимого крестьянства находилась на положении дворовых, живущих в имении феодала. Часть домениальных земель феодалы сдавали в аренду крестьянам-издольщикам. Рабский труд почти не встречается в поздней Византии.

В византийской деревне XIV - XV вв. появляются первые симптомы разложения феодальных отношений. По данным источников, в этот период начинается процесс обезземеливания крестьянства. Категорией крестьянства, часто упоминаемой в документах того времени, являлись так называемые актимоны (неимущие). Это было обезземеленное крестьянство, уже лишённое средств производства. Актимоны не имели ни своих земельных наделов, ни рабочего скота, ни инвентаря. Лишь в редких случаях актимон мог получить от феодала небольшой надел и превратиться в парика: большей же частью из среды обезземеленного крестьянства выходили наёмные работники (мистии), обрабатывавшие домениальные земли феодалов. Положение обезземеленного крестьянства было крайне тяжёлым.

На основе хотя и медленного, но всё же продолжающегося развития производительных сил в сельском хозяйстве Византии происходит проникновение в деревню товарно-денежных отношений. Имения крупных феодалов теснее связываются с рынком; развивается производство хлеба на продажу. Такие города, как Фессалоника, Родесто, Монемвазия и др., становятся в XIV в. довольно крупными центрами хлебной торговли. Важным следствием развития товарно-денежных отношений явилась коммутация повинностей крестьян, в свою очередь, ускорявшая расслоение крестьянства. Росту имущественной дифференциации крестьянства способствовало также и ростовщичество, о развитии которого в XIV - XV вв. сообщают многие современники. Они называют ростовщиков "дикими зверями", которые "обращают соплеменников в рабство"37.

Таким образом, византийская деревня XIV - XV вв. всё же в основном оставалась феодальной, хотя в ней уже начался процесс разложения феодальных отношений. Развитие производительных сил в Византии продолжалось, но более медленно, чем в некоторых других странах Юго-Восточной Европы и бассейна Средиземного моря. В частности, оно значительно отставало от экономического роста славянских стран Балканского полуострова и итальянских городов-республик. Это объяснялось многими причинами.

Одной из этих причин являлось неограниченное господство класса феодалов, уже превратившегося в этот период в реакционную силу, препятствовавшее дальнейшему прогрессу страны. В руках феодалов находилась не только власть на местах, но и центральный аппарат государственного управления. Усиление эксплуатации феодалами зависимого крестьянства, его разорение и обезземеливание подрывали экономические основы Византийского государства, мешали дальнейшему развитию производительных сил, тормозили рост внутренней торговли и складывание внутреннего рынка. При наличии достаточно оживлённой внешней торговли внутренний рынок в Византии оставался ещё весьма слабым, что отрицательно сказывалось на развитии ремесленного производства и товарного обмена между городом и деревней. Византийские императоры вели пагубную для экономики страны политику покровительства иностранным, в первую очередь итальянским, купцам и предпринимателям, раздавали иностранцам торговые привилегии и предоставляли им ряд других преимуществ, нанося этим непоправимый вред византийскому ремеслу и торговле.

Крестовые походы и латинское завоевание Византии сыграли роковую роль в судьбах Византийского государства. Они во многом способствовали последующему территориальному расчленению империи, упадку центральной власти, разорению населения и потере Византией её былой торговой гегемонии на Средиземном море. С этого времени византийские купцы во многом вынуждены были уступить свои позиции венецианцам, а позднее - генуэзцам. Одна из главных виновниц захвата Константинополя латинскими баронами - Адриатическая республика - получила значительные выгоды при дележе византийских владений. В её руки в XIII в. фактически попали важнейшие торговые пути в Эгейском и Средиземном морях.

Венецианцы прочно обосновались в крупных торговых центрах империи - Фессалонике, Адрианополе, - городах Пелопоннеса и на островах Архипелага, захватили фактории на Черноморском побережье. Однако у Венеции была опасная" соперница - Лигурийская республика. Византия стала ареной ожесточённой борьбы венецианцев и генуэзцев. В восстановленной в 1261 г. Византийской империи преобладание явно перешло к генуэзцам. Византийское правительство пыталось использовать торговое, соперничество между итальянскими республиками, противопоставляя, их друг другу. В то время как Михаил Палеолог усиленно покровительствовал торговле пизанцев и генуэзцев, папа и венецианцы покровительствовали Карлу I Анжуйскому.

Особенно тяжёлые последствия для экономической жизни империи имело предоставление привилегий генуэзским купцам по Нимфейскому договору 1261 г., положившее начало их интенсивному проникновению в Византийское государство. Основав на побережье Чёрного моря свои колонии, генуэзцы стремились в XIV - XV вв. монополизировать в своих руках торговлю с богатыми областями Причерноморья. Византийский политический деятель и писатель XIV в. Иоанн Кантакузин ярко характеризует вероломную политику генуэзских купцов, обвиняя их в "коварстве и враждебности к ромеям" и "чрезвычайной склонности к ложным клятвам"38.

Генуэзская колония Галата, возникшая у самых стен Константинополя, приобрела в XIV - XV вв. большое экономическое и политическое значение и стала как бы "государством в государстве".

По описаниям современников, в XIV в. Галата была богатым и цветущим городом. Населяли её почти исключительно итальянцы. Во главе управления городом стоял подеста, назначаемый из Генуи. В Галате действовало генуэзское законодательство. Здесь била ключом торговая деятельность, и генуэзские купцы с каждым годом всё больше богатели, особенно наживаясь на черноморской торговле. По словам историка XIV в. Никифора Григоры, генуэзцы, оттеснив византийцев, захватили львиную долю доходов от торговых пошлин. Ежегодный доход генуэзцев достигал примерно 200 тыс. золотых, в то время как у византийцев он с трудом доходил до 30 тыс. золотых39. Тот же Григора вынужден признать, что генуэзцы Галаты достигли "большой славы и силы" и насмехались над слабостью византийцев. Итальянская монета начинает мало-помалу вытеснять греческую из торгового обращения. Современники признают, что у генуэзцев Галаты были большие запасы хлеба, оружия, денег и сильный морской флот.

Генуэзцы вмешивались во внутренние усобицы в Византии, стремясь разжечь раздоры в государстве. Во время начавшейся борьбы Византии с турками генуэзцы активно помогали туркам. Так, знатный генуэзец Иоанн Адурно помог войскам султана Мурата переправиться из Азии в Европу, предоставив ему свои корабли. За этот поступок, предательский по отношению к византийцам, Адурно был щедро награждён султаном40. Преследуя в первую очередь свои корыстные интересы, и венецианцы, и генуэзцы заключали торговые договоры с турками.

Венеция и Генуя в XIV - XV вв. начали вытеснять византийский флот в Чёрном и Эгейском морях. По словам Иоанна Кантакузина, генуэзцы "желали властвовать на море и не допускать византийцев плавать на кораблях..."41.

Венецианские, генуэзские и другие купцы, и предприниматели проникали во все поры экономической жизни Византийского государства. Подобно червю, они подтачивали изнутри Византийское государство, высасывали из него жизненные соки, выкачивали богатства и не способствовали росту новых производственных отношений, как утверждают некоторые буржуазные историки42, а тормозили их развитие.

Таким образом, положение усугублялось и осложнялось ещё одним весьма важным обстоятельством: проникновением иностранных (главным образом итальянских) купцов во все сферы экономической жизни Византии. Как показывают данные многочисленных источников, это явилось одной из причин, тормозивших дальнейшее развитие производительных сил в стране.

Политика покровительства иностранцам, в первую очередь итальянцам, проводимая правительством империи и подрывавшая экономические основы Византийского государства, послужила также одной из важных причин упадка, а затем и гибели Византийской империи.

Хищническая политика итальянских купцов и предпринимателей порождала ненависть к ним большинства населения империи, особенно городского населения: купцов, ремесленников и т. п. В основе этой ненависти лежали глубокие экономические и политические причины. Но немалую роль сыграла в этом отношении и вероисповедная рознь, разжигаемая византийским монашеством. Вражда к латинянам, проходящая красной нитью через многие произведения византийской историографии последних веков существования Византийского государства (Георгий Пахимер43, Никифор Григора, Георгий Франдзи, Лаоник Халкокондил, Критовул и др.), пережила Византийскую империю. Характеризуя положение в османской Турции, К. Маркс отмечал, что религиозное возмущение против латинян "образует, можно сказать, единственную общую связь между различными народами, населяющими Турцию и исповедующими православие"44.

Упадку Византии способствовали кровопролитные смуты и феодальные усобицы. Они приводили к ослаблению, расчленению и раздроблению государства, разоряли казну, подрывали финансы и военные силы империи. Последний период византийской истории наполнен кровопролитными столкновениями и междоусобными войнами между претендентами на императорский престол. Особенно ожесточённым и бедственным для народных масс было междоусобие 1321 - 1325 годов. Оно известно в византийской литературе того времени под названием "войны двух Андроников" - Андроника II старшего, сына и преемника Михаила Палеолога, и его внука, Андроника III младшего. Весьма тягостной для населения была также война 1341 - 1347 гг. между сторонниками Иоанна V Палеолога и феодальной кликой, поддерживавшей своего ставленника Иоанна Кантакузина. Эта междоусобная война послужила толчком к началу широкого народного движения во Фракии и Македонии в 40-х годах XIV века.

Историк Дука сообщает многочисленные сведения о кровавых феодальных междоусобицах в Византии XIV - XV вв. и правдиво показывает пагубное влияние этих усобиц на положение Византийского государства, главным образом на положение народных масс Византии. Описывая захват власти Иоанном Кантакузином, Дука подчёркивает, что с этого момента начались особенно ожесточённые раздоры в Византийском государстве, облегчившие проникновение турок в Византию. Сокрушаясь о судьбе своего государства, Дука пишет: "Неудачи ромеев и ежедневные их распри друг с другом и междоусобные войны дали перевес в военных делах варварам и кочевникам..."45. Несмотря на явное сочувствие к Кантакузину, Дука признаёт, что Кантакузин, подняв междоусобную войну, "начал опустошать, грабить, разорять все города Фракии до самой Селимврии"46.

Обе борющиеся стороны призывали на помощь турок, что обрекало на страшные бедствия население. Турецкие феодалы грабили народ и обращали захваченное в плен население в рабов: "Связав людей веревками всех вместе, мужчин и женщин с грудными младенцами и молодых юношей, священников и монахов, как гурты овец на большой дороге... бесчисленными вереницами гнали в Константинополь на продажу"47. Дука в несколько риторических выражениях описывает эту междоусобную войну: "Кто берет в плен? Ромеи. Кого берут в плен? Ромеев. Кто поражает мечом? Ромеи. Кто поражается мечом? Ромеи. Чьи мертвые тела? Ромеев. Кто убившие? Ромеи"48. По словам Дуки, области, прилегавшие к столице, во время этой междоусобицы были превращены в пустыню.

Письма византийского учёного XIV в. Димитрия Кидониса также рисуют яркую картину борьбы за императорский престол: "Продолжает свирепствовать старое зло, которое причинило общее разорение. Я имею в виду раздоры между императорами из-за призрака власти. Ради этого они вынуждены служить варвару (турецкому султану. - З. У.)... Всякий понимает, что кому из двоих варвар окажет поддержку, тот и возобладает"49.

В гущу феодальных усобиц в Пелопоннесе в начале XV в. вводит нас интересное литературное произведение того времени - сатира Мазариса "Разговор мёртвых", - написанное на близком к народному греческом языке. Ядом гневной сатиры, глубоким презрением к феодальной знати проникнуто описание Мазарисом распущенного образа жизни и постоянных усобиц пелопоннесских феодалов. Мазарис упоминает о мятеже топархов (начальников областей Пелопоннеса) 1415 г. и говорит о своём страстном желании, "чтобы замки этих мерзких, лживых, коварных, подлых, никчемных топархов были уничтожены", а "сами они, чтобы расплавились, как воск от огня, как иней под лучами солнца"50. Сатира Мазариса беспощадно бичует язвы феодального общества Византии XV века.

С обличениями Мазариса перекликается характеристика византийской феодальной знати в речах философа Георгия Гемиста Плифона. Феодалы Пелопоннеса, говорил Плифон, "считают тенью и пустыми словами справедливость, правду и всеобщее благо, стремятся лишь к золоту и другим богатствам, оценивают благополучие одеждами, серебром и золотом, ежедневной ленью и обжорством и ни во что ставят как свою, так и своих детей и всего государства безопасность и свободу"51. О феодальных междоусобицах в империи в XV в. рассказывают также Критовул, Халкокондил и другие историки того времени.

Феодальные усобицы тяжелее всего отражались на положении народных масс Византии. Они приводили к разорению и дальнейшему закабалению крестьян. Источники сообщают о многочисленных вымогательствах и злоупотреблениях феодалов по отношению к крестьянству, о бесчинствах византийских чиновников. Мазарис в своей сатире бичует пороки византийской администрации, особенно суда. Он пишет: "Там судят в силу расположения, и особенно поддаваясь лести, они получают подарки с обеих тяжущихся сторон; невинный погибает, а желательный приговор получают наиболее состоятельные, заплатившие больше других, а особенно люди сильные и обладающие властью и огромным богатством"52.

Пагубным последствием близорукой и своекорыстной политики византийских феодалов явилось дальнейшее территориальное расчленение империи, упадок её военных сил и политического влияния. В последний период существования Византийской империи её территория постепенно сокращалась. Теснимая внешними врагами и лишённая союзников, империя теряла одну территорию за другой. В конце XIII в. она потеряла последние остатки своих владений в Малой Азии, завоёванной турками, а в 1357 г. турки, утвердившись в Галлиполи, начали завоевание европейских областей империи. Византия не смогла найти союзников на Балканах. Здесь сказалась её многовековая крайне агрессивная и хищническая политика по отношению к славянским странам Балканского полуострова. В 1359 - 1360 гг. Византия потеряла Фракию, причём фракийские феодалы оказали поддержку туркам. В 1361 г. столицей Османской империи сделался Адрианополь. К XV в. территория Византийской империи сводилась к Константинополю с окрестными восточнофракийскими городами, островам Эгейского моря, Фессалонике и Пелопоннесу. Византийские владения были разобщены между собой, что вело к дальнейшему экономическому и политическому ослаблению государства.

Усиление феодального гнёта вызывало активное сопротивление трудящихся и обострение классовой борьбы в Византии.

В крупных городах Византийской империи, например, в Константинополе, Фессалонике, Эносе, Коринфе, Монемвазии и других, уже складывалось сословие горожан. На одном полюсе городского населения всё больше обособлялся патрициат, на другом - плебейство. Вследствие того, что в византийских городах зарождались некоторые элементы нового строя и формировались новые общественные силы, классовая борьба в Византии в XIV в. вступила в высшую фазу. Широкое антифеодальное крестьянское движение, развернувшееся во Фракии и Македонии в 40-х годах XIV в., слилось с восстанием плебейских масс и примкнувшей к ним торгово-ремесленной верхушки городов Фессалоники и Адрианополя. На этой новой основе вспыхнуло в 1342 г. одно из крупнейших народных восстаний в Византии - восстание зилотов54.

Одной из наиболее ранних провозвестниц будущих классовых боёв нарождавшегося бюргерства в союзе с крестьянством и плебейскими массами города против феодального строя была Фессалоникийская коммуна. Несмотря на ожесточённые удары врагов, она просуществовала семь лет. Сила Фессалоникийской коммуны была в союзе народных масс города с зависимым крестьянством; её слабость, обусловившая гибель зилотов, таилась в неразвитости самих городских классов, в отсутствии экономических условий для созревания класса буржуазии и класса пролетариата.

Однако самая попытка городских масс Византии в союзе с крестьянством свергнуть господство феодалов и произвести коренные социально-экономические реформы свидетельствует о поступательном движении византийского общества в XIV веке. Вместе с тем разгром зилотов имел трагические последствия для судеб Византийского государства. Победа феодалов привела к торжеству самой разнузданной реакции, неуклонно ведущей страну к гибели.

Деградирующий и разлагающийся феодальный класс Византии перед лицом надвигавшихся на Византию турецких завоевателей не только не сплотил свои ряды для отпора внешнему врагу, но, наоборот, с необычайным ожесточением бросился в пучину феодальных усобиц, острой борьбы политических партий и течений.

***

При анализе внутренних причин гибели Византийского государства весьма важно выяснить отношение к турецкому завоеванию различных социальных слоев византийского общества и, прежде всего народных масс. Этот вопрос теснейшим образом связан с изучением социальных корней так называемого туркофильского течения в Византии в XIV - XV веках. Буржуазные историки фальсифицировали вопрос о туркофильском течении в Византии. Апологеты турецких захватчиков стремились показать широкие масштабы распространения туркофильского течения в Византийской империи и доказать, что сочувствие к туркам якобы проникло в самые широкие слои византийского общества. Буржуазные историки взяли на себя неблагодарную задачу реабилитации ренегатов-туркофилов в глазах потомков55.

В своих выводах буржуазные историки пытались, в частности, опереться на "труд" ренегата Критовула "История Мехмеда II". Однако внимательный анализ этого произведения показывает, что социальной опорой туркофилов на островах Эгейского моря, в Пелопоннесе и в других областях Византийской империи являлась местная феодальная знать - динаты. Никакой опоры в широких народных массах туркофильское течение не имело. Из труда Критовула ясно видно, что изменническую политику в пользу турок вела кучка ренегатов из знати, стремившаяся ценою предательства спасти свои богатства и власть и использовавшая в своих интересах недовольство населения засильем итальянцев.

Данные Критовула о предательстве знати подтверждаются известиями Димитрия Кидониса, ярко запечатлевшего в своих письмах картину глубокого морального упадка и разложения правящих кругов византийского общества. Кидонис писал, что в самом Константинополе граждане, "слывущие за самых влиятельных в императорском дворце, - восстают, ссорятся друг с другом и дерутся за высшие должности. Каждый стремится пожрать все сам, и если это ему не удается, он грозит переходом к врагу и нападением на свою страну и друзей"56. Некоторые динаты от угроз переходили к делу, становясь открыто ренегатами, предателями своей родины.

Надо сказать, что турецкие султаны учитывали эти настроения знати. Повсюду - ив Анатолии, и во Фракии, а затем и в Константинополе - они проводили совершенно различную политику в отношении различных классов населения завоёванных земель. Они всячески заигрывали со знатью: выкупали византийских феодалов из плена у своих собственных солдат, иногда давали им поместья, а особо "отличившихся" в предательстве родины награждали выгодными должностями. Так, например, упомянутый выше историк Критовул, представитель знатнейшей фамилии о. Имброса, за ренегатство был назначен султаном правителем этого острова. Этими изменниками и была создана лживая легенда о мнимом туркофильстве населения Византии и якобы "милостивом" отношении турок к покорённому населению, подхваченная и возрождённая затем буржуазными апологетами турецкого завоевания.

В действительности же по отношению к широким слоям трудящегося населения турецкие захватчики были совершенно беспощадны. Не удивительно, что именно народные массы оказывали наиболее упорное сопротивление завоевателям. Византийские историки XV в., в том числе и Критовул, приводят многочисленные данные о борьбе широких народных масс против вторжения турецких завоевателей. В этом отношении значительный интерес представляют данные историка Дуки. По его словам, жители Константинополя оказали мужественное сопротивление врагу ещё во время осады города войсками Мусы57. "Выходя из города, - пишет Дука, - граждане вступали с турками в рукопашный бой, и на одного убитого ромея падало три убитых турка"58. Дука упоминает о героической обороне византийской крепости Зитуния во время нападения на неё войск султана Мурада, об активных военных действиях византийцев против турецких войск на Пелопоннесе в начале XV в., о героической попытке жителей Константинополя помешать врагу, построить крепость на Босфоре, близ самой столицы. Мужественно оборонялась от турок и крепость Силимврия59.

Византийские историки Халкокондил, Франдзи и даже туркофил Критовул единодушно свидетельствуют о героической борьбе народных масс Пелопоннеса против турецких завоевателей60. Во время первого похода султана Мехмеда II на Пелопоннесский полуостров в 1458 г. особенно мужественно оборонялся город Коринф. Критовул признаёт, что султан потерпел под стенами Коринфа серьёзную неудачу. Во время штурма города жители героически защищались и отбили турецкие войска. Турки принуждены были начать осаду города, которая затянулась на длительное время. Критовул, отдавая должное мужеству осаждённых, писал: "Коринфяне, осаждаемые уже четыре месяца, терпели нужду в хлебе и во всем необходимом и, страдая от голода, однако еще стойко держались, и никто не помышлял о перемирии". Город был сдан лишь из-за предательства знати, перешедшей на сторону турок61. Упорное сопротивление туркам оказали жители других городов и крепостей Пелопоннеса (Кастриона, Гардикиона, Тегеи и др.). Героически боролись против турок жившие в Пелопоннесе албанцы. Турки беспощадно расправлялись с населением Пелопоннеса62.

В то время как народные массы оказывали решительное сопротивление турецким завоевателям, часть пелопоннесских феодалов во главе с деспотом Деметрием Палеологом вела себя крайне трусливо и предательски, помогая иноземным завоевателям. Такая же картина наблюдалась при захвате в 1461 г. Синопа и Трапезунта. Жители этих городов пытались оказать врагу сопротивление, а знать, правители заняли предательскую позицию и фактически сдали города туркам. Критовул сообщает, что Синоп сдал Мехмеду II правитель города Исмаил, получив при этом высокое вознаграждение за своё предательство. Рассказ Критовула о сдаче Синопа подтверждается данными других византийских историков, Халкокондила и Дуки63. Критовул не может также скрыть мужественного сопротивления турецким захватчикам со стороны населения города Трапезунта, длившегося целых 28 дней. Иначе вели себя знать Трапезунта и последний царь из династии Великих Комнинов - Давид. Несмотря на то, что Трапезунт был хорошо укреплён и имел достаточные запасы продовольствия, чтобы выдержать длительную осаду, Давид и его вельможи трусливо сдали город султану.

После захвата Трапезунта султан разрешил знати выселиться из города со всем своим имуществом. С населением же турки расправились очень жестоко. Жители города должны были отдать в гвардию султана 1500 мальчиков64. Почти всех жителей Трапезунта выселили в Константинополь. Однако трапезунтская знать и Давид Комнин просчитались, поверив обещаниям султана. Мехмед II выделил вначале Давиду и его приближённым в управление область около реки Стримона, но вскоре под предлогом "измены" со стороны Давида беспощадно расправился с последним Великим Комнином, приказав задушить его вместе с восьмью сыновьями65.

Предательская политика, а часто и открытая измена влиятельных группировок византийской знати облегчили завоевание империи турками. Это особенно отчётливо проявилось в период последних ожесточённых боёв за Константинополь в апреле - мае 1453 г., когда, как писал русский очевидец событий Нестор Искандер, султан Мехмед II, собрав "воя многа землею и морем, и пришед внезаапу град обьступи со многою силою... и град повеле бита пушками и пищальми, а ины стенобиеные хитрости наряжати и приступы градцкие уготовити"66.

Непосредственный участник обороны города, историк и видный политический деятель Георгий Франдзи отмечает, что, несмотря на постоянный обстрел и разрушение части укреплений, осаждённые успешно отбивали атаки турок. "Было удивительно, - пишет Франдзи, - что, не имея военного опыта, они одерживали победы, ибо, встречаясь с неприятелем, они мужественно и благородно делали то, что было свыше сил человеческих"67. Турки неоднократно пытались засыпать ров, защищавший город, но жители по ночам быстро снова его очищали; осаждённые умело предотвратили попытку турок проникнуть в город через подкоп. Жители города взорвали этот подкоп вместе с находившимися в нём турецкими солдатами; жители сожгли большую осадную машину, которую турки с огромным трудом и большими потерями придвинули, было к городским стенам68. Дука указывает, что защитники Константинополя часто делали вылазки из города и, "выходя за ров, вступали ромеи в рукопашный бой с турками"69.

Франдзи сообщает о героизме византийских и генуэзских моряков, которые находились на четырёх кораблях, прибывших к Константинополю во время осады. Они не только приняли неравный бой с превосходящими силами противника, но, нанеся турецкому флоту значительное поражение, прорвались в гавань Константинополя. По словам Франдзи, турки даже хотели снять осаду, ибо "видели, как столь страшное и столь многочисленное войско, в продолжение стольких дней, осаждая город с суши и с моря, не добилось никакого успеха"70. Особенно интересны сведения Нестора Искандера о том, что во время турецких приступов на стены выходили не только "градцкые люди... от мала и до велика, но и жены мнози противляхуся им и бьяхуся крепце"71.

Однако среди жителей осаждённой столицы Византии не было единства. Источники указывают на ожесточённую борьбу политических и религиозных течений в Константинополе во время осады, в частности на борьбу сторонников и противников унии с папством72. Так, в ноябре 1452 г. в Константинополь приехал для осуществления унии в качестве легата папы Николая V ренегат-грек, перешедший в католичество, кардинал Исидор (бывший лжемитрополит Руси). Его присутствие в городе, который как раз в то время турки ежедневно штурмовали, усиливало религиозные распри.

Византийское правительство вело близорукую и своекорыстную политику: боясь своего народа, оно возлагало главные надежды на иноземцев-наёмников и жителей иностранных кварталов столицы. Именно наёмникам (итальянцам, испанцам, французам и немцам) была поручена защита наиболее важных укреплений. Франдзи сообщает о недовольстве среди народных масс политикой императора Константина XI, о волнениях в городе во время осады73. Возможно, что недовольство было вызвано именно политикой правительства, ориентировавшегося на иностранцев. По данным Франдзи, в городе нашлись изменники, и среди них архонты - представители высшей византийской аристократии74. Тень измены пала и на первого министра империи, великого дуку - Луку Нотару, который будто бы сказал, что предпочёл бы видеть в столице торжество турецкого тюрбана, чем латинской тиары75. Об изменнических настроениях среди придворной знати неоднократно говорит и Нестор Искандер. Он прямо утверждает, что некоторые приближённые Константина и патриарх (то есть, видимо, Исидор) вместе с командиром генуэзского наёмного отряда настойчиво советовали императору сдать город76. Высшие чиновники государства Мануил Иагарис и Неофит Родосский утаили деньги, отпущенные правительством на укрепление стен города, а Лука Нотара спрятал большие сокровища и передал их потом султану, желая спасти свою жизнь и жизнь своих родственников77. Весьма мало патриотизма проявили византийское монашество и высшее духовенство78, крайне недовольное конфискацией церковного имущества на нужды обороны.

Одновременно начались смуты и столкновения среди итальянцев, находившихся в Константинополе, чуть было не приведшие к вооружённой борьбе между исконными соперниками - венецианцами и генуэзцами79. Это также ослабляло защитников города. Даже сочувствующий итальянцам византийский историк Дука вынужден был признать, что в течение всей осады Константинополя генуэзцы Галаты вели вероломную политику по отношению к византийцам. По сообщению Дуки, генуэзцы Галаты во время осады одновременно помогали и туркам и грекам. "Выходя из-за стен Галаты, они безбоязненно отправлялись в лагерь турок и в изобилии снабжали тирана (султана Мехмеда II. - З. У.) всем необходимым: и маслом для орудий, и всем иным, что требовали турки. Тайно же помогали ромеям"80.

Франдзи пишет о предательстве генуэзцев Галаты: "Завел он (султан. - З. У.) дружбу с жителями Галаты, а те радовались этому - не знают они, несчастные, басни о крестьянском мальчике, который варил улиток и сказал: "О! глупые твари! Съем вас всех по очереди"81. Как известно, слова Франдзи оправдались: Мехмед II после падения Константинополя расправился и с Галатой.

Свидетельства очевидцев (Нестора Искандера, Франдзи и др.) показывают, что, несмотря на почти двухмесячную осаду и неоднократные приступы турецких войск, основная масса боеспособного населения Константинополя проявляла удивительное мужество в роковые дни последнего штурма. Уже 26 мая турки, "прикативши пушки и пищали и туры и лестницы и грады древяные, и ины козни стенобитные... тако же и морю придвигнувше корабли и катарги многая, и начаху бить град отовсюду"82. Три дня - 26, 27, 28 мая - турки, продолжает Нестор Искандер, "нуждахуся силой взяти на стену и не даша им Греки, но сечахуся с ними крепко"83.

Ранним утром 29 мая 1453 г., рассказывает Франдзи, когда начали тускнеть звёзды, и забрезжил рассвет, а на востоке появилась утренняя заря, вся масса неприятелей вновь двинулась на город. Два часа продолжалась страшная схватка, и перевес был на стороне осаждённых - турецкие триремы с лестницами были отбиты от стен города со стороны моря. "Великое множество агарян было перебито из города камнеметными машинами, и на сухопутном участке наши приняли врага так же смело. И можно было видеть страшное зрелище - темное облако скрывало солнце и небо. Это наши сжигали неприятелей, бросая на них со стен греческий огонь"84. Турецкие войска понесли большие потери, и солдаты хотели повернуть назад, "но чауши и дворцовые равдухи (полицейские чины в турецкой армии. - З. У.) стали бить их железными палками и плетьми, чтобы те не показывали спины врагу. Кто опишет крики, вопли и горестные стоны избитых!"85 - восклицает историк.

Источники сообщают противоречивые данные о том, как именно турки ворвались в Константинополь. Франдзи возлагает значительную долю вины за это на генуэзца Джиованни Джустиниани. Тот после ранения покинул важнейший участок обороны близ ворот св. Романа, куда был направлен главный удар турецких янычар. По словам Франдзи, уход командира вызвал замешательство, а затем и бегство войск на этом основном участке обороны, и турки ворвались в город86. Рассказ Франдзи совпадает с данными Халкокондила, расходясь с ним лишь в незначительных подробностях87. Несколько иначе описывает события латинофильски настроенный историк Дука. Всячески стремясь оправдать Джустиниани, он говорит о том, что атака турок у ворот св. Романа была отбита уже после ухода Джустиниани. Турки же проникли в город якобы через случайно обнаруженные ими потайные ворота (так называемые Керкопорта), захватили городские стены и с тыла напали на защитников города88.

Но и после того как турецкие войска ворвались в город, сопротивление византийцев не прекратилось. По словам Дуки, наиболее упорным было сопротивление в кварталах, прилежащих к гавани. Интересные сведения сообщает об этом Нестор Искандер. "Народы же, - пишет он, - по улицам и по дворам не покоряхуся Туркам, но бьахуся с ними...; а иные людие и жены и дети метаху на них сверху полат кремниды (черепицу. - З. У.) и платы и паки зажигаху кровли палатные древяные и метаху на них со огни и пакость им деяху вельми"89.

Несмотря на упорное сопротивление защитников города, Константинополь был взят штурмом благодаря численному превосходству турок, и подвергнут трёхдневному грабежу. Ворвавшись в город, турки стали безжалостно убивать, захватывать в плен и грабить жителей.

Источники сохранили описание чудовищных зверств турок в завоёванном городе. "В некоторых местах, - пишет Франдзи, - вследствие множества трупов совершенно не было видно земли"90. По его словам, по городу неслись стенания и крики множества убиваемых и обращаемых в рабство людей: "В жилищах плач и сетования, на перекрестках вопли, в храмах слезы, везде стоны мужчин и стенания женщин: турки хватают, тащат, обращают в рабство, разлучают и насильничают"91. По словам Дуки, турки "стариков, находившихся в доме и не могущих выйти из жилища вследствие болезни или старости, безжалостно убивали. Младенцев, недавно рожденных, бросали на улицы..."92.

С рассказом Дуки перекликается повествование армянского хрониста Абраама Анкирского о зверствах турок в Константинополе93.

Великолепные храмы и дворцы были разграблены и сожжены, многие прекрасные памятники искусства уничтожены.

***

Итак, мы можем придти к заключению, что гибель Византийского государства была обусловлена не только внешним завоеванием, как обычно утверждают буржуазные учёные. Решающую роль в ослаблении, а затем и гибели Византийской империи сыграли внутренние причины. Главными из них были экономический упадок Византии вследствие назревавшего несоответствия между производительными силами и феодальными производственными отношениями; разорение и обнищание крестьянства и плебейских масс города; проникновение иностранцев в империю, мешавшее её экономическому развитию; обострение классовых противоречий в византийском обществе; засилье феодалов и ожесточённые феодальные усобицы; наконец, обострение борьбы внутри господствующего класса и предательская политика части феодальной знати. К этому следует добавить тяжёлое внешнеполитическое положение Византийского государства, предательское поведение папства и западноевропейских феодалов. Все эти внутренние и внешние причины, а не прославляемая турецкими шовинистическими историками сила турок и привели к гибели Византийского государства.

Вместе с тем турецкое завоевание отнюдь не расчистило путь для развития производительных сил, как это пытаются утверждать некоторые буржуазные историки, особенно пантюркистского направления. Турецкое завоевание принесло греческому народу, как и другим народам Балканского полуострова, жесточайшие муки, гибель тысяч людей, рабство и разорение. Источники рисуют страшные и правдивые картины чудовищных зверств турок.

Великий революционер-демократ Н. Г. Чернышевский писал: "Турки только и жили завоеваниями, расширение границ было единственною мыслью их... постепенно, отнимая одну область за другою у православных (греков и сербов) на Балканском полуострове, турки думали просто о завоевании этих областей, о грабеже, дани и владычестве..."94. В противоположность западноевропейским буржуазным историкам, идеализировавшим образ султана Мехмеда II, Н. Г. Чернышевский дал необычайно яркую и верную оценку этого правителя. "Мы не хотим выставлять Мухаммеда извергом, - писал Чернышевский, - но он был истинный турок XV века; вспыльчив, славолюбив, коварен и не щадил никого и ничего для удовлетворения своим страстям, из которых первая была страсть к завоеваниям"95.

К. Маркс неоднократно подчёркивал опустошительность походов турок, их зверства и жестокость. При этом Маркс всегда имел в виду только господствующий класс - турецких феодалов. Напротив, к трудящимся Турции Маркс всегда относился с большим уважением, подчёркивая трудолюбие и высокие нравственные качества турецких крестьян96.

Турецкое завоевание оказало глубоко отрицательное влияние на дальнейшие судьбы народов Балканского полуострова и всей Юго-Восточной Европы. Оно нанесло тяжёлый удар транзитной торговле Европы с Востоком и привело к её упадку. Установление турецкого террористического режима, разнузданное господство турецких феодалов, возрождение самых отсталых и жестоких форм эксплуатации трудящихся, порабощение покорённых народов, грубое попирание их самобытной культуры и человеческого достоинства - вот что принесло с собой турецкое иго.

Турецкое завоевание Византии и других стран Балканского полуострова на целые столетия задержало дальнейшее экономическое развитие этих стран, привело к упадку и разрушению их производительных Сил, задушило те ростки новых отношений, которые уже начали там пробиваться, возродило самые отсталые формы феодального строя.

Однако турецким завоевателям так и не удалось сломить мужественного сопротивления балканских народов, уничтожить их культуру, убить любовь к свободе и независимости.

Примечания

1. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. VII, стр. 276.

2. "Повесть о Царьграде (его основании и взятии турками в 1453 г.)". Нестора Искандера. По рукописи Троице-Сергиевской лавры начала XVI в. N 773. См. "Памятники древней письменности". Вып. 62. СПБ. 1886.

3. "История русской литературы". Т. II. Изд. АН СССР. М.-Л. 1945, стр. 280.

4. См. Zebeau. Histoire du Bas-empire. T. XXI. Paris. 1836, p. 308 - 327.

5. Там же. Т. XVII, ч. II, стр. 225 - 247.

6. St. Katona. Historia critica regum Hungariae. T. XIII, стр. 1096 и сл.

7. I. Dlugosz. Opera omnia. T. 13. Cracoviae. 1886.

8. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. IX, стр. 669.

9. G. Phrantzes. Chronicon. Изд. Migne. Patrologia Graeca. T. 156, col. 860.

10. Нестор Искандер. Указ. соч., стр. 11.

11. Основные из этих источников: письмо к папе Николаю V архиепископа Митиленского Леонарда Хиосского. См. изд. Migne. Patrologia Graeca. T. 159, col. 923 - 944. Убертин Пускул. Поэма о падении Константинополя. Напечатано G. Ellisen. Anaiecten der mittel - und neugriechischen Literatur. T. III. Leipzig. 1857, S. 1 - 83. Хроника Дольфино. Assedio e pressa di Constantinopoli nell'anno 1453, ed. Ph. Dethier. Manumenta Hungariae Historica. Buda-Pest, sine anno. T. XXII, p. 969 - 1046. Письмо двух флорентийцев к архиепископу Авиньонскому о взятии Константинополя турецким султаном. Изд. Martine et Durand. Thesauarus novus anecdotorum. T. I. Paris. 1729.

12. Nicolo Barbaro. Giornale dell'assedio di Constantinopoli. Изд. E. Cornet. Vienna. 1856.

13. G. Phrantzes. Указ. соч.

14. Laonici Chalcocondylae. Historiarum demonstrationes. Изд. Migne. Patrologia Graeca. T. 159.

15. Ducas. Historia Byzantina. Bonn. 1834; Patrologia Graeca. T. 157.

16. Critobulus. De rebus gestis Mechmetis II. Изд. C. Muller. Fragmenta Historicorum Graecorum. T. V. Paris. 1883.

17. G. Schlumberger. Le siege, la prise et le sac de Constantinople par les turcs en 1453. Paris. 1914, 1935. E. Pears. The destruction of the Greek empire and the story of the capture of Constantinople by the Turks. London. 1903. M. Mordtmann. Die Belagerung und Eroberung Constantinopels durch die Turken in Jahre 1453. Stuttgart. 1858. M. Mordtmann. Die letzten Tage von Bysanz. "Mitteilungen des Deutschen Exkursions-Klubs". Konstantinopel. 1893. J. H. Krause. Die Eroberungs von Constantinopel in XIII - XV Jahrhunderts. Halle. 1870. E. H. Vlasto. Les derniers jours de Constantinople. Paris. 1883. E. Driault. Le basileus Constantin XII, heres et martyr. Liege. 1936. C. Marinescu. Le pape Nicolas V (1447 - 1455) et son attitude envers l'Empire Bysantin. "Известия на Бьелгарския археологически институт". Т. XI. 1933 и др.

18. М. Стасюлевич. Осада и взятие Византии турками в 1453 г. "Учёные записки" II отделения императорской Академии наук. СПБ. 1854. Р. Е. Шелеговский. Падение Константинополя. СПБ. 1898.

19. В. Г. Васильевский. Материалы для внутренней истории Византийского государства. Журнал Министерства народного просвещения. 1879. N 4; 1880. N 7 - 8. Ф. И. Успенский. Материалы для истории землевладения в XIV в. в записках Новороссийского университета. Т. XXXVIII. 1883. Его же. Следы писцовых книг в Византии. Журнал Министерства народного просвещения. 1885. N 7. Н. А. Скабаланович. Византийское государство и церковь в XI в. СПБ. 1884.

20. N. Jorga. Geschichte des Osmanischen Reichs. Bd. 1 - 11 Gotha. 1908 - 1909. N. Jorga. Histoire de la vie buzantin. Bucarest. 1934.

21. М. В. Левченко. История Византии. М. - Л. 1940. Б. Т. Горянов. Византийское крестьянство при Палеологах. "Византийский временник". 1950. Т. III. А. П. Каждан. Аграрные отношения в Византии в XIII - XIV вв. М. - Л. 1952. Е. Ч. Скржинская. Генуэзцы в Константинополе в XIV в. "Византийский временник". 1947. Т. I и др.

22. Некоторое преувеличение степени развития элементов капиталистического строя в Византии в XIV в. имеется в рецензии А. К. Бергера "Демократическая революция в Византии в XIV в." на статью Ш. Диля "Революционные события в Византии" ("La Revue de Paris", 1 ноября 1928 г.) и книгу Г. К. Кордату "Фессалоникская коммуна 1342 - 1349". Афины. 1928.

23. К. Маркс. Фермы, предшествующие капиталистическому производству. Огиз. Госполитиздат. 1940, стр. 48.

24. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные письма. Госполитиздат. 1947, стр. 25.

25. Fr. Bald. Pegolotti. La pratica della mercatura. Cambridge, Mass. 1936.

26. K. E. Zachariae von Lingenthal. Jus Greco-Romanum. T. III. Leipzig. 1857. S. 636, 33.

27. Ducas. Указ. соч., гл. 34, стр. 246.

28. G. Phrantzes. Указ. соч., стб. 844.

29. См. A. Ellissen. Analecten der mittel - und neugriechischen Literatur. 4. IV, разд. 11, § 22. Скорее всего, автор подразумевает под тканями, привезёнными из-за Атлантического океана, фландрские ткани.

30. Ducas. Указ. соч., гл. 25, стр. 160 и сл.

31. Там же, гл. 29, стр. 197 и сл.

32. Critobulus. Указ. соч., кн. II, гл. XII, §§ 2 - 8.

33. Там же, кн. III, гл. V, §§ 1 - 6; кн. IV, гл. XIII, §§ 1 - 3; кн. III, гл. III, §§ 8 - 10; гл. IV, §§ 1 - 2.

34. A. Ellissen. Указ. соч., ч. IV, разд. I, § 15.

35. См. А. П. Каждан. Указ. соч., стр. 53.

36. См. А. П. Каждан. Указ. соч. Б. Т. Горянов. Византийское крестьянство при Палеологах. "Византийский временник". Т. III. М. 1950 и др.

37. Изд. Migne. Patrologia Graeca. T. 150, col. 748.

38. Johannis Cantacuzeni eximperatoris. Historiarum Libri IV. Bonn. 1828 - 1832. T. III, p. 68. Ромеями византийские авторы называли жителей Византийской, или Ромейской, империи.

39. Nicephori Gregorae. Historia Byzantina. T. 11. Bonn. 1830, p. 842.

40. Ducas. Указ. соч., гл. 27, стр. 177 - 180.

41. Johannis Cantacuzeni. Указ. соч. Т. III, стр. 69.

42. O. Tafrali. Thessalonique au XIV-e siecle. Paris. 1913.

43. Georgii Pachymeris. De Michaele et Andronico Paleologis. Libri 13. Bonn. 1835, t. 1 - 2.

44. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. IX, стр. 669.

45. Ducas. Указ. соч., гл. VI, стр. 25 - 26.

46. Там же, гл. VIII, стр. 30.

47. Там же, стр. 32 - 33.

48. Там же, гл. IX, стр. 35.

49. Demetrius Cydones. Correspondance. Paris. 1930.

50. См. A. Ellissen. Указ. соч. Ч. IV, I разд., § 24.

51. Там же, разд. II, § 61.

52. A. Ellissen. Указ. соч. Ч. IV, I разд., § 5.

54. См. работы советских исследователей по этому вопросу: А. К. Бергер. Указ. соч. Б. Т. Горянов. Восстание зилотов в Византии (1342 - 1349), "Известия АН СССР", серия истории и философии, вып. III. 1946. А. П. Каждая. Указ. соч., гл. 8.

55. N. Jorga. Histoire de. la vie byzantine. T. III.

56. Demetrius Cydones. Correspondance.

57. Муса, сын султана Баязида I, захватил власть в турецком государстве (1410 - 1413) и начал наступление на владения Византии в Фессалии, Беотии и др., напал на Константинополь, но был отбит греками.

58. Ducas. Указ. соч., гл. 19, стр. 93.

59. Там же, гл. 28, стр. 190; гл. 32, стр. 222 - 223; гл. 34, стр. 242 - 243; гл. 37, стр. 258.

60. L. Chalcocond. Указ. соч., стр. 443 - 448 и сл. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 387 и сл. Critobulus. Указ. соч., кн. III, гл. III.

61. Critobulus. Указ. соч., кн. III, гл. VII, § 3.

62. Там же, кн. III, гл. XXII, § 4. Chalcocond. Указ. соч., стр. 474 и сл. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 405 и сл.

63. L. Chalcocond. Указ. соч., стр. 488 - 492. Ducas. Указ. соч., стр. 342.

64. Critobulus. Указ. соч., кн. IV, гл. VIII, § 2. Chalcocond. Указ. соч., стр. 497.

65. L. Chalcocond. Указ. соч., стр. 497.

66. Нестор Искандер. Указ. соч., стр. 6.

67. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 840 - 841.

68. Там же, стр. 843.

69. Ducas. Указ. соч., гл. 38, стр. 266.

70. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 844 - 845, 858.

71. Нестор Искандер. Указ. соч., стр. 13.

72. Ducas. Указ. соч., гл. 39, стр. 290 - 291.

73. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 856.

74. Там же, стр. 855.

75. Ducas. Указ. соч., гл. 38, стр. 264.

76. Нестор Искандер. Указ. соч., стр. 15 - 16. 21 - 22.

77. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 896.

78. Ducas. Указ. соч., 254 - 255, 261 - 262, 290 - 291.

79. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 853.

80. Ducas. Указ. соч., гл. 38, стр. 275.

81. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 854.

82. Нестор Искандер. Указ. соч., стр. 27 - 28.

83. Там же, стр. 28.

84. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 873.

85. Там же, стр. 874. О том, что турецкие командиры насильно гнали солдат на штурм города, угрожая им смертью, говорят и другие источники. Так, Дука пишет: "...тиран, стоя позади войска с железной палкой, гнал своих воинов к стенам, где льстя милостивыми словами, где - угрожая". (Ducas. Указ. соч., гл. 39, стр. 284). Халкокондил писал, что в турецком лагере не вышедшему в бой воину наказанием была смерть (L. Chalcocond. Указ. соч., стр. 394). Нестор Искандер сообщает о том, что турецкие командиры били солдат, принуждая их идти на приступ.

86. G. Phrantzes. Указ, соч., стр. 875 - 876.

87. L. Chalcocond. Указ. соч., стр. 345.

88. Ducas. Указ. соч., гл. 39, стр. 284 - 286.

89. Нестор Искандер. Указ. соч., стр. 38.

90. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 879.

91. Там же, стр. § 80. Сам Франдзи также был захвачен в плен, продан в рабство и лишь позже был выкуплен и уехал на о. Керкиру, где и написал свой исторический труд. От рук турок погибла почти вся его семья.

92. Ducas. Указ. соч., гл. 39, стр. 295.

93. Абраам Анкирский. Плач на взятие Константинополя. Русский перевод А. С. Анасяна и С. С. Аревшатяна, строфы 129 - 144.

94. Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений. Т. II. М. 1949, стр. 641.

95. Там же, стр. 604.

96. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XV, стр. 379.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Ищенко А. С. Византийское наследие Владимира Мономаха
      By Saygo
      Ищенко А. С. Византийское наследие Владимира Мономаха // Вопросы истории. - 2017. - № 5. - С. 74-90.
      В публикации рассматриваются многообразные связи великого киевского князя Владимира Мономаха с Византией в контексте идеи византийского наследия в русской общественно-политической мысли XV—XVI веков. Анализируется родство князя по материнской линии с византийским императорским домом, данные письменных и вещественных источников о близости Владимира Всеволодовича к византийскому обществу и культуре, его политические и военные взаимоотношения с Империей. Делается вывод о том, что именно во многом благодаря этим связям, переосмысленным в исторической памяти, Владимир Мономах и был избран на роль символа российской монархической власти, равной по статусу власти византийских императоров.
      Владимир Всеволодович Мономах — один из наиболее известных древнерусских правителей, вошедший в историческую память в качестве объединителя княжеского рода, остановившего усобицы, и последовательного борца с половцами, начавшего целенаправленное наступление на Степь. При этом в ряду других русских князей он выделялся не только своей неутомимой деятельностью во благо Русской земли, как это живописали небеспристрастные к нему летописцы, но и своим происхождением — родством с византийским императорским домом, сыгравшим на рубеже XV—XVI вв. далеко не последнюю роль в трансформации образа князя в династический и самодержавный символ.
      Несмотря на то, что Владимиру Мономаху посвящена обширная литература, в которой рассматриваются, в том числе, и его связи с Византией, вопрос о влиянии этих связей на превращение данного князя в символическую фигуру российской исторической памяти до сих пор не ставился. Между тем, для адекватного понимания места Владимира Мономаха в отечественной исторической памяти он имеет первостепенное значение.
      Согласно сообщению «Повести временных лет» (ПВЛ), помещенному под 1053 г., матерью Владимира Мономаха была греческая царевна: «У Всеволода родися сынъ, и нарече имя ему Володимеръ от царице грькыне»1. Свое необычное происхождение подчеркивал и сам князь. Начиная «Поучение» детям, написанное, вероятно, не без греческого литературного влияния, он счел необходимым сообщить: «Азъ худый дедомъ своимъ Ярославомъ, благославленнымъ, славнымъ, нареченый въ крещении Василий, русьскымь именемь Володимиръ, отцемь възлюбленымь и матерью своею Мьномахы...»2 Супругой Всеволода и матерью его первенца, будущего знаменитого князя Владимира Всеволодовича, стала царевна из дома правящего императора Константина IX Мономаха. Однако подобная интитуляция с указанием своего происхождения по женской линии, в сущности, противоречила традициям, ибо, как справедливо подметил А. П. Толочко, «именами женщин в древнерусской письменности всегда пренебрегали, называя их по имени мужа или сына»3. Но тут случай особый — прослеживаемая в нем тенденция возведения своей родословной от рода византийских императоров возвеличивала власть и статус Владимира, выделяла его среди прочих Рюриковичей4. Ради утверждения своего превосходства на Руси можно было, таким образом, пойти и на нарушение принятых традиций. В этой связи, однако, следовало бы ожидать весьма частого именования в летописи Владимира Всеволодовича Мономахом. Но в ПВЛ,‘ не считая помещенного под 1096 г. в Лаврентьевском ее списке «Поучения», он именуется практически всегда только как Владимир. Упоминание о его родовом прозвании встречаем лишь в продолжении ПВЛ по Ипатьевскому списку (под 1111, 1113 и 1115 гг.), помещенной далее в нем Киевской (под 1125, 1140, 1193 гг.) и Галицко-Волынской летописях (под 1201 г.), а также летописи Лаврентьевской (под 1177 г.), ряде поздних летописей и других позднесредневековых документов. Однако использование Владимиром Всеволодовичем антропонима Мономах — аргумента принадлежности к императорскому роду Мономахов — известно не только из «Поучения» князя, а учитывая, что последнее было включено в летопись достаточно поздно5, то и не столько из него.
      Самым надежным подтверждением прижизненного наименования Владимира Всеволодовича Мономахом является найденная в Новгороде в 1960 г. свинцовая печать с изображением св. Василия Кесарийского, в честь которого он был крещен, и греческой надписью: «печать Василия, благороднейшего архонта Руси, Мономаха»6. Известны и другие печати, атрибутируемые Владимиру Всеволодовичу, на которых изображение св. Василия сопровождается русской надписью «Господи, помози рабу своему Василию» или «Господи, помози рабу своему Василию, князю русьскому»7. В результате сопоставления этих печатей В. Л. Янин пришел к выводу, что печать с греческой легендой и родовым прозванием князя, скорее всего, относится к более раннему периоду его деятельности (например, к 1070-м гг.). На позднейших печатях греческие легенды сменяются русскими8. Так или иначе, но именно первый из этих типов печатей представляет наибольший интерес. Благодаря ему можно судить не только о прижизненном наименовании князя Мономахом, но и считать это наименование официальным. Данный тип интересен и тем, что в нем использован редкий в русской сфрагистике греческий титул князя архонт и еще более редкий для Руси византийский же титул «благороднейший», отражающий, согласно Янину и Г. Г. Литаврину, «генетическую связь линии Владимира Всеволодовича с византийским императорским домом, родство, которым Мономашичи гордились»9. Такая титулатура демонстрирует стремление князя выделиться.
      Превосходство Мономаха благодаря рождению внушал князю и митрополит Никифор, для которого он был «добляя глава наша и всей христолюбивей земли», потому что его «Богь издалеча проразуме и предьповедъ, егоже изъ утробы освяти и помазавъ, оть царьские и княжьские крови смесивъ, его же благочестие въспита... И тьи (Владимир. — А. И.) есть истинный икъунникь (копия, точное изображение подлинника. — А. И.) царьское и княжеское икуны»10. Судя по этим, адресованным князю, посланиям, а также по помещенной в одном из них яркой характеристике личностных качеств Владимира, между ним и митрополитом-греком установились довольно теплые и дружеские отношения11. Этому, очевидно, не в последнюю очередь способствовало византийское происхождение князя. Неслучайно, анализируя адресованные ему послания митрополита Никифора, Д. Оболенский пришел к выводу о «близости Владимира к византийскому обществу и его интеллектуальному миру»12. Если это так, то рассматривавшаяся выше печать Владимира на греческой надписи которой он назван Мономахом, является свидетельством не только его амбиций, стремления подчеркнуть свою исключительность в ряду других князей, но и материнского воспитания в духе византийских культурных традиций, связи с византийской родиной матери.
      Эта же связь Мономаха, по словам Г. В. Вернадского, проявилась и «в поддержке грекофильских тенденций в русской Церкви, за что его порицают некоторые... русские историки националистического духа»13. Среди последних Вернадский очевидно не в последнюю очередь имел в виду такого крупного историка первой половины XX в., как М. Д. Приселков. В борьбе на территории Руси грекофильской и национальной тенденций в развитии церкви, представленных соответственно митрополитами, ставившимися из греков и Киево-Печерским монастырем, Мономах, по его мнению, только прикрывался «национализмом», а на деле был сторонником грекофильской ориентации14. Подмечая некоторую противоречивость и «раздвоенность» натуры Владимира, Приселков в этой связи видел действительность, которая была вовсе «не русского происхождения: перед нами портрет или, вернее, копия с обычного типа византийского изделия»15. Впрочем «грекофилизм» Мономаха, по мнению ряда исследователей, во многом являлся мнимым16.
      Более убедительно связь с Византией, помимо свинцовых печатей, может быть прослежена на двух других «материальных» примерах. Первый из них — так называемая Черниговская гривна — датируемый концом XI в., найденный в 1821 г. около Чернигова золотой амулет-змеевик, который носили на груди для защиты от всяких бед и болезней. На его лицевой стороне изображена фигура архангела Михаила в рост, с тяжелыми длинными крыльями, с жезлом-лабаром (или рипидой) в правой руке и с державой в левой. Вокруг этого изображения помещается надпись на греческом языке, представляющая начало «трисвятой песни» (Исайя, 6,3). На оборотной стороне — поясное изображение женщины с отходящими в разные стороны змеями, от чего и происходит название амулета. Эта медузоподобная женщина окружена двумя концентрическими надписями: греческой, представляющей собой заговор против духа болезни («истеры») и славянской: «Господи, помози рабу своему Василию. Аминь»17. Целый ряд соображений указывает на то, что именно Владимир Мономах был владельцем данной золотой филактерии, вероятно, потерянной им во время странствий18. Где бы ни был отлит для него этот роскошный амулет, в Византии или на Руси, он, по справедливой оценке А. С. Орлова, отражает «именно национальное греческое исповедание, представляющее собою синкретизм античного язычества и восточного христианства»19.
      Другим примером связи Владимира с Византией может служить фресковая живопись Софии Киевской. Вероятно, именно в годы его княжения в Киеве был выполнен ряд росписей на стенах и сводах двух башенных лестниц, ведущих на хоры, где во время богослужения находились князь и его семья. На этих росписях помещались изображения византийских придворных церемоний: разнообразные игры на константинопольском ипподроме, дворец Кафизмы, откуда император и его приближенные смотрели на игры и соревнования, фигура самого императора в окружении придворных, сцены охоты20. Занесенная в Киев из Византии, эта тематика использовалась, по оценке В. Н. Лазарева, «для прославления великокняжеской власти. И когда киевские князья подымались по лестнице на хоры и видели изображения многочисленных цирковых сцен, то последние ассоциировались не столько с византийскими василевсами, сколько с понятием власти как таковой»21. Перед нами, очевидно, стремление с помощью изобразительного искусства приблизить Киев к Константинополю, уподобить его этой столице мира и Новому Иерусалиму22. О запечатленных же в искусстве сценах, как предполагают некоторые историки, художникам — если они были русскими — могла рассказать мать Владимира Мономаха23. Последнее, впрочем, если согласиться с тем, что рассмотренные росписи были сделаны в годы княжения Владимира Мономаха в Киеве, маловероятно, ибо она умерла явно задолго до этого времени. Однако, в любом случае, отрицать ее роль в изготовлении внутреннего убранства Софийского собора было бы опрометчиво. С ее появлением на Руси, куда она приехала не одна, а с двором, пусть и небольшим24, византийское культурное влияние не могло не стать более заметным. Должны были оживиться и культурные контакты Киева с Византией25. Но все это предположения.
      С чем же трудно поспорить, так это с ролью матери в воспитании Владимира, которого она вместе с мужем нарекла «Мономахом» — именем, согласно средневековым представлениям, определявшим судьбу человека, его ориентацию на ту или иную систему ценностей26. По заключению современных исследователей, этот «князь, с присущим ему примерным правоверием, сформировался как личность под влиянием матери вопреки далеко не во всем христианской обстановке двора»27. Вероятно, матери Владимир обязан и знанием греческого языка, на котором она говорила «и который, конечно, входил в число тех “пяти”, которыми владел (его. — А. И.) отец»28. Выше уже упоминалось, что написанное Владимиром «Поучение» несет на себе среди прочего и следы греческого литературного влияния: в нем присутствуют ссылки на труды таких византийских богословов как Василий Великий, Иоанн Экзарх, Ксенофонт и др. Согласно предположению Л. Е. Морозовой, с этими произведениями его познакомила мать, получившая в Византии хорошее образование и пристрастившая к чтению книг не только сына, но и мужа29.
      К сожалению, кем именно доводилась императору Константину Мономаху мать Владимира Всеволодовича доподлинно не известно. В ПВЛ, как отмечалось выше, она была названа «царицей грекиней», что указывает лишь на ее родство с византийским императором. О степени же этого родства становится известно только из некоторых поздних летописей, сообщающих, что мать Владимира была дочерью Константина Мономаха. На это, в частности, указывают Тверской сборник и Густынская летопись. В первом запись под 1054 г. дополнена следующими сведениями: «Родися Всеволоду Ярославичу сынъ от царици грекини Манамахы, и наречень бысть Владимерь Манамах, деднимъ прозвищемь; бе бо за Всеволодомъ дщи греческаго царя Костантина Манамаха»30. В Густынской летописи запись читается после сообщения о походе русских на Царьград под 1043 г.: «по трех же летехъ смирися Ярославъ со Греки и поят дщерь у Констанътина Мономаха царя Греческого, за сына своего Всеволода»31. Дочерью Константина Мономаха супруга Всеволода называлась и в одном из синодиков киевского Выдубицкого монастыря. По предположению В. Г. Брюсовой, источником всех этих дополнительных о ней сведений могли послужить древнейшие южнорусские летописи32. Однако более вероятно, что все эти сведения являются интерпретацией информации первоисточников, их модернизацией, органично вписывавшейся в концепцию русско-византийских отношений конца XV — начала XVI века.
      Представление о матери Владимира Мономаха как о дочери Константина IX некритически было воспринято большинством историков и даже отразилось в переводе академического издания ПВЛ, согласно которому Владимир «родился... от дочери царской, гречанки»33. Между тем, имеют место обстоятельства, не позволяющие безоговорочно с этим согласиться. Главное из них — это молчание византийских источников. Последние, как заметили Янин и Литаврин, «не содержат решительно никаких указаний на брак представительницы византийского рода Мономахов с сыном киевского князя»34. Ничего не известно из византийских документов и о существовании дочери Константина, хотя история его жизни и эротических приключений, благодаря Михаилу Пселлу, достаточно хорошо известна. Несмотря на это, изучив содержащиеся у византийских хронистов сведения о родственниках Константина IX, Янин и Литаврин пришли к выводу, согласно которому «наиболее правдоподобным остается допущение, что мать Владимира была родной дочерью императора» от его второго брака, который «продолжался примерно между 1025 и 1033 гг.», то есть до восшествия на престол35. При этом исследователями было высказано предположение, что она носила имя Мария. Основанием к этому послужило сходство в надписях публикуемой ими печати Владимира с печатью «архонтиссы Марии». Изображение на печати Марии Андрея Первозванного позволяет, по мнению авторов, видеть в этом изображении патрона ее супруга. Поскольку христианское имя Андрей имел Всеволод Ярославич, наиболее вероятным является предположение, что архонтисса Мария и есть жена Всеволода (Андрея) Ярославича36.
      Будучи обстоятельно аргументированной, эта гипотеза получила поддержку и других исследователей, в том числе и зарубежных. Полностью присоединился к ней, признав ее вполне убедительной, А. В. Соловьёв37. Склоняется к ней и биограф Владимира Мономаха А. Ю. Карпов, не исключающий, вместе с тем, что эта «будущая жена Всеволода Ярославича была незаконнорожденной дочерью Константина Мономаха от его любовницы Склирены (племянницы его второй жены), с которой Константин находился в длительной связи по крайней мере с начала 30-х годов XI века и которую, став императором, он ввел во дворец с почетным титулом севасты»38.
      Точка зрения, согласно которой дочь Константина Мономаха, ставшую супругой Всеволода Ярославича, звали Марией, является, однако, не единственной. Существуют и другие версии, опирающиеся на устные или письменные источники. Так, в местных смоленских преданиях о перенесении иконы Смоленской Божией Матери из Константинополя на Русь мать Владимира, дочь императора Константина Мономаха, именуется Анной; в синодике киевского Выдубицкого монастыря — Анастасией39; в помяннике из Киево-Печерского патерика в редакции Иосифа Тризны (1647—1656) — Ефросинией40. Но все эти известия весьма позднего происхождения и в отличие от гипотезы Янина и Литаврина не вызывают у исследователей большого доверия. В упомянутом устном предании, скорее всего, отразилось имя царицы Анны, супруги князя Владимира Святого, ибо в некоторых записях смоленского предания речь идет именно о ней41. В сообщениях же Выдубицкого синодика и помянника Иосифа Тризны, как справедливо подметил А. Ю. Карпов, «вызывает сомнение, прежде всего, тот факт, что Анастасия или Ефросиния названа здесь матерью как Владимира, так и его младшего брата Ростислава, что в любом случае неверно, ибо брат Владимира Ростислав появился на свет во втором браке своего отца. Соответственно речь может идти о второй супруге Всеволода Ярославича — мачехе, но не матери Мономаха»42. Справедливости ради следует отметить, что высказывались аргументы и против отождествления матери Владимира с «архонтиссой Марией». Надпись «Мономах» на рассматривавшейся выше печати, как заметил А. Каждан, «далеко не очевидна; ее намного логичнее было бы прочитать “Монах”, т.е. монахиня. Она могла быть монахиней в монастыре святого апостола Андрея Первозванного, а не супругой Андрея-Всеволода. И, наконец, Мария, не интерпретируется как архонтисса “из России”, а просто как “очень благородная архонтисса”. В этом случае, печать теряет связь с загадочной женой Всеволода»43. Нельзя, наконец, не признать, что «решение вопроса о происхождении супруги Всеволода по данным сфрагистики имеет силу лишь косвенного доказательства»44.
      Сомневаться в том, что эта на деле неизвестная по имени супруга Всеволода была дочерью императора Константина IX, позволяет не только молчание о ней византийских источников, вообще не знающих его дочерей, но и некоторые другие причины. С такой же степенью достоверности можно утверждать, что выданная замуж на Русь принцесса была, скажем, племянницей императора, как это допускал, например, В. В. Мошин. Однако более вероятным представляется ее еще более отдаленное с ним родство. В пользу этого могут свидетельствовать уже сами обстоятельства заключения брака Всеволода Ярославича и представительницы византийского дома. Судя по всему, этот брак был заключен между 1046 и 1052 гг., закрепив, как полагают, мир между Русью и Византией после неудачного похода в 1043 г. на Царьград русского войска во главе со старшим сыном Ярослава Мудрого Владимиром45. В этой ситуации женитьба четвертого сына киевского князя, имевшего в то время незначительные шансы когда-либо занять отцовский престол, на родной дочери византийского императора (притом единственной), выглядит малообъяснимой. Встречающиеся в историографии утверждения о подготовке Руси к новой войне, сколачивании ею широкой антивизантийской коалиции и т.п., призванные объяснить столь крупную со стороны империи уступку, не убеждают46. Общеизвестно, что византийцы вообще очень осторожно относились к заключению подобных династических браков и если соглашались на них, то только в исключительных случаях, будучи вынуждены так поступить из-за военных успехов варваров. Так, Владимиру Святому, чтобы добиться обещанной ему за помощь в подавлении восстания Варды Фоки руки сестры императора Василия II Анны, пришлось, ни много, ни мало, захватить Корсунь47. В данном же случае произошло обратное: в 1043 г. победительницей оказалась Византия, и ей тогда ничто не угрожало. Как бы то ни было, в конечном счете, приходится согласиться с А. Кажданом: мы не знаем, кем конкретно была супруга Всеволода. Более разумно пред­положить, что он «был женат на даме из рода Мономахов, родственнице Константина IX»48. С уверенностью можно только утверждать, что она не была «порфирородной» — то есть рожденной в Порфире, особом покое императорского дворца, где имели счастье появляться на свет лишь дети правящего в то время императора.
      Что касается византийских связей самого Владимира Мономаха, то нельзя забывать, что, несмотря на свое происхождение и воспитание матери-гречанки, носительницы богатых христианских традиций, он был именно русским князем, выросшим и сформировавшимся в условиях древнерусских реалий с характерными для нее дофеодальными пережитками в княжеской среде49. «Хотя и текла в жилах у Мономаха греческая кровь, — пишут современные исследователи, — сердцем и помыслами он был привязан к судьбам Русской земли, и этим пронизана каждая строчка княжеских произведений»50. Несмотря на определенную близость византийской культуре, копирование из Византии ряда идей и представлений о власти, претензий Владимира на политическое равенство с византийскими императорами не просматривается51. Его «благородство», как заметил В. Я. Петрухин, «не заставляет его следовать тому репрезентативному образцу, который являл василевс на престоле — символ незыблемости божественной императорской власти. Скорее, князь походил на сменивших Мономахов деятельных Комнинов» или, как подметили С. Франклин и Д. Шепард, «его старшего современника, византийского военачальника Кекавмена». Но еще уместнее, по мнению упомянутых исследователей, будет «представить, что, отправляясь в путешествие с Мономахом, мы оказываемся на одном коне с его прапрадедом Святославом»52. «Бодрость» и «подвижность» Мономаха, определялись тем самым «не просто его деятельным характером, но и спецификой княжеской власти на Руси»53, реалиями русской жизни. Скорее всего, именно этими реалиями, а не византийской традицией он руководствовался, когда в 1117 г. вывел из Новгорода своего старшего сына Мстислава и посадил его в близком к Киеву Белгороде54. Хотя эти действия и напоминают «византийский императорский обычай назначать себе при жизни соправителя-наследника»55, сходство это, пожалуй, более внешнее. Очевидно и то, что Владимир не был таким уж грекофилом по убеждениям, как иногда склонны считать. По верному наблюдению М. Б. Свердлова, он демонстрировал свою открытость в политическом и культурном взаимодействии с западноевропейскими странами. Причем, «династические западноевропейские связи его княжеской ветви явно преобладали над генеалогическим происхождением по материнской линии от византийского императорского дома. Сам он (то есть Владимир. — А. И.) был женат на английской принцессе Гиде, дочери Харальда Годвинсона. Его старший сын, новгородский князь Мстислав, имел также скандинавское имя Харальд. Женат он был на дочери шведского короля Инга Стейнкельсона. Дочь Владимира Евфимия была замужем за венгерским королем Кальманом. Сестра Мономаха Евпраксия Всеволодовна выдана замуж за саксонского маркграфа Генриха Длинного, а после его смерти — за императора Священной Римской империи Генриха IV»56. Уникальность фигуры Владимира Мономаха, по-видимому, отчасти и объясняется его близостью как византийской, так и западноевропейской культуре. И все же нельзя забывать, что именно родство с византийскими императорами, а не владетельными домами Западной Европы, делало его «особенным» среди других русских князей.
      Тому же, что отношение Владимира к Византии не было таким уж однозначным, вероятно, в немалой степени способствовало столкновение интересов этих двух стран. О политических отношениях Мономаха с Византийской империей известно, впрочем, на удивление немного. Очевидно, они «оставались спокойными и мирными вплоть до 1116 г., когда в Подунавье вспыхнули военные действия между империей и Русью. Обострение соперничества Владимира Мономаха с Алексеем I Комниным в Крыму привело к тому, что русский князь решил использовать против императора его политического противника»57 — появившегося в Византии в конце XI столетия человека, выдававшего себя за Льва, сына императора Романа IV Диогена. По сообщению Анны Комниной, он был самозванцем, происходившим «из низов»58, однако Владимир Мономах признал его за подлинного Льва Диогена и даже выдал за него дочь Марицу (Марию)59. При явной поддержке тестя этот «Леонь царевичь», как сообщает под 1116 г. ПВЛ, «иде... на куръ от Олексия царя, и вдася городовъ ему дунайскыхъ неколко», но в Дристре он был убит двумя «сарацинами», подосланными императором60. Для Мономаха, однако, захваченные земли уже были своими. Для юридического и идеологического обоснования этого, по мнению А. П. Толочко, в Константинополе были предприняты специальные меры, результатом чего стало открытие договоров Руси с Византией, последний из которых, заключенный в 971 г. в «Доростоле» Святославом Игоревичем, и создавал такой прецедент61. Поэтому, чтобы закрепить за собой дунайские города, Владимир послал на Дунай Ивана Войтишича, и тот посадил там киевских посадников. Затем на Дунай с воеводой Фомой Ратиборичем ходил сын Мономаха Вячеслав, но когда они пришли к Дристру, то «не въспевше ничто же, воротишася»62. Таким образом, предпринятая Владимиром Мономахом попытка овладеть ключевым городом в Нижнем Подунавье, когда-то уже бывшим во владении русских князей, окончилась неудачей. Как и весь нижнедунайский регион, Дристр остался за Византией.
      В историографии существуют две противоположные оценки этого конфликта. Чаще всего о нем писали как о «небольшом столкновении», «неожиданном», стоящем «особняком»63. С такой трактовкой, однако, не согласился А. А. Горский. По его мнению, «за скупыми строками летописного сообщения стоит политическое наступление Владимира Мономаха на Византию. Максимальной целью киевского князя было посажение своего ставленника на византийский престол с последующим закреплением его за своими потомками, минимальной — установление контроля над Нижним Подунавьем и, возможно, восстановление здесь Болгарского царства под эгидой Руси»64. Вряд ли, конечно, Владимир мог ставить перед собой столь амбициозную и труднодостижимую задачу, как посажение на византийский трон своего ставленника. Наиболее реалистичным представляется, что его целью было завоевание устья Дуная, так как гибель «Леона Диогеновича» не заставила его отказаться от этих планов65. Вскоре после смерти императора Алексея Комнина (1118 г.) дружественные отношения с Империей были восстановлены, ив 1122 г. внучка Мономаха, дочь его старшего сына Мстислава, известная в историографии под именем Добродеи Мстиславны, вышла замуж за византийского «царевича» (как полагают исследователи, либо за племянника Алексея I, либо за одного из его внуков — Алексея или Андроника I66. Такое в практике русско-византийских отношений произошло впервые. Тогда же взамен умершего в апреле 1121 г. Никифора в Киев прибыл из Царьграда новый митрополит Никита67, привезший, как полагают, часть почитаемой христианской святыни — перст Иоанна Крестителя68.
      Это последнее, как подметил М. Д. Приселков, «явилось незаурядным, конечно, церковным торжеством и вызвано было желанием Греков выразить тем почет и уважение к Мономаху»69.
      Некоторые исследователи не без оснований усматривают в русско-византийском военном конфликте 1116 г. и последующем примирении истоки знаменитой легенды о походе на Византию самого Владимира Мономаха и получении им знаков царской власти70. Свидетельством в пользу этого может служить и наблюдение Б. Н. Флори по поводу упомянутого выше перенесения на Русь из Константинополя перста Иоанна Крестителя. Согласно выводу исследователя, уже во второй половине XII в. эта реликвия, находившаяся в одном из киевских монастырей, могла восприниматься как часть византийской коронационной регалии71. Впоследствии, однако, в послемонгольские времена сведения о персте святого исчезают из источников. Но память о византийском походе Мономаха и о получении им одной из реликвий Византийского царства должна была сохраниться72. Заметный вклад в ее переосмысление, наполнение актуальным идейным смыслом принадлежал, прежде всего, книжникам-историографам Московского царства, создавшим на рубеже XV—XVI вв. целый цикл легенд об истоках российского царства, которые теряются в ранней истории Киевской Руси. Особую актуальность в это время приобрела «византийская» составляющая древнего киевского наследия, чему способствовало как минимум два события. Первое из них — подписание православными патриархами в 1439 г. Ферраро-Флорентийской унии и признание тем самым верховенства Папы Римского, что было расценено Москвой как явное отступление от идеалов православия. И вто­рое — падение в 1453 г. Константинополя — православной столицы мира, Нового Иерусалима и второго Рима — под ударами османского султана Мехмеда II Завоевателя73. В глазах древнерусских книжников все это означало, что Московская Русь остается единственным православным государством, новым Иерусалимом и последним, «третьим Римом», а московские великие князья становятся прямыми наследниками власти византийских императоров74. Однако для обоснования своего нового статуса они нуждались в исторических прецедентах, в связи с чем и вспомнили о Владимире Мономахе, который не только воевал с Византией, но и сам являлся наполовину греком, носившим греческое же имя — Мономах, а, следовательно, был идеальным персонажем для мифопоэтического творчества подобного рода.
      В созданном русскими книжниками целом цикле сочинений, объединяемых общим названием «Сказание о князьях владимирских», Владимир Всеволодович, будучи одним из прародителей московских правителей, предстал как грозный воитель цареградских владений. Напугав своей силой Царьград, он получил из рук византийского императора знаки царского достоинства — «венец», то есть корону (знаменитую «шапку Мономаха») и другие царские дары, которыми затем был венчан специально для этого прибывшим из Константинополя в Киев посольством75. Примечательно при этом, что в роли столь щедрого дарителя выступил не его современник, император Алексей Комнин, имя которого появляется только в поздних переделках «Сказания»76, а Константин Мономах — его родственник по матери, умерший, когда Владимиру было всего около двух лет от роду. Уже в силу этого последнего обстоятельства он не мог с ним воевать и обмениваться дарами. Но такие нюансы не имели значения, поскольку, как заметил еще В. О. Ключевский, «тогда мыслили не идеями, а образами, символами, обрядами, легендами» и к прошлому «обращались не для объяснения явлений настоящего, а для оправдания текущих интересов, подыскивали примеры для собственных притязаний»77. Помимо родственных связей и идентичности прозвищ князя и императора, вероятно, сыграл свою роль и тот факт, что на Руси действительно были известны дары Константина Мономаха (среди них Малый Сион Новгородского Софийского собора и Смоленская икона Божьей Матери Одигитрия, поднесенная, по преданию, Владимиром Мономахом смоленской церкви Пресвятой Богородицы)78. Но, как и в случае с символикой перста Иоанна Крестителя, все эти связи и дары были существенным образом переосмыслены. Последние — отождествлены с вещами, которые являлись родовыми реликвиями московских великих князей, хранившимися в их казне, по крайней мере, с середины XIV в.79, а генеалогическое родство — подменено политическим. «И от того времени, — читаем в «Сказании о князьях владимирских», — князь великий Владимир Всеволодич наречеся Манамах, царь Великиа Русия»80. Именно поэтому царями являются и его потомки — великие князья владимирские и московские, венчающиеся тем же самым венцом, который якобы Владимиру прислал император Константин Мономах. Так, московским правителям было дано обоснование их притязаний на царский титул и особое место в «содружестве» европейских государств.
      Многообразные связи Владимира Мономаха с Византией — генеалогические, культурные, политические и пр. сыграли, таким образом, весьма существенную роль в формировании и эволюции его мифологизированного образа. Очевидно, что не в последнюю очередь именно благодаря этим связям, их осмыслению в общественно-политической мысли Древней Руси и Московского царства, фигура этого князя и заняла столь заметное место в русской исторической памяти.
      Примечания
      1. Повесть временных лет (ПВЛ). СПб. 2007, с. 70.
      2. Там же, с. 98.
      3. ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев. 1992, с. 113.
      4. ПЛОТНИКОВА О.А. Легитимизация власти на этапе становления и укрепления династии русских князей. Ср.: ВАЛЕЕВА Г.К. О родовом прозвании Владимира Всеволодовича Мономаха. — Вопросы ономастики. Межвузовский сборник научных трудов. Свердловск. 198, с. 121.
      5. ВОРОНИН Н.Н. О времени и месте включения в летопись сочинений Владимира Мономаха. — Историко-археологический сборник в честь А.В. Арциховского. М. 1962, с. 265—271; ГОРСКИЙ А.А. К вопросу о судьбе произведений Владимира Мономаха. В кн.: Неисчерпаемость источника. К 70-летию В.А. Кучкина. М. 2005, с. 117-123.
      6. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Новые материалы о происхождении Владимира Мономаха. Историко-археологический сборник. А.В. Арциховскому к 60-летию. М. 1962, с. 205; ЯНИН В.Л. Актовые печати Древней Руси X—XV вв. Т. I. М. 1970, с. 16, 170, 251.
      7. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 211; ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 30, 70, 252; ПУЦКО В.Г. Вислая печать Владимира Мономаха. В кн.: Нумизматика и сфрагистика. Киев. 1974, с. 96—99.
      8. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 212; ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 70.
      9. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 217.
      10. ПОНЫРКО Н.В. Эпистолярное наследие Древней Руси. XI—XIII вв. Исследования, тексты, переводы. СПб. 1992, с. 67, 70—71; Послание Владимиру Мономаху о посте и воздержании чувств. В кн.: Послания митрополита Никифора. М. 2000, с. 59, 73—74. Не иначе как «благородный княже» обращался к Владимиру Мономаху митрополит Никифор и в своем послании о латинской вере. См.: ПОНЫРКО Н.В. Ук. соч., с. 71; Послание на латин. В кн.: Послания митрополита Никифора, с. 95.
      11. По мнению некоторых исследователей, митрополит Никифор стал даже одним из инициаторов приглашения Владимира Мономаха после смерти Святополка на киевский стол. См.: МАКАРОВ А.И., МИЛЬКОВ В.В., ПОЛЯНСКИЙ С.М. Древнерусская мысль в ее историческом развитии до Никифора. В кн.: Послания митрополита Никифора, с. 46; ГАЙДЕНКО П.И. Священная иерархия Древней Руси (XI—XIII вв.): зарисовки власти и повседневности. М. 2014, с. 61, 120; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах. М. 2015, с. 290.
      12. ОБОЛЕНСКИЙ Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998, с. 483.
      13. ВЕРНАДСКИЙ Г.В. Киевская Русь. Тверь-М. 1996, с. 106.
      14. ПРИСЕЛКОВ М.Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси Х-ХII вв. СПб. 1913, с. 325-326.
      15. Там же, с. 331.
      16. ОРЛОВ А.С. Владимир Мономах. М.-Л. 1946, с. 58-62, 80; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Разыскания о Ефреме Переяславском. СПб. 2002, с. 256, 285. Некоторая переориентация интересов великокняжеского стола в сторону Византии, вероятно, имела место только в период вскоре после вокняжения Владимира Мономаха в Киеве. См.: ГАЙДЕНКО П.И. Ук. соч., с. 61.
      17. ОРЛОВ А.С. Ук. соч., с. 64; История культуры Древней Руси. Домонгольский период. Т. 2. М.-Л. 1951, с. 444-445; НИКОЛАЕВА Т.В., ЧЕРНЕЦОВ А.В. Древнерусские амулеты-змеевики. М. 1991, с. 49—51; КОТЛЯР Н.Ф. Золотая гривна Мономаха. — Родина. 2008, № 1, с. 31.
      18. ОБОЛЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 484. По остроумному предположению Б.А. Рыбакова, князь потерял этот амулет во время одного из своих охотничьих единоборств, о которых он писал в своем «Поучении». См.: РЫБАКОВ Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII—XIII вв. М. 1982, с. 455. Ср.: КОТЛЯР Н.Ф. Ук. соч., с. 32.
      19. ОРЛОВ А.С. Ук. соч., с. 65. Подробнее об амулетах-змеевиках как свидетельстве «христианско-языческого двоеверия» см.: РЫБАКОВ Б.А. Язычество Древней Руси. М. 1987, с. 653—656. По мнению большинства исследователей, данная филактерия имеет русское происхождение. Однако по своим стилистическим особенностям она не находит близких соответствий в предшествующих и синхронных памятниках Древней Руси. Ближайшие к ней аналогии — в изображениях на рельефах пещерного храма во имя архистратига Михаила в Монте-Горгано (Сант-Анджело, Южная Италия). См.: ШЕВЧЕНКО Ю.Ю. Русские амулеты с образом архангела из пещерного храма Южной Италии времен норманнского завоевателя Роберта Гвискара. В кн.: Скандинавские чтения 2008 года. СПб. 2010, с. 40—45.
      20. ЛАЗАРЕВ В.Н. Древнерусские мозаики и фрески XI—XV вв. М. 1973, с. 107—115.
      21. Там же, с. 27. Ср.: ОБОЛЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 485.
      22. О подобном восприятии Киева см.: ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX—XII вв.): Курс лекций. М. 1998, с. 355—368; РИЧКА В.М. «Київ — Другий Єрусалим» (з історії політичної думки та ідеології середньовічної Русі). Юіїв. 2005. Примечательно, что идею столичности Киева Владимир Мономах проводил и в летописании. По наблюдению А.П. Толочко, согласно ПВЛ, среди русских князей он был даже первым, кто ее высказывал. См.: ТОЛОЧКО А.П. Ук. соч., с 108—109. Заслуживает в этой же связи внимания и связываемое им с именем Мономаха сказание о построении Успенского собора Печерского монастыря (зафиксировано в Киево-Печерском патерике), главным идейным содержанием которого стало представление о небесном патронате Богоматери над столицей Руси, повторяющее византийский культ Богоматери Влахернитиссы, покровительницы Константинополя. См.: Там же, с. 114—121. Эту идею небесного заступничества Богородицы, на которую обратил внимание В.М. Рычка, отражает также помещенная в ПВЛ под 1096 г. Молитва, которой завершается «Поучение» Владимира Мономаха. См.: РИЧКА В.М. Ук. соч., с. 136. Наконец, некоторые исследователи называли Владимира Мономаха даже в качестве учредителя праздника Покрова Богородицы, на деле, скорее всего, учрежденного его внуком Андреем Боголюбским, которого есть основания подозревать и в авторстве приписываемой Мономаху упомянутой выше Молитвы. См.: ПЛЮХАНОВА М.Б. Сюжеты и символы Московского царства. СПб. 1995, с. 52— 61; ВОРОНИН Н.Н. Ук. соч., с. 269—271. Но как бы то ни было, особое почитание Владимиром Моцомахом Божией Матери, о чем свидетельствует строительство храмов в ее честь, несомненно.
      23. ОБОЛЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 485.
      24. ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Князья домонгольской Руси: «свои» или «чужие». — Родина. 2012, № 9, с. 113.
      25. МОРОЗОВА Л.Е. Великие и неизвестные женщины Древней Руси. М. 2009, с. 269, 283-284.
      26. СЕНДЕРОВИЧ С. Св. Владимир: к мифопоэзису. Т. 49. СПб. 1996, с. 300—313; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006.
      27. БАРАНКОВА Г.С., МИЛЬКОВ В.В., ПОЛЯНСКИЙ С.М. Комментарии. В кн.: Послания митрополита Никифора, с. 86.
      28. КУЗЬМИН А.Г. Владимир Мономах. В кн.: Великие государственные деятели России. М. 1996, с. 49. В данном случае автор имеет в виду известие «Поучения» Владимира Мономаха: «отець мой, дома седя, изумеяше 5 языкъ, в томъ бо честь есть от инехъ земль». См.: ПВЛ, с. 102. Ученые до сих пор спорят, что это были за языки, единственно, в чем сходятся — Всеволод, безусловно, владел греческим языком. См.: ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Князья домонгольской Руси: «свои» или «чужие», с. 114.
      29. МОРОЗОВА Л.Е. Ук. соч., с. 282.
      30. Тверской сборник. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 15. М. 2000, стлб. 151.
      31. Густынская летопись. ПСРЛ. Т. 40. СПб. 2003, с. 54.
      32. БРЮСОВА В.Г. К вопросу о происхождении Владимира Мономаха. В кн.: Византийский временник. Т. XXVIII. М. 1968, с. 134.
      33. ПВЛ, с. 207. В своих комментариях Д.С. Лихачёв, однако, был более осторожен, отметив лишь что «Всеволод Ярославич был женат на принцессе из дома Константина Мономаха». См.: Там же, с. 489.
      34. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 217.
      35. Там же, с. 221. Такую точку зрения «более вероятной» признавал и В.В. Мошин, вместе с тем, допускавший, что супругой Всеволода могла быть племянница Константина IX или, с меньшей вероятностью, его сестра. См.: МОШИН В.В. Русские на Афоне и русско-византийские отношения в XI—XII вв. В кн.: Из истории русской культуры. Т. II. Кн. 1. М. 2002, с. 323—324 (впервые: Byzantino slavica. Т. IX. Praha. 1947.). Дочерью императрицы Зои она, во всяком случае, не могла быть, так как на момент свадьбы с Константином Зое было уже 64 года.
      36. ЯНИН В.Л., ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 212-217; ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 17-19.
      37. SOLOVIEV A.V. Marie, fille de Constantin IX Monomaque. — Byzantion. XXXII, 1963, p. 241-248.
      38. КАРПОВ А.Ю. Ук. соч., с. 16—17. Ранее подобная мысль была высказана Л. Махновцем. См.: МАХНОВЕЦЬ Л. Літопис Руський. Київ. 1989, с. 98.
      39. БРЮСОВА В.Г. Ук. соч., с. 129.
      40. КУЧКИН В.А. Княжеский помянник в составе Киево-Печерского патерика Иосифа Тризны. В кн.: Древнейшие государства Восточной Европы: Материалы и исследования. 1995 год. М. 1997, с. 229.
      41. БРЮСОВА В.Г. Ук. соч., с. 128.
      42. КАРПОВ А.Ю. Ук. соч., с. 16. Ср.: ЯНИН В.Л. Ук. соч., с. 19—20. Мать Владимира Мономаха умерла довольно рано, возможно, уже в 50-е гг. XI века. См.: ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Ук. соч., с. 371. В.Н. Татищев, впрочем, в качестве даты ее смерти называл 1067 год. См.: ТАТИЩЕВ В.Н. Собрание сочинений. Т. 2. М. 1994, с. 85. Однако достоверность этого известия сомнительна. Вторым браком, по сведениям того же Татищева, Всеволод был женат на половчанке. Концом 1060-х гг. изменения в семье Всеволода Ярославича, тем не менее, склонны датировать большинство исследователей. См.: БОРОВКОВ Д. Владимир Мономах, князь-мифотворец. М. 2015, с. 29-30.
      43. KAZHDAN A. Rus’-Byzantine Princely Marriages in the Eleventh and Twelfth Centuries. — Harvard Ukrainian Studies. 1988—1989, vol. 12—13, p. 417.
      44. БРЮСОВА В.Г. Ук. соч., с. 128.
      45. ПВЛ, с. 67; ПАШУТО В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М. 1968, с. 79—80; ЛИТАВРИН Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — начало XII вв.). СПб. 2000, с. 258—276; КАРПОВ А.Ю. Ярослав Мудрый. М. 2010, с. 369—374. В объяснении мотивов участия Ярослава в этой кампании, в конечном счете, можно согласиться с А.П. Толочко: «поход 1043 г. должен был напомнить императору о существовании в Киеве “такого себе Ярослава Володимировича” и был скорее ответной реакцией на неуважение Византии, чем защитой от ее чрезмерного внимания». Примечательно при этом, что все сообщения о походе, по мнению исследователя, появились в летописи «не раньше 1113 г., и мы не нашли бы его в летописи Ярослава». См.: ТОЛОЧКО О.П., ТОЛОЧКО П.П. Київська Русь: Україна крізь віки. Т. 4. Київ. 1998, с. 160. В одной из своих последних работ со временем киевского княжения Владимира Мономаха А.П. Толочко, впрочем, связывает начало всего летописания, демонстрируя, что «Повесть временных лет была первым опытом создания руской истории», толчком к которому стало обретение в Киеве византийско-руских договоров X века. См.: ТОЛОЧКО А.П. Очерки начальной Руси. Киев-СПб. 2015, с. 20—59. Если наблюдения исследователя верны, то созданию ПВЛ мы во многом обязаны контактам Владимира Мономаха с Византией.
      Справедливости ради следует заметить, что с тем, что исход русско-византийской войны 1043 г. был неудачным для русских, согласны не все исследователи. В.Г. Брюсовой, например, была высказана гипотеза, согласно которой «военные действия русских не ограничились неудачным походом 1043 г., а имели дальнейшее развитие»: взятие и опустошение ими не позднее 1044 г., как и полвека назад, Херсонеса. Угроза второго похода на Константинополь после этого, по мнению исследовательницы, и привела к заключению благоприятного для русской стороны мирного договора, скрепленного династическим браком сына Ярославова с дочерью византийского императора. См.: БРЮСОВА В.Г. Русско-византийские отношения середины XI века. — Вопросы истории. 1972, № 3, с. 59—61. Построенная на догадках, гипотеза эта признания, впрочем, не получила. Ее критику см.: КАРПОВ А.Ю. Ярослав Мудрый, с. 371, 525—526.
      46. Не случайно, такой крупный советский знаток русско-византийских отношений как М.В. Левченко попытался связать заключение этого брака не с примирением сторон после войны 1043 г., а с их договоренностью об устранении с поста киевского митрополита самовольно поставленного Ярославом «русина» Илариона. Выданную за Всеволода принцессу он при этом не считал дочерью императора, отмечая, что это была лишь «представительница рода Мономахов». См.: ЛЕВЧЕНКО М.В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М. 1956, с. 400—401. Объяснение ученого, однако, столь же безосновательно, как и фантазии о подготовке Руси к новой войне с Византией. По мнению Л. Мюллера, женитьба Всеволода на «родственнице византийского императора» произошла несколько раньше поставления Илариона, а сам конфликт между Константинополем и Киевом вокруг этого и вовсе не имел места. См.: МЮЛЛЕР Л. Иларион и «Повесть временных лет». В кн.: Понять Россию: историко-культурные исследования. М. 2000, с. 157. Ср.: ПОППЭ А. Студиты на Руси. Истоки и начальная история Киево-Печерского монастыря. Київ. 2011, с. 91, 101—107, 115—119. Иначе ситуация виделась и такому крупному специалисту как В.В. Мошин, предположившему, что брак Всеволода с византийской принцессой «был заключен не непосредственно в связи с заключением мира 1046 года, а несколько позднее, уже по восстановлении дружественных отношений между византийским двором и Ярославом, и, вероятнее всего, в конце 1047 года, когда в Византии... произошло восстание племянника императора по матери, Льва Торника, едва не стоившее престола Константину». См.: МОШИН В.В. Ук. соч., с. 325. Впрочем, данная версия также носит характер догадки. Состояние источников не позволяет окончательно разрешить этот вопрос. По мнению А.П. Толочко, «если брак Всеволода с Мономаховной проектировался уже в 1046 г., то состоялся он не раньше 1051—1052 гг. На момент “тиши великой” Всеволоду было лишь 16 лет, а первый ребенок от этого брака — Владимир - родился в 1053 г.». См.: ТОЛОЧКО О.П., ТОЛОЧКО П.П. Ук. соч., с. 166-167.
      47. ПВЛ, с. 49-50; КАРПОВ А.Ю. Владимир Святой. М. 2015, с. 215. Ср.: РИЧКА В.М. Святий рівноапостольний князь Володимир Святий в історичній пам’яті. Київ. 2012, с. 28-30.
      48. KAZHDAN A. Op. cit., р. 417.
      49. КОМАРОВИЧ В.Л. Культ рода и земли в среде древнерусских князей. ТОДРЛ. Т. 16. М.-Л. 1960, с. 84-104.
      50. МАКАРОВА А.И., МИЛЬКОВ В.В., ПОЛЯНСКИЙ С.М. Ук. соч., с. 46.
      51. ЧИЧУРОВ И.С. Политическая идеология средневековья (Византия и Русь). М. 1991, с. 146—150; ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология, с. 102—127; НАЗАРЕНКО А.В. К проблеме княжеской власти и политического строя Древней Руси: ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев. 1992; Средневековая Русь. Ч. 2. М. 1999, с. 180— 187; ДОЛГОВ В.В. Древняя Русь: мозаика эпохи. Очерки социальной антропологии общественных отношений XI—XVI вв. Ижевск. 2004, с. 17—24, 35—36; ГОРСКИЙ А.А. Русское средневековье. М. 2010, с. 85—86.
      52. ФРАНКЛИН С., ШЕПАРД Д. Начало Руси: 750-1200. СПб. 2000, с. 453.
      53. ПЕТРУХИН В.Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия. В кн.: Из истории русской культуры. Т. I (Древняя Русь). М. 2000, с. 207.
      54. Ипатьевская летопись. ПСРЛ. Т. 2. М. 1962, стлб. 284.
      55. ПЕТРУХИН В.Я. Ук. соч., с. 207.
      56. СВЕРДЛОВ М.Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси в VI — первой трети XIII в. СПб. 2003, с. 497. Об усилении в конце XI в. контактов Руси (в том числе и Мономаха) и Западной Европы см.: ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Ук. соч., с. 263-271, 278-280, 285, 375-376; НАЗАРЕНКО А.В. Владимир Мономах и Вельфы в конце XI в. В кн.: Средневековая Русь. М. 2007, с. 72—73, 114—115.
      57. КОТЛЯР Н.Ф. Дипломатия Южной Руси. СПб. 2003, с. 65-66. Ср.: ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 186; ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 292.
      58. БИБИКОВ М.В. BYZANTINOROSSICA: Свод византийских свидетельств о Руси. Нарративные памятники. М. 2009, с. 403.
      59. Фигура этого зятя Мономаха, выдававшего себя за сына императора Романа Диогена, во многом остается загадочной и поныне. Впервые «Девгеневич» упоминается в ПВЛ под 1095 г., согласно записи, напав с половцами на Византию, он был захвачен и по приказу императора Алексея Комнина ослеплен. Вторично, уже как «зять Володимерь» он фигурирует в рассматриваемой нами далее летописной статье 1116 года. Однако, вряд ли это одно и то же лицо. Соображения по этому поводу см.: КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 156; БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 153. Не очень похоже и на то, чтобы Владимир Мономах выдал свою дочь за лжеца-бродягу, каковым его считала Анна Комнина. Такой тонкий знаток русско-византийских отношений как В.Г. Васильевский полагал, что, если первый Диогенович, упоминаемый в ПВЛ под 1095 г. был самозванцем, то второй, о котором идет речь под 1116 г. — действительно сын императора Романа, но от первого брака, до восшествия на престол. Являясь зятем Владимира Мономаха, он, по его мнению, был, однако, женат не на его дочери, а на сестре. См.: ВАСИЛЬЕВСКИЙ В.Г. Два письма византийского императора Михаила VII Дуки к Всеволоду Ярославичу. Труды. Т. 2. СПб. 1909, с. 37—48. Ср.: ИЛОВАЙСКИЙ Д. История России. Ч. 1. Киевский период. М. 1876, с. 310—311. Возражения по этому поводу см.: БУДОВНИЦ И.У. Владимир Мономах и его военная доктрина. — Исторические записки. 1947, № 22, с. 97—98; ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 407—418. По мнению А. Каждана, вряд ли Леон Диоген был настоящим сыном императора, но «возможно был родственником дома». См.: KAZHDAN A. Op. cit., р. 422.
      60. ПВЛ, с. 129.
      61. ТОЛОЧКО А.П. Очерки начальной Руси. Киев-СПб. 2015, с. 54—56.
      62. ПВЛ, с. 129.
      63. ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 477; История Византии. Т. 2. М. 1967, с. 352; ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 88.
      64. ГОРСКИЙ А.А. Забытая война Мономаха. Русско-византийский конфликт 1116 г. — Родина. 2002, N9 11—12, с. 100. В этом же духе находится замечание Г.Г. Литаврина о том, что это был «отнюдь не простой пограничный конфликт. Брак Лжедиогена с дочерью Мономаха свидетельствует об отказе киевского князя признать законными права Алексея I — узурпатора византийского престола. Для подобного отношения полугрека Мономаха к византийскому двору нужно было иметь весьма веские политические основания». См.: ЛИТАВРИН Г.Г. Ук. соч., с. 392. В пользу того, что поход русских дружин на Дунай в 1116 г. не был «спонтанным», свидетельствуют и последние наблюдения А.П. Толочко. См.: ТОЛОЧКО А.П. Очерки начальной Руси, с. 55.
      65. БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 153. По мнению А.Н. Слядзя, Мономах «стремился к достижению нового экономического соглашения с империей, укреплению родового престижа (через брачные узы с Комниновским домом) и как максимум приобретению прочного и безопасного выхода к устью Дуная и византийской границе». См.: СЛЯДЗЬ А.Н. Византия и Русь: опыт военно-политического взаимодействия в Крыму и Приазовье (XI — начало XII века). СПб.-М. 2014, с. 167.
      66. ЛОПАРЁВ X. Брак Мстиславны (1122 г.). В кн.: Византийский временник. Т. IX. СПб. 1902, с. 424—426; ПАПАДИМИТРИУ С. Брак русской княжны Мстиславны Добродеи с греческим царевичем Алексеем Комнином. Там же. Т. XI. СПб. 1904, с. 83-84; ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 477; ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 187; КОТЛЯР Н.Ф. Ук. соч., с. 66.
      67. Ипатьевская летопись, стлб. 286.
      68. ПРИСЕЛКОВ М.Д. Ук. соч., с. 330-331; ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 187; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 179—182.
      69. ПРИСЕЛКОВ М.Д. Ук. соч., с. 331.
      70. См. напр.: ГРУШЕВСКИЙ М. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев. 1891, с. 126; ЕГО ЖЕ. Історія України-Руси. Т. II. XI—XIII віки. Львів. 1905, с. 115-116; ЛЕВЧЕНКО М.В. Ук. соч., с. 477; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 326; БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 195, 204. Опираясь на известие «Истории Российской» В.Н. Татищева, А.А. Горский высказал предположение, что в 1118 г. Мономах вновь посылал войска на Дунай, однако императору Алексею Комнину удалось предотвратить столкновение ценой богатых даров и договоренности о женитьбе одного из своих сыновей на внучке киевского князя. См.: ГОРСКИЙ А.А. Русско-византийские отношения при Владимире Мономахе и русское летописание. В кн.: Исторические записки. Т. 115. М. 1987, с. 308—328; ЕГО ЖЕ. Забытая война Мономаха, с. 100. Однако, в силу убедительности доказательств А.П. Толочко того факта, что в распоряжении Татищева не было никаких уникальных и утраченных впоследствии источников и что фактически все «избыточные» сообщения историка являются вымыслом, подобные построения представляются маловероятными. См.: ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005. Присылке инсигний власти местным владетелям в Константинополе, как известно, уделяли совершенно особое значение, рассматривая этот акт чаще всего как признание зависимости от Империи. Что, однако, касается знаменитой «шапки Мономаха», то она, как доказывают специалисты, была изготовлена в 30-х гг. XIV в. для татарского хана Узбека. В конце следующего, XV столетия, к ней добавили крест и освятили легендой о византийском происхождении, то есть связью с византийским императором Константином Мономахом. См.: УЛЬЯНОВСЬКИЙ В. Походження влади та її символів на Русі в інтерпретації «Посланія» Спиридона-Сави. — Україна в Центрально-Східній Європі. 2004, № 4, с. 200—201. Подробнее о «шапке Мономаха», ее изобретении и последующей «паспортизации» см.: ЖИЛИНА Н.В. «Шапка Мономаха». Историко-культурное и технологическое исследование. М. 2001.
      71. ФЛОРЯ Б.Н. К генезису легенды о «дарах Мономаха». В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1987. М. 1989, с. 188. Десницей св. Иоанна, по распространенным на Руси представлениям, «поставлялись» на царство византийские императоры. Об этом см.: УСПЕНСКИЙ Б.А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М. 1998, с. 263—267.
      72. В пользу этого свидетельствует легендарное по своему характеру известие «Слова о погибели Русской земли» о том, что, страшась Владимира Мономаха, византийский император «великыя дары посылаша к немоу, абы под нимъ великыи князь Володимеръ Цесарягорода не взял». См.: БЕГУНОВ Ю.К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М.-Л. 1965, с. 154.
      73. ДАНИЛЕВСКИЙ И.Н. Рождение русской общественной мысли. В кн.: Памятники общественной мысли Древней Руси. Т. 3. М. 2010, с. 9—10. Еще одно событие, которое может быть упомянуто в этом ряду, — заключение брака великого князя Ивана III с племянницей последнего византийского императора Константина XI Софьей (Зоей) Палеолог в 1472 г., также, вероятно, способствовавшее постепенному восприятию Москвой «византийской имперской идеи». См.: БОРОВКОВ Д. Ук. соч., с. 203. Сама мысль об изобретении уже упоминавшейся «шапки Мономаха», по мнению Э. Кинана, была «подсказана греко-итальянскими консультантами, прибывшими в 1472 г. из Италии в свите Софии, второй Ивановой жены». См.: KIHAH Е. Вказ. праця, с. 23.
      74. КОРЕНЕВСКИЙ А.В. Идея «византийского наследия» в древнерусской книжности. В кн.: Восток. Запад. Россия. Тезисы всероссийской конференции 14—15 октября 1993 г. Ростов-на-Дону. 1993, с. 4—7.
      75. Подробнее об этом см.: РИЧКА В.М. Спадщина Володимира Мономаха. — Український історичний журнал. 2013, № 3, с. 98—112.
      76. ЖДАНОВ И. Русский былевой эпос. Исследования и материалы. I—V. СПб. 1895, с. 74-76.
      77. КЛЮЧЕВСКИЙ В.О. Сочинения в 9 томах. Т. 1—2. Курс русской истории. Ч. 1— 2. М. 1987, с. 116.
      78. ТОЛОЧКО А.П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология, с. 123; КАРПОВ А.Ю. Владимир Мономах, с. 94—95, 325—326. Происхождение этих даров могло быть связано с брачным посольством родственницы Константина IX на Русь. Были ли среди них какие-либо подлинные царские инсигнии, сказать трудно.
      79. ФЛОРЯ Б.Н. «Царьский жребий». — Родина. 2004, № 12, с. 7.
      80. Сказание о князьях владимирских. Первая редакция. В кн.: ДМИТРИЕВА Р.П. Сказание о князьях владимирских. М.-Л. 1955, с. 177.
    • Куликова Ю. В. Бунт наместников на Дунае в середине III в.
      By Saygo
      Куликова Ю. В. Бунт наместников на Дунае в середине III в. // Вопросы истории. - 2017. - № 2. - С. 91-104.
      К середине III в. особенно ярко проявились негативные последствия агрессивной провинциальной политики Римской империи. Усугубляющим фактором стали политическая нестабильность и потеря авторитета императорской власти. Недоверие ставленников Валериана к Галлиену, недовольство его политикой стали причинами сепаратистских настроений в легионах и провинциях. Общепринятой точкой зрения, как у античных авторов, так и у некоторых современных исследователей, является предположение, что восстания на Дунае были началом сепаратистских тенденций в западных провинциях. Однако восстание Ингенуя произошло намного раньше пленения императора Валериана, которое, как известно, явилось поводом для восстаний наместников. При рассмотрении фактов, становится понятно, что мятежи Ингенуя и Регалиана не имели целью отколоть от Римской империи территории, а были вызваны более субъективными причинами и носили чисто локальный характер.
      Рим всегда проводил агрессивную внешнюю политику. Это позволило расширить территорию, став Средиземноморской державой, а затем и Римской империей. Огромные ресурсы завоеванных территорий поступали в Италию и Рим, концентрируясь в «вечном городе», благодаря особенностям провинциальной политики римских императоров. Италия обладала особым статусом, отличным от остальных провинций. Такое положение вещей превращало ее в потребителя, зависевшего от поставок товаров. Нельзя сказать, что провинции находились в бедственном положении. В первые века нашей эры большинство из них были процветающими, с роскошной архитектурой в городах, школами и публичными библиотеками. Они экспортировали свою продукцию, большая часть которой была предназначена непосредственно для Италии и Рима. Однако к III в. н.э. негативные последствия провинциальной политики Рима стали очевидны и, зачастую, почти необратимы. Усугубляли кризисную ситуацию нестабильность центральной власти и потеря авторитета императорами.
      С самого начала становления политической системы управления Октавиана Августа — принципата — сенат пытался ухватить ускользавшие из его рук нити власти, включая назначение принцепса. Но у этого органа власти появился очень сильный конкурент, чьи амбиции были не менее значительными. Проведенные реформы не только способствовали формированию профессиональной армии и появлению в ее составе отрядов наемников, но и расширению полномочий командного состава. Армия стала представлять собой реальную политическую силу со своими специфическими интересами, в которой объединяющую роль играл авторитет военного лидера. Связь армии с императором и его администрацией все более укреплялась, благодаря проводимым политико-экономическим мероприятиям, а также продуманной идеологической пропаганде. После того, как центральная власть значительно ослабла, а солдаты поняли, что сами могут избрать того, кто воплотит их надежды, роль армии в политической жизни значительно возросла. Разные группы общества хотели видеть у власти такого императора, который осуществил бы их собственную программу, поэтому в III в. происходила быстрая смена императоров, причем все они погибали насильственной смертью.
      Наиболее опасными для императорской власти были тесные контакты между наместниками тех провинций, которые имели в своем распоряжении большие группы войск, тем более что их контингент пополнялся, в основном, из числа местного населения и, таким образом, был привязан к месту своего расположения.
      Время правления императора Валериана и его сына Галлиена считается периодом максимального углубления политического кризиса. Происходила активизация военных действий практически на всех рубежах. Возрастала интенсивность германских вторжений. Большую проблему представляли племенные союзы. Так, роксоланы заключили союз с сильнейшим племенным объединением аламаннов. Особенно осложнялась ситуация на рейнском и дунайском лимесах, оборонительные укрепления которых разрушались. Неспособность центральной власти обеспечить защиту регионам тоже являлась значимой причиной для событий середины III века.
      Император Валериан пришел к власти (редкий случай в этот сложный для государства период) при поддержке сената и армии1. Он сменил на троне убитого во время мятежа Требониана Галла, который в свою очередь возглавил государство после гибели в бою императора Деция и его наследника. Требониан Галл правил менее трех лет, когда его собственный военачальник, наместник Мёзии и Паннонии Марк Эмилий Эмилиан, мавр по происхождению2, поднял мятеж, вошел в Рим и был признан сенатом в качестве законного императора. Но именно провозглашение рейнскими легионами Валериана изменило расстановку сил. Опасаясь влиятельного военачальника, воины, ранее поддерживавшие Эмилиана, убили его, чтобы признать власть Валериана3. Этот факт показывает, что Валериан обладал огромным авторитетом. Однако первый узурпатор в его правление появился, возможно, еще до провозглашения Валериана. Вероятно, узурпатор Силбаннак был офицером, оставленным Эмилианом в Риме еще до выступления последнего против Валериана4. Таким образом, узурпация Силбаннака не была ответом на политику императора Валериана, а стала своеобразным протестом против самого восшествия на трон этого императора.
      Валериан, как и многие императоры до него, видимо, понимал, что управление огромным государством невозможно при сохранении прежней административной структуры. Ситуация на Востоке складывалась едва ли не самым худшим образом. Персидский шах Шапур продолжал одерживать победы, вытесняя римские легионы из Месопотамии. Не лучше дела обстояли и на Западе, где активизировались германские племена. Так, на Дунае усилились столкновения с сарматами, роксоланами и другими племенами. На Рейне — с аламаннами, расширившими свой племенной союз за счет более мелких племен.
      Воевать на два фронта с одним главнокомандующим и императором было бы очень затруднительно, поэтому Валериан решил, что такое разделение обязанностей и полномочий вполне соответствует насущным задачам Империи. Интересно, что еще император Деций пытался разделить гражданские и военные полномочия; цензором и представителем сената должен был стать Валериан5.
      Теперь же, уже будучи императором, для слаженного управления Империей, он разделил полномочия, а фактически и государство, на западные и восточные провинции. По предположениям ряда исследователей, сделанных на основании найденной надписи с именами Валериана и Галлиена, римский император предпринял масштабную инспекционную поездку, желая, видимо, сосредоточить основные силы на рейнском лимесе. Помимо этого, археологические раскопки последних лет заставили современных исследователей вновь обратиться к такому источнику, как «Scriptores Historiae Augustae», и предположить, что основным монетным двором Римской империи и, возможно, новой столицей должна была стать Колония Агриппина (Colonia Claudia Ara Agrippina)6, получившая новое название: Civitas Colonia Agrippina Augusta Valeriana Gallieniana7.
      Планируя плотнее заняться восточными рубежами, которые подвергались нападению со стороны персидского шаха Шапура, Валериан в 257 г. перенес свою штаб-квартиру в Антиохию8, куда уже в следующем году отправился сам. Ставка Галлиена должна была располагаться ближе к Рейну, чтобы контролировать оборону против увеличившихся набегов германцев, поэтому Колония Агриппина — наиболее вероятный выбор с административной и стратегической точек зрения. Исследователи ведут дискуссию по вопросу, был ли перевод монетного двора из Лугдуна в Колонию Агриппину (С I А) окончательным, или монеты чеканились и на другом монетном дворе. Интересно, что в начале XX в. Колония Агриппина считалась исследователями столицей «Галльской империи».
      В то же время на дунайский лимес был отправлен Валериан Младший9. Вопрос о Валериане Младшем является спорным. В источниках есть упоминание о том, что это сын Валериана, но от другой женщины10, то есть по сути, речь идет о сводном брате Галлиена неизвестного происхождения. В действительности, Лициний Валериан, брат Галлиена, являлся должностным лицом, и в 265 г. был избран консулом11. После убийства Галлиена Лициний Валериан и его племянник Мариниан погибли, вероятно, претендуя на трон12. Таким образом, слова Евтропия, что Галлиен убит в Медиолане вместе со своим братом, ранее принимавшиеся за ошибку, отражают реальный факт13.
      Но, с другой стороны, исследователи предполагают, что оба сына Галлиена носили имя Валериан, и их вполне можно именовать Валериан Старший и Валериан Младший14. На монете, отчеканенной в Риме, титул выглядел так: PCL VALERIANVS NOB CAES (Publius Cornelius Licinius Valerianus nobilissimus Caesar)15. Подобные монеты чеканились также в Колонии Агриппине, Виминации, Антиохии, где стала располагаться резиденция императора Валериана, однако в при- рейнских и придунайских провинциях на монетах он только Caesar16 — титул, который он получил в 256 году. Предположительно, он не имел права самостоятельно чеканить монету, то есть его полномочия были значительно ограничены. Валериан Младший погиб, вероятно, во время восстания Ингенуя, и только после его гибели Салонин получил титул Цезаря. Только один источник упоминает Валериана Младшего в феврале 258 г., тогда как в июле того же года он уже не фигурирует. На этом основании делается вывод, что его гибель произошла в этот отрезок времени. Только после этого Салонин (Публий Корнелий Салонин Валериан) получил титул наследника17.
      Император Валериан также предпринял определенные шаги в целях обеспечения безопасности провинций. В них были поставлены опытные и талантливые военачальники, способные организовать защиту подвластного региона. Их авторитет среди воинов был столь велик, что впоследствии, по сообщению Требеллия Поллиона, все они были провозглашены императорами18.
      Кроме того, автор биографии Аврелиана утверждает, что император Валериан настоял на том, чтобы основная часть западного контингента войск была в руках верного и разумного человека, который одновременно будет помощником и советником Галлиена19. Выбор императора пал на уравновешенного и испытанного наместника Галлии и обеих Германий Постума20, тем более, что под его контролем оставался монетный двор в Колонии Агриппине.
      В связи с вышесказанным, возникает закономерный вопрос, каким образом планировалось построить управление государством? Ю. К. Колосовская вполне справедливо утверждала, что введенная Валерианом система управления Римской империей была прообразом тетрархии21. Валериан и Галлиен выступали соправителями, а оба Цезаря не могли участвовать в законодательной деятельности, а лишь осуществляли надзор. Однако Валериан опирался и на своих военачальников, доверив им защиту провинций. Вероятно, именно эта сила должна была являться уравновешивающим фактором. Каждый из Августов должен был заниматься делами своей части Империи, согласуя свои действия.
      Мы не знаем, в каких точно должностях находились поставленные Валерианом наместники. Многие из них вышли из низших слоев, поднявшись по карьерной лестнице и получив свои назначения именно в правление императора Валериана. Возможно, что в неспокойное время, когда на западных и восточных границах Римском империи активизировались многочисленные враждебные племена, эти военачальники были оставлены в должности прокураторов и подчинялись только самому Валериану. Этим можно объяснить дальнейшие события.
      Обезопасив, по его мнению, западные рубежи, Валериан отправился на Восток, чтобы начать активные военные действия. Однако удача явно была на стороне шаха Шапура, который, согласно собственной надписи, пленил не только римского императора, но также сенаторов и сопровождавших его знатных лиц и военачальников22.
      Датировка этого события не является твердо установленной23. Если Валериан был пленен в 259 г., то неужели наместники восстали против него?
      Галлиен проводил множество мероприятий, которые должны были способствовать изменению ситуации. Он оказывал поддержку городам, стремился облегчить жизнь ремесленников и мелких собственников. Фигура Галлиена неоднозначно воспринимается отечественными и зарубежными исследователями. Он прекратил гонения на христиан, а своей военной реформой стремился заручиться поддержкой в армии и, безусловно, был неординарным человеком, обладающим талантами военачальника, но греческая историографическая традиция относится к нему негативно24.
      Галлиен явно опасался влиятельных военачальников, оставленных своим отцом, тем более, что он не пользовался у них авторитетом. Именно этим, вероятно, были вызваны некоторые шаги, предпринятые с целью установления контроля и ослабления власти наместников на Рейне и Дунае. Ю. В. Колосовская отмечает, что в 257 г. Галлиен, стремясь уменьшить влияние дунайских легионов, назначил своего сына Корнелия Валериана командующим войскам в Иллирике25. Это утверждение вполне можно принять, тем более, что монеты Валериана с обозначением пятых трибутных полномочий были отчеканены в Антиохии26. Ценой огромных уступок варварам Галлиен пытался решить проблему на Дунае. Он получил титул Dacicus Maximus в 257 г., но это не было следствием победы над Ингенуем.
      Следовательно, римский император отправился на Восток, по крайней мере, в период до конца 257 года27. Если принять во внимание, что ряд современных исследователей склонны признавать сведения, предоставляемые античными авторами, достоверными, то речь скорее идет об установлении контроля над опасными провинциями со стороны Галлиена непосредственно сразу после отъезда императора Валериана на Восток. Известный пример — префект претория Сильван, отправленный на рейнский лимес. Мог ли Ингенуй также быть послан на дунайский лимес с целью контроля за Валерианом Младшим? В одном источнике указывается, что супруга Галлиена Салонина не доверяла Ингеную28.
      Известие о пленении и позорном рабстве Валериана вызвало широкий общественный резонанс. Как сообщают источники, многие народы, являвшиеся союзниками Рима, выразили желание отправить военные отряды для освобождения Валериана29. Они были уверены, что действия персидского шаха должны вызвать соответствующую реакцию императорского дома30. Это потрясшее империю событие, а также нежелание Галлиена тратить силы на спасение одного человека в то время, когда они необходимы для отражения германских вторжений, вероятно, повлияли на последующие события.
      Бездействие Галлиена в отношении участи отца было крайне негативно воспринято в военной среде, чью доблесть и честь подвергли сомнению. Как сообщают античные авторы, вначале к власти устремились Макриан и Баллиста, которые, собрав остатки разбитой в Персии армии, предприняли поход на Рим31. Это произошло не ранее конца 258 г., поскольку сыновья Макриана, провозглашенные императорами, Макриан Младший и Квиет стремились заключить союз с Постумом, наиболее влиятельным наместником, а его восстание приходится на зиму 258—259 годов. Об этом могут свидетельствовать, с одной стороны, монета, найденная на территории Галлии с легендой SPES AV и именем QVIETVS P F AV, которая по стилю более характерна для Макриана Младшего; с другой стороны, — монеты самого Постума с легендой SERAPI COMITI AVG., так как сам культ Сераписа не был распространен в Галлии, и легенда ORIENS AVGG на монетах Регалиана32. Кроме того, Макриан был представителем богатейшей аристократии, заручиться поддержкой которой было так необходимо в свое время Валериану, и являлся одним из кандидатов на римский престол33. Однако в силу того, что у него было физическое увечье, Макриан Старший не принял императорского титула, а провозгласил императорами своих сыновей.
      Согласно сведениям Зонары, Ингенуй поднял мятеж в Сирмии34 (совр. Сремска Митровица), впоследствии — столице одного из тетрархов. Этот известный город мог быть выбран резиденцией для цезаря Валериана. В источниках нет упоминания ни о происхождении, ни об этапах карьеры Ингенуя. Однако путаница в имени узурпатора среди античных авторов не удивительна35. Подобные примеры можно видеть и в отношении других императоров, например, Регалиана, которого Евтропий называл Требеллианом, или мятежника Лелиана, которого ошибочно называют Лолианом и даже Эмилианом36. Это связано с тем, что источники относятся к более позднему периоду, когда события середины III в. были подвергнуты забвению, что ясно видно на примере частично сбитой надписи на победном алтаре из Аугсбурга, в попытке уничтожить имя галльского императора Постума, и факт вхождения провинции Реция в состав «Галльской империи», а также победа над ютунгами, приписанная позднее императору Аврелиану.
      Не совсем ясно также, какой пост занимал Ингенуй на момент своего провозглашения императором. Фраза Требеллия Поллиона «Pannonias tunc regebat» позволила некоторым исследователям утверждать, что он был наместником обеих Панноний и Мезий, по крайней мере, его поддержали легионы этих провинций, но, по свидетельству Аврелия Виктора, Ингенуй «curantem Pannonios»37. В таком случае, версия о том, что он был направлен Галлиеном, подобно Сильвану, контролировать дунайский лимес, может быть вполне состоятельной.
      Сложно определить точную дату провозглашения Ингенуя императором. С одной стороны, согласно античным авторам, это произошло в 258 г., когда консулами были Марк Нуммий Туск и Муммий Басс, но, с другой стороны, — император Валериан попал в плен в консульство Помпония Басса и Эмилиана, то есть в 259 году38. Кроме того, провозглашение Ингенуя связывается с вторжением сарматов, или маркоманнов, которые опустошили дунайские провинции. Галлиен не предпринял никаких решительных мер, что также могло быть вероятной причиной или оправданием для захвата власти Ингенуем. Но монеты римского императора никак не отражают победу над варварами. И это в то время, когда любые победы над варварами отражались в монетных легендах.
      Время провозглашения тем более важно определить, поскольку действия Галлиена оказались достаточно решительными. Если бы он, как утверждает И. П. Сергеев39, пытался подавить восстание Постума, то Ингенуй восстал намного позднее. Но, как известно, первая карательная операция против «Галльской империи» была организована в 261—262 гг., и результат ее был не в пользу римского императора. Кроме того, Аврелий Виктор указывает, что Ингенуя охватила жажда власти, как только до него дошло известие о поражении Валериана40. Поэтому, если сопоставить все имеющиеся у нас данные, то конец 258 г. или начало 259 г. является наиболее верной датировкой, соответствующей последовательности дальнейших событий. Таким образом, Ингенуй восстал в то время, когда Валериан отправился на Восток.
      Ю. К. Колосовская утверждает, что под контролем Ингенуя оказались легионы Реции, Норика, Паннонии, Верхней Мёзии и Дакии41, однако никаких доказательств этому нет. Возможно, некоторые из легионов действительно поддержали восстание. Еще Филипп Араб, назначая в этот регион своего полководца и будущего императора Деция, объединил управление войсками Паннонии и Мезии, чтобы противостоять готской угрозе42. Именно в связи сохранением и даже ухудшением ситуации в регионе вряд ли возможно говорить о разделении полномочий при Валериане и Галлиене, а значит, версия о том, что Ингенуй был наместником только Верхней Паннонии, может быть признана несостоятельной. Кроме того, уход римских войск из северной части Дакии в период правления Галлиена, передислокация легионов и прекращение чеканки провинциальной монеты в этом регионе, возможно, стали причинами того, что на юго-западе остались лишь отдельные части легионов. Хотя более вероятно, что подобное решение было принято Галлиеном уже после разгрома восстаний Ингенуя и Регалиана, поскольку римский император уже не мог удержать провинции под контролем.
      Основой военных сил в этом регионе были вексилляции43, некоторые из которых также могли поддержать Ингенуя, который был провозглашен мезийскими легионами с согласия населения Паннонии (ср. провозглашение Регалиана) в условиях, когда только сильный авторитетный лидер смог бы оказать достойный отпор сарматам.
      Монет Ингенуя не сохранилось, поэтому мы не знаем точно срока его правления, но, судя по всему, он был не слишком продолжительным. Если уж галльский император Марий, правивший несколько месяцев, сумел отчеканить значительное количество монет, то, видимо, правление Ингенуя было и того меньше. В немалой степени отсутствие монет может быть связано с тем, что, опасаясь усиления дунайских наместников, Галлиен закрыл монетный двор в Виминации44. Кроме того, можно предположить, что военные дела по защите региона от внешней угрозы сразу же поглотили внимание провозглашенного императора. Но Регалиан, например, успел отчеканить монеты. Могло ли быть восстание Ингенуя всего лишь мятежом? Дело в том, что существует одна надпись, которую можно приписать жене Ингенуя45. В ней она называется матерью лагерей только Петовии (Паннония). Кроме того, среди легионов, которые упоминает Галлиен, нет только легионов Верхней Паннонии, где дислоцировались X и XIV Близнецы, также упоминается только один из легионов Нижней Мезии и один Дакии. Известно, что два легиона Паннонии и два Мезии отпали от Ингенуя, переметнувшись на сторону Галлиена и оставив его, таким образом, полностью без поддержки. Безусловно, при таком раскладе сил у Ингенуя не было шансов.
      Галлиен, узнав о выступлении Ингенуя, срочно покинул рейнскую границу и отправился на Дунай. Для борьбы с узурпатором он привлек войска из Британии, прирейнских областей, Дакии, недавно созданный конный корпус во главе с Авреолом. Для борьбы с восставшим наместником Галлиен привлек значительные силы, передислоцировав их с Рейна, Британии, Дакии, поставив во главе Авреола, командующего реформированной конницей. По подсчетам Колосовской, в военных действиях против Ингенуя участвовали вексилляции 17 легионов46. И здесь кроется ответ на вопрос о времени восстания. Дело в том, что в состав «Галльской империи» вошли, добровольно присягнув, Галлия, Верхняя и Нижняя Германия, Британия, Испания и Реция. Если Галлиен воспользовался силами этих провинций, то, значит, восстание Ингенуя началось раньше восстания Постума, что не противоречит сообщениям античных авторов47.
      Вместе с командующим конницей Авреолом Галлиен жестоко подавил восстание. Источники указывают, что решающее сражение произошло при Мурсе в Паннонии (совр. Осиек. Хорватия). Ингенуй был разгромлен, а вот о его дальнейшей судьбе информация достаточно противоречива. Требеллий Поллион указывает, что он утопился, Евтропий — что Галлиен убил Ингенуя лично, а Аврелий Виктор сообщает только о его поражении, хотя И. П. Сергеев утверждает, что он был убит своими же солдатами48. Поскольку город расположен на реке, то гибель раненного и преследуемого мятежника вполне могла быть связана с водой. Однако если Ингенуй был среди самых доверенных военачальников Валериана, поставленных им во главе провинций, то, обладая такой военной силой, он вряд ли был разбит в столь короткий срок. И вот здесь возникает предположение, не являлся ли Ингенуй специально назначенным лицом для помощи, сопровождения и контроля над Цезарем Валерианом, подобно префекту претория Сильвану, сопровождавшему Цезаря Салонина на Рейн. Оба сына Галлиена были еще слишком юны для самостоятельного управления. Сильван, как мы теперь понимаем, действовал согласно плану Галлиена и Валериана по организации контроля над отдельными регионами, но, кроме того, для Галлиена было важно ограничить или лишить власти поставленных его отцом наместников. Именно поэтому вместе с назначенными цезарями проследовали доверенные лица самого Галлиена. По дальнейшим действиям Сильвана видно, что он пытался взять управление провинциями и военными силами под свой контроль, передав распоряжение распределением военной добычи в руки Цезаря Салонина. Колония Агриппина, как и задумывалось Валерианом, стала центром этого региона, где располагалась новая администрация во главе с Цезарем Салонином и Сильваном. Не обладая достаточным авторитетом, в тех условиях почти невозможно было ограничить или лишить наместника военной власти. Это стало поводом для восстания легионов, которые осадили Колонию Агриппину, а после ее взятия убили цезаря Салонина и Сильвана, провозгласив императором Постума.
      Вполне возможно, что Ингенуй действовал по той же схеме, стремясь как можно быстрее навести порядок, но также переоценил свои возможности. Именно поэтому присягнувшие ему воинские подразделения не смогли оказать достойного сопротивления Галл иену — их было слишком мало, точно так же не поддержали Сильвана и военные подразделения Галлии и обеих Германий.
      Галл иен покарал не только нарушившие верность подразделения, но и жителей провинций, поддержавших узурпатора, «во многих городах не оставив в живых ни одного мужчины»49. Такая расправа заставила остальных наместников задуматься не только о своей судьбе, но и о жизни подвластных легионов и населения. Так, галльский император Постум, отразив два карательных похода Галлиена и Авреола, создал буферные зоны, чтобы оградить регион, и правил десять лет.
      Вероятно, по случаю победы над Ингенуем Галлиен выпустил монеты, наделявшие участвовавшие в подавлении мятежа легионы почетными эпитетами Pia и Fidelis50. По мнению А. Альфельди, поскольку Галлиен нуждался в войсках, эти эпитеты получили и те легионы, которые поддержали выступление Ингенуя51. Если за Ингенуем действительно не было сколь-нибудь значительной военной силы, как это могло бы показаться, тогда предположения о локальности его мятежа, затронувшего только Верхнюю Паннонию, являются правдоподобными52.
      Однако события становились необратимыми. На дунайском лимесе вспыхнул новый мятеж. Согласно источникам, следующий при- дунайский узурпатор — Регалиан — «... стал императором по почину мезийцев, которые до того были побеждены вместе с Ингенуем, и против чьих родичей тяжко свирепствовал Галлиен»53. Таким образом, Регалиан оказался провозглашен панноннскими легионами с согласия мезийцев.
      Важно, что неспособность Галлиена ответить на внешнеполитические угрозы, стала одной из причин сепаратизма в Римской империи в середине III века. Ценой огромных уступок варварам Галлиен пытался решить проблему на Дунае. Он получил титул Dacicus Maximus в 257 г., но это не было следствием победы над Ингенуем.
      Каковы были взаимоотношения наместников, поставленных Валерианом, не известно. Только после гибели Ингенуя они, вероятно, задумались о заключении союза. Галльскому императору Постуму, взявшемум под свой контроль Галлию, обе Германии, Испанию и Британию, удалось договориться, видимо, с Макрианом и Квиетом, а также с Регалианом и Симплицинием Гениалисом, наместником Реции, который присягнул Постуму. Если бы подобная коалиция осуществилась, у Галлиена не было бы ни единого шанса, поэтому он нанес удар, стараясь уничтожить восставших наместников западных провинций поодиночке, вынужденный оставить восточные дела в руках Одената.
      О Регалиане известно немного больше, хотя его имя в источниках также искажено54. Однако оно отчеканено на монете — Р. С. Regalianus55, возможно, Publius Cornelius. Согласно источникам, Регалиан происходил из Дакии, а его предком был Децебал. То, что его отличил Валериан, может лишь указать на его военные таланты, позволившие ему возвыситься до военачальника. Как раз Регалиан, скорее всего, и являлся наместником обеих Панноний и Мезий, поскольку указанная в источниках должность в то время еще не существовала «dux Illirici».
      После подавления восстания Ингенуя население провинций не желало, видимо, мириться с правлением римского императора, покровительствовавшего во время уничтожения мятежников даже убийцам родственников56. Источники, таким образом, указывают, что причиной провозглашения Регалиана императором послужила поддержка выжившего населения и военных сил, которых у него, как у наместника, было гораздо больше. Современные исследователи указывают, что Регалиан происходил из знатной семьи и даже был сенатором57, а значит, был богатым землевладельцем. Примером участия в этот период сенаторов в мятежах может быть аквитанский землевладелец и сенатор Тетрик, ставший последним галльским императором.
      О карьере Регалиана ничего не известно, кроме факта, что будущий император одержал победу apud Scupos (совр. Скопье). В г. Охриде (совр. Македония) была найдена надпись, подтвердившая события, на которые ссылается античный автор. Речь идет о победе над неким войском, двигавшимся с Востока58, и в числе полководцев был и Регалиан, поскольку известно, что он оказал важную услугу Галлиену.
      Точно установить дату выступления Регалиана невозможно, ясно лишь, что оно произошло спустя некоторое время после подавления восстания Ингенуя, когда Галлиен, посчитав, что мятеж в этом регионе полностью подавлен, направился на Рейн для борьбы с Постумом, а во главе придунайских войск оставил, очевидно, Регалиана. Некоторые исследователи предполагают, что это произошло в 260 г.59, но, скорее всего, в 259 году. В источниках указано, что причинами провозглашения Регалиана были, с одной стороны, жестокое подавление предыдущего мятежа, а с другой, — активизация вторжений сарматов60.
      В вопросе о том, какими силами располагал Регалиан, исследователи расходятся — очевидно, под его командованием были легионы Паннонии (скорее, их части), и, возможно, Мёзии и Дакии. А. Альфёльди считал, что в распоряжении Регалиана были два легиона Верхней Паннонии (X Парный легион, XIV Парный легион), XIII Парный легион из Дакии и XI Клавдиев легион Нижней Мёзии. Колосовская высказывала мнение, что под контролем Регалиана оказались обе Паннонии, Верхней Мезии и, возможно, Дакии61, поскольку с монет Галлиена исчезают легенды, связанные с легионами указанных провинций.
      Узурпация Регалиана, видимо, была продолжительнее, чем узурпация Ингенуя — он успел выпустить свои монеты — до нашего времени дошли чрезвычайно редкие антонинианы с изображением самого Регалиана и его жены (или, по другому мнению, матери) Сульпиции Дриантиллы, которые были найдены исключительно на территории Верхней Паннонии и чеканились, скорее всего, в Карнунте. Все найденные монеты — это подчеканки монет Каракаллы, Александра Севера, Юлии Домны и Юлии Мезы, которые показывали стремление нового императора заручиться поддержкой военных и гражданского населения. На основании легенд этих монет, которые упоминают Августов (а не одного Августа), Йозеф Фитц сделал предположение, что Регалиан пропагандировал, таким образом, идею союза с другим восставшим наместником, Постумом. И действительно, легенда CONCORDIA AVGG на монетах Регалиана вполне может свидетельствовать о переговорах и даже некой договоренности двух провозглашенных императоров62.
      Галлиен, занятый войной в Галлии, не сразу среагировал на новый мятеж на Дунае, однако и Регалиан не мог, очевидно, предпринять каких-то активных действий по расширению зоны своего влияния — он был вынужден сразу же отражать нашествия сарматов, квадов или роксоланов. Он одержал несколько побед, и его военные мероприятия явно были успешны (по крайней мере, на аверсе одной из монет есть легенда «VICTORIA»), однако, как сообщает «История Августов», он «... был убит по подстрекательству роксоланов, с согласия воинов, под влиянием страха, охватившего провинциалов, как бы Галлиен не применил снова еще более жестоких мер»63. Таким образом, Регалиан был предательски убит в 260 г. в сражении в результате организованного заговора его врагов, роксоланов и сарматов, вступивших в союз с теми, кто не поддержал его власть или испугался кары Галлиена.
      Выступление Регалиана по-разному оценивается в исследовательской литературе — одни историки считают его узурпацию, так же как и более раннюю узурпацию Ингенуя, проявлением сепаратизма провинций Римской империи и попыткой создания отдельной Дунайской империи (по аналогии с «Галльской империей»). По другому, более распространенному на данный момент взгляду, эти выступления не являлись попытками отделения от Рима каких-то территорий. Провозглашение Регалиана исходило из четко поставленных задач: защита дунайского лимеса от усиливавшегося напора варваров и удержание его. Однако создание «Дунайской империи» по образу «Галльской империи» было в принципе невозможно по ряду причин. Первая — это разрозненная и не прекращающая освободительная война местного населения против римского владычества. Население Дакии, Мезии, Паннонии готово было скорее заключать союзы и объединяться с сарматами и роксоланами, чем примириться с властью Рима. Вторая — фактическое отсутствие крупной земельной аристократии, имевшей влияние и авторитет, сравнимый с авторитетом и влиянием галльской аристократии. В указанный период, например, в Дакии, только начало складываться крупное землевладение и, возможно, его представители со временем и смогли бы действовать более организованно при защите своих интересов64.
      Ясно, что попытки центральной власти установить жесткий контроль над лимесами, изменить стратегию управления государством, не только разделив его, но и перенеся столицы в более удобные со стратегической точки зрения места, на тот момент не увенчались успехом. Причины кроются не только в сохранении системы принципата, которую необходимо было окончательно разрушить, но и в менталитете, сформировавшемся за первые века империи. Если бы император Валериан продолжил править, то, вероятно, именно ему могла бы принадлежать честь формирования новой системы управления.
      У Регалиана, стремившегося к союзу с другими наместниками, были шансы расширить свое влияние, но не было достаточно сил. Таким образом, восстания на Дунае, видимо, были мало связаны с пленением императора Валериана. Они восстали не против императора, а против Галлиена, которого не поддерживали. Внешняя опасность, ставшая более ощутимой, в немалой степени подталкивала военачальников к решительным действиям для более действенного, по их мнению, противостоянию варварским племенам. Римские императоры должны были избрать иную стратегию и тактику в борьбе с ними, и их колебания, старая система управления, не позволявшая контролировать всю Империю, дезорганизованность администрации приводили к катастрофичной ситуации. Мятеж Ингенуя должен был продемонстрировать Галлиену общие настроения в военной среде, но римский император не внял предостережению. Потеряв одного сына, он с еще большим упорством пытался дискредитировать наиболее уважаемого наместника, в силах которого было объединить распадающиеся провинции. Восстание Регалиана — скорее, попытка найти баланс и возможность принимать самостоятельные решения в борьбе с варварами, но действия Галлиена привели к тому, что Регалиан, как и другие провозглашенные императоры, стал искать политического и военного союза с Постумом. Именно в таких союзах и совместной координации действий опытные военачальники, видимо, видели возможность успешно противостоять племенам на Рейне и Дунае. Кроме того, им необходимо было иметь мобильные военные группы, способные быстро перемещаться из одного региона в другой, что и показал случай с ютунгами, которые вторглись через Рецию в Северную Италию. Они были полностью разбиты в результате организованной засады. Также важным показателем изменения военной стратегии были подобные группы на лимесе, способные отражать удары и проникать на вражескую территорию, предотвращая нападение. Безусловно, использование наемных отрядов из германских племен — тенденция не новая, но введение их на постоянной основе — это шаг вперед, получивший свое дальнейшее развитие в правление Диоклетиана и Константина. Таким образом, ясно, что опытные военачальники видели проблему и стремились ее решить, что было совершенно невозможно в тех условиях. Каждый из них действовал в интересах подвластного региона, и даже античные авторы не многих смогли обвинить лишь в желании захватить власть.
      Галлиен в результате своей политики потерял двух сыновей, часть легионов вместе с командующим кавалерией Авреолом и контроль над некоторыми западными провинциями. Освобождение из позорного плена Валериана вряд ли изменило ситуацию, ведь, согласно закону, выкупленный из плена врагов не мог вернуть себе прежний статус65. А плененный Валериан, как это ни жестоко звучит, Риму уже был не нужен.
      Примечания
      1. Scriptores Historiae Augustae (SHA), Valer. duo., V.
      2. Зонара называет его ливийцем. Zonaras, XII, 21.
      3. Epitom., XXXI, 2.
      4. ESTIOT S. L’empereur Silbannacus. Un second antoninien. — Revue Numismatique (RN). 1996, t. 151, p. 105.
      5. Должность цензора была восстановлена на этот короткий период времени. См.: ЦИРКИН Ю.Б. Император Деций: попытка возрождения Рима. В кн.: Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. СПб. 2009, с. 325.
      6. CHRISTOL М. La place du stock d’argent dans l’évolution du système monétaire. — RN. 2003, ser. 6, t. 159, p. 118.
      7. Corpus Inscriptionum Latinarum (CIL) XIII 8261.
      8. CHRISTOL M. La prosopographie de la province de Numidie de 253 à 260 et la chronologie des révoltes africaines sous le règne de Valérien et de Gallien. — Antiquités africaines. 1976, № 10, p. 76.
      9. CHRISTOL M. Les déplacements du collège impérial de 256 à 258: Cologne, capitale impériale. — Cahiers du Centre Gustave Glotz. 1997, № 8, p. 252; BRENOT Cl. Valérien jeune était-il myste d’Isis? — RN. 1973, ser. 6, t. 15, p. 157—158.
      10. SHA, Valer. duo., VIII, 1; Epitom., XXXII.
      11. CIL VI 2809.
      12. GRANDVALLET C. Marinianus, successeur désigné de Gallien? — L’antiquité classique. 2006, t. 75. p. 140-141.
      13. Eutr., IX, 11, 1; В другом источнике указывается, что Лициний Валериан погиб в Риме. — Zonaras, XII, 26.
      14. BRENOT Cl. .Op. cit., p. 158 COHEN H. Description historique des monnaies frappées sous l’Empire Romain. T. V. Paris. 1892, p. 531.
      15. The Roman Imperial Coins (RIC). Valerian, II, 14. На реверсе легенда IOVI CRESCENTI и изображение Юпитера-ребенка, стоящего рядом с козлом.
      16. CIL III 4646, 4647, 4652, 7608, 7971; COHEN H. Op. cit., p. 531.
      17. CHRISTOL M. Les déplacements..., p. 248; GILLLAM H.H. Ein weiterer Antoninian des Saloninus Augustus. — Numismatisches Nachrichtenblatt. 1982, BD. 31, № 1, S. 6—7.
      18. SHA, Tyr. Trig., X, 15.
      19. Ibid., Aurel., VIII, 2.
      20. Ibid., Tyr. Trig., III, 3; Gail. Duo, IV, 3-4; Aur. Vict., De Caes., XXXIII, 7; Zosim., I, 38; Zonaras, XII, 24.
      21. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Рим и мир племен на Дунае в I—IV вв. н.э. М. 2000, с. 252—253.
      22. GAGE J. Comment Sapor a-t-il «triomphé» de Valérien? — Syria. 1965, t. 42, fasc. 3— 4, p. 355-356.
      23. Ibidem; CHRISTOL M. La prosopographie..., p. 77; BINGEN J. Georges Lopuszanski. La date de la capture de Valérien et la chronologie des empereurs gaulois. — L’antiquité classique. 1952, t. 21, fasc. 2, p. 504—505; PETIT P. Jenö Fitz. Ingenuus et Régalien. — L’antiquité classique. 1966, t. 35, fasc. 2, p. 695—696.
      24. SHA, Gall. duo., VII; VIII; XI; XVI-XVIII Eutr., IX, 9, 7; Aur. Vict., De Caes., XXXIII, 6; Epitom., XXXII.
      25. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Ук. соч., с. 246.
      26. RIC. Valerian, 277.
      27. Валериан, оставив сына в Колонии Агриппине, а внука Валериана Младшего в Иллирике, отправился на Восток летом 257 года. CHRISTOL M. Les déplacements..., p. 252.
      28. ШТАЕРМАН Е.М. Кризис рабовладельческого строя в западных провинциях Римской империи. М. 1957, с. 477.
      29. SHA, Valer. duo, MIL
      30. Не раз высказывалось мнение, что Галлиен действовал в соответствии с римскими традициями, согласно которым попавших в плен во время военных столкновений воинов не выкупали, ссылаясь на случай, произошедший во время войны с Ганнибалом, когда карфагенский полководец предложил выкупить пленных римлян и получил отказ.
      31. SHA, Gall. duo, I, 2; III, 5; Туг. trig., XII-XIV; XVIII, Euseb., VII, 10, 5-9; 23, 2; Zonaras, XII, 24.
      32. Cohen. Postum., 169-172; RIC. Postum., 282, 329; RIC. Regalian., 7-8; АБРАМЗОН М.Г. Монеты как средство пропаганды официальной политики Римской империи. М. 1995, с. 251; CALLU J.P. La politique monétaire des Empereurs romains de 238 a 311. Paris. 1969, p. 132-134.
      33. ШТАЕРМАН E.M. Ук. соч., с. 416.
      34. Zonaras, XII, 24.
      35. Ingenuus (SHA, Tyr. trig., IX), Ingebus (Aur. Vict., De Caes., XXXIII), Genuus (Oros., VII, 22, 10).
      36. Eutr., IX, 8, 1; SHA, Tyr. Trig., V; Epitom., XXXII, 4.
      37. Aur. Vict., De Caes., XXXIII; SHA, Tyr. trig, IX, 1; Ю.К. Колосовская предполагала, что Ингенуй объединил военные силы всех дунайских провинций. См. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Ук. соч., с. 246; эту же версию высказывает французский исследователь. См. PETIT P. Op. cit., р. 695—696.
      38. SHA, Tyr. Trig., IX, 1; Aur.Vict., De Caes., XXXIII; CIL VI 03836a-b = CIL VI 31747a-b; CHRISTOL M. Les déplacements..., p. 248.
      39. СЕРГЕЕВ И.П. Римская империя в III веке нашей эры: Проблемы социально-политической истории. Харьков. 1999, с. 113.
      40. Aur. Vict., De Caes., XXXIII, 2.
      41. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Ук. соч., с. 246.
      42. ЕЕ ЖЕ. Паннония в I—III вв. М. 1973, с. 238.
      43. Там же; FITZ J. Ingenuus et Regalien. Brussels. 1966, p. 27.
      44. СЕРГЕЕВ И.П. Ук. соч., с. 114.
      45. CIL III 4054; ШТАЕРМАН Е.М. Ук. соч., с. 477.
      46. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Паннония..., с. 238.
      47. Eutr., IX, 8, 1; Aur. Vict., De Caes., XXXIII; SHA, Tyr. Trig., IX, 1; Oros., VII, 22; Zonaras, XII, 24.
      48. SHA, Tyr. Trig., IX; Eutr., IX, 8, 1 Aur. Vict., De Caes., XXXIII; СЕРГЕЕВ И.П. Ук. соч., с. 114.
      49. Aur. Vict., De Caes., XXXIII; SHA, Tyr. Trig., IX.
      50. RIC. Gallien., 315, 320, 324, 339, 341.
      51. ALFÖLDI A. Studien zur Geschichte der Weltkrise des 3. Jahrhunderts nach Christus. Darmstadt. 1967, S. 102.
      52. ШТАЕРМАН E.M. Ук. соч., с. 477.
      53. SHA, Tyr. Trig., X.
      54. Regilianus, Regillianus, Trebellianus.
      55. RIC. Regalian., 6—7.
      56. Anonym., 5. In.: FHG. 1885, t. IV, p. 191-192.
      57. КОВАЛЁВ С.И. История Рима. СПб. 2002, с. 755; Римские историки IV века. М. 1997, с. 346.
      58. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Паннония...., с. 239-240.
      59. ЕЕ ЖЕ. К истории падения римского господства в Дакии. — Вестник древней истории. 1955, № 3, с. 88.
      60. Aur. Vict. De Caes., XXXIII, 2; SHA, Tyr. Trig., X, 1.
      61. ALFÖLDI A. Op. cit., s. 102; КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. Рим и мир племен..., с. 246.
      62. RIC. Regalian., 1—2.
      63. SHA, Tyr. Trig., X, 2.
      64. КОЛОСОВСКАЯ Ю.К. К истории падения..., с. 81.
      65. Dig., I, 5, 21; XLIII, 16, 1, 19-20; XLVTI, 8, 2, 14; ШТАЕРМАН Е.М. Ук. соч., с. 377.
    • Искендеров П. А. Абдюль Фрашери
      By Saygo
      Искендеров П. А. Абдюль Фрашери // Вопросы истории. - 2016. - № 12. - С. 16-28.
      Публикация посвящена одному из самых ярких представителей албанского национально-освободительного движения Абдюлю Фрашери (1839—1892). Автор анализирует основные этапы его жизни и политической деятельности. Основное внимание уделено активной роли А. Фрашери в деятельности Призренской лиги (1878—1881) и его видению путей формирования национальной албанской государственности.
      Трудно переоценить роль, которую сыграл в развитии албанского национально-освободительного движении и становлении государственности Албании Абдюль Фрашери. Старший из трех знаменитых братьев Фрашери (Абдюль, Наим и Сами), навечно вписавших свои имена в албанскую историю, стоял у истоков Призренской лиги (1878—1881 гг.), поднявшей знамя борьбы за освобождение Албании от гнета Османской империи и объединение всех албанонаселенных земель в единое государственное образование. Эти идеи были развиты следующим поколением албанских патриотов. Они нашли свое воплощение в провозглашении независимости Албании 28 ноября 1912 г. и в дальнейшем развитии Албанского государства уже после первой мировой войны. «Одни из самых уважаемых руководителей албанского национального движения» — так характеризует братьев Фрашери авторитетный албанский историк Кристо Фрашери1.
      Абдюль Фрашери — выходец из большой и знаменитой семьи. Помимо уже названных трех братьев в албанскую историю вписаны имена и других ее представителей. Сыном самого Абдюля был Мидхат Фрашери — основатель национального движения «Балли Комбетар», сыгравшего неоднозначную роль в истории национально-освободительной борьбы албанцев в годы второй мировой войны. Согласно официальной историографии периода правления Энвера Ходжи, «Балли комбетар» являлось националистическим антикоммунистическим движением, сотрудничавшим с оккупантами. Оппоненты коммунистов отстаивали прямо противоположную точку зрения.
      Абдюль Фрашери родился 1 июня (по другим данным — 17 августа) 1839 г. в городке Фрашер в обедневшей албанской аристократической семье («Фрашери» в албанском языке означает — «из Фрашера», «фрашерец»). Его отец Хали-бей Фрашери возглавлял нерегулярные албанские отряды, действовавшие в составе армии Османской империи. После смерти отца Абдюль Фрашери вместе со своими двумя младшими братьями отправился в Янину (город со смешанным албано-греческим населением на территории современной Северной Греции). Там он получил блестящее для своего времени образование у известного албанского ученого и педагога Хасана Тахсини, который преподавал Абдюлю философию, математику, а также арабский, персидский, греческий и французский языки. При этом пребывание и учебу Фрашери в Янине курировал лично местный губернатор.
      Начало общественно-политической деятельности Абдюля приходится на конец 1860-х гг., когда в албанонаселенных районах Османской империи стало активно разворачиваться национально-освободительное движение, особенно усилившееся в условиях Великого восточного кризиса 1875—1878 гг. и русско-турецкой войны 1877— 1878 годов. В мае 1877 г. Фрашери создал в Янине тайный комитет, в который вошли представители большинства районов Южной Албании. Его главной целью было объявлено достижение военно-политического соглашения с Грецией и совместное вооруженное выступление против Османской империи, занятой в то время войной с Россией. В качестве предварительной меры по реализации данной программы Янинский комитет установил связи с албанскими офицерами, находившимися в составе турецкой армии, а также предпринял дипломатические усилия на греческом направлении.
      В июле 1877 г. Абдюль Фрашери провел секретные переговоры с высокопоставленным представителем Министерства иностранных дел Греции Э. Мавроматисом. Но если вопросы совместных военных действий греческой армии и албанских вооруженных отрядов не вызвали серьезных разногласий, то проблема будущего устройства Албании и особенно ее границ фактически сорвала достижение соглашения. Греческая сторона требовала документально зафиксировать передачу Греции значительной части Южной Албании вплоть до реки Шкумбин, отказываясь в противном случае признавать Албанское княжество2. Не способствовала достижению албано-греческого соглашения и ситуация на балканских фронтах, в частности, приостановка наступления русской армии в районе Плевны.
      Ситуация вокруг Янинского комитета и его планов изменилась к концу 1877 г., когда в состав парламента Османской империи на основе введенной султаном Абдул-Хамидом в 1876 г. конституции были избраны сам Абдюль Фрашери и несколько его единомышленников-албанцев, а русская армия прорвала оборону Плевны и стала развивать стремительное наступление на столицу Османской империи. В сложившейся ситуации Афины сочли необходимым вернуться к обсуждению военного взаимодействия с албанцами и командировали во второй половине декабря 1877 г. на переговоры с Фрашери депутата греческого парламента Стефаноса Скулудиса. Однако греческие политические требования вновь сорвали достижение соглашения. Фрашери категорически отверг идею Афин о создании на территории Албании вассального княжества, на трон которого Греция собиралась усадить сына собственного короля Георга Николая. Он настаивал на признании Грецией независимости Албании и заключении между двумя государствами равноправного военного-политического союза против Османской империи. Остались неурегулированными и территориальные споры3.
      В результате Абдюль Фрашери принял решение прекратить переговоры и поставить вопрос о национальной государственности Албании в более широком контексте — в виде образования Албанской лиги, включавшей в себя представителей всех населенных албанцами районов Балкан и являвшейся ядром и моделью будущего Албанского государства. Соответствующие идеи обсуждались в рамках созданного в декабре 1877 г. в Стамбуле Центрального комитета по защите прав албанской национальности («Стамбульский комитет»). Его председателем был избран Абдюль Фрашери. В ходе дискуссий в рамках заседаний Стамбульского комитета было принято решение — ввиду в очередной раз изменившихся международных условий (подписание 3 марта Сан-Стефанского прелиминарного мирного договора, который не признал независимость Албании, а также все более отчетливое намерение балканских стран присоединить территории, которые албанцы считали неотъемлемой частью собственного государства) отказаться от идеи немедленного провозглашения независимости страны, а сделать упор на лозунг создания в рамках Османской империи отдельного албанского вилайета с тем, чтобы воспрепятствовать планам балканских столиц по расчленению Турции и оккупации соответствующих областей. В конце мая 1878 г. Стамбульский комитет выступил с обращением, в котором говорилось: «Мы горячо стремимся жить в мире со всеми соседями — Черногорией, Грецией, Сербией и Болгарией. Мы не требуем и не хотим ничего от них, но полны решимости твердо удерживать все то, что является нашим»4.
      Албанская лига («Кувенд») была созвана в городе Призрен 10 июня 1878 года. В центре дискуссий в первые же дни ее работы оказались программные принципы и требования, в первую очередь, характер самой лиги. Представители албанских чиновников и духовенства, стоявшие на позициях поддержки Османской империи, заявили о необходимости выдвинуть лозунг не албанской, а мусульманской лиги, объединяющей всех мусульман Европейской Турции. Однако подобная идея была отвергнута Абдюлем Фрашери, отстаивавшим радикальные требования. В своем выступлении перед делегатами Призренской лиги он, в частности, заявил: «Цель кувенда состоит в том, чтобы встретить натиск безжалостных врагов, заключив албанскую бесу и дав клятву защищать, не жалея крови, землю, оставленную нам нашими дедами и прадедами»5. О том, какое значение имели данные земли и, в частности, сам город Призрен для балканских стран, свидетельствует в частности показательное заявление, озвученное в начале января 1878 г. сербским князем Миланом Обреновичем. Выступая перед членами Студенческого легиона Сербии в Белграде, он подчеркнул, что не допускает даже мысли о проведении мирных переговоров до тех пор, пока не возьмет Призрен6.
      Во многом под влиянием Абдюля Фрашери Призренская лига изначально была создана в виде военно-политической структуры с центральными органами и отделениями на местах. Сам он от имени Стамбульского комитета вошел в Центральный комитет Лиги, в котором возглавил комиссию по иностранным делам.
      Албанская историография и национально-государственная традиция отводят этому политическому объединению албанцев из различных районов Балканского полуострова роль организатора борьбы за освобождение и объединение албанских земель, за отстаивание национального суверенитета албанцев и противостояние попыткам великих держа и соседних балканских стран оккупировать исконные албанские земли. Возлагая вину за будущее обострение сербо-албанских отношений вокруг Косово на Белград, проводивший жесткую политику в отношении албанцев, они подчеркивают, что «отношение сербского правительства особенно поспособствовало ухудшению отношений между высланными албанцами из Южной Сербии и сербами из Косово (во время сербо-турецкой войны 1877—1878 гг. — П. И.). Тогда албанское национально-освободительное движение поднялось до уровня движения за автономию, общее освобождение и независимость. Оно основало и собственный руководящий орган, иными словами, создало Албанскую призренскую лигу, которая вела борьбу против всех возможных врагов и завоевателей»7. Схожей концепции придерживаются и некоторые российские исследователи. В частности, Н. Д. Смирнова видела в деятельности Призренской лиги важнейший этап «албанского национального Возрождения»8.
      Однако в исторических трудах представителей других государств балканского региона существует и прямо противоположная точка зрения на роль Призренской лиги. Ее сторонники называют данное объединение и принятые им программные документы первым свидетельством великодержавных устремлений стремительно конституировавшегося в конце XIX в. албанского этноса и считают все происходящее на Балканах в последующие годы (вплоть до настоящего времени) — насильственной борьбой албанцев за реализацию программ мы Призренской лиги и создание «Великой Албании» на основе насильственной перекройки границ региона и подавления (в том числе физического) других балканских народов.
      Первые решения Призренской лиги оказались не столь радикальными, как предлагал председательствовавший на заседаниях Абдюль Фрашери. В частности, в принятой 17 июня 1878 г. первой программе Лиги («Карарнаме» — «Книга решений») провозглашалась верность султану и территориальной целостности Османской империи. При этом данный документ ничего не говорил «об объединении албанских земель в один вилайет»9.
      Одновременно делегаты направили специальный меморандум участникам Берлинского конгресса (открывавшегося 13 июня 1878 г.), а также турецкому правительству и дипломатическим представителям великих держав в Константинополе, в котором акцентировали внимание Европы на вышеуказанных положениях. В частности, в меморандуме, адресованном представлявшему на Берлинском конгрессе Великобританию премьер-министру Б. Дизраэли, говорилось: «Мы не являемся и не хотим быть турками, но точно так же мы всей своей силой выступим против любого, кто захочет обратить нас в славян, или австрийцев, или греков; мы хотим быть албанцами»10. В Берлин отправилась полномочная делегация Албанской лиги во главе с Абдюлем Фрашери. Кроме того, в Лондоне, Париже и Берлине были распространены петиции с изложением требований Призренской лиги.
      Однако деятелям албанского национального движения не удалось принять участие в работе европейского форума наравне с представителями их балканских соседей и даже добиться включения в повестку дня обсуждения в отдельном формате албанского вопроса. Великие державы отрицали сам факт существования албанской нации (фраза «албанская нация не существует» принадлежала председательствовавшему на Конгрессе германскому канцлеру О. Бисмарку11) и рассматривали местности с албанским населением лишь в качестве географического понятия.
      Следует также отметить, что «границы албанской территории в то время было нелегко определить»12. Наиболее авторитетными считались свидетельства консула Австро-Венгрии в Шкодере Ф. Липпиха, представившего в 1877 г. специальный меморандум по данному вопросу правительству монархии Габсбургов. В нем он впервые предложил опираться на лингвистический, а не религиозный критерий при определении этнической картины региона и на этой основе ввел понятие «языковой границы» албанских земель. Соответствующая северная граница, по его данным, начиналась чуть к югу от города Бар (Антивари) и затем шла через Колашин на Рожай (юго-западная часть Новопазарского санджака), далее — до границы с Сербией по течению реки Морава. На своем дальнейшем протяжении нарисованная Липпихом граница пересекала долину Вардара и шла далее мимо Дебара вдоль северного берега Охридского озера13.
      Однако в первую очередь в вопросах территориального разграничения албанских и в целом балканских земель собравшиеся в Берлине представители великих держав руководствовались интересами глобальной политики. Действуя в соответствии с принципами, заложенными канцлером Бисмарком, «Конгресс занялся своим делом, не особо считаясь с национальными и местными условиями, а именно — пытаясь подправить расшатанный баланс сил на Балканах. Согласно новому устройству балканских дел, Албания претерпела урезание своей территории в пользу своих соседей»14.
      2 июля 1878 г. состоялось второе общее собрание Албанской лиги, на котором в числе основных обсуждались вопросы организации зашиты албанских земель от их передачи под чужеземное господство. На основании принятых на нем решений, в северных областях Албании создавались вооруженные албанские отряды, призванные оказать сопротивление передаче присужденных Черногории и другим балканским странам земель — в том числе в Плаве, Гусинье, Шкодере, Призрене, Превезе и Янине. Был принят Статут Лиги, которая приобрела официальное название «Албанская», и был избран состав Генерального совета. Во главе этого органа остался богатый феодал из Дибры (Дебара) Ильяз-паша Дибра, однако в его составе усилилось влияние патриотических сил. Одно из положений Статута подтверждало положение Албанской лиги о формировании вооруженных подразделений «для защиты албанских территорий». Причем в этих целях предусматривалось провести в случае необходимости «мобилизацию всех мужчин, которые способны носить оружие»15. Именно принятие Статута считается обретением Албанской лигой юридической базы «для постепенного оформления в рамках османского государства албанской автономии», поскольку «у албанцев впервые появился орган защиты военным и дипломатическим путем их национальных прав»16.
      Следует отметить, что турецкие власти и на этом этапе деятельности Лиги видели в албанцах своих естественных союзников в борьбе против диктата великих держав и нарушения территориальной целостности Империи. Часть делегатов Призренской лиги во главе с представителем Тетово шейхом Мустафой Рухи Эфенди призывала своих коллег открыто заявить о том, что они «во-первых и прежде всего оттоманы, а уже затем албанцы». Константинополь также снабжал албанцев оружием и боеприпасами. В этой связи справедливыми представляются слова британской исследовательницы М. Виккерс, указывающей, что «одним из главнейших препятствий на пути культурного, национального и политического прогресса албанцев являлся продолжавшийся отказ оттоманской администрации признать, что албанцы — не турки, а особый народ с собственной отчетливой идентичностью. Обращение большого количества албанцев в ислам, а также предоставляемая им Портой безопасность против славян и греков окончательно способствовали тому, что они скорее отождествляли себя в целом с оттоманскими турками, нежели осознавали специфические албанские идеалы и цели. Таким образом, сама природа оттоманского правления отсрочила появление албанского национального самосознания и последующего национального движения, и привела к тому, что албанцы стали последней балканской нацией, обретшей свою независимость от Оттоманской империи»17.
      Вышеуказанные идеи Призренской лиги получили дальнейшее развитие в сентябре 1878 г., когда радикальное крыло Албанской лиги во главе с Абдюлем Фрашери («Стамбульский комитет») обнародовало новую программу объединения, имевшую более радикальный характер по сравнению с предыдущей18. Ее основные положения были опубликованы 27 сентября на страницах редактируемой одним из активистов албанского национального движения Сами Фрашери стамбульской газеты «Терджюман-и Шарк» («Рупор Востока») и включали в себя следующие пункты:
      «1. Его Величество Султан должен защищать все права албанцев и не допустить, чтобы хоть одна частичка территории албанских областей была передана их соседям или другим народам, с которыми они граничат;
      2. Все албанские области, в частности, Шкодринский и Янинский вилайеты, должны соединиться в единый вилайет, так называемый «Албанский вилайет»; в его собственной среде должен быть выбран и назначен честный, способный и ученый вали, знающий страны, положение, обычаи и менталитет данного народа;
      3. Официальные лица административной и судебной сфер, которые находились бы на службе в данном вилайете, должны знать язык страны, понимать проблемы и требования, которые выдвигает народ; на официальную службу необходимо назначать тех, кто может говорить с местными жителями без переводчика.
      4. Не принимая во внимание религиозные и имущественные различия, демократическим и равноправным образом необходимо провести выборы пленарных советов таким образом, чтобы население нахий выбирало бы пленарные советы нахий, пленарные советы нахий выбрали бы пленарные советы казы, пленарные советы казы выбирали бы пленарные советы Санджака, одновременно из состава этих советов избиралась бы Национальная ассамблея;
      5. Каждый год Ассамблея проводила бы свои рабочие двухмесячные сессии в столице Вилайета. Из числа избранных членов создавался бы Совет, выполняющий национальные требования, рассматривал вопросы улучшения существующего положения и выносил несправедливости и упущения, допущенные чиновниками, на рассмотрение Национальной ассамблеи и представителя правосудия, если речь идет о подсудном деле. В этом случае судебный процесс над подобными чиновниками осуществлялся бы в рамках Национальной ассамблеи, а принятое решение приводилось бы в исполнение Центральным правительством.
      6. Вилайет поддерживал бы с Высокой Портой почтовую и телеграфную связь, а также вел переговоры на официальном османском языке, в то время как албанский язык использовался бы и применялся бы в суде, на встречах, заседаниях, в школах и гимназиях низшего уровня, которые уже существуют в областях Албании, и в тех, которые будут основаны позднее. Турецкий язык использовался бы лишь в некоторых областях знаний и наук, — там, где без этого нельзя обойтись. Почтовая службы, письменность и обучение будут осуществляться на албанском языке, а из доходов Вилайета, образующих прибыль, будет выделяться достаточно средств для развития науки и образования.
      7. Вне зависимости от религиозных различий, все албанцы должны принять участие в организации и создании национальной армии, которая, несомненно, насчитывала бы свыше двухсот тысяч военнослужащих. Для этой элитной армии, которая будет создана, существовали бы особые военные правила, а к ее подготовке и обучению были бы привлечены офицеры из иностранного государства»19.
      Многие албанские историки (в частности, К. Фрашери) предпочитают в этой связи трактовать одно из ключевых требований Призренской лиги — о создании общего вилайета для албанцев — как исходившее из сохранения Европейской Турции и потому носившее «протурецкий» характер20. Однако многие турецкие исследователи - среди них С. Кюльдже — подчеркивают, что цели и деятельность Призренской лиги изначально «находились в противоречии с интересами и самим существованием Османской империи»21. Представляется, что более обоснованной и взвешенной является точка зрения российского исследователя Г. Л. Арша, характеризующего рассматриваемый документ следующим образом: «Это первая в истории албанского национально-освободительного движения развернутая программа политической автономии Албании»22. Аналогичную оценку дала принятой программе российская газета «Голос», подчеркнувшая, что Албанская лига «приняла в последнее время характер национальный, имеющий целью домогаться образования автономного Албанского княжества, которое бы находилось только под верховной властью султана»23. Впрочем, принципиальные разногласия по вопросам истории Албании и Косово традиционно присутствуют в научной, не говоря уже о публицистической, литературе. Кроме того, как справедливо отмечает американская исследовательница Джули Мертус, «многие сторонние наблюдатели попросту не знают, что подумать о Косово»24.
      Примечательно, что столицей объединенного албанского вилайета сторонники радикального крыла Призренской лиги предполагали сделать город Охрид (современная Македония) как занимающий цен­тральное положение на Балканском полуострове. К этому времени в самой Лиге произошли существенные организационные перемены. В соответствии со своим статутом она получила официальное название «Албанская лига», а в результате переизбрания 2 июля 1878 г. прежнего Генерального совета как высшего органа данного объединения в его состав вошли приверженцы более радикальных взглядов. Новым исполнительным органом Лиги стал Национальный комитет, в состав которого вновь был избран Абдюль Фрашери в качестве руководителя комиссии по иностранным делам.
      К началу ноября 1878 г. предложенная Стамбульским комитетом новая программа Призренской лиги в целом получила поддержку со стороны ее местных отделений, правда, за исключением пункта о демократических выборах органов местного самоуправления. Абдюль Фрашери лично возглавил кампанию по сбору подписей под программными требованиями Призренской лиги в южных районах страны. В частности, он посетил города Эльбасан, Берат, Фиер, Влера, Дельвина, Гирокастра. К началу декабря необходимые подписи были собраны. Предполагалось, что затем программа будет представлена в Стамбуле албанской делегацией лично турецкому султану, однако обострение ситуации в южных районах Албании в связи со спорами о греко-турецком территориальном разграничении не позволило сделать это.
      Сам Абдюль Фрашери также пришел к выводу о необходимости выйти за рамки переговоров с Грецией и попытаться привлечь внимание великих держав. В марте 1879 г. он вместе с другим авторитетным албанским лидером Мехметом Али Вриони отправился в трехмесячное дипломатическое турне по европейским столицам. Они последовательно посетили Рим, Париж, Лондон, Берлин, Вену и, на завершающем этапе, Стамбул. Санкт-Петербург в программу турне не вошел, поскольку албанские лидеры априори были уверены в том, что Россия поддержит в территориальных спорах свою союзницу Черногорию (которой Берлинский конгресс определил приращения за счет Албании), да и Грецию тоже. Албанские делегаты представили во внешнеполитические ведомства тех стран, которые они посетили, записки идентичного содержания.
      Данный документ носил противоречивый характер, что объективно отражало неоднозначность позиции Призренской лиги по территориальным вопросам. С одной стороны, Абдюль Фрашери настаивал на невозможности передачи Греции южноалбанских земель, на которые претендовали Афины. В качестве аргумента фигурировали в том числе ссылки на чувства исторической справедливости: «Албанцы сохранили свою родину, свой язык и свои нравы, отразив в варварские времена нападения римлян, византийцев и венецианцев. Как можно допустить, чтобы в век просвещения и цивилизации нация, столь храбрая и столь привязанная к своей земле, была принесена в жертву, отдана без каких-либо законных оснований алчному соседу?»25
      С другой стороны, выступая против притязаний Греции на Южную Албанию (Северный Эпир по греческой терминологии), Абдюль Фрашери и его единомышленники со своей стороны распространили географию собственных территориальных притязаний до крупного греческого города Янина, а также городов Арта и Превеза. Авторы записки подчеркивали, что отказ великих держав от передачи этих районов проектируемой независимой Албании лишит последнюю естественных стратегических укреплений, а также плодородных зимних пастбищ для албанских пастухов. Однако главным выступал исторический аргумент — насколько емкий, настолько же и трудно доказуемый: «Албанский народ более древний, чем греческий народ; известно, что в старину Эпир был одной из составных частей Албании, и никогда греки в какой-либо мере не владели этой страной»26.
      К этому времени албанские отряды Призренской лиги уже фактически контролировали значительные территории — в том числе собственно Албанию с городом Шкодер и территорию Косово. Как признавала в те дни даже столь далекая от театра боевых действий газета, как американская «Sacramento Daily Record-Union», «турецкие офицеры и рядовые повсеместно братаются» с албанцами27. По сути, Призренская лига стала «первой албанской организацией, руководившей национально-освободительной борьбой. Заслугой ее явилось объединение, хотя и кратковременное, сил албанского народа в этой борьбе»28.
      Однако отказ Порты принять предложение Призренской лиги о создании единого албанского вилайета и нежелание великих держав обратить внимание на стремление албанцев иметь собственную государственность побудили Абдюля Фрашери перейти к более решительным действиям в русле албанского национального движения. На собравшемся в Гирокастре 23 июля 1880 г. очередном заседании Албанской лиги он обнародовал программу, имевшую радикальный характер. Она означала, что Лига берет на себя функции временного правительства автономной Албании, построенной на принципах равенства и гражданских свобод и располагающей собственной регулярной армией. За султаном, который должен был взять на себя обязательство защищать Албанию от внешней агрессии, оставлялось право назначать правителя албанского государственного образования, собирать ежегодную дань, а также получать в военное время в свое распоряжение ограниченный албанский воинский контингент. Данная программа была в целом одобрена делегатами общеалбанского собрания, однако под давлением более умеренной их части ее реализация была поставлена в зависимость от возникновения ситуации, когда Османская империя подвергнется внешней агрессии и не сможет ей эффективно противостоять.
      Однако большинство делегатов Лиги, опасавшиеся идти на разрыв с османскими властями в условиях неблагоприятной позиции великих держав, все более склонялись в сторону соглашательства с Портой. В октябре 1880 г. на состоявшемся в городе Дебар очередном общем собрании делегатов Албанской лиги произошел принципиальный раскол. Группа радикалов во главе с Абдюлем Фрашери в количестве порядка 130 чел. призвала добиваться реализации положений программы широкой автономии Албании, принятой в Гирокастре. Немного превосходившая ее по численности группа умеренных делегатов (около 150 чел.) поддержала резолюцию об обращении к турецкому правительству с просьбой о предоставлении албанским землям ограниченной автономии. Обе группы потребовали создания отдельного албанского вилайета. Наконец, небольшая группа участников форума — примерно 20 делегатов — выступила против какой-либо автономии в принципе, за сохранение в неприкосновенности существующего административно-территориального устройства Османской империи.
      Однако в Константинополе отказались даже обсуждать направленные туда резолюции, а султан Абдул-Хамид II заявил о полной неприемлемости образования отдельного албанского вилайета, назвав сторонников указанной идеи «опаснейшими врагами» Оттоманской империи и пригрозив им репрессивными мерами29.
      К этому времени отношение турецких властей к проблеме реализации решений Берлинского конгресса относительно территориального разграничения с соседними государствами претерпевало изменения. Испытывая все возраставшее давление со стороны европейских держав и понимая нежизнеспособность Османской империи в условиях внешнеполитической изоляции и возможных военно-силовых акций, султанское правительство решило форсировать выполнение наложенных на него обязательств. Это вынуждало Константинополь идти на конфликт с Албанской лигой. В начале декабря 1879 г. в Призрен прибыла очередная турецкая военная миссия во главе с губернатором Битольского вилайета Ахмедом Мухтар-пашой с тем, чтобы обеспечить, наконец, передачу Черногории округа с городами Плав и Гусинье.
      Однако решительные действия албанцев, заблокировавших продвижение турецких отрядов, в очередной раз сорвали планы «цивилизованной» Европы и Османской империи. Более того, подчинявшиеся Призренской лиге албанские вооруженные отряды нанесли 8—10 января 1880 г. в районе сел Велика и Пепич тяжелое поражение черногорским войскам, попытавшимся явочным порядком оккупировать присужденные ей Берлинским конгрессом области.
      В этих условиях правительства и дипломаты великих держав признали необходимым внести коррективы в уже подписанные ими договоренности. 18 апреля 1880 г. посланники европейских государств в Константинополе по инициативе итальянской стороны договорились о передаче Черногории вместо Плава и Гусинье североалбанских горных округов Хот и Груда к северо-востоку от Шкодера, жители которых исповедовали католицизм. И вновь попытки перекроить политическую карту Балкан без учета исторических и национальных реалий натолкнулись на решительное противодействие «несуществующей» (по мнению Европы) нации, в очередной раз получившей тайное содействие со стороны турецких властей, передавших албанским отрядам оружие и боеприпасы и позволивших им занять оборонительные позиции турецкой армии. Так произошло, в частности, в городе Тузи, расположенном в районе, подлежавшем передаче. Турецкие власти 22 апреля 1880 г. дали возможность албанским отрядам занять этот стратегически важный пункт до подхода черногорских войск, оставив им также оружие и боеприпасы, включая пушки. Организацию обороны Тузи взяли на себя Шкодринский комитет Призренской лиги, а также руководство племенного военно-политического союза Горной Малесии, в состав которого входили Хот и Груда. К маю общая численность оборонявших район Тузи албанских отрядов достигла 12 тыс. чел., включая отряды албанского племени мирдитов во главе с Пренком Биб Додой — будущим министром в правительстве князя Албании Вильгельма Вида «образца» 1914 года.
      В сложившейся ситуации в июне 1880 г. Великобритания и Австро-Венгрия убедили своих коллег по «клубу великих держав» «окончательно» пересмотреть свое же предыдущее «окончательное» решение. Теперь разменной картой в большой европейской политике стал населенный преимущественно албанскими мусульманами важный портовый город Улцинь (Дульциньо) вместе с прилегающей к нему территорией, а исполнителями — турецкие войска под командованием Дервиш-паши. А чтобы турецкое руководство на сей раз не помышляло о «двойной игре», великие державы пригрозили ему оккупацией важнейшего порта Смирна (Измир).
      В результате штурма Улциня, осуществленного значительно превосходящими по численности турецкими силами 22 ноября 1880 г., героическое сопротивление защищавшего город по распоряжению Шкодринского комитета Призренской лиги вооруженного албанского отряда под командованием Юсуф-аги Соколы было подавлено, 23 ноября в город вошли турецкие войска, а 26 ноября в него были беспрепятственно пропущены черногорские силы. Несмотря на такой исход, албанская историография традиционно трактует все события во взаимоотношениях Черногории и албанцев в 1878—1881 гг. как «войну между Черногорией и Албанской лигой Призрена», вызванной «территориальными претензиями Черногории в отношении Албании»30. Действительно, за период 1878—1880 гг. — то есть уже после завершения работы Берлинского конгресса — черногорская территория увеличилась вдвое, страна получила стратегически важные выходы к Адриатическому морю через портовые города Бар и Улцинь, и в целом использовала шанс, возникший «вследствие ослабления объятий Оттоманской империи на Балканах»31.
      В январе 1881 г. радикальное крыло Лиги во главе с Абдюлем Фрашери собралось в Призрене на собственное чрезвычайное заседание. В своей речи Фрашери, в частности, заявил: «Порта ничего не сделает для албанцев. Она относится к нам и нашим меморандумам с величайшим презрением. Порта не предприняла ничего для того, чтобы уничтожить в албанских районах старый порядок вещей и огромную нищету, и, возможно, под давлением Европы откажется от части Албании. Давайте думать о себе и работать для себя. Пусть не будет разногласий между тосками и гегами (этнические группы албанцев, населяющие соответственно южные и северные районы страны. — П. И.), пусть все мы будем албанцами и создадим Албанию»32.
      Во многом под влиянием агитации Абдюля Фрашери съезд Албанской лиги в Призрене в январе 1881 г. вошел в историю этого объединения в качестве наиболее значимого события с точки зрения радикальности принятых на нем решений. Утвержденный делегатами Национальный комитет Лиги был провозглашен «временным правительством» Албании. В его состав в качестве одного из 12-ти министров вошел и Абдюль Фрашери. На него были возложены полномочия ответственного за внешние сношения Албании.
      С этого времени вооруженные отряды, подчинявшиеся сформированной верховной албанской власти, перешли к активным боевым действиям непосредственно против турецких войск, в том числе в Косовском вилайете, Дебарском санджаке и в Македонии, где им удалось занять основные центры, включая города Дебар и Скопье (Усюоб). Однако попытки Лиги распространить вооруженную освободительную борьбу на другие албанские земли окончились неудачей. Шкодринский комитет Албанской лиги был разгромлен сразу после падения Улциня, а Янинский комитет занимался исключительно вопросами обеспечения выгодного для албанцев греко-турецкого разграничения в условиях продолжавшегося отсутствия между Афинами и Константинополем формального соглашения.
      В конце марта 1881 г. турецкие войска развернули массированное наступление против албанцев, во главе которого встал печально известный своими карательными экспедициями против албанских повстанцев Дервиш-паша. Упорное сопротивление слабо организованных и плохо вооруженных албанских отрядов было сломлено в генеральном сражении у села Штимле; в том же месяце под контроль турецких властей перешел Скопье. В конце апреля десятитысячная турецкая армия под командованием Дервиш-паши взяла штурмом Призрен, а вскоре восстановила контроль над остальными районами Косово. На всей территории, населенной албанцами, осуществлялись массовые репрессии против участников национального движения и депутатов Призренской лиги. Абдюль Фрашери был схвачен в районе албанского города Эльбасан и переправлен в Призрен, где был приговорен к смертной казни, впоследствии замененной пожизненным заключением. Абдюль Фрашери провел в призренской тюрьме около трех лет и был выпущен на свободу в 1885 г. по состоянию здоровья с условием не заниматься политической и общественной деятельностью. В 1886 г. он покинул Албанию и переехал в Стамбул, где скончался 23 октября 1892 года.
      В 1978 г. останки Абдюля Фрашери были перевезены в Тирану и торжественно захоронены на территории Большого парка в столице Албании.
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ в рамках исследовательского проекта РГНФ («Историческая типология межнациональных конфликтов на примере Балкан»), проект № 14-01-00264.
      1. ФРАШЕРИ К. История Албании. Тирана. 1964, с. 135.
      2. Краткая история Албании. М. 1992, с. 169.
      3. Там же, с. 170.
      4. Там же, с. 172.
      5. Там же, с. 173.
      6. The New York Herald. 18.1.1878.
      7. BRESTOVCI S. Marredhëniet shqiptare-serbo-malazeze (1830—1878). Prishtinë. 1983, c. 268.
      8. СМИРНОВА Н.Д. История Албании в XX веке. М. 2003, с. 25.
      9. GAWRYCH G.W. The Crescent and the Eagle: Ottoman rule. Islam and the Albanians, 1874-1913. N.Y. 2006, p. 46-47.
      10. SKENDI S. The Albanian national awakening, 1878-1912. Princeton University Press. 1967, p. 45.
      11. CASTELLAN G. L’Albanie. Paris. 1980, p. 10.
      12. VICKERS M. The Albanians. A Modem History. L.-N.Y. 1995, p. 30.
      13. LIPPICH F. Denkschrift über Albanien. Vienna. 1877, S. 8—9.
      14. CHEKREZI K. Albania. Past and Present. New York. 1919, p. 50-51.
      15. Краткая история Албании, с. 176.
      16. Там же.
      17. VICKERS М. The Albanians, p. 31.
      18. POLLO S., PUTO A. The History of Alania. London. 1981, p. 125.
      19. HAŞANI S. Kosovo. Istine i zablude. Zagreb. 1986, s. 284—285.
      20. FRÀSHERI K. Lidhja Shqiptare e Prizrenit. Tiranë. 1997, f. 115.
      21. KÜLCE S. Osmanli Tarihinde Amavutlluk. Izmir. 1944, f. 250.
      22. Краткая история Албании, с. 179.
      23. Голос. 29.IX.1878.
      24. MERTUS J. Kosovo: how myths and truths started a war. Berkeley-Los Angeles. 1999, p. 5.
      25. Цит. по: Краткая история Албании. M. 1992, с. 181—182.
      26. Там же, с. 182.
      27. Sacramento daily record-union. 12.V.1880.
      28. СЕНКЕВИЧ И.Г. Освободительное движение албанского народа в 1905—1912 гг. М. 1959, с. 60.
      29. Краткая история Албании. М. 1992, с. 194.
      30. Там же, с. 274.
      31. MORRISON К. Montenegro. A Modem History. L.-N.Y. 2009, p. 28.
      32. Цит. по: Краткая история Албании, с. 194.
    • Сироткина Е. В. Дьюла Андраши
      By Saygo
      Сироткина Е. В. Дьюла Андраши // Вопросы истории. - 2017. - № 7. - С. 22-39.
      В работе рассматриваются основные вехи биографии министра иностранных дел Австро-Венгерской империи графа Дьюлы Андраши. Автор уделяет особое внимание эволюции австро-российских отношений при Андраши.
      Дьюла Андраши происходил из старинного благородного венгерского рода. Согласно семейной традиции, его начало восходит к одному из вождей мадьярских племен, переселившихся из Скифии в Венгрию, по имени Андораш. Исторические источники, впрочем, подтверждают лишь то, что род Андраши принадлежал к древнему роду секеев1. Отсюда происхождение первого титула рода Андраши: Czik-Szent-Kirâly — Чиксенткирай.
      Во второй половине XVI в. из-за вспыхнувшего народного восстания, направленного против центральной власти, Петер Андраш был вынужден бежать из Трансильвании в Венгрию. В качестве компенсации за утраченное имущество и в знак милости за доказанную верность он получил от императора Максимиллиана II замок Краснагорка в Гёмёредском комитате. Благодаря новым владениям Андраши приобрели еще один титул — Краснагорка (Krasnahorka).
      Позже семья распалась на две ветви: старшую — Бетлерер и младшую — Монокер. Одним из выдающихся представителей старшей ветви был Карой (I) Андраши, заслуживший генеральский чин при императрице Марии Терезии и получивший титул графа в 1779 году. Внуком этого генерала был Карой (III) — отец Дьюлы Андраши.
      Граф Карой Андраши был человеком довольно обеспеченным, но не богатым. Его отличали прекрасные манеры, он был превосходным наездником и танцором, все это делало его очень привлекательным кавалером в глазах дам из его окружения. В конце концов ему удалось покорить сердце богатейшей наследницы Венгрии графини Этелки Цапари. Вопреки воле родителей невесты в 1809 г. состоялась свадьба Этелки с Кароем Андраши.
      Графиня Этелка была очень темпераментной женщиной. Свои взгляды и убеждения она привыкла излагать прямо, ничего не смягчая и не приукрашивая. Современники описывали ее как исключительно рачительную хозяйку, однако, по их мнению, у нее отсутствовали свойства, столь необходимые, чтобы надолго пленить собственного мужа. По словам знавших ее людей, именно благодаря способностям и усилиям Этелки, целый комплекс владений, принадлежавших их семье, освободился от обременительных долгов2. В этом браке родилось четверо детей: старшая девочка Корнелия ( 1820—1890) и три мальчика: Мано (1821-1891), Дьюла (1823—1890) и Аладар (1827-1903).
      Дьюла Андраши родился в верхневенгерском городе Кашау (ныне Кошице в Словакии) 3 марта 1823 года. Получив начальное домашнее образование, он посещал гимназию Земпленского комитата, а затем обучался на юридическом факультете Пештского университета. Один из его первых биографов Эдуард фон Вертхаймер с заметной иронией писал: «Нам не известно насколько значительны были его успехи в изучении права, зато мы точно знаем, что он блистал как выдающийся наездник, танцор и стрелок»3.
      Большое значение для становления личности молодого аристократа и вовлечения в политическую жизнь имели его раннее знакомство и тесные контакты с выдающимся венгерским реформатором и мыслителем Иштваном Сечени, а затем и Лайошем Кошутом. Рассказывали, что Сечени еще в детские годы Дьюлы предрек мальчику блестящее будущее: «Из тебя может выйти все, что ты только захочешь сам, даже палатин Венгрии»4. Позже Андраши будет ссылаться на Сечени, утверждая, что именно он указал ему на необходимость союза Австрии и Венгрии5.
      Осенью 1847 г. Андраши был избран депутатом Государственного собрания от своего комитата и несмотря на молодость играл довольно значительную роль, за что был отмечен самим Кошутом.
      Во время революции 1848—1849 гг. Андраши являлся главой комитата Земплен, командиром батальона своего комитата, в боях проявил личную храбрость и заслужил назначение адъютантом А. Гёргея. К весне 1849 г. относится дебют Андраши на дипломатическом поприще — он стал послом революционной Венгрии в Константинополе. Перед Андраши стояла сложная задача: в условиях готовившейся царской интервенции, при активном противодействии России и Австрии постараться обеспечить максимально благоприятную позицию Османской империи по отношению к никем не признанной Венгрии. Андраши попытался даже склонить турок к вступлению в войну на стороне Венгрии, а после поражения революции, опираясь на дипломатическую поддержку Англии, смог воспрепятствовать выдаче Австрии и России интернированных в Турции венгерских революционеров6.
      Из Константинополя Андраши переселился сначала в Лондон, а затем в Париж — центр венгерской эмиграции, где был принят в высших кругах общества, включая императорскую фамилию. В 1851 г. во исполнение приговора о заочном повешении, черная таблица с его именем и именами 35 других участников революции была прибита палачом к виселице, что, впрочем, только прибавило Андраши популярности в Париже, где его стали называть «прекрасным повешенным».
      9 июля 1856 г. в столице Франции состоялось венчание графа Дьюлы Андраши с графиней Екатериной Кендеффи (1830—1896). Невеста принадлежала к одному из самых древних трансильванских венгерских аристократических родов. Впервые Андраши увидел свою будущую супругу, когда той исполнилось всего 7 лет, в доме ее матери. Они снова встретились в начале 1856 г. в Париже, куда Екатерина приехала вместе с родителями. Впечатление было настолько сильным, что спустя краткое время Андраши сделал ей предложение. У Дьюлы и Екатерины Андраши родилось четверо детей: Тивадар ( 1857— 1905), Илона (1858—1952), Мано (?—?) и Дьюла-младший (1860— 1929) — так же как и отец, ставший известным политическим и государственным деятелем.
      Обширные связи при австрийском дворе, как и изменение общей политической атмосферы в империи, позволили Андраши в 1857 г. добиться амнистии. После возвращения на родину в 1858 г. он примкнул к Ференцу Деаку и стал одним из самых последовательных его соратников.
      В 1861 г. Дьюла Андраши был избран Земпленским комитатом депутатом в Государственное собрание Венгрии и выступил совместно с Деаком за достижение соглашения с Габсбургами. И когда настал час триумфа венгерской оппозиции, Деак, «мудрец нации», отказавшись от предложенного ему поста премьер-министра, без колебаний назвал вместо себя имя Андраши. 17 февраля 1867 г. Франц назначил Андраши премьер-министром Венгрии, что стало официальной датой заключения Соглашения.
      Утром 8 июня 1867 г. в великолепном по красоте храме Матьяша первый премьер-министр первого ответственного правительства дуалистической Венгрии граф Андраши возложил овеянную легендами корону святого Иштвана на головы августейших особ — императора Франца Иосифа и его супруги Елизаветы, сделав их королем и королевой Венгрии. Отныне император стал именоваться королем Ференцем Йожефом.
      Дворяне возродившегося после тяжких испытаний королевства постарались на славу. Таких пышных торжеств древняя столица не знала, вероятно, со времен самого блистательного короля венгерской истории Матьяша Корвина. Однако ни оглушительный шум барабанов и литавр, ни роскошь платьев и драгоценностей, ни элегантность гусарских мундиров (сам Франц Иосиф красовался в мундире венгерских гусар) не могли скрыть пикантности происходившего. То ли по иронии истории, то ли по непредсказуемому стечению обстоятельств один из двух главных действующих лиц этой церемонии был условно повешенным двадцать лет тому назад, а другой — тем, по чьему приказу свершилась процедура символической казни. Теперь же этим двум деятелям, чьи дороги столь странным образом пересеклись, предстояло вместе править королевством, а спустя несколько лет вершить судьбу всей империи.
      Дуалистическое соглашение имело и весьма важные международно-правовые аспекты. Оно было одним из звеньев в цепи событий и процессов 50-х—70-х гг. XIX в., которые должны были завершиться созданием двух новых крупных государств в Европе — Италии и Германии. Превращение империи Габсбургов в двуединую монархию шло параллельно с процессом вытеснения Австрии из Германии и Италии. В момент заключения Соглашения объединение двух народов приближалось к своему логическому концу, но еще не было завершено, потому что не могло быть окончательным, бесповоротным или необратимым. Яснее всех глубинную взаимосвязь всех этих событий осознавал прусский канцлер О. фон Бисмарк, который сумел как нельзя лучше использовать их в своих интересах.
      Бисмарк был заинтересован в укреплении и усилении позиции Венгрии в дуалистическом австро-венгерском союзе, как единственного фактора, способного удержать военную партию при венском дворе от новых авантюр. Андраши, со своей стороны, надеялся не допустить выступления Австро-Венгерской империи против Пруссии на стороне Франции. Для него победа была так же нежелательна, как и поражение, которое могло бы стать началом распада Австро-Венгрии, чего он тоже хотел бы избежать. В конце концов, на основе осознанной общности интересов сложился весьма прочный, продолжительный и эффективно действовавший тандем. Так, Бисмарк дал решительный отпор планам румынского короля Карла Гогенцоллерна в 1868 г., когда в Бухаресте зародились идеи отторжения от Венгрии Трансильвании, грозя разрывом дипломатических отношений. Когда началась Франко-прусская война, на двух решающих совещаниях в Вене в июле и в августе 1870 г. Андраши употребил все свое красноречие и влияние, чтобы провалить предложение министра иностранных дел Ф. Ф. фон Бойста и военной партии о вступлении в войну на стороне Франции. Он сумел добиться сохранения Австро-Венгрией нейтралитета в этой войне. Блок Андраши-Бисмарк действовал безотказно.
      Через год возникла новая, столь же серьезная угроза дуалистической системе на этот раз со стороны чешских и австрийских деятелей. Они убедили императора подписать так называемые Фундаментальные статьи, которые превращали дуализм в триализм (в составе империи должны были находиться Австрия, Венгрия и Чехия). Андраши, опираясь на Бисмарка, сумел убедить Франца Иосифа в необходимости дезавуировать самого себя. Тот не только дал себя уговорить, но тотчас же отправил в отставку премьера австрийского кабинета, а заодно и министра иностранных дел.
      Неожиданная отставка Ф. Бойста и назначение 13 ноября 1871 г. Андраши министром иностранных дел стали большой сенсацией. Венгры чрезвычайно гордились тем, что впервые с момента существования Монархии из их среды был призван руководитель внешней политики. Немецкие австрийцы, напротив, восприняли въезд Андраши во дворец на Балльхаусплац практически как оскорбление и видели в этом ощутимый морально-политический ущерб для своего престижа. Они опасались, что при новом министре во внешней политике Австро-Венгрии будет «преобладать преимущественно мадьярская точка зрения»7. Чехи, в свою очередь, подняли яростный крик, что их противник по «кризису Гогенварта», этот «монгол», «этот могильщик Австрии» — как они называли Андраши — займет важное место в Министерстве иностранных дел. Чешские газеты писали: «Эпоха политического авантюризма завершается, отныне начинается цыганская эра венгерской степи»8.
      Личные качества Андраши были довольно необычны для дипломата. Энергичный, темпераментный до порывистости венгерский граф избрал своим стилем искренность. «Настоящий венгерский кавалер», любитель экспромта, он пытался практиковать джентльменский стиль отношений и на официальном уровне — в важном вопросе мог потребовать честного слова и удовлетвориться им и т.д. Обычно это вызывало доверие, хотя находились и скептики, не верившие в «гениальную прямоту» венгерского премьера: «...хитрый, как цыган... грубый, беззастенчивый в выборе средств, без основательных познаний, в ведении дел более чем неряшливый... всегда бесцеремонный венгерский патриот, висит ли его имя на виселице или стоит ли он перед императором Австрии»9.
      В Вене Андраши, как и любого выходца из Венгрии, встретили с недоверием. Чиновники министерства, сроднившиеся с проводимой Бойстом антипрусской политикой, неожиданно должны были резко изменить свои убеждения и повернуться лицом к Германо-прусской империи Бисмарка10. «История Андраши как министра иностранных дел в период с 1871 по 1879 гг. одновременно является историей Бисмарка», — подчеркивал биограф Андраши Э. Вертхаймер11.
      Вектор австро-венгерской политики при Андраши окончательно сместился на Балканы. «Австрия, выдворенная из Италии и Германии, обращается к Востоку, где ее интересы нам особенно враждебны», — констатировал руководитель внешней политики Российской империи князь А. М. Горчаков12.
      Андраши занял пост министра иностранных дел Австро-Венгрии в условиях политической стабильности, сопровождавшейся растущими экономическими трудностями. Биржевой кризис 1873 г., совпав с началом общей экономической депрессии в Европе, оказывал влияние на экономическую жизнь империи вплоть до 1880-х годов. Экономический подъем конца 1860-х гг. завершился, и наступило десятилетие бюджетного дефицита. Эти трудности нашли отклик в усилиях правительства по развитию австро-венгерской торговли с балканскими государствами, заинтересованности в строительстве и улучшении сухопутных и морских путей в направлении Османской империи и в решимости любыми средствами препятствовать утверждению господства потенциально враждебной державы — России — над Боснией, Герцеговиной и санджаком Новипазар.
      23 ноября 1871 г. Андраши обратился к европейским державам с циркулярной нотой. В ней он заверял, что Австрия намерена посвятить все свои силы внутренней реорганизации и не собирается искать случая для внешнего расширения, ибо она больше чем когда-либо нуждается в развитии своих сил и повышении благосостояния своих граждан. В Петербурге с одобрением встретили это заявление: «В теории, политическая программа развиваемая Андраши, нам симпатична, — писал Горчаков новому послу в Австрии Е. П. Новикову, — и мы не требовали бы лучшего»13.
      Политика Андраши на Балканах изначально существенно отличалась от политики большинства его предшественников. В то время как Бойст в сближении с Германией видел возможность налаживания отношений с ее русской союзницей, для Андраши Россия оставалась, прежде всего, угрозой, которой нужно было противостоять. Андраши, в отличие от Бойста, хотел использовать недавно начавшееся сотрудничество с Берлином, чтобы направить германскую политику в антирусском направлении. В то время как Бойст размышлял над тем, чтобы в будущем Монархия при благоприятных возможностях смогла распространить свое влияние над частью Турции, Андраши, напротив, проводил строго консервативную политику поддержки Османской империи. Дальнейшее расширение Австро-Венгрии он полностью отвергал, так как это могло привести к росту численности славянского этноса и повлекло бы за собой угрозу исчезновения мадьяр вследствие ассимиляции. В мае 1872 г. он даже назвал турок «самыми сильными и самыми надежными союзниками на Востоке»14 Австро-Венгрии.
      Успех России на Лондонской конференции по Черноморскому вопросу и усиление ее международных позиций после Франко-прусской войны оказали заметное влияние на настроение Андраши. С одной стороны, это заставляло считаться с Россией, с другой — внушало тревогу за австрийские интересы в зонах столкновений с интересами России. А так как балканские планы Андраши заходили столь далеко, что не допускали примирения с русским влиянием в этом районе, он пришел на Балльхаусплац с уже сформировавшейся мыслью о необходимости превентивной войны против России. «Если вопрос с Россией будет решен, — говорил Андраши, — тогда вопрос с Востоком решится сам собой»15. Он был далек от самонадеянной уверенности в способности Австро-Венгрии решить эту задачу самостоятельно — силы были слишком неравны. Речь шла о создании для этой цели европейской коалиции, возможной, поскольку, как он полагал, в защите от русской экспансии была заинтересована вся Европа. Именно поэтому, утверждал Андраши, «пока Австрия является оплотом против России, ее существование будет оставаться европейской необходимостью»16.
      Андраши предпринял попытку заручиться поддержкой Англии. Но в Лондоне предпочитали сохранять свободу рук в отношениях с Россией. С другой стороны, там несколько притупилось внимание к тем внешнеполитическим проблемам, которые волновали Австро-Венгрию. Английские интересы в начале 1870-х гг. все больше связывались со Средней Азией, и британское правительство Гладстона не хотело без крайней необходимости втягиваться в активную борьбу на Балканах из опасения раздробить свои силы. К тому же в Англии не сомневались, что и без этого соглашения Австро-Венгрия в нужный момент будет на стороне Британии в ее спорах с Россией17.
      После провала попытки создать антирусскую коалицию Австро-Венгрия стала склоняться к сближению с Россией. Франц Иосиф через австрийского военного атташе Бехтольсхейма обратился к царю с предложением разрешить австрийским офицерам присутствовать на русских маневрах с целью возродить военные традиции. Это предложение встретило положительный отклик у Александра II18. Явно по душе пришлось ему и назначение послом в Петербурге генерала Фердинанда Лангенау, придерживавшегося крайне консервативных взглядов.
      Горчакова явно обрадовало заявление барона Лангенау о том, что сердце его шефа лежит к сохранению добрых отношений между Россией и Австро-Венгрии19. Александр II также доброжелательно принял посланника. От русского императора Лангенау услышал, что тот рассматривает как необходимость в интересах Европы сохранять целостность Австро-Венгрии20. Барон Лангенау был обрадован дружеским приемом. «С момента моего прибытия в Петербург изо всех состоявшихся разговоров, — писал он Андраши, — я вынес впечатление, что возобновление добрых отношений между обеими империями и достижение понимания по всем без исключения вопросам и даже по Востоку — возможно и не столько уж трудно, к чему здесь явно склонны»21.
      В сентябре 1872 г. в Берлине состоялась первая за двенадцать лет встреча трех монархов, положившая начало их сближению. Разговор Горчакова с Андраши, имевший большое значение для уточнения позиций сторон и выработки согласованной платформы, состоялся 8 сентября. Андраши начал с вопроса, не думает ли Горчаков, что отношения России и Австрии, соседствующих государств, должны быть не только нормальными, но и хорошими, тем более что в настоящий момент ни у одной из сторон нет никаких оснований для серьезных жалоб, способных этому помешать22. Дуализм, в силу которого значительно отличающиеся интересы двух частей империи как бы служат противовесом друг другу, по словам Андраши, превратил Австро-Венгрию в «оборонительное государство», которое, в особенности Венгрия, не может думать о каких-либо территориальных приобретениях. Существуют только два вопроса, по которым важно было бы договориться обеим державам: Галиция и Восток. Хотя при ее конституционном режиме, заявил Андраши, в польском вопросе Австрия не располагает такой свободой действия, как Россия, «но наши уступки ни в коем случае не выйдут за пределы мер, которые нами предложены в последнее время». Если поляки не удовлетворятся этим, «они не получат ничего больше»23. Что касается Галиции, то политика в ней определяется только административными потребностями — заверял австрийский министр — и лишена всяких враждебных России побуждений. Но, конечно, когда Россия адресует ему дипломатическую ноту, требуя отчета о том, что австрийское правительство делает в Галиции, он вынужден расценивать ее как вмешательство во внутренние дела Австрии.
      Перейдя к делам Востока, Андраши попытался убедить своего собеседника в отсутствии у Австрии желания захватить Боснию и Герцеговину. Андраши утверждал, что Венгрия насыщена и не может перенести новых приобретений («венгерская ладья пойдет немедленно ко дну от малейшей перегрузки, будь то золото или грязь» — так метафорически выразил он эту мысль еще в начала разговора), а попытка Австрии присоединить к себе эти области вызвала бы противодействие венгров, которые не могут допустить усиления Австрии в ущерб существующему в империи равновесию. «Мы хотели бы сохранить Турцию такой, как она есть, и если должны свершиться перемены, мы предпочитаем, чтобы они развивались естественным образом», — так представил общую позицию своего правительства в Восточном вопросе Андраши24.
      Между обоими министрами была достигнута устная договоренность. Они условились, что Россия и Австро-Венгрия будут придерживаться сохранения status quo на Балканах и принципа «невмешательства» в балканские дела, если помимо их воли равновесие на полуострове будет все-таки нарушено.
      В июне 1873 г. Александр II в сопровождении Горчакова отправился в Вену. Это был первый визит русского царя в австрийскую столицу после Крымской войны. Таким образом, поездка приобретала демонстративное политическое значение. Россия как бы заявила о забвении той «неблагодарности», которой Австрия «удивила мир» в 1853—1856 годах.
      Царь и Горчаков попытались склонить австрийское правительство примкнуть к русско-германской конвенции от 24 апреля (6 мая) 1873 г., но австрийцы отказались. Они предложили России иное соглашение, которое и было подписано 25 мая (6 июня) 1873 г. в Шёнбрунне под Веной. Документ имел форму договора между монархами, и под ним стояли только их подписи. Оба императора обязывались договариваться в случае возникновения разногласий в конкретных вопросах, дабы эти разногласия «не возобладали над соображениями более высокого порядка». В случае угрозы нападения со стороны третьей державы оба монарха обязывались условиться друг с другом «о совместной линии поведения». Если бы в результате этого соглашения потребовались военные действия, характер их должна была бы определить специальная военная конвенция25. 11 (23) октября, по приезде в Австрию, германский император Вильгельм I присоединился к Шёнбруннскому соглашению. Оно-то и получило неточное наименование «Союз трех императоров».
      В отчете МИД Горчаков написал: «Именно согласие, установившееся между тремя дворами, дает действенную гарантию как для избегания осложнений на Востоке, так и для предотвращения европейской конфронтации». А в отношениях с Веной «вызывающее раздражение забыто», «фантомы панславизма, пангерманизма и полонизма венгеро-дунайской державы повергнуты на полагающееся им место»26.
      В отечественной историографии часто подчеркивалось, что Союз трех императоров являлся «детищем» германского канцлера О. фон Бисмарка и был заключен исключительно в интересах Германии27. Вряд ли с этим можно безоговорочно согласиться.
      Конечно, позицию Австро-Венгрии внутри комбинации из трех империй можно было считать наиболее уязвимой из-за относительной военной слабости Габсбургской монархии. Однако сближаясь с одной из них, она становилась опасной для третьей стороны. В прессе отмечалось, что вопреки ожиданиям ситуация в ходе берлинских переговоров позволила австрийцам избежать оттеснения их на задний план28.
      Соглашением с Австро-Венгрией Россия приобщала Габсбургскую империю к балканской политике, признавая ее причастность к балканским делам. В свою очередь, Петербург получил возможность (пусть минимальную) оказывать некоторое давление на Австро-Венгрию и в определенной мере страховался от австро-английского сближения, что было очень весомо.
      Несмотря на то, что немцы в октябре присоединились к Конвенции и всячески поддерживали Союз трех императоров, однако язык ведущих австрийских и русских политиков красноречиво свидетельствовал об их неослабевающем неприятии новой Германской империи. Бисмарк, со своей стороны, всячески избегал споров с Австро-Венгрией и Россией и уклонялся от участия в обсуждении любых возможных взрывоопасных вопросов по Востоку.
      Союз трех императоров выражал австрийское стремление поддерживать хорошие отношения с русскими и до тех пор, пока речь не шла о возможных переворотах в Османской империи при поддержке российского правительства, он без сомнения способствовал усилению австро-венгерского влияния на Балканах.
      В 1874 г. Андраши начал переговоры с Сербией о строительстве железной дороги из Константинополя через Белград в Вену. В Румынии, которую Андраши рассматривал как потенциальную дамбу, защищающую от славянизации Балканского полуострова, его достижения были еще более значительными. В 1874—1876 гг. была построена железная дорога между Будапештом и Бухарестом, а в 1875 г. несмотря на возражения Константинополя Андраши заключил с румынами торговый договор. К подобным действиям его подталкивали не только усугублявшийся экономический кризис, но и сами турки, которые все больше разочаровывали его своими действиями. Так, Турция всячески препятствовала работам по урегулированию судоходства по Дунаю, который связывал Австро-Венгрию с Востоком. Вместо этого турки выступали за строительство железнодорожной линии в Македонию, что благоприятствовало британским и французским конкурентам Австро-Венгрии. В 1875 г. Андраши высказался в том смысле, что отказывается от прежней политики поддержки Турции, которая способствует лишь тому, что балканские государства в конце концов объединятся в своем противостоянии Австрии и Турции. Правда, он рассматривал соседей Австро-Венгрии по Балканскому полуострову все еще как «диких индейцев, с которыми нужно обходиться, как с необъезженными лошадьми, одной рукой протягивая им овес, одновременно угрожая им плетью зажатой в другой рукой»29, но фактически возвращался к политике Бойста на Балканах.
      Причины для изменения курса Андраши были вескими, поскольку в Австро-Венгрии не были убеждены, что сохранение status quo в длительной перспективе будет в их интересах. Становилось очевидно, что турки с недоверием относятся к Австро-Венгрии из-за ее интереса к Боснии. В первую очередь, это было связано с развернувшимся строительством католических церквей и школ в Боснии, а также во многом провокационной поездкой Франца Иосифа весной 1875 г. через Далмацию. Когда у Монархии возникли внутренние и внешние трудности, связанные с вспыхнувшим в Боснии восстанием в июне 1875 г., и турки оказались предоставлены сами себе, не получив поддержки в деле усмирения вплоть до вспыхнувших беспорядков в Болгарии в 1876 г., Андраши отчасти был сам виноват в этом.
      На внутриполитическом фронте восстание и перспектива краха османского господства в Боснии лили воду на мельницу тех кругов при дворе, которые советовали оккупировать провинцию. Андраши по-прежнему считал Турцию самой удобной из возможных соседок Австро-Венгрии и испытывал страх перед увеличением численности славян в Монархии. В то же время он был вынужден признать трудность борьбы за сохранение Турции, в результате которой весь славянский мир мог превратиться во врага Австрии. Кроме того, Монархии необходимо было препятствовать опасности перехода Боснии и Герцеговины под влияние Сербии и Черногории. Эти земли могли объединиться в крупное славянское государство, которое не только препятствовало бы торговле и влиянию Монархии на юге, но было способно предъявить ирредентистские притязания к самой Монархии. Исходя из этого, политика Андраши заключалась в том, чтобы «не дать вытеснить турок из этих двух провинций; поддерживать их столь долго, сколько это возможно, консультациями и рекомендациями реформ, а в случае необходимости и отсутствия у них необходимых сил, даже защищать их позиции»30.
      Андраши опасался, что балканские славяне, воспользовавшись обстоятельствами, могли начать революционную борьбу. При этом он был убежден, что международный революционный комитет находится в центре боснийского восстания и имеет цель организовать мощное революционное ирредентистское государство на границах Монархии. Другая опасность исходила от России, которая могла вмешаться в ситуацию как защитница балканских христиан и организовать государство-сателлит, которое превратилось бы в значительную угрозу Монархии на юге, как это было с русскими позициями в Польше на севере. В этой ситуации Андраши категорически отверг предложение России о решительном вмешательстве концерта и об основании автономного государства на Балканском полуострове, будучи сам не в состоянии предложить более мягкие меры урегулирования конфликта. Прежде всего, он не хотел и слышать о планах автономии для Боснии, края, в котором католическое, православное и мусульманское население при слабом автономном режиме в условиях постоянного притеснения со стороны турок оказалось бы неуправляемым, превратившись в источник непрерывного беспокойства на границах Монархии и дальнейшего разрушения Османской империи. Когда Андраши в мае 1876 г. встретился с Горчаковым и Бисмарком, он даже угрожал отказаться от Союза трех императоров в случае, если русские и дальше будут выступать с радикальными предложениями31. Альтернатива Андраши состояла в том, чтобы предпринимать как можно меньше действий в надежде, что кризис как-нибудь разрешится сам собой с наименьшими потерями для status quo. Едва ли это можно назвать конструктивным вкладом в решение конфликта. Предложения о реформах в декабре 1875 г. в австро-венгеро-русской ноте были настолько умеренными, чтобы турки смогли их принять. Однако восставшие их отвергли. Андраши смягчил все формулировки Горчакова в Берлинском меморандуме в мае 1876 г., предпочитая использовать намеки для давления на Константинополь. Любое изменение сложившейся ситуации для Монархии было опасно или, по меньшей мере, неприятно, так что нерешительность Андраши в решении проблем понятна. Но это не вело к разрешению растущего кризиса на Востоке.
      В июне 1876 г., когда государственный переворот в Константинополе привел к хаосу, и Сербия с Черногорией объявили войну Османской империи, положение стало опасным. Очевидно, что австрийцы не могли это игнорировать, но возможности, которыми Андраши обладал для решения кризиса, были сильно ограниченными. Как обычно, Монархия нуждалась в поддержке одной из великих держав. Когда распространилась весть о болгарской резне, оказалось, что не существовало никаких перспектив того, что Великобритания предпримет какие-либо меры для защиты Османского региона, а Бисмарк прямо заявил, что Австро-Венгрия может рассчитывать на германскую поддержку лишь в случае совместной работы с Россией внутри Союза трех императоров.
      К счастью для Андраши, правительство в Санкт-Петербурге все еще не решалось поддаться панславистскому давлению, что могло привести к конфликту с центральноевропейскими державами. Так что Андраши решился подписать Рейхштадтскую конвенцию от 8 июля 1876 г., согласно которой в случае, если Османская империя будет разрушена в ходе войны, Босния и по возможности Герцеговина должны были достаться не Сербии и Черногории, а Монархии; Россия получила бы обратно лишь южную Бессарабию, а при распределении областей Балканского полуострова государства должны были придерживаться справедливого равновесия. В этом отношении Рейхштадтская конвенция препятствовала тому, чтобы война между Турцией и Балканскими государствами оказалась поводом для конфликта между Россией и Австро-Венгрией, и стала достойным внимания успехом Союза трех императоров.
      Но Андраши не был способен определять фактическое течение событий. Скоро оказалось, что Турция не была разрушена, а оба славянских государства, напротив, оказались побеждены. Этот успех придал туркам мужество отвергать даже минимальные проекты реформ концерта великих держав. Кроме того, возникла еще более серьезная проблема: давление общественного мнения на русское правительство, требовавшего использовать военную силу против Турции.
      Союз трех императоров даже обострил эту проблему. Русские, получившие горький урок в годы Крымской войны, почти отчаялись двигаться с Веной в одном направлении. Австрийцы, со своей стороны, испытывали ужас перед войной для зашиты турок, которая вызвала бы гнев всего славянского мира и втянула бы в нее саму Австро-Венгрию. Военные советники Франца Иосифа — эрцгерцог Альбрехт и граф Фридрих фон Бек — выражали недоверие по отношению к Берлину и были склонны поддерживать Санкт-Петербургский двор, уговаривая императора избегать войны с Россией, так как армия была к ней не готова, а Россию — как в этом мог убедиться еще Наполеон I невозможно быстро победить32. Даже Андраши был вынужден сдаться, признав, что нельзя подготовить войну с Россией: для этого потребовалась бы жизнь целого поколения и закончилась бы она гибелью одной или даже обеих империей.
      Еще более слабой была перспектива найти действенную поддержку извне. Британцы, возможно, хотели бы продолжить борьбу за то, чтобы держать русских на отдалении от Константинополя, но едва ли они поддерживали сохранение османского господства на Балканах. А австрийцы еще меньше, чем в 1850-х гг., были склонны служить континентальным тараном для западных морских держав. «Поэтому, — провозгласил Бек, — [Россия] ближайшая из полуокруживших Австро-Венгрию соседей, которую нельзя втягивать в войну по усмотрению западных держав, т.к. в случае войны именно Австрия вынуждена будет оказаться первой на поле битвы»33. Одновременно Берлин советовал объединиться с русскими за любую награду и защищать австро-венгерские интересы дипломатическими средствами внутри рамок Союза трех императоров.
      В 1876 г. в самый разгар Восточного кризиса была издана политическая брошюра «Пять лет государственного искусства Андраши и восточной политики Австро-Венгрии»34. «Мы хотели бы определить, — писал он, — 8 Фундаментальных статей, которые должны составить основу австро-венгерской политики, так как если при предстоящем решении Восточного вопроса для Австро-Венгерской империи дело закончится ничем, ограничившись лишь бесполезными жертвами, деньгами и кровью или же ей в конце придется одной оплатить весь счет, это обернется для нее утратой позиций великой державы и условий своего существования»35.
      8 Фундаментальных статей Андраши включали в себя следующие положения:
      Статья 1. Основным условием политики рациональных интересов Австрии является сохранение Союза трех императоров, дальнейшее его совершенствование и свободное укрепление для защиты и отпора врагам альянса трех императорских держав. За Берлинской конференцией и достигнутым на ней соглашением должно последовать как можно скорее второе свидание трех императоров, на котором должны быть окончательно конкретизированы каждый из пунктов и положений договора, оставленные в Берлине открытыми, но которые должны быть окончательно определены, если только не хотят обесценить весь союз, а дополнения «от случая к случаю» способны лишь ослабить его.
      Статья 2. Мы констатируем, что политика графа Андраши в обеих делегациях сохраняет вотум неограниченного доверия, значение которого мы не склонны недооценивать, но которое не является достаточной гарантией для обеспечения успеха всей его политики в будущем.
      Статья 3. Граф Андраши в своей политике должен придерживаться двух бесспорных фактических истин как фундаментальных принципов своей политики:
      Во-первых, Турцию нельзя сохранить, и ее распад — вопрос менее одного года, если даже не одного месяца. Процесс ее разложения усиливается, и даже если бы Россия не желала этого, османская экономика очень быстро достигнет дна.
      Во-вторых, Пруссия-Германия и Россия во всех случаях и в любых европейских конфликтах крепко и нерасторжимо связаны между собой, это произошло в результате заключения церемониальных союзов, достигнутых еще до 1865 г., которые были окончательно утверждены в 1866 г., расширены в 1870—1871 гг. и трансформировались в соответствии с меняющимися политическими формами. Вследствие этого Германская империя до некоторых пунктов, которые все же должны быть твердо определены, должна оставлять свободными руки России на Востоке. Прусская политика не является абсолютно свободной по отношению к российской, а потому нельзя думать о серьезной борьбе с Россией из-за ее союзнических связей с Германской империей.
      Статья 4. Из всего выше изложенного для любого думающего политика проистекает следующее:
      а) для уже неуклонно гибнущей Турции австрийская «политика интересов» неприемлема, это была бы работа Дон Кихота или даже безумная гусарская пьеска.
      б) удушение Абдул Азиза и государственный переворот Мурада II ни в малейшей степени не изменили внутреннюю и внешнюю политику Турции, а процесс распада не просто не приостановился, а достиг наивысшего темпа.
      в) Австрии не стоит пытаться противостоять участию одной из двух имперских держав в военной интервенции или оккупации одной или нескольких частей Турции, а необходимо использовать сложившиеся условия, чтобы утвердить свое положение великой державы перед Европой и удовлетворить собственную военную честь.
      г) роковым заблуждением, которое было бы поставлено в вину любому государственному деятелю Австрии, стала бы оккупация какого-либо небольшого государства. Талант графа Андраши и его многолетняя политика являются ручательством того, что он никогда не согласится на комбинацию, вследствие которой был бы нанесен урон военной чести Австрии, а Австрийская империя утратила бы положение великой державы, которое во многом ей еще только предстоит возродить, обосновавшись на Востоке и выдвинув притязания на компенсацию (Трентино, Каподистрию, одну из частей Далмации и т.д.).
      д) помощь туркам и преждевременное лишение поддержки бегущих в австрийские земли в поисках защиты инсургентов, могут быть восприняты как такой же акт жестокости и оказались бы значительной политической ошибкой политики Андраши, которой необходимо тщательно избегать. Австрия не может позволить себе в восточной политике больше ни единого промаха!
      Статья 5. Исходя из вышеизложенного (смотри статью 3 пункт 2) следует еще и следующее:
      а) Германская империя, столь долго шедшая к своему теперешнему виду при прусском преобладании и руководстве, никогда не будет вести войну против России. До тех пор пока современные правители и наследники престолов обеих империй будут жить и править, принципы двусторонней политики никогда существенно не изменятся. Пруссия нуждается в одобрении России, а Россия нуждается в согласии с Пруссией. Без Пруссии-Германии Россия, конечно, не смогла бы достигнуть на Востоке значительных успехов, но и Пруссии-Германии также необходима косвенная помощь России в реваншистской войне против «усилившейся» Франции. Пруссия без пассивной помощи России не сможет завершить преобразования в Германской империи, которые нынешние руководители имперской политики считают необходимыми, дабы почти свободный союз германских государств превратить в крепкий и нерасторжимый.
      б) большой политической глупостью со стороны Австрии было бы надеяться когда-либо на поддержку Пруссии-Германии в войне против России. Австро-Венгерская монархия вследствие подобной безрассудной политики оказалась бы в роли сидящего «между двумя стульями» или стала естественным объектом соглашения между спорящими сторонами и их союзниками.
      Статья 6. Граф Андраши должен решительно и непоколебимо держаться за союз с двумя северными империями, а также он должен отвергать любые английские провокационные голоса, чтобы не будить опасных заблуждений и не вызывать необоснованные подозрения.
      Статья 7. Австрии необходимо навсегда порвать с гибельной традиционной «восточной политикой». Отныне австрийская политика должна лишь делать вид, будто она вновь склоняется к Западным державам и не повторять гибельных ошибок 1854, 1859, 1866 и 1870 гг., которые, подобно говорящим табличкам, предупреждают от опасных ложных путей, самыми опасными из которых были бы сотрудничество с Францией и солидарность с англо-турецким союзом.
      Статья 8. Осознав все это, Андраши, подобно опытному капитану, который уже спас австрийское государственное судно от ряда опасных штормов, если он хочет и в дальнейшем вести верным путем свой корабль, должен принять к сердцу слова Писания (Genesis I, 17): «Спасай Себя и Свое имущество, не оглядывайся и не останавливайся ни на миг, торопись скорее вперед, чтобы ты не погиб!» Ни промедление, ни торопливость, ни бесконечные оглядывания по сторонам — не помогут Австрии в ее «восточной политике». Ни венгерские страхи, ни немецко-австрийские необоснованные тревоги не могут смущать или препятствовать руководителю австрийской политики, мужественно приближаться к намеченной цели36.
      Конвенция в Будапеште (январь-март 1877 г.) в случае русско-турецкой войны должна была защитить интересы Австро-Венгрии. Она не только подтвердила положения Рейхштадтской конвенции 1876 г., но и гарантировала Австрии изменение торговых путей через Новипазарский санджак. Так Андраши надеялся обеспечить торговлю и влияние Австро-Венгрии в западной части Балканского полуострова, не нагружая страну приобретением дополнительных областей.
      Россия обещала не допустить, чтобы начавшаяся русско-турецкая война превратилась в панславянский крестовый поход и подтвердила, что ее военные действия ограничатся восточными Балканами, и ни в какой из частей Балканского полуострова не будет образовано крупное славянское государство. Австро-Венгрия, со своей стороны, должна была пресекать любые попытки Великобритании возобновить тройственный договор, подобный заключенному в апреле 1856 г., превратив войну в европейскую.
      Когда Россия в апреле 1877 г. фактически объявила Турции войну, Андраши сдержал слово. Он оставался нечувствительным к дипломатическим «щупальцам» Лондона и, как он это называл, к «глупой суете» туркофильских кругов в Венгрии37. Будапештская конвенция парализовала воздействие концерта на продолжительность войны, а достигнутые соглашения локализовали Восточный кризис, так что совместная работа Австро-Венгрии и России внутри Союза трех императоров казалась эффективной, более того, предлагала единственно возможную защиту австро-венгерских интересов38.
      Это была защита, от которой Андраши неохотно отказался, даже когда он был вынужден признать, что русская политика резко переменилась. Русско-турецкий Сан-Стефанский договор (март 1878 г.) предусматривал автономию Боснии и создание крупного Болгарского государства, которое в течение двух лет должны были занимать русские войска — и это все при полном пренебрежении к предостережениям и протестам из Вены. Выбор Андраши дипломатического средства — конференции для пересмотра Сан-Стефанского договора — доказывал его желание избежать войны с Россией и сохранить лицо. В последующих переговорах с Россией Андраши настойчиво добивался признания своего плана сохранения Союза трех императоров и отказывался от соглашения с Великобританией, если Россия будет уважать дух договоров в Рейхштадте и Будапеште. Попытки русских расколоть ряды противников, сделав уступки Лондону и оставив Вену ни с чем, привели к краху Союз трех императоров39.
      Уже 6 июня англичане объявили, что готовы передать международный мандат на оккупацию Боснии и Герцеговины Австро-Венгрии. Одновременно Андраши получил право на оккупацию Новипазарского санджака. Как и оккупация Боснии, это была скорее контрмера, которая должна была препятствовать установлению Сербией и Черногорией чересполосицы, способной изолировать подход Монархии к Балканам. Андраши достиг дальнейшего оборонительного успеха благодаря совместной англо-австрийской работе в «болгарском комитете», уменьшив размеры нового государства на треть и сократив время русской оккупации княжества с двух лет до девяти месяцев.
      Андраши сумел извлечь выгоду и из изменения позиций самих Балканских государств. В то время как Болгария была разочарована сокращением границ, которые были определены Россией, и воспринимала даже 9 месяцев оккупации как тяготу, другие балканские государства, за исключением Черногории, были глубоко разочарованы первоначальными намерениями России в Сан-Стефано, и в то время как Греция ожидала поддержку от Великобритании и Франции, Сербия и Румыния связывали свои надежды исключительно с Австро-Венгрией. Андраши одобрил сохранение формальной независимости Сербии, Румынии и Черногории: он выступил за расширение Сербии в южном направлении, склонил Турцию, Сербию и Болгарию к завершению строительства сети железных дорог в направлении австро-венгерской границы и дал Монархии более сильные позиции в Дунайской комиссии. Благодаря всем этим мерам был заложен краеугольный камень для развития экономического и политического влияния Монархии на Балканском полуострове в 1890-е годы. В области высокой политики Андраши надеялся, что новый англо-австрийский союз, даже несмотря на то, что Бисмарк все еще упорно держался за Санкт-Петербург, с турецкой помощью будет достаточно сильным, чтобы вынудить Россию к твердому соблюдению актов Берлинского конгресса, и усилит ту относительно благоприятную позицию, которую сумела занять Монархия40.
      Впрочем, эти надежды не сбылись. Акты Берлинского конгресса 1878 г. правда несколько улучшили географическое положение Турции, но основную проблему ее слабости не решили. Хотя Великобритания и Австро-Венгрия продолжили сотрудничество, чтобы ограничить русское влияние над всей Болгарией, уже скоро оказалось, что их интересы на Балканах не совпадают. Разногласия между Австро-Венгрией и Турцией, как результат Берлинского конгресса, еще более усилились, когда султан при фактической передаче власти в Боснии отказывал Андраши в любом содействии. В то время как славяне Монархии выступали за проникновение на Балканский полуостров, сторонники аннексионной политики при дворе требовали ограничиться присоединением Боснии по праву завоевателей. При этом либералы в обоих парламентах подчеркивали расходы военной авантюры, указывая на конституционные проблемы, которые возникали в результате аннексии, перед обеими половинами Монархии, и даже угрожали отклонить договор с Берлином41.
      Летом 1879 г. Андраши тяжело заболел. Когда Франц Иосиф потерял терпение от антиконституционных попыток либералов вмешиваться во внешнюю политику и сменил их на правительство во главе с клерикально-консервативным графом Э. Тааффе, Андраши стало ясно, что он как либерал и мадьяр не может больше находиться в согласии с духом, который отныне будет господствовать в австрийской политике. 6 августа 1879 г. он заявил о своей отставке.
      22 сентября 1879 г. Андраши покинул пост министра иностранных дел, завершив свою деятельность подготовкой к подписанию австро-германского союза 1879 г., положившего начало Тройственному союзу. С этого времени он занимался управлением своих имений, принимая участие в политической жизни Австро-Венгрии как член верхней палаты венгерского парламента.
      Так же как и Бойст, Андраши вынужден был усвоить главный урок — Монархия обладала минимальной силой и была способна оберегать собственные интересы лишь при поддержке других великих держав. Еще при вступлении в должность Андраши был вынужден отказаться от своего честолюбивого плана объединить Австро-Венгрию, Германию, Великобританию и Италию в блок четырех держав — другие державы просто не были в этом заинтересованы. К счастью для Андраши, сдержанность России на протяжении большей части 1870-х гг. позволила ему восстановить относительно тесные связи с русскими, чтобы сохранить status quo на Востоке и даже ограниченным способом изменить его. Андраши удалась гибкая политика, которая во время неблагоприятного экономического положения для австро-венгерских торговых интересов стала довольно выгодной.
      Особенно трудно было состоять в Союзе трех императоров уже хотя бы потому, что отсутствовали любые практические альтернативы. Без германской поддержки союз с Великобританией всегда был проблематичным, даже опасным: как и Буоль за 20 лет до него, Андраши признал, что в любой войне с Россией Австро-Венгрия должна была нести основной груз проблем. Когда Союз трех императоров вследствие изменения русской, а не австро-венгерской политики оказался несостоятельным, английская дипломатическая поддержка, так же как и дипломатические ошибки России, привели к тому, что непосредственная опасность возникла на границах Монархии42.
      Скончался Андраши в возрасте 66 лет 18 февраля 1890 г. в кругу своей семьи.
      Примечания
      1. Секкеи — мадьярские племена, жившие в восточных и северо-восточных областях Семиградья (Трансильвании).
      2. WERTHEIMER Е. von. Graf Julius Andrâssy. Sein Leben und seine Zeit. Nach ungedruckten Quellen. Bd. 1. Bis zur Ernennung zum Minister des Aussem. Stuttgart. 1910, S. 6.
      3. Ibid., S. 7.
      4. Ibid., S. 6.
      5. Ibid., S. 7.
      6. МЕДЯКОВ A.C. Между Востоком и Западом: внешняя политики монархии Габсбургов в первые годы дуализма (1866—1871). М. 2010, с. 128.
      7. Neue Freie Presse. 13.XI.1871.
      8. WERTHEIMER E. von. Op. cit., Bd. 2. Bis zur geheimen Konvention vom 15 Januar 1877. Stuttgart. 1913, S. 1-2.
      9. SCHÄFFLE A.F. Aus meinem Leben. Berlin. 1905, Bd. II, S. 43.
      10. Ibid., S. 2-3.
      11. Ibid., S. XVIII.
      12. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ), ф. Отчеты. 1872 г., л. 195.
      13. Там же, ф. Канц. 1872 г., д. 107, л. 455.
      14. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918. Im Auftrag der Kommission für die Geschichte der österreichisch-ungarischen Monarchie (1848—1918). Bd. VI. Die Habsburgermonarchie im System der internationalen Beziehungen. Wien. 1989, S. 249.
      15. LUTZ H. Österreich-Ungarn und die Gründung des Deutschen Reiches. Europäische Entscheidung 1867—1871. Frankfurt а. M.- Wien. 1979, S. 469.
      16. DIÔSZEGI J. Einige Bemerkungen zum Frage der österreichisch-ungarische Ostpolitik. In:Österreich-Ungarn in der Weltpolitik. 1900—1918. Berlin. 1965, S. 231.
      17. История дипломатии. M. 2009, с. 580.
      18. Е.П. Новиков — А.М. Горчакову. 2 (14) февраля 1872 г. — АВП РИ, ф. Канц. 1872 г.,д. 106, л. 82-83.
      19. Langenaus an Andrâssy. 27(15).XI.1871. К. u. k. Ministerium des Äeussern. In: WERTHEIMER E. von. Op. cit., Bd. 2, S. 29-30.
      20. Langenaus an Andrâssy. 3. Dezember /21. November 1871. K. u. k. Ministerium des Aussem. Ibid., S. 29—30.
      21. Langenaus an Andrâssy. 9.X(27.XI).1871. K. u. k. Ministerium des Aussem. Ibid., S. 29—30.
      22. Доклад A.M. Горчакова Александру II. АВП РИ, ф. Канц. 1872 г., д. 30а, л. 147—154.
      23. Там же, л. 148.
      24. Там же, л. 149—150.
      25. Сб. договоров России с другими государствами. 1856—1917. М. 1952.
      26. АВП РИ, ф. Отчеты. 1874, л. 47, 153; ШНЕЕРСОН Л.М. На перепутье европейской политики: австро-русско-германские отношения, 1871—1875 гг. Мн. 1984, с. 125.
      27. Восточный вопрос во внешней политике России. Конец XVIII — начало XX в. М. 1978. ШНЕЕРСОН Л.М. Ук. соч.; История внешней политики России. Вторая половина XIX века (от Парижского мира 1856 г. до русско-французского союза). М. 1999; История дипломатии. М. 2009 и др.
      28. Klinische Zeitung. 15.IX.1872.
      29. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 249.
      30. Ibid., S. 250; WERTHEIMER E. von. Op. cit., S. 266.
      31. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 250—251.
      32. Ibid., S. 251.
      33. Ibid., S. 252—253; DIÔSZEGI I. L’Austriche-Hongri et les perspectives d’une guerre russo-turque à l’automne 1876. — Revue d’histoire modem et contemporaine. 1980, № 27, p. 85-93.
      34. ANDRÂSSY G. Fünf Jahre Andrassy’scher Staatskunst und die Orient-politik Oesterreich- Ungams. München. 1876.
      35. Ibid., S.41.
      36. Ibid., S. 41-45.
      37. WERTHEIMER E. von. Op. cit., Bd. 3. Letzte Lebensjahre. — Charakteristik Andrässys. Stuttgart. 1913, S. 17.
      38. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 253.
      39. Ibid., S. 253-254.
      40. Ibid., S. 255.
      41. Ibid., S. 255-256.
      42. Ibid., S. 256-257.
    • Малето Е. И. Ферраро-Флорентийский собор 1438-1439 гг. и великое княжество Московское
      By Saygo
      Малето Е. И. Ферраро-Флорентийский собор 1438-1439 гг. и великое княжество Московское // Вопросы истории. - 2017. - № 11. - С. 82-100.
      В публикации на основе анализа русских летописей, переписки великого князя московского Василия Васильевича II с протом (греч. — настоятель монастыря и глава всего Афона) и старцами Святой Горы Афон; посланий князя к Константинопольскому патриарху и византийскому императору с привлечением материалов духовного завещания Марка, митрополита Эфесского; обращения трех восточных патриархов против подчинения православной церкви Риму, а также записок непосредственных участников Ферраро-Флорентийского собора 1438—1439 гг. (инока Фомы, Авраамия Суздальского, Симеона Суздальского, Неизвестного Суздальца) и других хорошо известных специалистам источников, автор ставит вопрос об актуализации изучения факторов внешнеполитического курса великих князей московских и Русской православной церкви, оказавших решающее влияние на процессы централизации русского государства.
      Одним из центральных событий церковно-политической истории и международной жизни средневековой Европы XV столетия, оказавших глубокое влияние на историю Руси, Византии и остального мира, стал Ферраро-Флорентийский собор 1438—1439 годов. Участие в соборе представителей Русской православной церкви было первым присутствием Руси Московской на таком крупном международном собрании. Итогом собора явилось подписание унии между православной и римско-католической церквями. Однако так называемое «объединение церквей» продлилось недолго. Уже вскоре после того, как великий князь московский Василий Васильевич II (Темный) и большинство православного клира — на Руси, а также во главе с Марком Эфесским — в Византии решения собора отвергли, стало очевидно, что союз между церквями не состоялся. Опыт Византии, ослабевшей под ударами турок-османов и спасовавшей перед напором католического Рима для Руси Московской, сила которой, благодаря процессам централизации, напротив, нарастала, оказался неприемлем.
      В историографии осмыслению политического, идеологического и конфессионального значения Ферраро-Флорентийского собора 1438— 1439 гг. посвящен значительный комплекс научных работ. Первые исследования об истории собора появились в отечественной историографии еще в XIX столетии. У истоков пробуждения интереса к указанному вопросу стояли видные специалисты по истории русской церкви: Н. С. Тихонравов, И. Н. Остроумов, Е. Е. Голубинский, Макарий (Булгаков), А. В. Карташёв и другие1.
      Следующий этап научного исследования Ферраро-Флорентийского собора и его итогов связан с комплексом работ советских и зарубежных специалистов XX столетия. В этот период заметно расширилась источниковая база исследования этого важного международного события. Еще в 1940—1950-х гг. представителями западной историографии были предприняты попытки собрать и издать все касающиеся деятельности собора латинские и греческие источники. Удачным обобщением результатов проделанной работы стал фундаментальный труд профессора Оксфордского университета иезуита Джозефа Джилла, в котором главные аспекты деятельности собора получили всестороннее освещение2. Постепенное и последовательное возрождение интереса к истории Русской православной церкви, начиная с 1950-х — 1970-х и особенно с середины 1980-х гг. привлекло внимание отечественных специалистов и к международным аспектам заключения унии, и к судьбам непосредственных участников собора. Рост научного интереса сопровождался не только новыми публикациями источников, но и значительным расширением спектра основных направлений научных исследований3.
      Опираясь на достижения прошлого, представители отечественной и зарубежной науки провели большую работу по изучению и систематизации фактов, связанных с ходом самого Фёрраро-Флорентийского собора, его документальными источниками и литературным наследием; сутью богословских расхождений относительно «филиокве» (добавлении, сделанном Римской церковью к Символу Веры об исхождении св. Духа не только от Бога отца, но «... и от Сына»); историческими персоналиями и участниками (Марк Ефесский, Виссарион Никейский, Исидор, Авраамий Суздальский, Неизвестный Суздалец и др.). Ключевую роль в актуализации изучения факторов внешнеполитического курса великих князей московских и Русской православной церкви сыграли издания и публикации, подготовленные Н. А. Казаковой, Н. И. Прокофьевым, Н. В. Синицыной, Б. Н. Флорей и другими4. В последнее время эта наметившаяся в историографии тенденция стабильно и динамично развивается5, но отдельные нюансы внешнеполитического курса великого княжества Московского и его князей по отношению к собору и его результатам так и не прояснены.
      В настоящее время интерес к истории и событиям Ферраро-Флорентийского собора продолжает расти не только среди ученых, но и в богословских кругах.
      Документальной основой данного исследования стали свидетельства Московского летописного свода конца XV в., Новгородской первой летописи, Софийской второй летописи, Никоновской летописи6; материалы Русской исторической библиотеки, где опубликованы памятники древнерусского канонического права7; духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв.8; записки непосредственных участников собора: Авраамия Суздальского, Симеона Суздальского, Неизвестного Суздальца9, а также хорошо известное специалистам «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче», автор которого — тверской поп Фома (Матвеевич) — доверенное лицо, посол великого князя Тверского Бориса Александровича и непосредственный участник Ферраро-Флорентийского собора 1438—1439 годов10.
      Время второй четверти XV в. стало периодом серьезных испытаний для Руси, связанных с вопросом об унии с католической церковью, утвержденной в 1439 г. на Флорентийском соборе и тяжелейшим внутренним положением: шла династическая война11. Дело в том, что к концу XIV в. внутри Московского княжества в процессе вызревания предпосылок для объединения Руси образовалось несколько удельных княжеств, принадлежавших сыновьям Дмитрия Донского. Крупнейшими из них были Галицкое и Звенигородское, которые получил сын Дмитрия Донского Юрий12. Отношения между великим князем Василием I (1389—1425) и его дядей, князем Юрием, были крайне напряженными. Проблема усугублялась тем, что роль Москвы, как столицы Руси окончательно еще не была решена. В борьбе с другими удельными княжествами (Тверским, Рязанским, Суздальско-Нижегородским) Москве еще предстояло доказать свое лидерство. Процесс централизации государства шел сложно.
      После смерти великого князя Василия I (1389—1425) его преемником стал 10-летний сын Василий II Васильевич (1425—1462). Возведение малолетнего князя на престол впервые состоялось в Москве, а не во Владимире, который с этого времени утратил право столичного города, хотя в титуле великих князей все еще именовался прежде Москвы. Неожиданно права на великокняжеский престол предъявил младший сын Дмитрия Донского Юрий Дмитриевич, владевший Звенигородским и Галицким княжествами. Юрий Звенигородский мог стать великим князем, если у Василия I не будет сыновей, так как в духовной Дмитрия Донского именно он упоминался в качестве наследника в случае смерти старшего сына. Однако Василий II наследовал стол по духовной Василия I. Началось ожесточенное противостояние сторон. Длительная династическая междоусобная война продолжалась с переменным успехом более двадцати лет вплоть до 1453 года. Противниками Василия II выступила коалиция удельных князей во главе с его дядей — князем звенигородским Юрием Дмитриевичем и его сыновьями Василием Косым и Дмитрием Шемякой. В ходе войны, осложненной одновременной борьбой с Казанью и Великим княжеством Литовским, великокняжеский престол несколько раз переходил к галицким князьям, которых поддерживали Новгород и временно Тверь13.
      В результате борьбы сторонников централизации во главе с московским князем и ее противников сначала был схвачен под Ростовом и 21 мая 1436 г. ослеплен в Москве Василий Юрьевич, а уже 16 февраля 1446 г. такая же участь постигла великого князя московского Василия II: во время богомолья в Троицко-Сергиевой лавре при активном участии монастырских властей он был захвачен сторонниками Юрьевичей и также ослеплен, получив прозвище Темный. После того, как московское боярство и церковь встали на сторону Василия Васильевича II, он вернул себе московский трон, одержав в начале 1450-х гг. победу над своими врагами (Шемяка в 1446 г. бежал в Новгород, где и был отравлен в 1453 году). В дальнейшем Василий II ликвидировал почти все мелкие уделы внутри Московского княжества и смог укрепить великокняжескую власть. В результате ряда удачных военных походов в 1441—1460 гг. им были возвращены ранее захваченные московские земли (Муром — 1443, Нижний Новгород — 1451 и ряд других территорий), усилилась зависимость от Москвы Суздальско-Нижегородского княжества, Новгородской земли, Пскова и Вятской земли.
      Противникам великого князя поначалу активно помогала и церковь, в частности, рязанский епископ Иона (1448—1461). За это Дмитрий Шемяка «повеле ему идти к Москве и сести на дворе митрополиче, Иона же так и сотвори». В том же году состоялся церковный собор, оказавший поддержку Шемяке. И лишь после его изгнания из Москвы высшее духовенство предпочло перейти на сторону великого князя. Иона был поставлен митрополитом в 1448 г. по воле великого князя, став верным помощником и союзником Василия II в государственных делах. Его посвятил в митрополиты не константинопольский патриарх, а собор русских архиереев, что стало началом автокефалии русской церкви от константинопольского патриархата.
      Однако в целом отношения церкви и светских властей были полны противоречий и конфликтов. Внутри церкви в XIV—XV вв. разворачивалась острейшая борьба за укрепление собственного политического, идеологического и, конечно, финансового положения. Что касается великокняжеской власти, то она, с одной стороны, была вынуждена считаться с церковью, а с другой — настойчиво стремилась к ее подчинению. Еще при Василии I великокняжеская власть предпринимала попытки ослабить церковь и ограничить увеличившееся к тому времени церковное землевладение. Международная обстановка благоприятствовала великому князю, поскольку сама Византия, вследствие расширения агрессии турок-осман и военных успехов турецкого султана Баязида, находилась в весьма затруднительном положении. Ситуацию усугубила смерть митрополита Киприана (1406 г.), на смену которому в 1410 г. на Русь из Византии был прислан очередной митрополит — грек Фотий. В результате уже в 1413 г. между великим князем и митрополитом возник открытый конфликт. Усилия Фотия были направлены на сохранение единства русской церковной организации, нарушенного в 1414—1420 гг. поставлением отдельного митрополита для русских земель в Великом княжестве Литовском — Григория Цамблака — племянника митрополита Киприана, который возглавлял киевскую митрополию до 1419 года.
      При малолетнем князе Василии II митрополит Фотий занял одно из ведущих мест в московском правительстве. После смерти Фотия (1 июля 1431 г.) в условиях продолжавшейся династической войны и политической нестабильности с избранием нового митрополита правительство Василия II не спешило. Подобная медлительность, по мнению историка Н. С. Борисова, объяснялась весьма просто: «в условиях острой межкняжеской борьбы и государственной разрухи и Василий II и Юрий Звенигородский предпочитали видеть церковь обезглавленной, опасаясь, как бы новый митрополит не принял сторону соперника»14. Замешательством воспользовался литовский князь Свидригайло, который послал в 1432 г. в Константинополь ставиться митрополитом смоленского епископа Герасима. В следующем году Герасим возвратился из Константинополя митрополитом. Московский кандидат на митрополию — Рязанский епископ Иона — был отправлен в Константинополь на поставление лишь спустя четыре года, в конце 1435 — начале 1436 г., когда положение Василия II несколько упрочилось в Москве и произошла насильственная смерть Герасима, которого Свидригайло сжег в 1435 г. по подозрению в политической измене. Однако ко времени прибытия Ионы в Константинополь патриарх Иосиф II (1416—1439) уже поставил на Русь грека — митрополита Исидора (1436—1441), с которым византийская церковь связывала далеко идущие внешнеполитические и конфессиональные планы. В XV в., в обстановке угрозы турецкого нашествия, ослабевшая Византия искала союзников и вела переговоры о заключении церковной унии с римской церковью, рассчитывая получить поддержку европейских католических стран в борьбе с турками-османами. Для византийских политиков было важно сохранить в орбите своего влияния богатую русскую церковь, к которой они не раз обращались за помощью, а также втянуть Московское великое княжество в борьбу с Турцией. Митрополит Исидор — новый ставленник Константинопольской патриархии — должен был содействовать реализации этой задачи.
      Политик, писатель и одновременно выдающийся богослов своего времени, Исидор был незаурядной личностью: его перу принадлежит более двадцати риторически оформленных писем на греческом языке, три энкомии (греч. — восхваление, хвалебная песнь) в честь византийских императоров, два аколуфия (греч. — песнопения богослужений суточного круга) в честь архистратига Божия Михаила и святого великомученика Димитрия Солунского, похвальная речь императору Сигизмунду Люксембургскому, два выступления на Базельском соборе, ряд речей на Флорентийском соборе и др. Как полагают, Исидор родился между 1385—1390 гг, в Монемвасии на Пелопоннесе, откуда происходил и его предшественник по Московской кафедре — святитель Фотий. Русские летописи называют его «многим языком сказателем». Образование он получил в Константинополе. После 1409 г. стал иеромонахом в монастыре Архистратига Михаила и прочих Ангелов в Монемвасии. С 1433 по 1436 г. был игуменом монастыря Святого Димитрия Солунского в Константинополе, основанного императором Михаилом VIII Палеологом (1261—1282)15. В 1434 г. в составе греческой делегации (Дмитрия Палеолога и Иоанна Дисипата) Исидор участвовал в работе католического Базельского собора (1431), заседания которого возглавлял кардинал Джулиано Чезарини, и там же впервые высказался в пользу заключения унии между церквями16. Умер он 27 апреля 1463 г. в Риме.
      Римский католицизм в течение XIV в. не раз активизировал идеи о «восточной унии», рассматривая ее как утверждение власти над Византией и Русью. Ранее уния уже была провозглашена Ватиканом на I Лионском соборе в 1245 г., а затем и на II Лионском соборе в 1274 году17.
      Однако на деле никакого сближения между католичеством и греками не происходило, реальной власти папа на Востоке не получил, как и не получила никакой помощи от Запада Византия, внутри которой уступки императоров папству вызывали резкий протест со стороны православного общества. В то же время папство переживало идейный и духовный кризис, обозначившийся во второй половине XIII в., а в конце XIV — начале XV в. вылившийся в раскол («схизму») в католической церкви. Тогда одновременно было два папы — в Риме и в Авиньоне, каждый из которых объявлял другого узурпатором власти. Все это дискредитировало папство, ослабляло его авторитет, поэтому видные деятели католической церкви выступили сторонниками подчинения папской власти церковному собору. Созыв католического собора в Пизе (1409 г.) после столетнего перерыва (с 1311 г.) положил начало почти непрерывному 40-летнему периоду работы католических соборов: Пизанский, Констанцский, Павийский, Сиенский, Лионский, Базельский, Феррарский, Флорентийский, Римский. Во время соборных заседаний неоднократно вставали вопросы унии с Константинополем18. Это было время формирования основ униональной политики и унии как инструмента не только конфессионального, но, прежде всего, внешнеполитического воздействия на своих противников, главными из которых на тот момент времени были Византия и Русь.
      Осенью 1436 г., по возвращении из Базеля, константинопольский патриарх Иосиф II рукоположил Исидора в митрополиты русской церкви («Киевские и всея Руси»), рассчитывая на то, что Исидор будет активно добиваться унии католической и православной церквей и тем самым способствовать борьбе Византии и Рима против турецкой агрессии. В пути на Русь через г. Львов его сопровождали прибывший ранее в Константинополь рязанский епископ Иона, императорский посол Николай Гуделис, преданный митрополиту монах Григорий и греки-родственники нового митрополита. Второго апреля 1437 г. все они благополучно прибыли в Москву. Вот как сообщает об этом Новгородская первая летопись: «Тоя же весны прииде из Царяграда на Москву от Патриарха Иосифа митрополит Исидор Гречин на Митрополью»19. Московский князь Василий Васильевич вынужден был принять нового митрополита по ходатайству византийского императора: «Но за царского посла моление и за Святейшего Патриарха благословение, а за оного сокрушение и многое покорение и челобитие, едва приахом его. Приахом его, яко отца и учителя, с многою честию и благим усердием, по прежнему, якоже и онех предних Святейших Митрополитов наших Русскых, мнящее, яко да и сей един от них есть»20.
      Свидетельством вполне лояльных отношений, установившихся между великим князем и митрополитом в первые месяцы после его прибытия в Москву, является, по мнению А. А. Зимина, докончание Василия II с великим князем тверским Борисом Александровичем (1425—1461), заключенное в 1437 году21. По прибытии на Русь новый митрополит, не пробыв в Москве и полгода, стал готовиться к поездке в Италию на очередной собор, выполняя, по словам П. Пирлинга, указания, которые «были выработаны еще на берегах Босфоа»22. Московский князь отпустил его с условием, что тот не допустит никаких изменений в православной вере: «о, Сидоре, дръзновенно дьеши, в Латыньскую землю идешь и составление осмаго собора поведаеши, его же отрекошася святи отци. Нынь же, аще и останешися мысли своея, но буди вьдаа, егда възвратишася оттуду к намъ, то принеси к нам изначальствьньишее прежьнее благое съединение ныныынее въсиавшее в нас благочестие и устав божественаго закона и правлениа святыа церкви»23.
      8 сентября 1437 г. русское посольство выехало из Москвы. Это событие получило подробное освещение в русских летописях, путевых записках русских путешественников — хожениях — и других источниках. В свиту митрополита входило около 100 человек. Среди них были суздальский епископ Авраамий, иеромонах Симеон, дьяк суздальского владыки, «Фома, посол тверскыи», архимандрит Вассиан, дьяк Василий, «прозвищем» Карл, а также греки митрополичьей свиты. Маршрут русской делегации пролегал через Тверь, Торжок, Волочёк по р. Мете в Великий Новгород и Псков, далее — через территорию Дерптского епископства и г. Юрьев (современный г. Тарту) в «Володимеръ град» (г. Вольмар) к Риге, затем — к морю, а оттуда через германские города на юг — в Италию на Ферраро-Флорентийский собор. Это был традиционный торговый маршрут, игравший немаловажную роль в контактах Руси с ее западноевропейскими партнерами: Ганзой, Швецией, Великим княжеством Литовским, через территорию которого проходили основные пути русско-ганзейской торговли24.
      По ходу своего движения митрополит останавливался в различных городах. В день праздника Воздвижения он находился в Твери, где к митрополичьему обозу присоединился посол тверского князя Фома. Сохранившиеся документы показывают, что в переписке с византийским императором и патриархом состоял не только великий князь московский, но и великий князь тверской, проводивший политику «тверского регионализма»25. Так, «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче» со­общает, что отправке тверского посольства на собор предшествовала интенсивная переписка между византийским императором Иоанном VIII Палеологом и Борисом Тверским. Участие Твери во Флорентийском соборе историки оценивают как весьма активное, а отношение к унии отрицательное, что, по мнению Я. С. Лурье, «подтверждает стремление Твери к национально-русскому объединению»26. Сохранился и текст охранной грамоты папы римского Евгения IV послу русскому Фоме на право беспошлинного проезда и провоза багажа по всем территориям, подвластным римской курии, от февраля 1439 г., для возвращения на Русь, косвенно указывающий на заинтересованность Рима в контактах с великим князем тверским27. Из Твери делегация направилась в Великий Новгород, где митрополит пробыл «целых семь недель». За пределами русской земли, когда митрополит со своей свитой приблизился к г. Юрьеву «живущии же в нем людие православна и вси священници съ честными кресты изыдоша срьсти его, Латыни же и Нъмци скрыжь Лятскы изнесоша протьиву ему, почьсти его ради. Онъ же преступив тяшкую свою клятву, ею же клятся о благочестии великодръжавному си государю Василью Васильевичи) всея Руси»28.
      При выборе митрополитом дальнейшего маршрута предпочтение было отдано не сухопутному пути через Литву и Пруссию, а водному маршруту вдоль южного побережья Балтийского моря в Любек, тесно связанный торговыми операциями с городами Северо-Запада Руси (Новгород, Псков) и хорошо известный русским купцам и дипломатам. При этом, часть людей с лошадьми Исидор отправил по сухопутной дороге, получив охранную грамоту для проезда через Курляндию, Жмудь, Пруссию, Померанию. Как отмечала Н. А. Казакова, описание пути митрополичьего обоза было первым в русской письменности описанием сухопутного маршрута из Ливонии в Германию через прибалтийские земли29.
      К XV в. Византия ослабела. Ее владения составляли весьма небольшую территорию, включавшую помимо Константинополя Пелопонес, где под управлением младших представителей императорской фамилии Палеологов находился Морейский деспотат, а за его пределами — лишь незначительные владения во Фракии. В этих условиях византийский император Иоанн VIII Палеолог обратился к Западу с предложением созвать очередной собор и послал посольство в Рим к папе Евгению IV (1431—1447). Уния Византии с Римом должна была стать ценой, за которую Византийский император надеялся получить военную помощь Запада для спасения страны от турок-османов, фактически уже находившихся на подступах к столице Византии. Местом проведения собора был избран г. Феррара на северо-востоке Италии, расположенный на р. По, недалеко от Адриатического побережья. Созванный в Ферраре собор был фактически параллельным Базельскому.
      Восточная церковь на соборе была представлена следующими персонами: Иосиф, патриарх Константинопольский, местоблюстители патриархов Александрии, Антиохии и Иерусалима, двадцать митрополитов, среди которых был Исидор, митрополит Киевский и всея Руси, а также император Византии Иоанн Палеолог и др. Греки рассчитывали на диалог, полагая, что вопрос об условиях объединения с католичеством будет широко обсуждаться на совместном соборе и не станет простым подчинением православных папской власти. О справедливой дискуссии говорили и члены византийской делегации на соборе: святитель Эфесский Марк, афонские монахи из монастырей Великая лавра, св. Павла и Ватопед (монахи Моисей и Дорофей), митрополит Никейский Виссарион и другие, надеясь на победу в богословских прениях. Однако, прибыв в Италию, византийцы увидели со стороны латинян игнорирование всех доводов, выдвигаемых православными. Латинская делегация во главе с кардиналом Чезарини была представлена греком Андреем Христобергом, архиепископом Родосским, Иоанном Черногорским, архиепископом Ломбардским, испанцем Иоанном де Торквемада и др.
      Открытие собора в Ферраре состоялось 9 апреля 1438 г. в храме св. Георгия Победоносца. «А на соборе были с патриархом двадцать два митрополита, отметил в своих путевых записках Неизвестный Суздалец: первый — гераклейский Антоний, второй — эфесский Марк, третий — русский Исидор, четвертый — монемвасийский Досифей, пятый — трапезундский Дорофей, шестой — кизикский Митрофан, седьмой — никейский Виссарион... Первое заседание собора было 8 октября в городе Ферраре во Фряжской земле. На соборе присутствовали римский папа Евгений, и с ним двенадцать кардиналов, и архиепископы, и епископы, и капелланы, и монахи. Православной же веры были на соборе греческий император Иоанн и его брат (?) деспот Дмитрий, и вселенский патриарх Иосиф, и с ним двадцать два митрополита, и из русских епископов — Авраамий Суздальский, и архимандриты, и попы, и диаконы, и чернецы, и четыре посла — трапезундский, грузинский, тверской Фома и волошский Микула. Задавали вопросы три митрополита, отвечали — эфесский Марк, русский Исидор, никейский Виссарион»30. При этом Константинопольский патриарх Иосиф на многих заседаниях отсутствовал по болезни. Во время работы собора 10 июня 1439 г. он скончался. Таким образом, византийская делегация лишилась своего духовного лидера. Но прежде, в августе 1438 г., в Феррару прибыл со своей свитой митрополит Исидор, проведя в дороге почти год.
      Исидор первым начал доказывать необходимость принятия унии на условиях, предложенных папой, и решительно повлиял на византийского императора, пользуясь своим авторитетом гуманиста, философа, богослова. Церковные историки объясняют такое поведение митрополита по-разному. Одни — его крайним патриотизмом в отношении к Византии31. Другие — личным честолюбием, «желанием занять то блестящее и высокое положение в римской иерархии или латинском духовном царстве, которое он потом действительно занял: кардинал-пресвитер и легат от ребра апостольского (legatus de latere) для провинций: Литвы, Ливонии, всей России и Польши (то есть вероятно, Галичины. — Е. М.)»32.
      В Ферраре до 10 января 1439 г. прошло 15 заседаний, а затем члены собора переехали во Флоренцию из-за угрозы эпидемии чумы и якобы возникших финансовых трудностей. Но если в Ферраре еще имел место элемент дискуссии, то во Флоренции «дискуссионность и коллегиальность в поиске единства заменяются дипломатией и интригами»33. В процессе работы собора, как отмечает суздальский иеромонах Симеон, некоторые из греков «усладишася злата ради и чести, начаша к Папе часто приходити, и что слышаша от греков, и то поведаша Папе»34. Миниатюры Лицевого летописного свода запечатлели заседания униатского собора. Когда папа предложил подписать унию, митрополит Исидор активно поддержал его желание, но католический вариант трактовки встретил резкие возражения со стороны святителя Марка Эфесского. Некоторые греческие представители и вовсе пытались покинуть собор. Началось финансовое давление на делегацию и откровенный подкуп. В ход были пущены все средства, чтобы принудить греков к принятию римско-католических догматов и заключить унию. Так, за упорное нежелание греческих богословов принять Filioque папа пошел на хитрость: взяв на себя все финансовые обязательства по содержанию православных греческих делегаций, прибывших на собор, он постепенно начал урезать средства на их содержание и, в конце концов, вовсе прекратил финансирование, так что греки вынуждены были терпеть крайнюю нужду и даже голод. В свою очередь, Византийский император Иоанн VIII Палеолог запретил греческим иерархам при любых обстоятельствах покидать Флоренцию и не скупился на разные обещания и подарки: «укорял их в нерадении об общем благе, напоминал им о бедствиях отечества, выставлял выгоды от заключения мира с латинянами, грозил своим гневом»35.

      Булла Laetentur Caeli, итоговый документ Флорентийского собора
      Такое давление заставило православных делегатов собора уступить. Почти все греческие иерархи, за исключением Марка Эфесского, признали папу главою церкви, «наместником и местоблюстителем Иисуса Христа, с тем, однако ж, чтобы сохранены были права и имущества восточных патриархов; приняли и латинское учение о чистилище, об освящении даров и об опресноках в Евхаристии с условием, чтобы таинство могло быть совершаемо и на квасном хлебе. Они были доведены до того, что самый акт о соединении с латинами подписали, не прочитав его предварительно: содержание его знали только составители его...»36 Заседания собора затянулись, а между тем из Константинополя приходили тревожные известия о росте турецкой активности. 5 июля 1439 г. были, наконец, подписаны документы Ферраро-Флорентийской унии: «И полиса Папа Еугении, и царь Греческыи Иоан, и все гардиналове, и митрополиты подписаша на грамотех коиждо своею рукою»37. Глава русской делегации митрополит Исидор безоговорочно подписал акт об унии церквей. Его греческая подпись гласит: «Исидор, митрополит Киевский и всея Руси и представитель Апостольской кафедры Святейшего Патриарха Антиохийского Дорофея, с любовию соглашаясь и соодобряя, подписую». Он даже требовал отлучения Марка Эфесского от церкви за неприятие унии, что, однако, не поддержали греческие иерархи. После недельного заточения был вынужден признать своим «господином» папу римского и подписать акт об унии и единственный русский епископ, сопровождавший Исидора, — Авраамий Суздальский: «Смиренный епископ Авраамие Суждальский подписую».
      Митрополит Ираклийский, чтобы избежать необходимости ставить свою подпись, притворился больным, но был вынужден под давлением императора также подписать унию, за что впоследствии в своей епархии всенародно просил, чтобы ему отсекли правую руку. Митрополит Эфесский Марк, иверский митрополит Григорий и ряд других православных иерархов унии не подписали унию и покинули собор. По воспоминаниям очевидца и участника событий Сильвестра Сиропула, когда папа Евгений ставил свою подпись и не увидел в документе имени святителя Марка, то невольно воскликнул: «Итак, мы ничего не сделали»38.
      Торжественное провозглашение акта о «воссоединении Церквей» было совершено 6 июля 1439 г в кафедральном соборе Флоренции Санта Мария дель Фьоре (храм Девы Марии с цветком лилии в руках), сохранившемся до наших дней. Подписанное участниками собора постановление на латинском языке зачитал кардинал Джулиано Чезарини, который по призыву папы прибыл из Базеля во Флоренцию, а на греческом — митрополит Виссарион Никейский. 17 августа 1439 г. митрополит Исидор был провозглашен папским легатом «от ребра апостольского» для Литвы, Ливонии и Руси. Вместе с митрополитом Виссарионом Никейским Исидор за особые заслуги в работе униатского собора получил красную кардинальскую шляпу, о чем узнал уже на обратном пути в Венеции. Тогда же от митрополита — кардинала Исидора — сбежал вместе с тверским послом Фомой иеромонах Симеон Суздальский — спутник владыки Авраамия из Спасо-Евфимиева монастыря, а позднее — автор произведения «Исидоров Собор и хожение его», которое отличается полемической направленностью против латинян. В нем Симеон показал борьбу святителя Марка Ефесского за чистоту православия и честь Византии на соборе, а также за сохранение чистоты православия на Руси, благодаря активной позиции московского князя. Сам владыка Суздальский епископ Авраамий по возвращении на Русь составил «Исхождение Авраамия Суздальского», где описал две виденные в храмах Флоренции мистерии — сцену Благовещения в храме «во имя Причистыя нашея Богородицы» в монастыре Св. Марка и сцену-мистерию о Вознесении Господнем в Вознесенском храме на праздник Вознесения. Оставил записки об увиденном на соборе и Неизвестный Суздалец, очевидно, архиерейский дьяк39.
      Несмотря на то, что долгожданная уния была подписана, желаемого политического результата она не принесла. Ферраро-Флорентийский собор 1438—1439 гг. (подменивший дискуссию между римско-католическими и православными богословами навязыванием византийским церковным иерархам Символа Веры, искаженного Филиокве и других латинских новшеств в обмен на военно-политический союз Рима с Константинополем) не сумел обеспечить признание своих решений в православном мире. Базельский собор подтвердил решение Констанцского собора (1414—1418) о примате Вселенского Собора или соборной власти епископов над папой, объявил о низложении Евгения IV и избрал другого папу под именем Феликса V, впоследствии признанного антипапой. «Не утешили папу и греки: они решительно не хотели принимать привезенного из Флоренции соединения... А патриархи Востока — Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский, узнав о состоявшемся на Флорентийском соборе соединении с Римом, объявили этот собор нечестивым и уполномочили митрополита Кесарийского Арсения всюду и пред всеми проповедовать против беззаконного соединения (1443). В то же время знаменитый Марк Эфесский своими окружными посланиями заклинал всех православных удаляться этого соединения как богоненавистного»40.
      В 1452 г. была предпринята попытка реанимировать итоги Ферраро-Флорентийского собора. Византийский император Константин XI из-за угроз нового турецкого султана Мехмеда II (1451—1481) утвердил Флорентийскую унию и все ее условия, но Константинополь это не спасло. 29 мая 1453 г. после почти месячной осады город был взят турками и Византийская империя окончательно пала. Таким образом, уверения в том, что «уния поднимет христианский дух», сокрушит турок и спасет Византию, оказались ложными. С этого момента наибольший дипломатический интерес для папства стала представлять Русь, где папская политика не возымела успеха.
      В конце 1439 г. митрополит Исидор отправился из Италии в обратный путь. Его маршрут проходил через Венецию, Загреб, Будин («город столичный Венгерского королевства»), Краков, Львов, Вильну, Вязьму, Можайск и другие города в Москву. Из Будина в начале 1440 г. Исидор отправил окружное послание, в котором призвал православных принять унию, написав о равенстве двух церквей: чтобы латиняне и православные без боязни посещали церкви друг друга. Пребыв на русские земли в 1441 г. Исидор побывал в Киеве, где князь Александр Владимирович — внук Ольгерда и зять Василия I — дал ему особую уставную грамоту, в которой подтвердил его права как киевского митрополита-кардинала.
      Не так его встретили в Москве. Пока Исидор был в Литве, в Москву вернулись его спутники — тверской боярин Фома и Симеон Суздалец, которые поведали московскому князю о предательстве православной веры Исидором и греческим духовенством. Свою лепту внесли монахи Святогорского монастыря, написавшие великому князю и назвавшие Исидора и его сторонников еретиками. Однако московский князь и духовенство не рискнули напрямую выступить против Константинополя, а решили немного подождать, пока Исидор не проявит себя как католик.
      19 марта 1441 г. Исидор приехал в Москву по чину папского легата с несением латинского креста и проследовал прямо в Успенский собор для богослужения. На литургии Исидор велел на первом месте поминать не патриарха Константинопольского, а папу Евгения IV. После литургии был зачитан акт от 5 июля 1439 г. о соединении церквей, а также Исидор передал великому князю послание от папы с просьбой о поддержке его, Исидора. Для Москвы и великого князя московского вина митрополита была налицо. Великий князь Василий Васильевич экстренно созвал собор из шести русских епископов и рассмотрел папское послание. Затем «скоро обличив» Исидора и назвав его «латынским злым прелестником», приказал заточить его в Чудов монастырь. Софийская летопись сообщает: «Восхоте соединити православную веру с латыньством, не попусти же сему Богъ единому волку погубите бесчисленное стадо овечее православных христьян»41. Так великий князь московский отверг все римские нововведения и решительно отрекся от единения с Западом в духе Флорентийского собора. Историки полагают, что высшее духовенство находилось какое-то время в растерянности и не знало, какую позицию занять42. Оно не предпринимало активных шагов против Исидора, хотя уже располагало известиями о заключенной им унии. Русская церковь была противницей католицизма, но церковников беспокоило другое — прямое вмешательство великого князя в дела церковные, разрыв отношений с константинопольской патриархией, на которую они до сих пор опирались в своих конфликтах с великокняжеской властью. Сопротивлением духовенства, возможно, объясняется и непоследовательность в действиях самого великого князя, который, арестовав Исидора, вскоре дал ему возможность сбежать «нощию бездверием исшед»43 из русских пределов сначала в Тверь, где «князь Тверский Борис приа его», затем в Литву к великому князю Казимиру в Новый Городец и, наконец, в Рим к папе «своему злочестивому» Евгению IV, где Исидор был радушно принят, став вскоре одним из ближайших папских кардиналов.
      Москва, по-видимому, осталась довольна таким стечением обстоятельств, так как ей это развязывало руки. К тому же митрополит Марк, участник собора, так и не подписавший унию, стал душою движения против Рима. Византийское духовенство говорило, что лучше стать турком, чем принять унию. Одновременно с этими событиями великий князь обратился к патриарху с резким осуждением унии и с просьбой разрешить избрать своего митрополита. Тем самым был предрешен вопрос о самостоятельности русской церкви: либо патриарх должен был уступить и дать просимое разрешение, либо великий князь получал безупречное, с точки зрения защиты православия, право порвать с патриархом — вероотступником. В итоге великокняжеская власть добилась своего. Русская церковь оторвалась от константинопольской церковной организации и осталась один на один с крепнувшей властью великого князя. Однако противоречия между церковью и великокняжеской властью в процессе образования единого Русского государства отнюдь не были исчерпаны.
      Сведения с христианского Востока побудили московские правящие круги занять открыто враждебную позицию по отношению к приверженцам унии в Константинополе. Поводом послужил приезд послов с Афона. Сохранился текст послания, написанного не ранее лета 1441 г. и привезенного афонскими старцами московскому великому князю Василию Васильевичу в 1442 году. Опубликовал текст документов и обосновал датировку на основе упоминания константинопольского патриарха Митрофана, скончавшегося летом 1443 г., Б. Н. Флоря44 . В послании, давая высокую оценку предпринятым в Москве действиям, старцы писали, что они подняли упавший было дух противников унии: «неции... зыбляхуся пасти, встают же пакы, услышавше вашу крепость». Тем самым события, происходившие в Москве, стали переплетаться с церковной борьбой в Византии, оказывая влияние на ее ход. Подчеркивая преданность Святой Горы православию и ее враждебность латинянам, старцы сурово порицали «властель и неистовых святитель», заключивших унию. Особенно резко осуждали они императора, пожелавшего «всю благочестивую веру продать на злате студным латином», и «единомудрена латином» патриарха — одного из главных творцов унии. Старцы извещали великого князя, что «того патриарха и царя ис помяна обычна извергохом», и просили помощи против того «рушителя, а не святителя»45.
      В ответном письме великий князь, рассказав об обстоятельствах изгнания митрополита Исидора, благодарил афонских старцев за преданность православию и духовное наставление («духовными крылы достизаете нас и любезно наказуете») и выражал желание поддерживать с ними связи и в дальнейшем. Отправка подобной грамоты на Афон была открытой демонстрацией враждебности по отношению к униатскому Константинополю. Если решительные действия великого князя ободрили афонских старцев, то, в свою очередь, поддержка Святой Горы вдохновила русских князей и священнослужителей на борьбу с унией. «Нам не малу силу подаете сим писанием», — отмечал великий князь афонскому проту46.
      В 1449 г. вместо умершего Иоанна Палеолога на престол взошел его брат Константин. Он не был таким сторонником унии как Иоанн. В 1451 г. Константин изгнал с поста патриарха униатски настроенного Григория Мамму. Винить русских за самовольное поставление митрополита Константинополь не стал. В 1452 г. великий князь московский Василий Васильевич написал письмо в Константинополь с объяснением дела Исидора и Ионы. Однако письмо отправлено не было, так как Константинополь в 1453 г. был взят турками и константинопольский патриархат потерял независимость. Однако вскоре Константинополю пришлось признать «незаконно» поставленного митрополита Иону. В 1453 г. на патриарший престол взошел новый патриарх — Геннадий Схоларий. Взяв на себя ответственность за бедствующую церковь, Геннадий через послов обратился за помощью к единоверной Руси, отправив послом митрополита Игнатия. В 1454 г. Игнатий прибыл в Псков, а затем в Новгород. Он привез послание от патриарха, в котором Геннадий обращался за поддержкой к русской церкви, прежде всего финансовой, а также просил московского князя прислать послов в Константинополь. Видя крайнюю нужду византийской церкви, великий князь Василий Васильевич и митрополит Иона отправили ответное посольство в Константинополь, рассчитывая на благосклонность патриарха Геннадия в связи с постановлением Ионы.
      Посольство имело успех. Константинопольский патриарх, учитывая невозможность для русских посещать Константинополь, в своей грамоте даровал русской церкви право самой поставлять русских митрополитов, а также узаконил, чтобы русский митрополит почитался выше прочих митрополитов и занимал место после иерусалимского патриарха. Так, из-за благоприятных обстоятельств русская церковь стала самостоятельной. Подписание митрополитом Исидором унии привело Русскую церковь к независимости не только от Рима, но и от константинопольского патриархата. После Флорентийской унии греческой и римской церквей (1439) митрополиты всея Руси перестали утверждаться константинопольским патриархом. В 1458 г. в Киеве была образована киевская митрополия, а с 1461 г. митрополиты, имевшие кафедру в Москве, стали титуловаться как «Московские и всея Руси». Реакцией на указанные события в русской книжной традиции стало активное развитие полемической антилатинской литературы, затронувшее и канонические памятники. В Кормчих книгах значительно увеличилось число антикатолических текстов.
      В 70-е гг. XV в. было ясно, что Запад в лице римских пап, хоть и сменил политическую и дипломатическую тактику в отношении Руси, но цели ставил прежние: ослабить русские земли, подчинить их своему влиянию, втянуть русских князей в невыгодные для них военные предприятия и союзы. Относительно времени проведения Ферраро-Флорентийского собора можно говорить скорее о дипломатической подготовке папского Рима и европейских государств к созданию антиосманской лиги с целью втянуть Русь и другие страны в эту международную авантюру и о посреднической роли русской дипломатии, но обойти вниманием такой важный с точки зрения внешней политики сюжет невозможно47.
      В середине XV в. при Мехмеде II, получившем прозвище Фатих (Завоеватель), мощь Османской империи достигла своей кульминации. В 1453 г., окончательно уничтожив Византийскую империю, государство османов стало представлять серьезную опасность для стран и народов Малой Азии, Кавказа, Центральной и Восточной Европы. Уже в 1389 г., после захвата турками Сербии, для многих европейских и ближневосточных стран степень опасности стала еще более очевидной. Понимали это и в Ватикане. В поисках выхода из тяжелого положения, уже в ходе Ферраро-Флорентийского собора, римско-католическая церковь попыталась вовлечь Русь в формируемый Римом антиосманский союз. Попытки эти предпринимались и в отношении других стран. Особое внимание римских пап, сначала Каликста III, затем Пия II (1458—1464), привлекали Трапезундская империя, Грузия и Малая (Киликийская) Армения как страны, которые после распада Византийской империи создавали на Ближнем Востоке основу жизнедеятельности православия, а также мусульманское государство белобаранных туркмен Ак-Коюнлу. Перспектива разгрома Османской империи совместными усилиями стран Европы и Ближнего Востока представлялась многим западноевропейским политикам и современникам событий реально возможным выходом из кризиса. В то же время политический и военный альянс европейских и ближневосточных государств для совместной борьбы с Турцией в Европе был особенно желательным для стран Балканского полуострова, испытавшим на себе всю тяжесть турецкого ига. Однако на деле ни одно из западноевропейских государств не проявило реальной заинтересованности в борьбе с Турцией. Даже Венеция, понесшая наибольший материальный ущерб, встала на путь соглашений с Османской империей. Единственным, кто был серьезно заинтересован в решении турецкого вопроса, являлся римский папа, которому и принадлежала сама идея создания антиосманской коалиции. Потеряв былую власть в Европе, римские папы старались выйти из кризисного положения и добиться внушительной политической победы, связанной с осуществлением идеи отвоевания у турок Константинополя48. В случае объединения западноевропейцев в борьбе с Турцией под руководством папы были бы решены одновременно две ключевые задачи: с одной стороны, восстановилась бы власть папы над разбежавшейся паствой, а с другой — при завоевании так называемого «византийского или Константинопольского наследства» расширились бы границы духовной империи католицизма, что представляло предмет особой заботы римских пап, добивавшихся унии с представителями восточно-христианских стран. Не случайно, послы Ватикана были направлены и в Грузию, и к персидскому государю Узун-Гассану, и в Московскую Русь, где при активном участии Рима при посредничестве кардинала Виссариона решался вопрос о сватовстве Софьи Палеолог — племянницы последнего византийского императора Константина — и русского царя Ивана Васильевича III, в лице которого искали союзника для создания антитурецкого фронта.
      Однако воплотить в действительность свои далеко идущие планы Ватикан в лице пап так и не сумел. Проект антиосманской лиги, где ставка римской курии делалась на крепнувшую Москву и, в частности, предполагалось, что в случае ее объединения с Польшей и Великим княжеством Литовским могла возникнуть такая сила, которая, нанеся концентрированный удар по Османской империи, была бы в состоянии обеспечить безопасность для западноевропейских государств, оказался несостоятельным49. Борьба с Турцией не отвечала политическим и экономическим интересам Руси того времени. Москва преследовала собственные интересы: укрепление государственности, безопасность внешних границ, особенно южных, развитие экономики и территориальное расширение за счет устранения уделов и присоединения новых территорий.
      Отголоски унии с новой силой зазвучали в России вновь уже в XVI столетии (Брест-Литовский церковный собор 1596 г. объявил о заключении религиозной унии между Римско-католической церковью и несколькими западно-русскими православными епархиями, находившимися на территории Великого княжества Литовского, Русского и Жмудского, входившего на тот момент в состав Речи Посполитой. По сути Брест-Литовская уния была возвратом к Ферраро-Флорентийской унии)50.
      Примечания
      1. ТИХОНРАВОВ Н.С. Древнерусская литература. Новый отрывок из путевых записок суздальского епископа Аврамия 1439 г. В кн.: ТИХОНРАВОВ Н.С. Соч. Т. 1. М. 1898; ОСТРОУМОВ И.Н. История Флорентийского собора (Магистерская диссертация, переработанная А. Горским). М. 1847; ГОЛУБИНСКИЙ Е.Е. История русской церкви. Период второй, Московский. Т. II. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М. 1900; КАРТАШЁВ А.В. Очерки по истории русской церкви. Т. 1. М. 1993; МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ), митр. История Русской церкви. Кн. 3. М. 1995 и др.
      2. Акты Ферраро-Флорентийского собора. Документы и описания Ферраро-Флорентийского собора, изданные Папским институтом восточных исследований. 11 томов (22 книги). Рим. 1940—1977.
      3. ГАВРИЛОВ М.Н. Ферраро-Флорентийский собор и Русь. Нью-Йорк. 1955; РАММ Б.Я. Папство и Русь в X—XV вв. М.-Л. 1959; ЧЕРЕПНИН Л.В. Образование русского централизованного государства XIV—XV вв. М. 1960; ЕГО ЖЕ. К вопросу о русских источниках Флорентийской унии. — Средние века. Вып. 25 (1964); МОЩИНСКАЯ Н.В. Хождение Неизвестного Суздальца на Ферраро-Флорентийский собор 1436—1440 гг. — Вопросы русской литературы. Ученые Записки МГПИ им. В.И. Ленина. Т. 389. М. 1970; ЕЕ ЖЕ. Об авторе хождения на Флорентийский собор в 1437—1440 гг. — Литература Древней Руси и XVIII в. Ученые записки МГПИ им. В.И. Ленина. Т. 363. М. 1970; ЕЕ ЖЕ. «Повесть об осьмом соборе» Семеона Суздальского и «Хождение на Ферраро-Флорентийский собор» Неизвестного Суздальца как литературные памятники середины XV в. Автореф. дисс... канд. филол. наук. М. 1972; АЛПАТОВ М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа в XII—XVII вв. М. 1973; ГЛУШАКОВА Ю.Н. Неопубликованные русские грамоты из Ватиканского Архива. — Вопросы истории. 1974, № 6, с. 128—132; Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л. 1987; МЕЙЕНДОРФ Н.Ф. Флорентийский собор: Причины исторической неудачи. — Византийский временник. М. 1991, № 52; УДАЛЬЦОВА 3.B. Борьба византийских партий на Флорентийском соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии. В кн.: Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991. М. 1991, с. 106— 132; ЛОМИЗЕ Е.М. Письменные источники сведений о Флорентийской унии на Московской Руси в середине XV века. В кн.: Россия и православный Восток. М. 1996 идр.
      4. КАЗАКОВА Н.А. Западная Европа в русской письменности XV—XVI вв. Л. 1980; Книга хожений: Записки русских путешественников XI—XV вв. М. 1984; СИНИЦЫНА Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV—XVI вв.). М. 1998, с. 58—132; Славяне и их соседи. Греческий и славянский мир в средние века и раннее новое время. Сб. к 70-летию академика Г.Г. Литаврина. М. 1996; РАНСИМЕН С. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб. 2006; ФЛОРЯ Б.Н. Исследование по истории Церкви. Древнерусское и славянское средневековье. М. 2007; ЗАНЕМОНЕЦ А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. СПб. 2008, с. 32—37; ВЕЛИЧКО А.М. История византийских императоров в пяти томах. Т. V. М. 2010, с. 401—422; см. также: ПА- ПДДАКИС А. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071 — 1453 гг. Кн. 4. М. 2010; СИЛЬВЕСТР СИРОПУЛ. Воспоминания о Ферраро-Флорентийском соборе 1438—1439 гг. СПб. 2010; АКИШИН С.Ю. Митрополит Исидор Киевский и проблема церковной унии в поздней Византии. — Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. Екатеринбург. 2013; МАКАРИЙ, архим. Деятельность митрополита-кардинала Исидора на фоне византийской, древнерусской и западноевропейской политики. — Международная жизнь. 2013, декабрь, с. 114— 164; 2014, январь, с. 36—56 и др.
      5. НОВИКОВА О.Л. Формирование и рукописная традиция Флорентийского цикла. В кн.: Очерки феодальной России. № 14. М.-СПб. 2010; Ферраро-Флорентийский собор. В кн.: Культура Возрождения. Энциклопедия. Т. II. М. 2011, кн. 2, кол. 1722— 1726; ДАНИЛОВ А.Г. Россия на перекрестках истории. XIV—XIX вв. СПб. 2013.
      6. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 235—261; Софийская вторая летопись. ПСРЛ. М. 2001, с. 74—102; Новгородская первая летопись. ПСРЛ. Т. III. СПб. 1841, с. 112; Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. XII. М. 2000, с. 23, 25-38, 40-43.
      7. Русская историческая библиотека. Т. 6. Ч. 1. СПб. 1908.
      8. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М.-Л. 1950.
      9. Книга хожений: Записки русских путешественников XI—XV вв. М. 1984; Исидоров Собор и хожение его (Повесть Симеона Суздальца о восьмом Соборе). Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ). Музейное собрание, № 939. Сб. сочинений по истории Флорентийского собора и хождений (сер. XVII в.), л. 8об.—23.
      10. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. — Памятники древней письменности и искусства. СПб. 1908, № 168; См. также: ЛУРЬЕ Я.С. Роль Твери в создании Русского национального государства. — Ученые записки ЛГУ. 1936, № 36, серия исторических наук, с. 91—92.
      11. ЗИМИН А.А. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. М. 1991, с. 70-71, 75.
      12. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М.-Л. 1950 (ДДГ): № 8 (ок. 1375). Духовная грамота Дмитрия Ивановича, с. 24; № 12 (1389, апреля 13 — мая 16). Духовная грамота (вторая) великого князя Дмитрия Ивановича, с. 33.
      13. ВЕРНАДСКИЙ Г.В. История России: Монголы и Русь. Т. 3. Тверь. 1997.
      14. БОРИСОВ Н.С. Русская Церковь в политической борьбе XIV—XV веков. 1986, с. 142-143.
      15. АКИШИН С.Ю. Ук. соч., с. 79; МАКАРИЙ, архим. Ук. соч., с. 147.
      16. ПИРЛИНГ П. Россия и папский престол. М. 2012, с. 55—56.
      17. МАКАРИЙ, архим. Ук. соч., с. 147-148.
      18. ПИРЛИНГ П. Ук., соч., с. 58.
      19. Новгородская первая летопись. ПСРЛ. Т. III. СПб. 1841, с. 112.
      20. Русская историческая библиотека (РИБ). Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1. СПб. 1908, стб. 530—531.
      21. ЗИМИН А.А. Ук. соч., с. 86; ДДГ, с. 105.
      22. ПИРЛИНГ П. Ук. соч., с. 66.
      23. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 253. •
      24. Книга хожений..., с. 137—151.
      25. КЛЮГ Э. Княжество Тверское (1247—1485). Тверь. 1994.
      26. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. — Памятники древней письменности и искусства. СПб. 1908, № 168; ЛУРЬЕ Я.С. Роль Твери в создании Русского национального государства. — Ученые записки ЛГУ. 1936, № 36, серия исторических наук, с. 91—92.
      27. GOTTLOB Dr. Aus den Rechnungsbuchem Eugens IV zur Geschichte des Florentinums Historisches Jahrbuch. V. XIV/1. München. 1893, S. 65; Охранная грамота папы Евгения IV послу русскому Фоме (О тверском посольстве на Ферраро-Флорентийский собор). В кн.: Российское государство в XIV—XVII вв. СПб. 2002; ПОПОВ А. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI—XV вв.). М. 1875.
      28. Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ. Т. XXV. М. 2004, с. 253.
      29. КАЗАКОВА Н.А. Ук. соч., с. 25-26.
      30. Одни источники деспота Дмитрия называют братом императора Иоанна Палеолога, другие (в основном летописные) — одним из сыновей императора. Подробнее см.: Книга хожений..., с. 322.
      31. КАРТАШЁВ А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 1. Минск. 2007, с. 369.
      32. ГОЛУБИНСКИЙ Е. История Русской Церкви. Период второй, Московский. Т. II. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. М. 1900, с. 442.
      33. КИРИЛЛИН В.М. Западный мир в восприятии Симеона Суздальского и его современников — участников Ферраро-Флорентийского собора. Древнерусская литература: тема Запада в XIII—XV вв. и повествовательное творчество. М. 2002, с. 131.
      34. ПАВЛОВ А. Критические опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против латинян. СПб. 1878, приложение, с. 200.
      35. МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ), митр. История Русской Церкви. Кн. 3. М. 1995, с. 352.
      36. Там же, с. 354, 356.
      37. КАЗАКОВА Н.А. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор». Труды Отдела древне-русской литературы (ТОДРЛ). Т. 25. М-Л. 1970, с. 68.
      38. СИЛЬВЕСТР СИРОПУЛ. Ук. соч., с. 285.
      39. КАЗАКОВА Н.А. Ук. соч., с. 64.
      40. Там же, с. 257—358.
      41. Софийская вторая летопись. ПСРЛ. Т. VI. М. 2001, стб. 102.
      42. Русское православие. Вехи истории. М. 1989, с. 80.
      43. Московский летописный свод... ПСРЛ. Т. XXV, с. 259. Дальнейшая судьба уже бывшего русского митрополита Исидора сложилась бесславно. Осенью 1452 г. он прибыл из Рима в Константинополь, чтобы от имени папы римского Николая принять в подчинение византийскую церковь: в декабре он служил в Софийском соборе латинскую мессу. При взятии Царьграда турками Исидор был ранен, вновь оказался на Западе, где предпринимал тщетные попытки организовать крестовый поход с целью освобождения от турок бывшей столицы Византии. В 1459 г. был назначен папой Пием II (1458—1464) латинским патриархом Константинополя «под османской властью». Скончался в Риме в апреле 1463 года.
      44. ФЛОРЯ Б.Н. Ук. соч., с. 387-408.
      45. Там же, с. 387—408.
      46. Подробнее см.: Послание великого князя Московского Василия II Васильевича Константинопольскому патриарху. ОР РНБ. Кирилло-Белозерское собрание. № 11/1088. (60-е гг. XV в.), л. 7—17об.; Послание великого князя Василия II Васильевича на Святую гору. Там же. Софийское собрание. № 1454. (2-ая четверть XVI в.), л. 443—445; Послание от Святая горы на Русь благоверному князю Василию Василевичю по Сидоре еретике князю Василию II Васильевичу. Там же. Кирилло-Белозерское собрание. № 22/1099. (сер. XV в.), л. 244—250; Послание патриарха Григория III Маммы, патриарха Константинопольского князю Александру (Олелько) Владимировичу. Там же. Собрание М.П. Погодина. № 1572. Сб. конвалют (XVII в.).
      47. МАГИЛИНА И.В. Московское государство и проект антитурецкой коалиции в конце XVI — начале XVII вв. Автореф. дисс. канд. ист. наук. Волгоград. 2009; ЕЕ ЖЕ. Переговоры между Московским государством и Священной Римской империей по поводу заключения антитурецкого соглашения. — Известия Самарского научного центра РАН. 2009, № 2, с. 18—23; ЕЕ ЖЕ. Россия и проект антиосманской лиги в конце XVI — начале XVII вв. Волгоград. 2012.
      48. История Европы. Т. 2. Средневековая Европа. М. 1992, с. 581.
      49. О миссии представителя римского папы Лудовика да Болонья в Грузии 1459 г., направленного туда с предложением образовать союз восточных государств и примкнуть к антиосманской коалиции стран Западной Европы для совместной борьбы с Турцией. Подробнее см.: ПАЙЧАДЗЕ. Д.Г. Антиосманская коалиция европейских стран и Грузия в 60-х годах XV века. Автореф. дисс. канд. ист. наук. Тбилиси. 1984; КОНТАРИНИ АМВРОСИЙ. Путешествие Амвросия Контарини, посла светлейшей венецианской республики к знаменитому персидскому государю Узун-Гассану, совершенное в 1473 году. Библиотека иностранных писателей о России. Отд. 1. Т. 1. СПб. 1836, с. 5—130; Барбаро и Контарини о России. Л. 1971. Подробнее см.: ПИРЛИНГ. П. Ук. соч.; ЗОНОВА Т.В. Дипломатия Ватикана в контексте эволюции европейской политической системы. М. 2000.
      50. ГОРЯНОВ, архиепископ Курганский и Шадринский. Брестская уния 1596 года как церковно-политический плод унионального богословия. К 400-летию окончания Смутного времени в России. — Родная Ладога. № 1, 2013, с. 167—191.