Язькова А. А. Крах "золотой эпохи" Чаушеску

   (0 отзывов)

Saygo

Язькова А. А. Крах "золотой эпохи" Чаушеску // Вопросы истории. - 1991. - № 9-10. - С. 14-24.

Феномен тоталитаризма принадлежит XX веку, хотя и вбирает в себя ряд особенностей, сложившихся в предшествующие исторические эпохи1. История диктаторских режимов уже прослежена на примере ряда стран. Представляет в этом плане интерес история становления и падения режима Чаушеску в Румынии.

Со времени декабрьских событий 1989 г. в Румынии прошло более полутора лет. Характер их - от кровавого подавления акций гражданского неповиновения в Тимишоаре до спонтанного взрыва в Бухаресте, свержения диктатора и его казни, - не оставляет сомнений в том, что чаша народного возмущения была переполнена до краев и именно это предопределило крах "золотой эпохи" Чаушеску (как он сам называл годы своего 25-летнего правления). Каким же образом Чаушеску смог не только утвердиться у власти, создав себе на первых порах достаточно широкую опору в румынском обществе, но и получать поддержку зарубежных правительств, а отчасти и западной общественности? Почему, несмотря на созданный им репрессивный аппарат, разветвленную сеть подземных бункеров и систему чрезвычайных мер по своей личной охране, его режим рухнул, как карточный домик? В чем, наконец, причина того, что сегодня в румынском обществе сформировалось устойчивое неприятие не только тоталитарной диктатуры, но и компартии в целом, включая ту часть ее членов, которые пытались противостоять режиму Чаушеску?

Nicolae_Ceausescu.thumb.jpg.51667b49cf9a

Personality_cult86d.jpg.e23c2d841135c454

Romanian_Revolution_1989_5.jpg.bba957bed

rasstrel.jpeg.e63a683adbbd6de9b1d682a003

События 17 - 22 декабря 1989 г. явили собой нечастый в современной истории пример массового народного взрыва, не подготовленного заранее и не имевшего лидеров. По свидетельству руководителей созданного в ходе революции Фронта национального спасения (ФНС)2, многие из них впервые встретились 22 декабря в здании телевидения, ставшем штабом революции. И тем не менее волна народного протеста "смыла" казавшуюся незыблемой диктатуру. Столкнувшись с этим феноменом, политологи и публицисты указывали прежде всего на влияние внешнего фактора - лавинообразных событий в ГДР, Чехословакии, Болгарии. Стремительность перемен в странах Восточной Европы порождала все большее беспокойство в стране, что режим Чаушеску, оставшись в изоляции, не остановится ни перед чем, защищая систему, пришедшую в непримиримое противоречие не только с интересами подавляющего большинства собственного народа, но и окружающих Румынию государств.

Главной причиной и прологом декабрьских событий стал тяжелейший внутренний кризис румынского общества. Как справедливо подчеркивает румынский историк Д. Хурезяну, революция сфокусировала в себе неудержимое стремление большинства румынского народа освободиться от оков диктатуры, вернуть себе человеческое достоинство, грубо попиравшееся властями, восстановить возможности нормального общения между людьми, наконец, подвергнуть общество своеобразному гражданскому испытанию3.

В основе внутреннего кризиса лежал румынский вариант административно- командной системы экономических и общественных отношений, заложенной в стране после второй мировой войны. Суть этой системы - произвол и волюнтаризм, замешанный на безграмотных экономических и политических решениях, слепом копировании сталинской "модели" общественного развития, сдобренной откровенным национализмом. С начала 50-х годов в Румынии, как и в большинстве восточноевропейских стран, был взят курс на развитие тяжелой промышленности, проходившее на экстенсивной основе, преимущественно за счет перелива средств из сельского хозяйства, где - также по сталинской схеме, хотя и с меньшими потерями, - в 1962 г. была завершена "сплошная коллективизация"4.

В 50-е годы, используя материальную помощь и кредиты СССР, ГДР, Чехословакии, румынское руководство добилось известного прогресса в экономическом развитии страны: был реконструирован или построен заново ряд крупных промышленных предприятий. Стоявший тогда у власти Г. Георгиу- Деж последовательно придерживался сталинской модели форсированного развития, создания в стране многоотраслевой экономики, базирующейся прежде всего на неперспективных, с точки зрения научно-технического прогресса, отраслях тяжелой промышленности. Придя в 1965 г. к руководству, Н. Чаушеску "скорректировал" эту стратегическую линию, поставив целью в кратчайшие сроки добиться превращения Румынии в передовую европейскую державу. Сделать это предполагалось посредством широкого привлечения западных кредитов, направив их в перспективные отрасли экономики.

Западная помощь не пошла, однако, впрок тоталитарному режиму. Реализация в его условиях идеи научно-технического прогресса по западному образцу должна была рано или поздно обернуться запрограммированными последствиями. "Подвел" и энергетический кризис середины 70-х годов, и резкий взлет цен на нефть, которую Румыния стала в эти годы закупать в больших количествах для реализации амбициозных планов Чаушеску. Добывая ежегодно 10 - 11 млн. т нефти, Румыния закупала почти вдвое больше. При этом объемы перерабатывавшейся в стране нефти быстро возрастали (с 22,6 млн. т в 1982 г. до 30,6 млн. т в 1989 г.) как в целях расширения экспорта нефтепродуктов за рубеж, так и для нужд нефтехимии - планы ее форсированного развития, лишенные реальной основы, разрабатывались под руководством "академика" Е. Чаушеску5. В итоге к началу 80-х годов внешний долг Румынии составил 12 млрд. долл., а во второй половине 80-х годов, с учетом процентов, превысил 20 млрд. долларов.

Понимая, что стала практически невыполнимой провозглашенная в середине 70-х годов цель построения "всесторонне развитого социалистического общества и продвижения Румынии к коммунизму", Чаушеску выдвинул новую "сверхзадачу" - любой ценой погасить к концу 80-х годов внешний долг страны6. Непомерные усилия, направленные на его ликвидацию, стали одной из дополнительных причин сбоев в экономике, оказавшейся в тисках сверх централизованной системы власти и управления народным хозяйством.

Подобного рода "эксперименты" мог позволить себе лишь режим, политическую основу которого составляло бесконтрольное господство верхушечного руководящего слоя, возглавляемого Чаушеску. В годы "золотой эпохи" ощутимо проявилась пропасть между ним и 3,8-миллионной массой членов Румынской компартии (РКП). Власть клана Чаушеску покоилась не только на моральной и физической эксплуатации подавляющего большинства рядовых партийцев, но и на неустойчивом, "подвешенном" положении среднего, а подчас и руководящего звена партии.

Для упрочения своего положения "вождя партии и нации" и обеспечения лояльности Чаушеску завел на каждого из видных партийных и государственных функционеров компрометирующие их "досье". Он, например, угрожал одному из старейших членов руководства партии и главных участников свержения Антонеску в августе 1944 г., Э. Боднэрашу, бывшему министру обороны, обнародованием данных о прежних связях его с ведомством Берии7. Для поддержания неуверенности в высшем и среднем руководящем звене Чаушеску систематически проводил кадровые перестановки - "ротации", порождавшие неуверенность в будущем и боязнь высказывать свое мнение. Показателем кризисного состояния румынского общества явилось и то, что между XIII (1984 г.) и XIV (1989 г.) съездами РКП "ротация" затронула почти половину партийной номенклатуры (более 10 тыс. человек), в том числе 8 секретарей ЦК РКП, 40 из 41 первых секретарей уездов, большинство заместителей премьер- министра и министров8.

Согласно существовавшим инструкциям, общение любого из румынских граждан с иностранцами могло проходить лишь в присутствии свидетелей, а о содержании разговора необходимо было на следующий же день сообщить в письменной форме "куда следует". И тем не менее за пределы страны проникали сообщения о многих вопиющих фактах румынской действительности, в том числе о том, что, согласно изданному в середине 80-х годов распоряжению, новорожденные подлежали регистрации лишь в двухмесячном возрасте. Делалось это для того, чтобы не "испортить" статистические показатели детской смертности, поскольку многие из появившихся на свет сразу же погибали, так как даже в родильных домах температура зимой не превышала 7 - 9° тепла9. На этом фоне все более невероятными выглядели данные официальной статистики, согласно которым объем промышленного производства увеличился за годы правления Чаушеску в 128 раз (об этом было заявлено в ноябре 1989 г.), а урожай зерновых якобы составил в том году 60 млн. тонн. Газета "Romania libera" писала 28 декабря 1989 г., что на деле он не достиг и 20 млн. тонн.

Ухудшение внутреннего положения сопровождалось усилением внешних проявлений культа личности Чаушеску. Всего за месяц до декабрьских событий, в ноябре 1989 г., заседания XIV съезда РКП сопровождались скандированием возгласов: "Чаушеску - РКП!", "Чаушеску и народ!" В июне 1989 г. политический еженедельник "Lumea" отмечал: "С чувством глубокого удовлетворения и патриотической гордости коммунисты, все граждане социалистической Румынии всецело одобрили решение пленума предложить XIV съезду переизбрать товарища Николая Чаушеску - героя среди героев, выдающегося руководителя нации, гениального зодчего социалистической Румынии, выдающуюся личность современности - на высшую должность Генерального секретаря РКП"10.

Вопреки панегирикам внутреннее недовольство в стране неуклонно нарастало. Не сулили ничего хорошего срывы в экономике, нараставшая нехватка продовольствия, жесткий режим экономии электроэнергии и газоснабжения, приводившие в зимнюю пору к массовым заболеваниям и смертям; поборы и штрафы, тяжелый, принудительный труд. Но еще в середине декабря 1989 г. ничто, казалось, не предвещало перемен. Газета "Scantea", орган ЦК РКП, за 20 декабря пестрела фотоснимками, запечатлевшими визит президента Социалистической Республики Румынии в Иран. Однако бросалось в глаза то, что на этот раз Чаушеску совершил этот ставший последним в его политической карьере официальный государственный визит без жены. На следующий день, 21 декабря, фотография Елены Чаушеску - также в последний раз в ее жизни - появилась на первой полосе последнего в истории номера "Scantea".

На той же газетной полосе публиковался президентский указ о введении чрезвычайного положения на территории уезда Тимиш, а также текст выступления Чаушеску по радио и телевидению, из которого следовало, что 16 и 17 декабря "группы хулиганов" спровоцировали в Тимишоаре серию инцидентов "под предлогом противодействия законному судебному решению" (речь шла о попытке насильственной депортации венгерского реформатского пастора Л. Тёкеша, взятого под защиту местным населением). За спиной этих групп, как следовало из сбивчивого выступления президента, действовали "реваншистские, ревизионистские и империалистические круги различных стран", цель которых - "подорвать независимость, целостность и суверенитет Румынии", вернуть страну "ко временам чужеземного господства", ликвидировать "социалистические завоевания".

Диктатор еще до отбытия в Иран предпринял попытки подавить "мятеж". 17 декабря под его председательством состоялось последнее заседание Политисполкома ЦК РКП, где, угрожая снять с постов министра обороны, командующего силами госбезопасности и внутренних войск, он приказал стрелять по "мятежникам". Приказав открыть огонь по демонстрантам, Чаушеску впервые натолкнулся на возражения министров обороны, внутренних дел и госбезопасности. Как явствует из стенограммы заседания и свидетельства одного из его участников, диктатор после этого заорал: "Тогда выбирайте себе другого Генерального секретаря!" - и направился к выходу из зала заседаний. По всей вероятности, это было предусмотрено заранее разработанным сценарием. Кто-то побежал за Чаушеску, умоляя вернуться, женщины зарыдали, а Елена заявила: "Оставьте в покое товарища Чаушеску, я попытаюсь убедить его не подавать в отставку". Через несколько минут он вернулся, и заседание продолжилось. В тот же день он провел засекреченную "телеконференцию" военного руководства всех уездов, объявив боевую тревогу и приказав привести вооруженные силы в состояние повышенной боевой готовности, а по "мятежникам открывать огонь без предупреждения"11.

По мере того как волнения стали охватывать другие уезды Румынии, в борьбу против "мятежников" вступали родственники отбывшего в Иран Чаушеску12. Елена вызывала к себе то одного, то другого генерала, которым, однако, удалось в конечном счете избежать массового кровопролития. А сын Чаушеску Нику, занимавший пост первого секретаря РКП в уезде Сибиу, отдал приказ стрелять в демонстрантов.

Возвратившись в страну, диктатор попытался выступить перед многолюдной манифестацией на Дворцовой площади. Встреченный свистом и градом камней, он велел открыть огонь по собравшимся. Расстрелом руководил его брат, Николае Андруцэ, - генерал-лейтенант, лично стрелявший в толпу.

Диктаторская чета 22 декабря через подземный переход перешла из президентского (бывшего королевского) дворца в здание ЦК и бежала на вертолете, дежурившем на крыше. После этого находившийся среди демонстрантов профессор Бухарестского политехнического института (ныне премьер-министр Румынии) П. Роман провозгласил с балкона того же здания: "Сегодня, 22 декабря, диктатура Чаушеску пала. Провозглашаем власть народа". В тот же день был сформирован Фронт национального спасения как орган всех здоровых сил нации, всех организаций и групп, выступивших против диктатуры. Первым руководителем ФНС стал И. Илиеску (ныне президент Румынии).

Победа революции была обеспечена и закреплена переходом армии на сторону восставшего народа. Важнейшую роль сыграл при этом министр обороны генерал-полковник В. Миля, который отказался передать армейским подразделениям приказ Чаушеску о расстреле демонстрантов Тимишоары, а затем - расстрелять манифестантов на Дворцовой площади в Бухаресте, мотивируя это тем, что "в воинском уставе он не нашел статьи, где бы говорилось, что народная армия может воевать против собственного народа". По приказу Чаушеску Миля был тут же убит. В ходе декабрьских событий выяснилось, что армия находилась в значительно худшем положении, чем силы госбезопасности (зарплата и довольствие офицера "секуритате", например, в несколько раз превышали жалованье армейского офицера, армейские части использовались на стройках), и, может быть, поэтому в решающий момент поддержала народ.

Бежавшая из столицы чета Чаушеску сделала первую остановку в Снагове - вблизи своей летней резиденции в 40 км к северу от Бухареста. Чаушеску позвонил в "секуритате", в какие-то воинские подразделения и в Сибиу - сыну Нику. Согласно одной из версий, когда стало ясно, что побег из страны невозможен, вертолет был брошен в сельской местности, вблизи города Тырговиште. Бывший диктатор и его жена в сопровождении двух охранников захватили машину с водителем и, угрожая оружием, приказали ему ехать вперед. Водитель - некто Петришор - рассказывал, что Елена предлагала спрятаться и переждать в лесу, а Николае считал, что они должны прибегнуть к помощи рабочих. Однако во время остановки у первого же предприятия рабочие забросали машину камнями, выкрикивая: "Смерть преступникам!" Это страшно расстроило Чаушеску. В Тырговиште они пытались найти убежище в здании местного комитета РКП, но их туда не пустили. После бесполезных поисков пристанища они остановились у Центра по охране предприятий, где люди, смотревшие телевизор, сначала не поверили, что перед ними Чаушеску, а затем вызвали военных13.

25 декабря Чаушеску были подвергнуты суду военного трибунала. Отвечавший за организацию процесса В. Войкулеску (тогдашний заместитель премьер- министра) позднее рассказал, что Елена и Николае не признавали себя пленниками, считали, что их укрывают в этой войсковой части в Тырговиште, меры предосторожности (на ночь их запирали в бронетранспортер) казались им необходимыми из-за постоянной опасности нападения14. Находясь под стражей, бывший диктатор большую часть времени молчал, а его жена вела себя вызывающе15.

Начало судебного процесса и появление прокурора было для четы совершенно неожиданным. За годы своего правления они потеряли ощущение действительности. Членов судебной коллегии раздражало поведение обвиняемых, которые отрицали все обвинения. Несмотря на спешку, судебный процесс был законным, подчеркнул Войкулеску. Например, чтобы отложить исполнение приговора, Чаушеску могли опротестовать обвинение16. По свидетельству защищавшего Чаушеску адвоката, заслушав смертный приговор, Чаушеску, будучи убежден в несерьезности всего происходящего, заявил прокурору: "То, что вы говорите, - клевета. Когда все это закончится, я отдам вас под суд". Чета Чаушеску не была казнена назначенными для этого исполнителями. Ненависть к ней была настолько велика, что, как только их вывели во двор, находящиеся там военные открыли по ним беспорядочный огонь, что говорит о настроениях в армии.

Казнь Чаушеску стала прологом развала и гибели правящего клана (по некоторым данным, численность его родственников и свояков в различных звеньях аппарата РКП достигала 300 - 400 человек). Среди, прямых родственников диктатора выделялся его сын Нику (39 лет). Следствием установлено, что в результате его приказа открыть огонь по участникам мирной демонстрации в Сибиу 21 - 22 декабря было убито 89 и ранено 219 человек17. Кроме Нику, перед судом предстали и двое других детей Чаушеску - Валентин и Зоя, которые обвинялись в использовании в личных целях государственного имущества. При ЦК РКП было создано "Бюро по обслуживанию и снабжению" высших функционеров партии и членов их семей. Оно бесплатно предоставляло им квартиры, мебель, одежду, продукты питания. В 1989 г. бюджет этого бюро составлял 70 млн. лей (10 млн. долл.)18. Упоминавшийся выше брат диктатора был обвинен в совершении убийств при отягчающих обстоятельствах и в подстрекательстве к геноциду. А другой его брат, Марин, находившийся на посту главы торгпредства в Австрии, сразу же после революции покончил жизнь самоубийством. Еще один брат Чаушеску, Илие, генерал-лейтенант, занимал пост заместителя министра обороны, а сестра диктатора, Елена Бэрбулеску, имея четырехклассное образование, получила степень доктора истории и должность главы школьного инспектората в родном уезде Олт, где прославилась пропагандой обскурантизма, травлей честных людей, коррупцией и хищениями. При аресте у нее были конфискованы банковские чеки на сумму около полумиллиона лей19.

Доведенная до пределов административно-командная система, замешанная на национализме, невежестве, алчном стремлении к наживе, - все это нашло свое законченное выражение в режиме Чаушеску. Сам он и его жена, "академик с мировым реноме", были выходцами из социальных низов довоенной Румынии. Их восхождение к вершинам власти сопровождалось разрушением их нравственных и культурных устоев, деградацией личности, утратой понятий об элементарных нормах человеческого общения.

Согласно официально публиковавшимся данным, Чаушеску родился 26 января 1918 г. в бедной крестьянской семье в селе Скорничешти уезда Олт. 15-ти лет он вступил в комсомол, был организатором ряда выступлений трудящихся, затем был арестован и годы войны провел в заключении. Тогда и начали формироваться его политические взгляды. Согласно официальной версии, в годы заключения особое влияние на него оказал Г. Георгиу-Деж. После освобождения страны началось быстрое продвижение Чаушеску по ступенькам власти: секретарь ЦК комсомола, член ЦК РКП, начальник высшего политуправления армии, заместитель министра обороны, генерал20. В официальных биографиях подчеркивалось, что его последующее избрание на пост Генерального секретаря РКП и президента Румынии было "закономерным результатом его выдающихся революционных заслуг", начальная веха которых отодвигалась по мере "изучения" документов. В последнем варианте официальной биографии утверждалось, что в революционное движение Чаушеску вступил в возрасте... 12 лет.

Подобными мифами постепенно обрастала и биография жены Чаушеску. После наступления "золотой эпохи" Елена стала академиком, а затем и президентом Академии, прибрала к своим рукам ряд важных постов, став фактически вторым лицом в государстве21.

Елена родилась 6 января 1916 г. в семье владельца пивной Н. Петреску в деревеньке Петрешь уезда Дымбовица и была одной из самых плохих учениц в округе. Из ее школьного табеля (матрикула) следует, что в 4-м классе (последнем, который она посещала в возрасте 13 лет) у нее были двойки по истории, географии, чтению и закону божьему. В годы войны она проводила время с немецкими офицерами. Об этом рассказал на допросе брат диктатора Николае, ставший невольным свидетелем поведения Елены и впоследствии имевший из-за этого множество неприятностей22.

Сам Чаушеску в юности был подмастерьем сапожника. Будучи арестованным за кражу23, в тюрьме он познакомился с политическими заключенными и в результате примкнул к коммунистам и стал последователем той группы в немногочисленном румынском коммунистическом движении, которую формально возглавлял с сентября 1945 г. Георгиу-Деж24. Последнему удалось не только отодвинуть на второй план, а в начале 50-х годов и устранить "промосковскую группу", но и расправиться со своим наиболее сильным в интеллектуальном отношении соперником Л. Патрашкану, который в 1948 г. был арестован, а в 1954 г. убит в тюрьме без суда и следствия.

Годы правления Георгиу-Дежа были периодом активного внедрения в румынскую практику сталинизма. При этом по мере утверждения командно-административной системы в Румынии и особенно после XX съезда КПСС в стране стал возрождаться национализм (это отчасти можно было оправдать желанием поставить предел слишком уж рьяным попыткам вмешательства советских руководителей во внутренние дела страны). К концу своей жизни Георгиу-Деж сумел добиться для Румынии более автономного положения в "социалистическом содружестве". Она стала единственной страной, из которой в конце 50-х годов были выведены части Советской Армии; после апрельского (1964 г.) Пленума ЦК Румынской рабочей партии (название компартии с 1948 по 1965 г.) румынское руководство заняло особые позиции в Совете экономической взаимопомощи (СЭВ) и в Организации Варшавского Договора (ОВД). Внутри страны, как это уже отмечалось, Георгиу-Деж последовательно придерживался сталинской модели экономического развития.

Таковы были внутренние и внешние условия, в которых в 1965 г. к власти пришел Чаушеску. Официально его выдвижение объясняли тем, что неизлечимо больной Георгиу-Деж сам назначил его своим преемником. Однако в интервью 4 января 1990 г. Свободному румынскому телевидению И. Г. Маурер, бывший в 1965 г. премьер-министром, заявил: "Ошибку назначить Чаушеску Генеральным секретарем совершил я". Выдвигалось и другое предложение - избрать на этот пост Г. Апостола, но оно не прошло из-за "противодействия А. Дрэгича25 и скрытой оппозиции Н. Чаушеску". По словам Маурера, члены румынского руководства опасались, что в случае, если начнется открытая борьба за власть, в страну под этим предлогом могут быть вновь введены советские войска. Чаушеску казался тогда Мауреру человеком хотя и недостаточно образованным, но "с большим желанием учиться, следовательно, человеком с открытым умом, который слушает и пытается понимать".

Эта оценка оказалась ошибочной. Всю жизнь страдавший глубоко затаенным комплексом неполноценности Чаушеску, получив власть, отодвинул в сторону тех, кто помог ему взобраться на ее вершину, включая и Маурера26. "Золотая эпоха" была отмечена печатью волюнтаризма, многочисленных преступлений против собственного народа, невероятной по своим масштабам коррупцией и вседозволенностью, выходящей за грань всех норм нравственности. В международных делах Чаушеску продолжил и развил политику своего предшественника. При этом его политический курс стал более вызывающим, рассчитанным на привлечение внимания и симпатий мировой общественности. В результате на протяжении по крайней мере полутора десятилетий на Западе считали, что Чаушеску "успешно противостоит давлению Москвы".

Его едва ли можно причислить к сторонникам "Пражской весны", но его публичное выступление 21 августа 1968 г. с резким осуждением ввода войск ОВД в Чехословакию надолго закрепило на Западе мнение о нем как о "диссиденте в социалистическом лагере". Его обращение к участникам многотысячного митинга в Бухаресте было безоговорочно поддержано народом и снискало ему широкую популярность в стране и за рубежом. На Западе же этот шаг Чаушеску был воспринят с пониманием, ибо выстраивался в один ряд с особой позицией Румынии в отношении ближневосточного конфликта 1967 г., а также с сепаратным, без учета интересов союзников по Варшавскому Договору, установлением дипломатических отношений между Румынией и ФРГ.

Сохранение после июньской войны 1967 г. на Ближнем Востоке дипломатических отношений с Израилем стало впоследствии главным аргументом при решении конгрессом США вопроса о предоставлении Румынии режима наибольшего благоприятствования в торговле. Позиция Запада не была поколеблена даже тем, что Чаушеску в самый разгар "культурной революции" в Китае поддерживал отношения с ним, объясняя это "необходимостью совместной защиты от советской угрозы". Отношение Запада к Чаушеску изменилось лишь в начале 80-х годов, когда он первым из руководителей восточноевропейских стран "заклеймил" развитие событий в Польше.

В первой половине 70-х годов Румынии были предоставлены особые преференции Европейского экономического сообщества (ЕЭС), а в 1975 г. - подписано румыно-американское торговое соглашение с предоставлением Румынии режима наиболее благоприятствующий нации. В апреле 1978 г., во время визита Чаушеску в Вашингтон, была подписана румыно-американская декларация, в которой по настоянию румынской стороны официально признавался статут Румынии как развивающейся страны, что имело практическое значение для получения дополнительных торговых преференций. Президент США Дж. Картер в то время неоднократно подчеркивал особые "заслуги" Чаушеску в решении сложных политических проблем современности, его "приверженность принципам независимости и суверенитета", закрывая глаза на внутреннее положение в Румынии, в частности на ее национальные проблемы27. Льготные режимы западных государств, полученные ценой спекулятивных международных акций, имели своей целью в кратчайшие сроки "вывести Румынию на уровень передовых в экономическом отношении западных государств". Однако этим, по существу своему авантюрным, планам не суждено было сбыться в силу очевидной неэффективности действовавшей в Румынии системы.

Более грамотные советники рекомендовали Чаушеску встать на путь реформ. Однако "вождь нации" немедленно отвергал подобные советы, как ведущие к "реставрации капитализма". Румыния была, наверное, единственной страной, где провозглашенная экономическая реформа основывалась на системе вычетов и штрафов, а не поощрений. В соответствии с принятым в 1978 г. законом из зарплаты работающих ежемесячно удерживалось до 20 - 25%, и эта часть выплачивалась в качестве "премии" лишь в случае выполнения плана, при этом никакие объективные причины его невыполнения (например, отсутствие сырья) не принимались во внимание.

В 80-е годы общее ухудшение политического и экономического положения порождало все большую безысходность и апатию населения, страдавшего от перешагнувшего все дозволенные границы режима экономии. Согласно официальным инструкциям, в квартире разрешалось зажечь только одну лампочку мощностью 15 ватт, использование холодильников и других бытовых электроприборов зимой категорически запрещалось, равно как и употребление газа для обогрева жилых помещений28. Нарушения выявлялись созданной с этой целью "экономической полицией" и карались штрафами, а затем и отключением газа и электроэнергии. Горячая вода в квартиры практически не подавалась, а телевидение работало 2 - 3 часа в сутки.

Потребление электроэнергии на душу населения в Румынии было тогда самым низким в Европе. Во имя "светлого будущего" страна вынуждена была сесть на голодный паек. Потребление мяса сократилось с 45 кг на душу в 1980 г. до 37,2 в 1988 году. На внутренний рынок поступало всего около 14,6% готовых текстильных изделий, 11,6% обуви, 6,3% бензина, производившихся в стране29.

С начала 80-х годов, когда в Бухаресте стали все чаще появляться истощенные и босые крестьяне, а крестьянские дети, выбегая к проходящим поездам, просили хлеба, нараставший в сельском хозяйстве страны кризис становился все более очевидным. Несмотря на это, резко расширялся экспорт сельскохозяйственной продукции, разумеется, за твердую валюту, в счет оплаты внешнего долга. Особенно подкосила сельское хозяйство кампания по так называемой "систематизации" - ликвидации нескольких тысяч "неперспективных" сел и созданию "социалистических агрогородов", а на деле - строительству в целях "социалистического переустройства села" скороспелых и плохо оборудованных многоэтажных бараков, куда принудительно переселяли крестьян.

Политика "систематизации" была частью "великих преобразований эпохи Чаушеску". Увековечить ее были призваны престижные сооружения, дворцы и каналы, создававшиеся, по существу, рабским трудом армии и заключенных. "Венцом" всех этих сооружений должны были стать помпезный "Проспект победы социализма" и "Дворец весны" в Бухаресте, при строительстве которых уничтожили многие исторические памятники румынской столицы. Все стройки "золотой эпохи" требовали гигантских по масштабам страны расходов. В конце 80-х годов на строительство каналов, административного центра Бухареста, энергоемких объектов и предприятий нефтехимии направлялось около 30% всех капиталовложений30. По западным оценкам, в 1989 г. национальный доход и промышленное производство в Румынии по сравнению с 1988 г. сократились на 5%, среднедушевое потребление опустилось ниже уровня многих развивающихся стран, было введено жесткое рационирование практически всех видов основных товаров31.

Внутри страны Чаушеску прибег в те годы к разжиганию национализма, поиску "внутреннего врага", стравливанию людей разных национальностей. Провозгласив курс на ускоренную ассимиляцию нерумынских групп населения, оформленный как задача создания "единой румынской социалистической нации", включающей в себя венгров, немцев, югославян, болгар, режим Чаушеску усилил дискриминационные меры прежде всего в отношении почти двухмиллионного венгерского населения. В 80-е годы по инициативе Венгрии на международных форумах неоднократно поднимался вопрос о бедственном положении венгров в Трансильвании, которое послужило причиной роста числа беженцев из Румынии в Венгрию (в 1989 г. - 22 тыс. человек). Проблема "беженцев", покинувших родные места, была прямым следствием "систематизации", охватившей в первую очередь деревни, в которых жили венгры, немцы, сербы и греки. В принятом в 1989 г. венгерским парламентом документе отмечалось: "Осуществление проекта ("систематизации". - А. Я.) означало бы для национальных меньшинств Румынии разрушение их материальных и духовных корней, рассеивание их общин, человеческие трагедии, в конечном счете - их насильственную, ускоренную ассимиляцию"32.

В обвинительном заключении по делу Чаушеску среди вмененных им преступлений главным являлся систематический геноцид собственного народа. Это и потери, понесенные в боях против диктатуры 17 - 22 декабря 1989 г., и большое число жертв событий 16 - 22 декабря в Тимишоаре33. Не учтены десятки и сотни тысяч румын, погибших в тюрьмах, на сооружении различных "строек века", грудные младенцы и старики, умершие от холода или отсутствия лекарств, женщины, погибшие в результате тайных абортов. Они были строго запрещены из-за амбициозных планов увеличить к 2000 г. население страны до 30 млн. человек. Согласно данным державшейся в строгом секрете статистики, это стоило жизни 12 - 14 тыс. женщин. Не говоря уже о господствовавшей безраздельно "секуритате", от произвола которой никто не был застрахован34.

Поэтому нет ничего удивительного в нарастании протеста против режима Чаушеску. Начиная со второй половины 70-х годов в Румынии неоднократно возникали стихийные забастовки. Подавляли их с неизменной жестокостью, как это произошло, например, в Брашове 15 ноября 1987 года. События, происшедшие в этом городе, были первым открытым политическим выступлением против тоталитарного режима. По воспоминаниям очевидцев, в тот день около 7 тыс. рабочих собрались у здания мэрии (она же - уездный комитет РКП) с требованием хлеба, который стало невозможно купить даже по талонам, прекращения систематических перебоев в водоснабжении и уменьшения вычетов, достигших 40% зарплаты. Мэр (он же - секретарь уездного комитета РКП) угрожал рабочим, что через месяц они и их дети рады будут есть солому. Когда рабочие штурмом взяли мэрию, они обнаружили там банкетные столы, ломившиеся от всякой снеди по случаю избрания "первого уездного лица" в Великое национальное собрание. Возмущенные рабочие сорвали со стен кабинетов портреты Чаушеску и сожгли их на площади перед мэрией. Выступление рабочих Брашова было потоплено в крови, многие из них исчезли бесследно.

Против диктатуры протестовали и старые коммунисты, представители интеллигенции. Мужественную акцию предпринял член РКП с дореволюционным стажем, участник событий августа 1944 г. К. Пырвулеску, выступив в 1979 г. на XII съезде партии с резкой критикой Чаушеску. Сегодня известно и о предпринятой в середине 80-х годов попытке устранения Чаушеску путем заговора высших военных чинов. Акция была задумана генералом армии И. Ионицей, являвшимся в 1966 - 1976 гг. министром обороны и устраненным с этого поста по настоянию Е. Чаушеску за отказ повысить в должность генерала тогда еще никому не известного майора И. Чаушеску.

Вступив в 1983 - 1984 гг. в более тесный контакт с генерал-майором Шт. Костялом, вместе с которым в 50-е годы учился в военной академии в Москве, а также с близким ему генералом Н. Милитару, Ионица разработал несколько вариантов плана свержения Чаушеску, одним из которых предусматривался военный переворот в момент зарубежного визита диктаторской четы. При этом предполагалось арестовать наиболее близких к Чаушеску лиц, а затем силами войск бухарестского гарнизона овладеть радио и телевидением, чтобы обратиться с воззванием к народу и получить его поддержку. Была намечена и дата переворота: 15 - 17 октября 1984 г., когда должен был состояться визит Чаушеску в ФРГ.

Но еще в сентябре воинская часть, которая должна была осуществить эту акцию, была отправлена на уборку кукурузы, а ее командир уволен в отставку. Вскоре после этого Ионицу и Милитару вызвали "наверх", где им было предложено прекратить всякие контакты с Костялом, который был вскоре арестован. В 1987 г. Ионица скончался, а Милитару продолжил конспиративную деятельность в армейской среде, получил доступ к подразделениям, охранявшим ЦК и президентский дворец, что оказалось очень кстати в ходе событий 22 декабря 1989 года35.

В апреле 1989 г. в адрес Чаушеску было направлено открытое "Обращение шестерых", подписанное старыми членами партии и его бывшими соратниками - А. Бырлэдяну, К. Мэнэску, К. Пырвулеску, Т. Рэчану, С. Бруканом и Г. Апостолом. Они призывали "к изменению политического курса, пока это еще не поздно", приводя конкретные факты нарушения диктаторским режимом румынской конституции и Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (1975 г., Хельсинки)36. Поскольку расправа с авторами обращения могла привести к окончательной потере диктатором его международного престижа, все они оказались под домашним арестом.

Чаушеску не терпел возражений, высказанных даже в самой корректной форме. Это привело к тому, что члены партийного руководства и правительства не сообщали ему фактов, которые, по словам одного из них, "могли бы вызвать президентскую истерику". В результате Чаушеску "умудрялся руководить страной не на основе информации, даже и извращенной", а исходя из "собственных измышлений, не имевших ничего общего с действительностью". Возомнив себя "сверхчеловеком", он не удостаивал нормальным обращением даже лиц высокого ранга. Во время визита в США он прилюдно орал на министра иностранных дел, посла и главу постпредства Румынии в Нью-Йорке, которые не смогли выполнить его приказ немедленно установить связь с государственным секретарем США С. Вэнсом37.

Поднявшийся на вершины власти, Чаушеску был логическим воплощением созданной в Румынии системы. Она характеризовалась разорением и нищетой большинства и беспрецедентным обогащением правящей верхушки. "Дворец весны", где проживало семейство Чаушеску, отличался роскошью, нагромождением самых дорогих предметов (даже краны в ванной у Чаушеску были золотыми, а у Елены - серебряными). Диктаторская чета питала пристрастие к бриллиантам. Начальник охраны (он же шеф разведывательной службы) М. Пачепа, сопровождавший Чаушеску в зарубежных поездках, свидетельствовал, что, закупая драгоценности (конечно же, за государственный счет), Елена заставляла сопровождающих ее лиц торговаться, фарисейски приговаривая, что "не следует обогащать капиталистов коммунистическими деньгами"38.

Опасаясь медленно действующих ядов, которыми враги могли пропитать его одежду, Чаушеску ежедневно менял свой гардероб, включая верхнее платье и обувь. Приготовленные для одноразового использования в течение года 365 костюмов, пар обуви и т. д. содержались в особом помещении при определенной температуре, под усиленной охраной и надзором инженера- химика и после употребления уничтожались39. В зарубежные поездки диктаторская чета брала с собою постельное белье и собственную кухню. На стенах приходской церкви на родине Чаушеску в селе Скорничешти появились стилизованные изображения его родителей и деда с бабкой, которым художник придал портретное сходство с диктаторской четой40.

Чаушеску считал себя великим историком, о чем неоднократно заявлял публично. В 1974 г. в Программу РКП был включен лично им отредактированный раздел, где была "нарисована" схема исторического развития Румынии с древнейших времен до наших дней. Задача официальной историографии свелась после этого к комментированию этой схемы, созданию угодных диктатору исторических мифов и утверждению национализма.

Ныне в Румынии нет коммунистической партии, в стране идет "охота за коммунистами"41. Нельзя при этом не учитывать того, что РКП сама себя погубила конформизмом. Сложным остается положение в сфере экономики. Крушение диктатуры и сопряженной с ней палочной дисциплины при отсутствии здоровых хозяйственных механизмов обернулось глубоким экономическим кризисом. Растет дефицит товарной продукции, падает производительность труда в промышленности и добыча важнейшего для страны вида топлива - угля, сокращается экспорт и соответственно импорт. В стране пока не сложились и сколько-нибудь прочные основы политической стабильности. Возросла активность народных масс, особенно молодежи, которая полна решимости покончить с остатками ненавистной тирании. Порожденные ею нищета и вчерашнее бесправие, слабость среднего класса как общественного стабилизатора являются питательной средой для экстремистских движений. Все это затрудняет предпринимаемые правительством ФНС шаги по пути реформ и демократизации. Но, как свидетельствуют результаты майских выборов 1990 г., откат к додекабрьскому прошлому невозможен. Здоровые силы румынского общества рассчитывают постепенно преодолеть тупик, в который завела страну "золотая эпоха" Чаушеску.

Примечания

1. Тоталитаризм как исторический феномен. М. 1989, с. 10.

2. В марте 1991 г. преобразован в политическую партию социал-демократического типа, ориентированную на Социнтерн.

3. HUREZEANU D. Revolujia si refondarea sociejatii. - Alternative, 1990, N 5, p. 12.

4. Согласно официальным данным, в первой половине 50-х годов промышленные инвестиции достигли почти 60% их общего объема, а капиталовложения в сельское хозяйство составили менее 10% (см. История Румынии. 1918 - 1970. М. 1971, с. 522). Наносимый этим ущерб был настолько очевидным, что уже в 1953 г. румынские руководители вынуждены были пересмотреть распределение инвестиций по основным отраслям народного хозяйства, что, однако, не изменило общей направленности их экономической политики.

5. Adevarul, 21.III.1990. Созданные мощности нефтеперерабатывающих предприятий и в этом случае оставались незагруженными.

6. Выплата долга осуществлялась за счет сокращения импорта при одновременном увеличении экспорта, в том числе и таких остро необходимых для внутреннего потребления товаров, как продовольствие и нефтепродукты, зачастую по демпинговым ценам. Таким путем обеспечивалось активное сальдо - ежегодно в 2 - 2,5 млрд. долл., а всего с 1975 по март 1989 г. зарубежным кредиторам ценой неимоверного напряжения сил было выплачено около 21 млрд. долл., в том числе 7 млрд. - в счет процентов (см. ПОТАПОВ В. И. Судьба диктатора Чаушеску. - Новая и новейшая история, 1990, N 4, с. 113.

7. Эхо планеты, 1990, N 4 - 5, с. 27.

8. ПОТАПОВ В. И. Ук. соч., с. 107.

9. Такое положение было следствием варварских мер по экономии энергоресурсов.

10. Известия, 17.XI.1989.

11. Adevarul, 10.I.1990.

12. Ряд депутатов иранского парламента заявил протест своему Министерству иностранных дел по поводу визита румынского президента (Adevarul, 26.XII.1989).

13. Liberation, 27.XII.1989.

14. Dimineata, 28.III.1990.

15. Adevarul, 5.I.1990.

16. Впоследствии высказывались различные мнения по поводу законности суда над Чаушеску и их казни (что процесс был' скороспелым и потому не отвечал правовым нормам). Но как заявил английский исследователь Р. Конквест, "больше надо милосердия к жертвам Чаушеску, чем к нему самому. Он плохо кончил. Однако лучше, чтобы он плохо кончил, чем если бы продолжалось его правление" (Известия, 18.V.1990).

17. Adevarul, 7.I.1990.

18. Доходы членов семьи Чаушеску этим не ограничивались. При обыске в квартире Зои были обнаружены представляющие огромную ценность произведения искусства, золото, около 100 тыс. долларов.

19. Adevarul, 28.XII.1989. Ее муж, В. Бэрбулеску, был секретарем ЦК РКП, брат Елены, Барбу Петреску, возглавлял Бухарестский комитет РКП, а муж ее сестры, Корнел Буртикэ, был председателем Национального совета по радиовещанию и телевидению.

20. Правда, 16.V.1986.

21. В ЦК РКП кабинет N 1 занимал сам Чаушеску, а кабинет N 2 - его жена, на просмотр которой предварительно поступали все служебные бумаги; она выносила решения по кадровым вопросам, в том числе в отношении членов Политисполкома. В случае необходимости она прибегала к их дискредитации, организуя слежку за их личной жизнью.

22. Adevarul, 13.III.1990.

23. Новое время, 1990, N 2, с. 8.

24. Как рассказал автору настоящей статьи М. Константинеску, Сталин при первом же знакомстве в декабре 1944 г. обратил внимание на сервилизм и приспособленчество Георгиу-Дежа. Это и сыграло свою роль при выборе будущего лидера компартии Румынии. Ему было отдано предпочтение перед А. Цаукер и В. Лука, хотя они были к тому времени значительно более известны своей деятельностью в Коминтерне.

25. А. Дрэгич - тогдашний министр внутренних дел, запятнавший себя многочисленными репрессиями.

26. Маурер был вынужден уйти в отставку в 1974 г. "по состоянию здоровья". Этому предшествовала массированная кампания по "организации" в его адрес анонимных писем с осуждением его либеральных идей и "легкомысленного" поведения его супруги. Еще ранее Чаушеску подобным же образом расправился с Апостолом. В декабре 1967 г., во время проходившей тогда партконференции, Чаушеску показал ему "порочащее" его анонимное письмо. На созванном тут же заседании Политбюро Апостол был снят со всех постов (Эхо планеты, 1990, N 4 - 5, с. 26).

27. Характерно, что Картер не обратил внимания на многолюдные демонстрации протеста, проходившие в 1978 г. в Нью-Йорке перед резиденцией Чаушеску под лозунгами "Чаушеску - Иди Амин", "Чаушеску - дьявол!" и т. п. (Adevarul, 30.XII.1989).

28. Scinteia, 7 - 8.II.1987.

29. Alternative, 1990, N 4, pp. 26, 31.

30. Romania libera, 7.III.1990.

31. Adevarul, 10.I.1990.

32. См. Мировая экономика и международные отношения, 1989, N 9, с. 9.

33. 17 декабря там погибли 30 подростков, которые, держа в руках зажженные свечи, двинулись навстречу автоматчикам. Сейчас уже известно о тайных захоронениях вблизи этого города и похищении по приказу Е. Чаушеску из местного госпиталя 40 трупов погибших, тайно сожженных затем в Бухаресте в крематории.

34. Председатель трибунала, вынесшего приговор диктаторской чете, Г. Попа в марте 1990 г. покончил жизнь самоубийством, оставив записку, что он "не видит другого способа избавиться от страха, который сделал его жизнь невыносимой". Он хорошо знал обличье "секуритате", состоящей из фанатичных сторонников свергнутого режима. Часть их ушла в подполье. На что были способны эти боевики, напоминавшие по своей жестокости "зеленорубашечников" из довоенной "железной гвардии", показал процесс, проведенный в марте 1990 г. в Тимишоаре. Отряды боевиков пополнялись за счет "детей Чаушеску", янычар XX в., воспитанников специально созданных лагерей для сирот и жертв войн и конфликтов в "третьем мире".

35. Adevarul, 25.VII.1990; Известия, 24.VII.1990.

36. Adevarul, 5.I.1990. Это обращение опиралось на расширявшиеся в стране настроения, проявлением их был и факт открытого выступления против избрания Чаушеску Генеральным секретарем партии накануне ее XIV съезда. 22 сентября рабочий крупного столичного предприятия "23 августа" Н. Кулчер заявил на партийном собрании, что "страна нуждается в другом руководителе". За это он был исключен из партии, арестован, и только революция спасла его жизнь (Adevarul, 10.I.1990).

37. Adevarul, 29.XII.1989.

38. Еще в 70-е годы М. Пачепа бежал на Запад и там издал воспоминания о семье Чаушеску. После 22 декабря 1989 г. эта книга выборочно публиковалась в газете "Adevarul".

39. Adevarul, 7.I.1990.

40. Ibid., 25.III.1990.

41. Tineretul liber, 6.IV.1990.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Сага об Олаве сыне Трюггви.  
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      "Мэри Роуз" из Anthony Roll, 1540-е. Над палубой видны противоабордажные сети. Эти же сети, поднятые со дна археологами. Современная музейная реконструкция. На современном изо. Дополнительно - привет из 19 века. Противоабордажные сети на кораблях Гражданской войны в США.  
    • Тактика и вооружение самураев
      - идет первым. - врывается в гущу вражеских кораблей. - явно подвергается много большей угрозе абордажа, чем остальные корабли. Есть предположение, что японцы использовали строй "фронт", возможно из нескольких эшелонов. Также такой строй встречается, насколько понимаю, повсеместно - от скандинавов эпохи викингов до оттоманов и христиан в Средиземном море 16 века. То есть - ворваться в гущу "просто так" нельзя. У японцев описан в битве при Данноура. Если им удавалось "распихать" японские "байдарки" и прорваться в глубь строя - это уже большое дело, независимо от эффективности его собственной артиллерии. Следующие за кобуксоном корейские корабли могут атаковать японцев с бортов, создавая численный перевес. Строго говоря - для недопущения подобного сценария весельно-парусные корабли по всему свету и строились в плотные шеренги, иногда даже канаты использовались. "железные гвозди вбиты в бока с обеих сторон". Получается, для кобуксона угроза абордажа выше, чем для других корейских кораблей. Настолько, что даже пришлось пожертвовать огневой мощью (лучники на верхней палубе) в пользу пассивной защиты.  Но их делали "для чего-то"? Понятно, что данных мало, но если сравнивать с другими флотами мира - пока кажется более вероятным вариант "корабля для прорыва линии". Понятно, что такой "прорыв" грозил изоляцией и атакой со всех сторон - и тут крыша с шипами показалась более полезной, чем воины на верхней палубе ("все равно толпой забьют"). А некоторое снижение собственно боевой эффективности (на абордаж идти неудобно, стрелять из луков сверху невозможно) окупалось тем, что кобуксон и не должен был выигрывать бой самостоятельно.  Условно говоря - своеобразная галера, решающая задачу аналогичную брандерам. Развалить строй противника, при удаче - еще и навешать тем, кто не увернется. Понятно, что наполовину - гадания, но пока видится как-то так.
    • Крестьянство в пореформенной России
      Продублирую из темы о НЭПе. Это июль 1924:  
    • Крестьянство в пореформенной России
      На деле в разных областях Украины ситуация различалась. Приведу в виде исключения ссылку на внешние ресурсы (блоги жж). http://nazar-rus.livejournal.com/ Там разборы цифр (и вообще ситуации) по областям. В первую очередь, неурожаи, конечно. Товаризация - это уже дополнительный фактор, насколько я понимаю. Нет, просто обратила внимание на "депрессию" в татарских деревнях. Можно сказать, что причину видела в психологии, но это именно наблюдение по ходу.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Дацышен В. Г. Митрополит Иннокентий (Фигуровский)
      Автор: Saygo
      Дацышен В. Г. Митрополит Иннокентий (Фигуровский) // Вопросы истории. - 2009. - № 12. - С. 24-36.
      В отечественной историографии XX в. в силу ряда причин остались незамеченными многие крупные российские деятели, в том числе и фигура первого митрополита Пекинского и Китайского Иннокентия (Фигуровского), о котором современники писали: "Как сложна, как многообразна могучая душа этого сибирского богатыря-монаха, отдавшего всю жизнь скромному миссионерскому служению в далеком Китае. Ученый монах-академик, современник Леонтьева, Розанова, Владимира Соловьева, Страхова, их оппонент и собеседник в религиозно-философских собраниях Петербурга, архимандрит Иннокентий (Фигуровский) нашел в древнем Пекине вторую родину"1.
      Иван Аполлонович Фигуровский родился 22 февраля 1863 г.2 в семье священника Кирико-Иулитинской церкви села Пановского Аполлона Иосифовича Фигуровского и Матроны Гавриловны3. Старинное сибирское село Пановское находилось в среднем течении Ангары, на полпути между Енисейском и Иркутском. В семье Фигуровских было несколько детей. Кроме Ивана заметный след в истории оставили его старший брат Василий, ставший благочинным в Енисейской епархии, и младший брат Павел, служивший в Китае. Племянник епископа Иннокентия - Иван Васильевич Фигуровский участвовал в работе Поместного Собора Русской Православной Церкви в Москве в 1917 - 1918 годах.
      Начальное образование Иван получил в Красноярском духовном училище, а в 1878 г. поступил в Томскую духовную семинарию. В 1882 г. при переходе в 5-й класс он уволился и вернулся на родину. На следующий год он был определен на должность псаломщика в Балахтинской Введенской церкви Ачинского округа Енисейской губернии, а в ноябре 1883 г. женился на старшей дочери местного благочинного - А. П. Симоновой. В 1884 г. Иван Аполлонович был рукоположен в священники Ильинской церкви небольшого села Дербино, ныне затопленного водами Красноярского водохранилища. В феврале 1885 г. священник Фигуровский был перемещен из Дербинского в Верхне-Кужебарский Покровский приход, попав на край русской земли. Здесь он работал до декабря 1885 года4. Очевидно, в это время в семейной жизни молодого приходского священника случилась какая-то трагедия, круто изменившая его жизнь, и Иван Аполлонович навсегда покинул свою родную Сибирь.
      В 1886 г. Фигуровский вновь поехал учиться и уже в мае был принят в число воспитанников 4-го класса духовной семинарии в Петербурге, которую и окончил в 1888 году. Затем, в 1888 - 1892 гг., Иван Фигуровский был студентом Петербургской духовной академии, приняв в 1890 г. монашество с наречением Иннокентий. В 1892 г. иеромонах Иннокентий получил степень кандидата богословия и стал смотрителем Александро-Невского духовного училища. В 1894 г. он был рукоположен в сан архимандрита и занял должность ректора духовной семинарии в Петербурге. Вскоре Иннокентий стал настоятелем второклассного монастыря и в 1895 г. был назначен в миссионерский Покровский монастырь в Москве.
      В это время Иннокентий (Фигуровский) приобрел достаточно высокий авторитет в церковных кругах России. Известный религиозный и общественный деятель Сибири второй половины XIX в., "вселенский протоиерей" В. Д. Касьянов записал в своем дневнике: "Иннокентий Фигуровский Архимандрит настоящий подвижник, строгий настоятель, усердный труженик, не любитель женщин"5. Активно работая в обеих российских столицах, молодой архимандрит успевал посещать и отдаленные регионы страны. Например, летом 1896 г. он совершил поездку в Восточную Сибирь вместе с возвращавшимся с церемонии коронования Николая II архиепископом Иркутским и Нерчинским Тихоном (Троицким).
      Вскоре его жизнь круто изменилась. 28 сентября 1896 г. "По указу Его Императорского Величества, Святейший Правительствующий Синод имели суждение... уволить архимандрита Амфилохия, по прошению от должности Начальника Пекинской Духовной Миссии, назначить на его место, в сию должность, настоятеля Московского Покровского миссионерского монастыря архимандрита Иннокентия"6. 3 октября 1896 г. архимандрита Иннокентия (Фигуровского) окончательно утвердили начальником 18-й Российской духовной миссии в Пекине.
      Первоначально перед Иннокентием (Фигуровским) не ставились какие-либо специальные задачи. Он должен был, как и все его предшественники, проехав через Сибирь и Монголию, взять под свою опеку немногочисленную православную китайскую общину. Было уже принято решение: "Выдать Иннокентию двойных прогонов, на 7 лошадей от Москвы до Кяхты 2009 руб. 72 коп., на проезд от Кяхты до Пекина 300 рублей"7. Однако новый начальник сломал традицию и поехал в Китай другим путем - тем, которым следовали на Дальний Восток христианские миссионеры, начиная с раннего средневековья. Перед отъездом в Китай он встретился с бывшим главой миссии в Пекине архиепископом Флавианом (Городецким).
      По приказу обер-прокурора Св. Синода архимандрит Иннокентий по дороге в Китай посетил Западную Европу, познакомился с работой нескольких миссионерских учреждений в Лондоне, единственного протестантского миссионерского монастыря в Оксфорде. В Париже он ознакомился с работой миссионерской семинарии, готовившей специалистов для работы на Дальнем Востоке, в Риме осмотрел монастырь траппистов (молчальников). В Афоне Иннокентий надеялся найти подвижников, готовых отправиться на Дальний Восток с православной миссией, но среди местных монахов таких не нашлось. Последней остановкой начальника миссии на пути к новому месту службы стало посещение Святой Земли в Палестине. Весной 1897 г. Иннокентий (Фигуровский) прибыл в Китай. По дороге он посетил Шанхай, 1 марта 1897 г. приехал в Тяньцзинь, откуда проследовал в Пекин.
      По прибытии в Пекин глава миссии развернул активную деятельность. Он смог повысить содержание ее членам посредством замены русских серебряных рублей на юани. Архимандрит Иннокентий с помощью купца и подвижника русского дела в Китае А. Д. Старцева открыл в Пекине типографию и переплетную мастерскую. Он также приступил к изучению китайского языка и организовал работу по составлению словарей и переводу на китайский язык богослужебной литературы. Современники отмечали: "Считая изучение китайского языка фундаментом для всего дела в Китае, начальник миссии занялся этим изучением... Вскоре ему удалось осуществить реформу богослужения, сделав его ежедневным и обязательным для полного состава хора певчих"8.
      Спустя несколько месяцев архимандрит Иннокентий заболел малярией и выехал на лечение в Японию. В этой стране он находился с 18 (30) июля до конца сентября 1897 г., пройдя курс лечения в г. Одавара. Здесь он ознакомился с опытом миссионерской работы епископа Николая (Касаткина), который несколько скептически отнесся к молодому миссионеру. Интересными представляются замечания по поводу личности Иннокентия, сделанные в дневнике Н. Японского: "по рассказам о. Амфилохия - крайний идеалист, - собирается основать общежитие из миссионеров в Пекине без жалования и прочее"; "о. Сергий Страгородский в письме хвалил заведенные о. Иннокентием порядки в Санкт-Петербургской Духовной Семинарии"; "о. архимандрит от болезни ли, от характера, или от нажитой важности кажется таким вялым, что не пожелалось бы такого помощника и преемника сюда"; "но какой же он рассеянный! Вещи в комнате в довольно разбросанном виде, железный ящик с кучею денег в серебряной монете не заперт". В конечном итоге глава православной миссии в Японии Николай (Касаткин) сделал вывод: "Хороший он человек, но едва ли обновит Пекинскую Миссию"; "благослови его Бог успехом"9. Время показало, что Николай (Касаткин) во многом ошибся, но благословение, несомненно, сыграло свою роль.
      С первых же дней работы в Пекине глава 18-й миссии наладил сотрудничество с коллегами-миссионерами в соседних странах. Николай Японский в своем дневнике отмечал: "11/23 сентября. Утром показал о. Иннокентию библиотеку и Семинарию... 13/25 сентября. Утром о. Иннокентий, вернувшийся вчера из Никко, пожелал увидеть наши школы в действии. Провел по классам в Семинарии и женской школе инспектор Сенума"10. Глава открытой в 1899 г. Российской духовной миссии в Корее Хрисанф (Щетковский) сразу же "обратился к начальнику Пекинской Духовной Миссии Архимандриту Иннокентию (Фигуровскому) с просьбой выслать ему вероучительные и нравоучительные книги на китайском языке, с которых он мог бы сделать интересовавшие его переводы. О. Иннокентий охотно согласился исполнить просьбу почтенного Архимандрита и выслал ему по одному экземпляру всех имеющихся у него под рукой книг"11. Позднее, став епископом, Иннокентий (Фигуровский) лично посетил Российскую духовную миссию в Корее.
      Весной 1900 г. в столичной провинции Китая началось восстание ихэтуаней, направленное в первую очередь против христианства. Когда в конце мая стихия бунта захлестнула северный Китай, Иннокентий (Фигуровский) выезжал в расположенную в 50 верстах от Пекина деревню Дундинъань. Он не смог спасти свою православную паству от расправы религиозных фанатиков, но сделал все от него зависящее, чтобы поддержать их в трагическое для христиан время. В мае 1900 г. восставшие вошли в китайскую столицу, но Иннокентий (Фигуровский) до последнего отказывался покинуть духовную миссию и перейти под охрану русского отряда. Врач В. В. Корсаков вспоминал: "...утром 26-го мая русский посланник в Пекине М. Н. Гирс лично отправился к архимандриту о. Иннокентию и убеждал его оставить миссию... После долгих убеждений о. архимандрит согласился..."12. Получив гарантии китайских властей сохранить православную миссию архимандрит Иннокентий переехал в посольский квартал, взяв с собой лишь ценную церковную утварь с иконой Св. Николая.
      Все время осады дипломатической миссии в Пекине, продолжавшейся два месяца, Иннокентий (Фигуровский) находился на переднем крае обороны. Он не брал оружия, но оказывал первую медицинскую помощь раненым на территории русской миссии. Благодаря мужеству главы духовной миссии, а также его умению, большая часть русских раненых была спасена и вернулась в строй. Не меньшее значение для защитников миссии имела и духовная поддержка миссионеров. Архимандрит Иннокентий - двухметровый богатырь в монашеском одеянии периодически появляляя на баррикадах.
      После разгрома антихристианских сил архимандрит Иннокентий (Фигуровский) поселился рядом с развалинами Бэйгуаня, на территории буддийского (ламаистского) монастыря Юнхэгун, одно из помещений которого было приспособлено под православную церковь. С первых дней он занялся восстановлением православной миссии и уже 17 августа 1900 г. обратился к архимандриту Хрисанфу со следующим посланием: "Наша осада окончилась, все мы остались живы. Миссию свою я перевел в кумирню Юн-хагунь. От прежней осталась одна груда мусора. Все вещи и книги сгорели. Я очень рад, что успел по Вашей просьбе по одному экземпляру всех наших переводов переслать Вам. Теперь думаю снять с них копии и некоторые книги издать вновь. Поэтому покорнейше прошу выслать их мне вновь, обещаюсь скорее возвратить обратно"13. Кратковременное пребывание главы православной миссии в Юнхэгуне оказалось очень важным как для китайской столицы, так и для миссии. Германские оккупационные войска в отместку за гибель своего посланника хотели разрушить эту китайскую святыню, но Иннокентий не пустил немцев на территорию монастыря. Существует версия, что именно в благодарность за спасение Юнхэгуна китайские власти позволили или даже помогли расширить территорию православной миссии. Посольство Российской Федерации в Пекине, занимающее собранную Иннокентием (Фигуровским) под православную миссию территорию, и сегодня является самым большим по площади дипломатическим представительством в мире.
      Избиение православных китайцев во время восстания ихэтуаней стало рубежным событием всей истории православия в Китае. 11 октября 1901 г. архимандрит Иннокентий (Фигуровский) обратился в Св. Синод с официальным ходатайством: "для увековечения памяти о первых православных мучениках за веру в Китае разрешить: 1 устроить на месте разоренной миссийской церкви в Пекине храм во имя всех святых мучеников православной церкви... 2 установить для православной общины в Китае празднование в память мученической кончины 222 православных китайцев 10 и 11 июня..."14. Состоявшееся в апреле 1902 г. торжественное перезахоронение китайских православных мучеников в склеп под алтарем новопостроенной Церкви Всех Святых Мучеников на территории миссии стало началом строительства Китайской православной церкви15.
      Осенью 1900 г. Пекинская миссия по распоряжению посланника выехала в Тяньцзинь. Российские власти, напуганные антихристианским восстанием, рассматривали планы ограничения присутствия русского православия в Китае. Даже обер-прокурор Св. Синода К. П. Победоносцев в письме к посланнику в Пекине предложил перевести духовную миссию в Порт-Артур или на территорию Сибири. А в июле 1901 г. архимандрит Иннокентий был вызван в Россию для решения вопроса о полном прекращении православной миссионерской деятельности в Китае. Но у Иннокентия (Фигуровского) были другие планы. Уже в 1900 г. он открыл школу для китайских детей в Тяньцзине, а в октябре глава миссии с двумя китайскими сиротами отправился в Шанхай, где приобрел участок земли и дом.
      Вынужденному выехать из Китая Иннокентию (Фигуровскому) удалось переломить настроения в Российской столице. Его планы нашли поддержку у известного "реформаторскими настроениями" митрополита Петербургского Антония (Вадковского). Уже в январе 1902 г. было принято предложение "поручить управление церковными делами в Маньчжурии и вообще в Китае Начальнику нашей духовной миссии в Пекине с возведением его в сан Епископа"16. 6 апреля 1902 г. царским указом начальник Российской духовной миссии в Пекине получал сан епископа с присвоением наименования "Переславский", в соответствии с наименованием первого епископа, назначенного в Китай еще в 1721 году. К лету 1902 г. был сформирован новый состав Пекинской миссии в количестве 34 человек, из которых четверо имели академическое образование.
      В августе 1902 г. епископ Иннокентий (Фигуровский) с членами миссии прибыл в Пекин. Он значительно расширил территорию Российской духовной миссии, а "дворец 4-го князя Сы Е-фу"17 был переоборудован в помещение для начальника миссии и для архиерейской домовой церкви. Миссия была обнесена кирпичной стеной. Епископ Иннокентий вместе со своими соратниками занялся не только восстановлением миссии, но и активной хозяйственной деятельностью. В 1902 г. недалеко от миссии был куплен участок земли, где построили кирпичный завод, а при нем были основаны молитвенный дом и школа. В торговых рядах Пекина миссия приобрела лавку, где производился размол и продажа зерна. На подворье работали переплетная, сапожная и другие мастерские, был посажен сад, заведена пасека, активно заработала типография Успенского монастыря. Особое внимание Иннокентий (Фигуровский) уделил южным районам Китая. В конце 1902 г. епископ посетил Шанхай и Ханькоу, "в обоих пунктах присоединил к православию несколько молодых китайцев"18.
      В 1902 г. в ведение начальника Пекинской миссии было передано "управление церковными делами в Маньчжурии"19. Епископ Иннокентий в начале 1903 г. заложил камень в основание собора в Дальнем, а в мае состоялась церемония начала строительства собора в Порт-Артуре. В октябре 1903 г. владыка Иннокентий начал объезд епархии по линии КВЖД, совершая богослужения как в храмах на всем протяжении дороги, так и в залах на крупных станциях.
      Деятельность Иннокентия (Фигуровского) вызывала нарекания и противодействие со стороны представителей русской власти в Китае. Многим не нравилась критика существовавших порядков, форм и методов русской экспансии в Китае, кроме того, представители финансового и дипломатического ведомств были решительно против распространения православия и русской духовной культуры среди китайского населения. Чиновник особых поручений министерства финансов Д. Д. Покотилов заявлял: "...попытки нашего епископа распространять православие среди туземцев в центральном и южном Китае могут привести только к печальным результатам"20. Министр иностранных дел жаловался Победоносцеву: "Принятый на себя Епископом Иннокентием почин в активной пропаганде православия является прямым нарушением традиционной политики нашей в Китае", он просил "не отказать разъяснить Епископу Иннокентию нежелательность с политической точки зрения предпринятых им шагов..."21. В противостоянии между Иннокентием (Фигуровским) и Покотиловым большинство русских в Пекине было на стороне начальника православной миссии. Например, в частном письме известного востоковеда, в то время директора Пекинского отделения Русско-китайского банка Д. М. Позднеева говорилось: "Личность Покотилова... перестала быть для меня обаятельной... Со всеми, кто не выносит его олимпийского величия, он ссорится... архимандрита "не выносит", и так всех, кого только не может согнуть в бараний рог или обойти..."22.
      Ход событий на Дальнем Востоке в начале 1904 г. изменила война с Японией. Иннокентий (Фигуровский) в первые дни войны находился в Маньчжурии. 25 марта 1904 г. в Харбине было опубликовано его воззвание: "Ныне, когда совершается над нами воочию Суд Божий, благо временно нам очнуться от нравственного дремания. Все верные чада Христовой церкви, в сердце которых горит искренняя любовь к ближним, должны собраться воедино, сплотиться в одну дружную семью, чтобы отстоять православие вне нашего отечества, в открытом поле духовной брани с врагом нашего спасения"23. В феврале 1904 г. по инициативе епископа Иннокентия в Харбине было организовано Братство православной церкви в Китае и "Комитет при нем для попечения о больных, раненых и нуждающихся воинах и их семейств".
      Война с Японией привела к окончательному разрыву епископа Иннокентия с властями КВЖД, и после полуторамесячного пребывания в Харбине 29 марта 1904 г. он отбыл в Пекин. С самого своего основания администрация Общества КВЖД выступала против распространения православия в Маньчжурии, а Иннокентий считал, что на основе православия возможно сближение и объединение "сродных во многом по духу" "двух великих народов". Епископ Иннокентий тяжело переживал неудачи русской экспансии в Маньчжурии, призывал осознать их причины. В журнале "Известия Братства православной церкви в Китае" он писал: "Живя в гор. Дальнем, я удивлялся и скорбел думой о той беспечности и непробудном разгуле, который царил там ... на 1 седмице Великого Поста я выехал в Харбин. Здесь меня окончательно поразила картина нравственного упадка местного русского населения"24. По мнению епископа Иннокентия (Фигуровского) именно нравственное падение русского народа, в том числе и тех, кто работал в Маньчжурии, привело к поражению в войне с Японией и несчастиям, обрушившимся на Россию.
      Руководство Российской империи в конфликте между главой Пекинской миссии и российским финансовым ведомством встало на сторону хозяев КВЖД. Летом 1907 г. Маньчжурия была выведена из-под контроля епископа Иннокентия. В ведении православной миссии в Маньчжурии остались лишь территории, отошедшие под контроль Японии. Так миссионеров освободили от несвойственных им функций, что пошло только на пользу основной работе. Уже в 1905 г. было открыто "Пекинское отделение Братства китайцев православной церкви в Китае". Но возникли проблемы материального плана. Утрата маньчжурских приходов лишила миссию важного источника доходов. Война и проблемы во взаимоотношении с властью отразись на состоянии здоровья Иннокентия (Фигуровского). Осенью 1906 г. он выехал из Пекина в Россию для последующего лечения в Германии. Еще раньше, в 1905 г., был отправлен в шестимесячный отпуск по болезни родной брат епископа - священник Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи Павел Фигуровский.
      В мае 1907 г. Иннокентий (Фигуровский) вернулся в Китай и с новыми силами приступил к работе на посту главы православной миссии. Уже в отчете за 1907 г. он назвал Китай "широким полем деятельности для истинно верующих русских людей", отметив, что "только усиленное распространение православия в недрах Китая может в будущем спасти Россию от нового грозного монгольского нашествия"25. В 1907 г. было крещено 96 китайцев, а численность православной китайской общины превысила 800 человек. К концу 1915 г. в шести провинциях, где велась миссионерская деятельность, насчитывалось уже 5587 православных китайцев, проживавших в 670 населенных пунктах.
      Благодаря Иннокентию (Фигуровскому) было сохранено русское присутствие в городе русской славы Порт-Артуре. В марте 1906 г. епископ Иннокентий отправил своих представителей на Квантун с целью наведения справок об оставленном во время войны церковном имуществе. Японцы вернули Пекинской миссии шесть церковных зданий, две часовни и два православных кладбища. В 1908 г. Иннокентий сам приехал на открытие памятника павшим русским воинам в Порт-Артуре. Очевидцы отмечали: "Сказано было о высоком достоинстве и патриотизме воинского звания, так как усилия людей избежать войны покуда еще не увенчались никаким успехом, что мир обеспечивается боевой готовностью наций, что могилы героев всегда будут почитаться святыней, чему теперь мы видим разительный пример, когда люди, чуждые нам по крови и религии, чествуют память наших героев. Владыка закончил свою прочувственную речь приглашением помолиться об упокоении почивающих здесь наших бойцов"26.
      Особое внимание епископ Иннокентий уделял китайскому языку, истории миссионерства и научно-издательской деятельности. Известный российский ученый Г. Ц. Цыбиков в своем "Дневнике поездки в Китай в 1909 г." отмечал: "Христофор привел меня к епископу Иннокентию, который принял любезно. Он сообщил, между прочим, что "Труды" миссии, все 4 тома, выйдут 2-м изданием через полгода, а словарь месяца через полтора, осталось печатать только 200 страниц"27. В журнале "Китайский благовестник" в 1910 г. отмечалось: "Начальник миссии... ныне закончил издание монументального полного Русско-Китайского словаря, вышедшего в двух больших томах и заключающего в себе 2100 страниц текста. В этом словаре истолковано 16845 китайских иероглифов и 150000 выражений из китайских классиков и разговорной китайской речи"28. Словарь Иннокентия (Фигуровского) был издан в 1909 г. в типографии Успенского монастыря29. В работе над ним использовались связи с китайцами, которые писали в редакцию "Китайского благовестника" о своих замечаниях и пожеланиях по поводу уже существующих словарей, давали объяснения сложным понятиям. Например, в 1909 г. журнал напечатал письмо жившего в Мукдене "капитана китайской армии Хун-хун-е" к епископу Иннокентию (Фигуровскому) с разъяснением терминологии, связанной с императорской фамилией30. В конце второго тома словаря Иннокентия (Фигуровского) были помещены следующие приложения: 1) указатель ключевых знаков, расположенных по количеству черт; 2) указатель иероглифов, расположенных по ключам; 3) указатель к отысканию трудных знаков, расположенных по количеству черт; а также таблицы: "Отличительные признаки чинов гражданских и военных", "Таблицы числительных знаков", "Китайские династии", "Провинции Китая", "Календарь", "Имена числительные". Позднее были изданы и другие словари епископа Иннокентия31. В справочной литературе об Иннокентии (Фигуровском) говорится следующее: "Знаток китайского языка. Знал 62 тыс. китайских иероглифов. К нему обращались китайские профессора за разъяснением непонятных иероглифов"32.
      Стараниями епископа Иннокентия (Фигуровского) были возрождены уничтоженные ихэтуанями библиотека и архив миссии. Для воссоздания архива в начале 1900-х гг. были скопированы документы, касающиеся Российской духовной миссии, которые хранились в Азиатском Департаменте МИДа и в Св. Синоде. В 1915 г. на территории миссии было построено новое здание библиотеки. Опираясь на собранные и восстановленные документы, миссионеры под руководством Иннокентия (Фигуровского) написали небольшую обобщающую работу по истории Пекинской миссии.
      Некоторое время Иннокентий разрешал бесплатно проживать в миссии всем студентам Восточного института, приезжавшим на практику в Пекин. Позднеев писал в 1899 г.: "Я имел случай говорить с архимандритом Иннокентием о том, можно ли будет студентам Восточного Института жить в Миссии, в случае приезда в Пекин. Он ответил согласием, но выразил желание, чтобы они во время пребывания там более или менее считались с монастырскими порядками Миссии и пр."33. Однако позднее ситуация изменилась. Известный синолог И. Г. Баранов в своих воспоминаниях писал: "В русском подворье жить было недорого, занимаясь в тишине и спокойствии китайским языком. В этом я сам лично убедился, посетив Миссию, будучи студентом 2-го курса. К сожалению, примерно с 1909 г. архиепископ Иннокентий уже не позволял студентам во время их командировок селиться в Миссии. Студент Константин Андрущенко пользовался гостеприимством Миссии и добрым ее отношением к начинающему китаеведу. Но когда он вернулся из командировки, то в одной из владивостокских газет опубликовал "обличительную" статью, где критиковал жизнь и быт постоянных насельников - членов Миссии... начальник Миссии обиделся"34.
      Синьхайская революция 1911 - 1912 гг. не поколебала положение Русской духовной миссии в Пекине. Епископ Иннокентий по просьбе президента Юань Шикая провел в 1913 г. торжественное богослужение по случаю открытия всекитайского парламента. Основными же противниками главы православной миссии в Пекине были "финансово-дипломатические" представители Петербурга. В 1907 г., уже став посланником в Пекине, Покотилов писал министру иностранных дел: "Отсутствие у нас здесь миссионеров я всегда считал одним из серьезных преимуществ нашего политического положения в Срединной Империи и позволяю себе высказать мысль, что было бы очень большой ошибкой с нашей стороны осложнять наши и без того нелегкие задачи в Китае искусственным поощрением здесь православной миссионерской деятельности"35. Недовольство дипломатов можно объяснить еще и личными качествами Иннокентия (Фигуровского). Баранов писал: "Не так много лет назад мне довелось слышать рассказ о случае из жизни Пекинской Духовной Миссии. Российский посланник в Китае гофмейстер Н. А. Малевский-Малевич, впоследствии российский посол в Японии, в праздник Рождества оправился с визитом к архиепископу Иннокентию, но приехал к нему не в парадной форме и не в карете, а как бы отправляясь на прогулку верхом на лошади. Начальник Духовной Миссии счел для себя и возглавляемого им учреждения такую форму визита оскорбительною, унижающей достоинство Духовной Миссии, не принял посланника с визитом и написал на него жалобу в Петербург". Советский китаист писал про Иннокентия (Фигуровского): "Он вообще высоко держал знамя первого, старого, со времен Петра I-го российского учреждения в Китае, которое исполняло когда-то и дипломатические поручения русского правительства и действительно имело за собой большие заслуги перед Русским государством и в политике и в науке востоковедения. Архиепископ Иннокентий подчеркивал приоритет учреждения, которое возглавлял, перед Российской Дипломатической Миссией (русским посольством), учрежденной в Китае позднее Духовной Миссии"36.
      Независимая позиция главы миссии привела к тому, что в конце 1913 г. Министерство иностранных дел поставило "вопрос об отозвании Преосвященного Иннокентия из Китая с устранением его от заведования Духовной Миссией в этой стране". Поводом для этого послужило данное на просьбу Вайцзяобу (Министерство иностранных дел) формальное согласие Иннокентия (Фигуровского) отслужить молебен по поводу избрания Юань Шикая императором, что, по мнению российского посланника Крупенского, "поставило бы нас здесь в неловкое положение относительно японцев"37.
      Накануне первой мировой войны Российская духовная миссия в Китае переживала пик своего расцвета. Православными миссионерами с 1902 по 1913 г. было крещено 4130 китайцев38. Внешним выражением величия Российской духовной миссии в Китае должен был стать храм во имя Воскресения Христова как памятник 300-летию воцарения в России династии Романовых. Решение об этом строительстве было утверждено указом Св. Синода от 13 июля 1913 года. Епископ Иннокентий лично приехал в 1913 г. из Пекина в Россию на празднование 300-летия Дома Романовых. За время четырехмесячного пребывания в Петербурге глава Пекинской миссии совершал богослужения при участии протодиакона китайца-албазинца о. Василия. Тогда же начался сбор средств на строительство в Пекине памятника к 300-летию Дома Романовых.
      Вступление России в 1914 г. в мировую войну привело к сокращению финансовых поступлений миссии в Китае. Старые накопления были потрачены на помощь армии, весь капитал миссии, около миллиона золотых рублей, был размещен в военных займах. Кроме того, члены миссии с 1 сентября 1914 г. взяли обязательство отчислять по 5% своего содержания на помощь больным и раненым солдатам. А в 1917 г., в связи с инфляцией, аннулированием военных займов и прекращением поступлений из России Пекинская миссия оказалась на гране банкротства. Епископу Иннокентию (Фигуровскому) удалось не допустить финансового краха, но бюджет был коренным образом пересмотрен. В 1919 г. в Китае были закрыты все миссионерские станы, для погашения долгов пришлось продать имущество миссии в г. Дальнем. Финансовые и материальные средства, сохранившиеся в миссии, были мобилизованы на поддержку беженцев из России.
      В мае 1917 г. Иннокентий (Фигуровский) писал: "Что-то неладное творится в нашей Русской Церкви. Церковные реформаторы хотят обновить церковную жизнь на канонических началах, и в то же время не желают даже заглянуть в Книгу Правил"39. Мнение главы Пекинской миссии, возведенного в марте 1918 г. в архиепископы, в высших церковных кругах всегда было достаточно весомым. Например, в день получения известия о смерти патриарха Тихона Архиерейским Синодом слушалось письмо архиепископа Иннокентия (написанное ранее) с предложением митрополиту Антонию (Храповицкому) возглавить РПЦ в качестве заместителя патриарха, так как патриарх Тихон лишен всякой свободы.
      Не признав Советской власти, Иннокентий (Фигуровский) стал одним из лидеров русской эмиграции. Российская духовная миссия в Китае на основании постановления патриарха Тихона и Высшего Церковного Совета от 7 (20) ноября 1920 г. перешла во временное подчинение Зарубежному Архиерейскому Синоду. В 1922 г. определением Зарубежного Синода была образована новая епархия - Пекинская и Китайская. В 1928 г. владыка Иннокентий (Фигуровский) был удостоен сана митрополита, и Пекинская миссия продолжала активно работать по всему Китаю.
      В первые послереволюционные годы многие беженцы нашли приют у епископа Иннокентия. Бывший председатель Совета министров Сибирского правительства П. В. Вологодский был принят юрисконсультом Российской духовной миссии в Пекине, бывший министр правительства А. В. Колчака И. И. Серебренников стал заведовать принадлежавшей Пекинской духовной миссии типографией "Восточное обозрение". Тогда же началась служба в Пекинской миссии будущего последнего главы Российской духовной миссии в Пекине архиепископа Виктора (Святина), ставшего в начале 1921 г. послушником Успенского монастыря в Пекине. Епископ Иннокентий (Фигуровский) отправил иеромонаха Виктора во Владивосток на учебу в Восточный институт, но вскоре тот вернулся и весной 1922 г. был назначен настоятелем Покровской церкви в Тяньцзине.
      В Пекине после революции остались жить ближайшие родственники Иннокентия (Фигуровского): семья умершего родного брата Павла Аполлоновича Фигуровского. В дневнике А. Н. Серебренниковой отмечается: "9 января. Мы с мужем сделали визит родственникам начальника миссии, архиепископа Иннокентия Фигуровского. Это целая семья: мать (вдова брата владыки Иннокентия, о. Павла), две дочери и сын. Приняли нас очень радушно, угощали чаем, шоколадом. Матушка Фигуровская - славная, чисто русская старушка. Из дочерей одна Клавдия по манерам и разговору напоминает иностранку. Другая, Ольга, - попроще. Сын, Иннокентий, рослый, высокий юноша, отлично говорит по-английски и по-китайски. Я от души позавидовала ему в этом. Все они - сибиряки родом"40.
      Новое Советское правительство заявило свои права на имущество Российской духовной миссии в Китае. В одной из Деклараций, подписанных одновременно с подписанием в мае 1924 г. "Соглашения об общих принципах для урегулирования вопросов между СССР и КР", заявлялось: "в отношении сооружений и земельной собственности русских православных миссий подразумевается, что таковые принадлежат правительству Союза ССР... Китайское правительство примет все меры для возможно немедленной передачи их, в соответствии с законами и правилами"41. Но епископ Иннокентий оспорил советско-китайское соглашение, доказав китайским властям, что правопреемником церкви на владение имуществом не может являться атеистическое государство. Во многом лидерские позиции архиепископа были обеспечены его личностными качествами. Современники так характеризовали Иннокентия (Фигуровского): "Трибун по умению внушать свои мысли, ученый по знаниям и богатырь по внешнему виду он сразу же умел располагать к себе слушателям"; "обладающий чарующей наружностью и довольно недюжинным даром слова"; "высокого роста, величественной осанки, с умным, глубоко проникновенным, энергичным властным взором лучистых глаз, владыка производит на окружающих впечатление архипастыря с железной волей, архипастыря деятельного, строгого, но справедливого"42.
      В новых исторических условиях Иннокентий (Фигуровский) стал противником политики заместителя патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), требовавшего с 1927 г. лояльности духовенства к советской власти. Он жестко критиковал тех представителей высшего духовенства, кто не занял твердой и последовательной позиции. Например, в газете "Царский вестник" в 1930 г. было опубликовано "Открытое письмо Китайского и Пекинского митрополита Иннокентия Епископу Нестору", в котором говорилось: "Не пытайтесь обманывать себя и других словесами лукавствия. Признавать митрополита Сергия своим главою - не значит ли это исполнять все его распоряжения, следовать по тому пути, по которому он сам идет? Быть лояльным к большевикам, отказаться от всякой активной с ними борьбы, чего требует митрополит Сергий от всех признающих его, - не есть ли это отречение от Христа, приятие той печати антихристовой, о которой говорит Св. Евангелист Иоанн Богослов в своем Откровении? ...Не мне судить Вас. Судья Вам Христос. Ему дадите ответ... Я хочу верить, что Вы не стремитесь захватить Харбинскую епархию. Но почему Вы не возвращаетесь в свою епархию, коль скоро Вы признали митрополита Нижегородского Сергия своим Первоиерархом? Этого требуют от Вас как церковные законы, так и благо Камчатской епархии"43.
      Твердый характер помогал начальнику миссии пережить минуты отчаянья, о каковых можно судить, например, по такому воззванию Иннокентия: "Православные китайцы... Но к сожалению ото всюду и от всех я до сих пор встречаю одно недоверие и даже прямое противодействие. Для меня не секрет, что Вы радуетесь, когда мои благие предприятия не удаются. Вы видите, как негодные люди из вашей же среды тащат из миссионерских огородов и сада, похищают миссионерское добро... Вы смотрите на меня, как на чужого для Вас человека, и если бы не материальная зависимость, то Вы давно бы отвернулись от меня... ищите себе заработки на стороне и не смейте обращаться ко мне с Вашими материальными нуждами. Детей своих пристраивайте в другие школы. С каждым месяцем я буду сокращать расходы и доведу Миссию до того состояния, в каком я застал ее при моем вступлении в управление"44.
      Не все русские эмигранты в Китае находили общий язык с главой Пекинской миссии. Известный представитель русской эмиграции Серебренников писал: "Не могу не вспомнить здесь также о том, как несколько лет тому назад покойный митрополит Пекинский привлек к китайскому суду главу русской эмиграции на Дальнем Востоке генерала Д. Л. Хорвата по обвинению не более, не менее как в мошенничестве..."45. Бескомпромиссность епископа Пекинского по принципиальным вопросам вошла в историю, но Иннокентий умел прощать и договариваться, например, в 1931 г. один из его главных оппонентов - епископ Нестор (Анисимов) писал епископу Симону (Виноградову): "Я безгранично счастлив, что мы с Владыкой Иннокентием расстались в полном мире и в братской Христовой любви, выше которой ничего на свете нет"46.
      Митрополит Иннокентий (Фигуровский) умер 28 июня 1931 г. и был погребен в склепе церкви "Всех святых мучеников". Современники писали в память о нем: "Сколько крупных исторических событий прошло перед мудрым, спокойным взором этого замкнутого, вдумчивого, наблюдательного "церковного посланника" России в Пекине. Сколько "контраверз" возникало между архиерейским Бей-гуаном и царскими дипломатами Российского посольства в Китае еще в те дальние времена, когда пылало Боксерское восстание 1900 г. ... Аскет-теоретик, владыка Иннокентий был практиком в повседневной, творческой миссийской работе. Он создавал капитальный русско-китайский словарь, завершил перевод богослужебных книг на китайский язык и широко развил миссийское хозяйство в Бей-гуане... Царская Россия безвозвратно ушла с исторической сцены, угас Святейший Синод в Санкт-Петербурге, иссякла материальная поддержка, а Российская Духовная Миссия все еще держалась и держится - умом, волей и энергией Митрополита Иннокентия и всех ныне здравствующих членов Миссии... Многим насельникам Миссии, особливо семейным, не нравилась иногда скромная пища в Бей-гуане (бесплатная), рассчитанная на трапезу монахов-миссионеров, ехавших в Китай трудиться, а не отдыхать. Не нравились строгие монастырские порядки Миссии и суровые, непримиримые взгляды владыки Иннокентия, не признававшего "легких" разводов, нарушающих таинство брака, не допускавшего светской "романтики" за высокой монастырской стеной. Чуждый всякого китайского компромисса, неподкупный, стойкий и непреклонный, владыка Иннокентий никому не льстил и сам не искал похвал. В старинном мандаринском Пекине, городе вкрадчивых, изысканно-льстивых и лукавых дипломатов, где веками у трона богдыхана вели политическую интригу дальновидные зловредные легаты папского Ватикана, одинок был сибирский богатырь, ученый монах-аскет Митрополит Иннокентий, ныне отошедший в селения праведных"47.
      Примечания
      1. Российская Национальная библиотека. Отдел рукописей (РНБ ОР), ф. 1457. Митрополит Виктор (Святин), д. 6, л. 2.
      2. Все даты даются в оригинале, то есть по действовавшему на тот момент календарю.
      3. Государственный архив Красноярского края (ГАКК), ф. 819 (Енисейское духовное правление), оп. 1, д. 682, л. Зоб.
      4. Енисейские Епархиальные Ведомости. 1886, N1, с. 15.
      5. Дневник Касьянова Василия Дмитриевича, протоиерея Красноярского Кафедрального собора. Красноярский краеведческий музей (ККМ), О/ф 9132 / ПИ(р) 493, с. 2998.
      6. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 796 (Канцелярия Синода), оп. 177, д. 3351, л. 1.
      7. РГИА, ф. 796, оп. 177, д. 3351, л. 4.
      8. РНБ ОР, ф. 1457, д. 210, л. 23.
      9. Дневники святого Николая Японского. Т. 3. СПб. 2004, с. 504, 592, 594.
      10. Там же, с. 592 - 593.
      11. ФЕОДОСИЙ (ПЕРЕВАЛОВ). Российская Духовная Миссия в Корее (1900 - 1925). История Российской Духовной Миссии в Корее. М. 1999, с. 195.
      12. КОРСАКОВ В. В. Пекинские события. СПб. 1901, с. 183.
      13. ФЕОДОСИЙ (ПЕРЕВАЛОВ). Ук. соч., с. 195.
      14. СПЕШНЕВА К. Н. Погибшие за веру. Православие на Дальнем Востоке. СПб. 2004, с. 68 - 69.
      15. ПОЗДНЯЕВ ДИОНИСИЙ. Церковь на крови мучеников. Китайский благовестник. 2000, N1, с. 24 - 25.
      16. Архив внешней политики Российской Империи (АВПРИ), ф. 143 (Китайский стол), д. 172, л. 2.
      17. Китайский Благовестник. 1910, N8, с. 7.
      18. АВПРИ, ф. 143, д. 172, л. 32.
      19. Там же, л. 2.
      20. Там же, л. 32.
      21. РГИА, ф. 796, оп. 184, д. 5210, л. 6.
      22. РНБ ОР, ф. 590, д. 112, л. 398.
      23. Известия Братства Православной Церкви в Китае. 1904, N1, с. 3.
      24. Там же, N5, с. 2.
      25. КЕПИНГ К. Б. Храм Всех Святых Мучеников в Бэй-гуане. Православие на Дальнем Востоке. СПб. 2001, с. 16 - 117.
      26. Известия Братства Православной Церкви в Китае. 1908, N23 - 24, с. 17.
      27. ЦЫБИКОВ Г. Ц. Избранные труды. Т. 2. Новосибирск. 1991, с. 115 - 116.
      28. Китайский Благовестник. 1910, N8, с. 25.
      29. ИННОКЕНТИЙ (ФИГУРОВСКИЙ). Полный китайско-русский словарь. Пекин. 1909.
      30. Китайский Благовестник. 1909, N1, с. 19.
      31. ИННОКЕНТИЙ (ФИГУРОВСКИЙ). Карманный китайско-русский словарь. Пекин. 1914.
      32. Русские православные иерархи с 1893 по 1965 годы. Куйбышев. 1986, с. 264.
      33. РНБ ОР, ф. 590, д. 112, л. 293.
      34. Архив Востоковедов Института восточных рукописей РАН (АВ ИВР РАН), ф. 153, оп. 1, д. 2, л. 17.
      35. СПЕШНЕВА К. Н. Ук. соч., с. 70.
      36. АВ ИВР РАН, ф. I, оп. 1, д. 854, л. 17 - 18.
      37. АНДРЕЕВА С. Г. Политические события начала XX в. в Китае и судьба Российской (православной) духовной миссии в Пекине. Общество и государство в Китае: XXXVI научная конференция. М. 2006, с. 98.
      38. Китайский Благовестник. 1914, N5 - 6.
      39. Там же. 1917, N6.
      40. Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых. Т. I. M. 2006, с. 94.
      41. Советско-китайские отношения. 1917 - 1957. Сб. док. М. 1959, с. 86.
      42. НОЖИН Е. К. Христианство в Китае. - Историческая Летопись. 1914, N1.
      43. Вернувшийся домой: жизнеописание и сборник трудов митрополита Нестора (Анисимова). Т. 1. М. 2005, с. 52 - 53.
      44. РНБ ОР, ф. 1457, д. 232.
      45. Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых, с. 187.
      46. Вернувшийся домой..., с. 55.
      47. РНБ ОР, ф. 1457, д. 6, л. 3 - 4.
    • Чемерисская М. И. Петр Яковлевич Чаадаев
      Автор: Saygo
      Чемерисская М. И. Петр Яковлевич Чаадаев // Вопросы истории. - 1994. - № 10. - С. 61-76.
      В 1994 г. исполнилось 200 лет со дня рождения П. Я. Чаадаева. Юбилей был отмечен очень скромно. Но и это - прогресс. На состоявшемся 15 лет назад симпозиуме, посвященном этому русскому мыслителю, представлены были многие страны Востока и Запада. Недоставало только исследователей из его Отчизны. Что ж, нет пророка в своем Отечестве? Или мы, как утверждал А. С. Пушкин, ленивы и нелюбопытны? А может, речь идет об очередном запрещенном или несправедливо забытом имени в нашей истории, в числе многих возвращаемом ныне из небытия? Однозначно на эти вопросы не ответишь. Запрет на имя Чаадаева был действительно наложен в 1836 г. и отошел в историю вместе с царствованием Николая I1. Забытым это имя тоже не назовешь. Мы узнаем его, начиная постигать русскую классическую литературу, ибо Чаадаеву адресованы знаменитейшие стихи Пушкина. Обращаясь к истории русской общественной мысли, мы читаем у А. И. Герцена о статье Чаадаева в "Телескопе", подобной "выстрелу, раздавшемуся в темную ночь". На этом дело часто и заканчивается. Крупный и оригинальный мыслитель, "первый русский философ" в сознание читающей публики входит как бы "по знакомству".
      Однако и со специалистами не все просто. Оценки деятельности Чаадаева, самой его личности резко расходятся, зачастую прямо противоположны. От Герцена идет представление о Чаадаеве как выдающемся деятеле освободительного движения, сыгравшем важнейшую роль в развитии революционных идей в России. Мнение это поддерживалось и поддерживается многими авторами. За последние годы наиболее ярко оно выражено в книге В. В. Лазарева2. Он всячески подчеркивает не только биографическую, но и идейную близость Чаадаева с деятелями революционного движения, отмечает его симпатии к социализму и т. д. Противоположная тенденция восходит к М. О. Гершензону: Чаадаев - бывший декабрист, ставший мистиком и консерватором, которого революционеры ошибочно принимали за "своего"3. С некоторыми модификациями подобная точка зрения встречается у польских исследователей А. Валицкого и К. Хойнацкой4.
      Еще один взгляд: Чаадаев - чисто религиозный мыслитель, погруженный в свой внутренний мир, а в общественном плане озабоченный лишь воссоединением христианских церквей. У истоков этой тенденции - первый издатель сочинений Чаадаева (за границей) И. С. Гагарин5. Сходную точку зрения можно найти у В. Зеньковского6. Подобное представление оказало влияние и на позицию Р. Пайпса7.
      Мнение современников, продержавшееся и до наших дней: Чаадаев - крайний, воинствующий западник, проповедник западных духовных ценностей, стремившийся преобразовать Россию на западноевропейский лад. Именно таким предстает он в трудах многих отечественных и зарубежных авторов. Впрочем, американский историк Р. Макнэлли, автор специальных исследований о Чаадаеве, предлагает новый термин "вестернизатор", полагая, что термин "западник" - слишком узок8. Имеется и противоположная точка зрения: Чаадаев - славянофил, его антиславянофильские и проевропейские высказывания суть лишь полемический прием9.
      В чем же причина подобной разноголосицы? Прежде всего, конечно, в сложности и неоднозначности чаадаевского мировоззрения. Другая причина - сложность судьбы самого мыслителя и трудный путь его сочинений к читателям и исследователям.


      Петр Яковлевич Чаадаев (1794 - 1856) прожил жизнь по масштабам XIX в. довольно длинную и во многих отношениях странную. Родился он в семье богатой, знатной и просвещенной, в старину известной в среде заволжского дворянства и происходившей из христианизированных татар, чуть ли не из Чингизидов. По легендам, они связаны были также с Польшей. Отец П. Я. Чаадаева был офицер, однако не чуждался и литературы - сочинил драматическую сатиру, якобы перевод с испанского, где осмеял нравы тогдашних управителей Нижегородской губернии. По материнской линии Петр Чаадаев - внук князя М. М. Щербатова, знаменитого историка, автора книги "О повреждении нравов в России", гордившегося своим происхождением "от Рюрика"10. Родителей братья Чаадаевы (Петр и Михаил) потеряли в раннем детстве; опекуном их стал дядя, Д. М. Щербатов, а непосредственно воспитанием их занималась тетка, А. М. Щербатова. Любопытно, что вопреки тогдашнему обыкновению к ним в наставники взят был не француз, не немец, а англичанин.
      Петр с детства много читал, рано начал собирать книги. В 1807 г. он на целый день сбежал из дому, не желая присутствовать при молебне по поводу заключения Тильзитского мира - позорного, как многие тогда считали, для России. Можно сказать, это было первое его общественное выступление. С 1808 г. Чаадаев учился в Московском университете, где завязалась его дружба с А. С. Грибоедовым, Н. И. Тургеневым, И. Д. Якушкиным. В 1812 г. братья по семейной традиции вступили в Семеновской полк. Петр участвовал в Бородинском сражении, затем в битве при Кульме - в штыковой атаке. За нее молодой офицер был награжден не только русским орденом св. Анны, но и прусским Железным крестом; этот крест - единственный знак отличия, с которым Чаадаев впоследствии появлялся в свет. С 1817 г. лейб-гвардии гусарский полк, в котором служил Чаадаев, был расквартирован в Царском Селе; там, у Карамзиных, происходит его знакомство с лицеистом Александром Пушкиным.
      В жизни Чаадаева 1816 - 1820 гг. - период наибольших внешних успехов. Ум и образованность в сочетании с красотой и элегантностью создают ему, по воспоминаниям современников, репутацию самого блестящего из молодых людей. Он становится адъютантом командующего гвардейским корпусом генерала И. В. Васильчикова, говорят об ожидаемом дальнейшем его продвижении по службе.
      В жизни страны эти годы как будто тоже довольно светлые. Война окончена победоносно. Международный авторитет России огромен. В обществе предполагают, что будут произведены, наконец, те преобразования, надежды на которые связывались с именем Александра I начиная со времени его вступления на престол. Если и не очень верилось в то, что самодержец добровольно откажется хотя бы от части власти, то казалось безусловным, что просвещенный монарх отменит позорящее страну крепостное право. Передовая дворянская молодежь надеялась воздействовать на царя. Когда Александр I выразил желание ознакомиться со стихами юного Пушкина, Чаадаев переписал и передал через своего командира стихотворение "Деревня". Конечно, не из-за литературных достоинств, а из-за строчек: "Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный // И рабство, падшее по манию царя, // И над отечеством свободы просвещенной // Взойдет ли наконец прекрасная заря?" Царь прочитал, поблагодарил "за добрые чувства" и, разумеется, ничего не предпринял.
      Знаменитые стихи Пушкина, обращенные к Чаадаеву, именно и проникнуты разочарованием в былых надеждах на "тихую славу" царских преобразований.
      Вскоре судьба Чаадаева переломилась. В октябре 1820 г, он был послан в Троппау для доклада царю о восстании Семеновского полка. Александр I принял докладчика весьма милостиво, долго говорил с ним наедине, что могло предзнаменовать производство во флигель-адъютанты, дальнейшее продвижение по службе. Однако, возвратившись, Чаадаев подает в отставку. Царь выразил неудовольствие, тем большее, что прошению об отставке предшествовал донос о существовании тайного общества, где упоминалось и имя Чаадаева (впрочем, формально он тогда в обществе не состоял). Неблагонадежный ротмистр был уволен без мундира и производства в следующий чин.
      О причинах отставки ходили различные слухи. Например, что Чаадаев якобы опоздал с донесением, поскольку отказался бить кучеров, а комфорта требовал не только для себя, и но для своего камердинера. В результате царь-де узнал о бунте в гвардии позже австрийского канцлера Меттерниха. Выяснилось, однако, что в действительности "небитый" кучер доставил Чаадаева вместе с камердинером вовремя, а к тому моменту Александр уже знал о факте восстания от фельдъегеря. Была и другая версия: Чаадаев начинал службу в Семеновском полку, там служили его ближайшие друзья, которые подверглись наказаниям; в их числе был арестован и двоюродный брат Чаадаева И. Д. Щербатов, а в таких условиях получать царскую милость было неуместно. Может быть, причина была в разговоре с Александром I с глазу на глаз, приведшем Чаадаева к окончательному разочарованию в личности царя. Так или иначе, с февраля 1821 г. Чаадаев в отставке.
      Летом того же года он вступил в тайное общество, однако активного участия в его деятельности не принимал, жил в основном в имении тетушки, много читал. В июле 1823 г. он уезжает из России. Еще ранее он вышел из масонской ложи, библиотеку свою продал Ф. П. Шаховскому - мужу двоюродной сестры и товарищу по тайному обществу. Родственники и друзья были убеждены, что Чаадаев уехал навсегда. Позже это и послужило причиной той легкости, с какой лучший его друг И. Д. Якушкин назвал его при первом же допросе.
      Чаадаев, собственно, намеревался поселиться в Швейцарии, но сперва он отправился в Англию, страну, уклад жизни которой произвел на него глубочайшее впечатление. Затем Париж, который воспринимается уже совсем по-иному, чем десять лет назад, во время прихода туда русской армии. Здесь состоялось знакомство Чаадаева с видным неокатолическим деятелем, впоследствии идеологом христианского социализма Ф. Ламеннэ. Из Франции он едет, наконец, в Швейцарию, как будто собираясь сделать ее второй родиной, но остается там недолго, а отправляется в Италию. В Риме - встреча со старым товарищем, одним из лидеров декабристского движения Н. И. Тургеневым. Затем - переезд в Германию; в Карлсбаде Чаадаев знакомится с Ф. Шеллингом, который впоследствии неоднократно повторял, что Чаадаев - один из умнейших людей и уж безусловно самый умный из всех известных Шеллингу русских. В Карлсбаде находился в то время и великий князь Константин Павлович, очень милостиво, даже любезно беседовавший и с Чаадаевым и братьями Тургеневыми.
      Шло лето 1825 года. К тому времени Чаадаев уже отказался от мысли поселиться в Швейцарии, напротив, "уверился, что сколько по белу свету ни шатайся, а домой надобно"11. Решения своего не изменил он и тогда, когда пришло известие о смерти Александра I, восстании на Сенатской площади, аресте членов тайного общества - ближайших друзей и родственников. Тургенев, которому на родине грозила смертная казнь, остался за границей.
      Чаадаев, не зная, что его ждет, отправляется в Россию. В приграничном городе Брест-Литовске его задерживают, отбирают бумаги, сорок дней держат под арестом. Доносил на Чаадаева великий князь Константин Павлович. 26 августа 1826 г. был учинен допрос: расспрашивали о масонских знаках12, о стихах Пушкина, письмах Тургенева, но главным образом, конечно, о тайном обществе. Чаадаев, отрицая свою принадлежность к обществу, объяснял связь с важнейшими его деятелями исключительно дружескими взаимоотношениями.
      К тому времени Николай I уже располагал показаниями о членстве Чаадаева в Тайном обществе, но решил к делу его не привлекать, а только держать под надзором. Его отпустили (при этом Константин Павлович уверял Чаадаева, что это он, великий князь, хлопотал перед братом о помиловании, хотя все обстояло как раз наоборот). В сентябре, примерно одновременно с Пушкиным, Чаадаев приехал в Москву. В 1826 - 1829 гг. Чаадаев живет то в Москве, то в деревне у тетки. Он мрачен, избегает людей, жалуется на болезни (действительные и мнимые), читает - преимущественно книги религиозного содержания.
      В декабре 1829 г. соседка по имени Е. Д. Панова обратилась к Чаадаеву с просьбой разрешить ее религиозные сомнения. Екатерина Панова, урожденная Улыбышева, была сестрой музыковеда А. Д. Улыбышева, автора декабристской утопии "Сон". Муж ее, помещик, разорившийся на агрономических опытах, одно время сдружился Чаадаевым, взял у него деньги в долг, потом отношения прервались. В обществе ходили слухи, что В. Панов сотрудничает с III отделением, но точно ничего не было известно. К 1829 г. Пановой было 27 лет, отношения ее с мужем были сложными. Детей у них не было.
      Была ли Екатерина Панова по-настоящему влюблена в Чаадаева, подобно другой соседке по Дмитровскому уезду, Авдотье Норовой? Ясно одно - на нервную, издерганную, очень начитанную женщину не могла не подействовать личность Чаадаева, его образ мыслей. Ясно и другое - для самого Чаадаева обращение Пановой было лишь поводом, последним, что побудило взяться за перо.
      В 1829 - 1831 гг. Чаадаев создает крупнейшее свое произведение - "Философические письма". По завершении работы он сообщает Пушкину: "Я окончил, друг мой, все, что имел сделать, сказал все, что имел сказать" (т. 2, с. 67). Вероятно, именно сознание выполненного долга преобразило Чаадаева: он вновь стал появляться в обществе, встречался с друзьями. Даже почерк его изменился - стал более четким, с отделением каждой буквы.
      В "Философических письмах" проявилось качество, характерное не только для Чаадаева, но и для русской философии в целом: сочинение, посвященное, казалось бы, отвлеченным философским категориям, все же накрепко привязано к конкретным социально-политическим проблемам страны. Разумеется, сводить все содержание "Писем" к этому нельзя - там оригинально освещены и понятие времени и шеллингианская идея тождества, и свобода трактуется с подлинно философской точки зрения. Но абстрагироваться от судеб родной страны Чаадаев не может и не хочет. Эта "политизированность" станет с тех пор особенностью, отличающей практически всех крупных русских философов (за исключением, может быть, Н. О. Лосского).
      "Философические письма" появились тогда, когда, с одной стороны, русское образованное общество под влиянием Карамзина заинтересовалось историей собственной страны, с другой - когда начал осмысливаться опыт классической немецкой философии ("любомудры"). Сочинение Чаадаева, являвшееся продолжением и развитием идей немецких философов (хотя, конечно, не только их) и началом создания философии истории именно на материале истории России, было не просто самовыражением одинокого мыслителя, но отвечало интеллектуальным потребностям страны.
      Содержание "Философических писем" - размышление о путях человека и человечества к высшей свободе, которая одновременно станет и подчинением высшей воле, о пути народов к великому единству, то есть к царству Божию на земле. С точки зрения этого царства Божьего, единого человечества, Чаадаев взирает на страны и эпохи. Западноевропейское средневековье кажется ему пронизанным духом единства и противопоставляется античности, культура которой представлялось апофеозом разобщенности. Обращаясь к Востоку, Чаадаев указывает, что замкнутость или сознание своей исключительности помешали Китаю, воспользоваться собственными достижениями, а Индию превратили в добычу завоевателей. Этим странам противопоставлен мусульманский Восток, народы которого, позже других вступив на историческую арену, но руководимые идеей единства, сумели не только усвоить достижения древней культуры, но и оказать просвещающее влияние на других, в частности на Западную Европу. Что же касается самих европейских народов, то они, по мнению Чаадаева, именно на пути к достижению общечеловеческих целей сумели обрести свободу, порядок, благополучие.
      Какова же роль России в общечеловеческом развитии? Автор "Философических писем" дает ответ довольно неутешительный. "Раскинувшись между двух главных делений мира, между Востоком и Западом, мы должны были бы сочетать в себе два великих начала... и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара. Не эту роль предоставило нам Провидение. Напротив, оно как будто совсем не занималось нашей судьбой... Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно... Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли" (т. 1, с. 329).
      Для тех, кому кажется, что Чаадаев слишком суров к родной стране, можно напомнить - это 1829 год: Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский еще дети, значимости теории Н. И. Лобачевского не понимают даже математики, русская иконопись средних веков будет открыта только в конце века. Был, конечно, Пушкин, но Чаадаев, восхищаясь дарованием младшего друга, полностью оценить его общекультурную значимость сумел несколько позже. Оставалось военное и государственное могущество России, но этого, по убеждению Чаадаева, было недостаточно, чтобы войти в историю мировой цивилизации: "Чтобы заставить себя заметить, нам пришлось растянуться от Берингова пролива до Одера" (т. 1, с. 330).
      Первопричину подобного положения вещей Чаадаев видит в том, что Россия восприняла религию, а с ней и основы культуры, от Византии, стоявшей вне Запада и Востока. Изоляционизму и государственничеству российского православия Чаадаев противопоставляет католицизм с его идеей всеобщности и надгосударственности. Впрочем, сам он в отличие от многих своих современников - М. С. Лунина, В. С. Печерина, И. С. Гагарина - никогда формально в католичество не переходил. Для Чаадаева католицизм был социокультурным феноменом, а не суммой догм или, тем более, обрядов.
      Каков же выход из создавшейся исторической ситуации? В "Философических письмах" речь идет только о пути для конкретного человека. Это путь морального совершенствования, приобщения к сути общечеловеческой культуры, а не к внешним ее атрибутам. В российских условиях путь этот особенно труден. Как подчеркивается во втором "Письме", "придется создать для себя заново все, вплоть до воздуха для дыхания, вплоть до почвы под ногами" (т. 1, с. 346) - и воздух и земли страны пропитаны рабством.
      Итак, закончив "Философические письма", Чаадаев вернулся в свет. Вскоре он становится в московском обществе весьма заметной фигурой. С сочинением его, существующим пока в рукописи на французском языке, мало кто знаком, но многим известно, что он является автором значительного произведения. И практически вся образованная Москва повторяет и передает высказывания, мнения, невеселые шутки Чаадаева. Живет он в доме Левашовых на Новой Басманной (отсюда прозвище "басманный философ"). Среди многочисленных гостей левашовского дома, в Английском клубе, в московских салонах Чаадаев высказывает свои соображения о том, что творится в стране и в мире. Ближайшим другом его в это время становится генерал М. Ф. Орлов, некогда принимавший капитуляцию Парижа, впоследствии видный декабрист, пощаженный Николаем I по просьбе его брата, А. Ф. Орлова, пообещавшего стать "цепным псом" императора. Над Чаадаевым и Орловым посмеиваются за то, что они "витийствуют средь пошляков". Однако власти этим витийством встревожены и намерены разделаться с неугодными - хотя бы литературно.
      Повод для этого нечаянно представился. К 1833 г. помещик Чаадаев окончательно оскудел, последние имения пущены с торгов. (Позже он будет подчеркивать, что не владеет ни клочком земли.) От некогда огромного состояния ничего не осталось, и он решил проситься на государственную службу, изложив свои проекты преобразований в области просвещения. Но встретил отказ. Почти в то же время М. Ф. Орлов просил принять его в армию, хотя бы рядовым, и тоже - отказ. В этих прошениях была усмотрена слабость, стремление к капитуляции. Писатель М. Н. Загоскин получил свыше "заказ" на осмеяние "московских краснобаев". Быстро появилась пьеса "Недовольные", герой которой чертами личности напоминает Чаадаева, а семейной ситуацией Орлова. Суть в том, что сей "недовольный", узнав ошибочно о назначении его на некую должность, не только радостно ее принимает, но и начинает изображать из себя вельможу... Пьеса потерпела полный провал. Среди отрицательных отзывов выделялись статьи А. С. Пушкина и В. Г. Белинского.
      Среди персонажей загоскинской пьесы есть один, выпадающий из биографического ряда, - сын главного героя. У Чаадаева детей не было, сыну Орлова было 15 лет. Некоторыми чертами (образование, полученное в Германии) этот персонаж напоминает братьев Киреевских; шире - должен был олицетворять младшее поколение, подверженное влиянию "недовольных". Действительно, если в 1834 г. Чаадаев, по свидетельству Герцена, выражал сомнение в том, что в России есть еще молодые люди, то к 1836 г. его окружала молодежь, и притом незаурядная. С Киреевскими Чаадаев познакомился раньше в салоне их матери А. В. Елагиной. Иван Киреевский, в то время еще далекий от своего будущего славянофильства, пытался издавать журнал "Европеец", а когда журнал запретили, обратился к Чаадаеву за помощью в составлении ходатайства о снятии запрета.
      Е. Г. Левашова, хозяйка того дома, где жил Чаадаев, женщина во многих отношениях незаурядная, поддерживала постоянную переписку со ссыльными Герценом и Огаревым. Примечательно, что Огарев, задумав издание журнала, намерен был привлечь Чаадаева к сотрудничеству. Оставшийся в Москве член герценовского кружка Н. Х. Кетчер был лечащим врачом семьи Левашовых, а одно время женихом их дочери Лидии. В доме Левашовых некоторое время жил и М. А. Бакунин, которого позже Чаадаев назовет своим воспитанником. В 1836 г. приехавшие в Москву из Германии Ф. И. Тютчев и И. С. Гагарин сочли необходимым явиться с визитом к Чаадаеву, о котором были наслышаны от "самого" Шеллинга. Позже Чаадаев отмечал, какую роль в его жизни сыграло сочувствие молодых "горячих сердец" (т. 2, с. 196).
      Все попытки Чаадаева напечатать "Философические письма" были неудачны. Весной 1831 г. Пушкин увез в Петербург "Философическое письмо N3", собираясь пристроить его на французском языке через французского книгопродавца Белизара. Не получилось. В 1832 г. Чаадаев пытается напечатать два отрывка уже по-русски (значит был перевод!) у московского типографа Семена. Это было опровержение мнений протестантов о католицизме и отрывок о Моисее. Публикацию запретила цензура Духовной академии. В 1835 или в начале 1836 г. два "Письма" Чаадаев отдал в "Московский наблюдатель", вокруг редакции которого группировались близкие ему по духу люди, в частности М. Ф. Орлов. Однако и здесь - безуспешно.
      Именно новые молодые друзья помогли сдвинуть дело публикации с мертвой точки. Результат, правда, оказался довольно неожиданным. Кетчер и Бакунин были дружны с Белинским, - в то время ведущим сотрудником журнала "Телескоп". Кетчер, кроме того, был близок к самому редактору-издателю журнала Н. И. Надеждину. У Чаадаева уже был опыт сотрудничества в "Телескопе" - в 1832 г. там были опубликованы без подписи его заметки об архитектуре и несколько афоризмов. Позже Надеждин утверждал, что получил текст от переводчика А. Норова (брат декабриста В. Норова и Авдотьи Норовой, сосед Чаадаева по подмосковному имению) и только после публикации, встретив Чаадаева в Английском клубе узнал о его авторстве.
      Трудно сказать, насколько это соответствует истине. Известно только, что особых симпатий между Надеждиным и Чаадаевым не было. Еще в 1829 г. в очерке "Сонмище нигилистов" Надеждин, осмеивая моду на немецкую философию, указывал, что теоретиком новоиспеченных романтиков является "знаменитый Чадский, великан философического сумрака наших времен". Подчеркивалось, что этот теоретик постоянно ссылается на "великого Шеллинга". Образ, конечно, собирательный, но намеки на Чаадаева достаточно ясные. Тем не менее в 1836 г. Надеждин решил опубликовать "Философические письма". Первое (без подписи) увидело свет в N15 "Телескопа".
      Первое и второе письма во всем корпусе "Философических писем" имеют вводный характер. Они содержат объяснение тех трудностей, которые стоят на пути русских, желающих постигнуть истину. Дальше шло изложение собственных взглядов автора. Однако, будучи напечатано отдельно, первое письмо приобретало характер самостоятельного произведения, превращалось, по выражению Герцена, в "мрачный обвинительный акт", производивший особое впечатление именно благодаря моменту, когда он был опубликован. Разумеется, этот обвинительный акт не мог не вызвать возражений. Отвечать Чаадаеву хотел Е. А. Баратынский. Написал статью и А. С. Хомяков - будущий лидер славянофилов.
      В 1938 г. в архиве Пушкинского дома в Ленинграде М. Н. Ясинским был обнаружен оттиск статьи-возражения на "Философическое письмо", написанной также в виде письма к даме. Ясинский полагал, что это ответ Баратынского. Н. И. Мордовченко в 1951 г. атрибутировал статью как принадлежащую перу Хомякова. Опубликовал этот материал английский исследователь Р. Темпест в Париже в 1986 году. Конечно, 1938 и 1951 годы - не самые подходящие для углубления в историю российской культуры, но с тех пор прошли десятки лет, а отечественные исследователи не удосужились извлечь из известнейшего архива интереснейший материал. Впрочем, сравнительно недавно В. В. Сапов отыскал в московском архиве материалы, связанные с делом "Телескопа", где имеется и данная статья. У исследователя есть сведения, позволяющие утверждать, что автором ее является митрополит Филарет (Дроздов)13.
      Автор статьи излагает свои возражения против отдельных постулатов "Философического письма". При этом, разумеется, нигде не назван Чаадаев, хотя имя это ни для кого секрета не составляло. Слова о светлых лучах, пронизывающих мрак над Европой, по мнению автора, "относятся только к открытиям, касающимся до совершенствования вещественной жизни, а не духовной; ибо сущность религии есть неизменный вовеки дух света, проникающий во все формы земные. Следовательно, мы не отстали в этом отношении от других просвещенных народов; а язычество еще таится во всей Европе; сколько еще поклонников идолам, рассыпавшимся в золото и почести! Что же до условных форм общественной жизни, то пусть опыты совершаются не над нами; можно жить мудро чужими опытами". Настоящее России автор оценивает довольно сурово, но объясняет недостатки духовной жизни страны подражанием Западу. С оценкой прошлого, высказанной в "Философическом письме", он решительно не согласен, ссылаясь на памятники русской средневековой литературы и на роль Руси в защите Европы от монголов, а христианского мира от Корана.
      Некоторые чаадаевские мысли перетолкованы в статье по-своему: "Положение наше ограничено влиянием всех четырех частей света и мы - "ничто", - как говорит сочинитель Философического письма, - но мы - центр в человечестве европейского полушария, море, в которое стекаются все понятия. Когда оно переполнится истинами частными, тогда потопит свои берега истиной общей. Вот, кажется мне, то таинственное предназначение России, о котором так беспокоится сочинитель". Наиболее остроумным представляется следующее возражение автора статьи. Процитировав рассуждение Чаадаева о том, что массы сами не мыслят, а мыслят лишь отдельные мудрецы, и следующее за этим горестное восклицание "где наши мыслители, где наши мудрецы?", автор отмечает: "Он отрицает этим свою собственную мыслительную деятельность"14.
      Однако остроумные и плоские, глубокие и поверхностные возражения на "Философическое письмо" света не увидели, как, впрочем, и согласные с ним мнения.
      К середине 1830-х годов царское правительство практически отказывается от традиций просвещенного абсолютизма, идущих от Петра I и Екатерины II. Охранительность, консерватизм, противостояние передовым идеям находят выражение в теории официальной народности. Наиболее кратко она выражена знаменитой триадой "Православие, самодержавие, народность", которую министр просвещения С. С. Уваров обнародовал в 1834 году. И вот через два года со страниц журнала доказывается, что православие отторгло страну от общего развития человечества, народность прозябает в невежестве и растет не развиваясь, а самодержавие, даже в лице лучших своих представителей, как Петр I, способно лишь навязать внешние атрибуты цивилизации.
      Естественно, первым, кто потребовал расправы, был Уваров. 19 октября 1836 г. он представил в главное управление цензуры доклад, где говорилось, что "Философическое письмо" изобличает ненависть автора к отечеству и внушает опасные идеи по поводу его прошлого, настоящего и будущего. На другой день доклад был передан царю. Николай I начертал на нем повеление: "Прочитав статью, нахожу, что содержание оной смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишенного: это мы узнаем непременно, но не извинительны ни редактор журнала, ни цензор. Велите сейчас журнал запретить, обоих виновных отрешить от должности и вытребовать сюда к ответу"15. Так Чаадаев был определен в сумасшедшие лично главой государства.
      20 октября Ф. Ф. Вигель, директор департамента иностранных исповеданий, смолоду знавший Чаадаева и ненавидевший его, обратился с доносом к митрополиту Серафиму, ведавшему духовной цензурой. Тот, изучив крамольный журнал, направил возмущенное письмо шефу жандармов А. Х. Бенкендорфу. А у него уже были инструкции, полученные непосредственно от царя.
      29 октября в квартире Чаадаева в доме Левашовых был произведен обыск с изъятием всех бумаг. Обыск состоялся и в квартире Белинского - сам критик в то время находился в Премухине, тверском имении Бакуниных. 1 ноября Чаадаев был вызван к московскому полицмейстеру Л. Цынскому, который объявил ему, что по распоряжению правительства он считается сумасшедшим. В сумасшедший дом сажать не стали (зато адресата "Письма", Панову, муж, воспользовавшись случаем, отправил в соответствующее заведение). К Чаадаеву был приставлен вечно пьяный полицейский лекарь, который должен был каждый день свидетельствовать состояние здоровья "больного".
      В ноябре было принято решение и о других участниках "дела". Надеждина выслали в Усть-Сысольск (ныне Сыктывкар); цензора - выдающегося арабиста А. В. Болдырева, ректора университета - уволили от всех должностей; журнал был закрыт.
      Хотя веления самодержца не могли обсуждаться, Уваров высказал в письме к царю недовольство мягкостью расправы: "Статья, направление которой совершенно неожиданно обнаружило не бред безумца, а скорее систематическую ненависть человека, хладнокровно оскорбляющего святая святых и самое драгоценное своей страны", является, по мнению министра, "настоящим преступлением против народной чести, также и преступлением против религиозной, политической и нравственной чести"16. Отменить царское решение Уваров, конечно, не мог, но он принял свои меры. "Я счел необходимым, - докладывал царю министр, - предупредить на всякий случай различные цензурные комитеты, зависящие от министерства, чтобы они не пропустили в журналах ни одной статьи, касающейся "Телескопа"... Позволю себе высказать мнение, что в настоящее время обсуждение этой диатрибы "Телескопа" только усилило бы зло"17.
      Итак, о "Философическом письме" нельзя было отзываться на страницах русской печати. Всем цензурным комитетам было предписано не допускать упоминаний о "Письме", даже критических. Конечно, убедить в том, что его не было, министр не мог даже непосредственно подчиненных ему цензоров. Один из них записал в дневнике свое впечатление от произведения Чаадаева: "Я думаю, это просто невольный пророк новых идей, которые теплятся в умах. Наблюдая вещи ближе и без предубеждения, ясно видно, куда стремится все нынешнее поколение"18.
      Реакция общества оказалась совсем не такой, как, вероятно, ожидали власти. Если при появлении "Письма" многие были не согласны с Чаадаевым, а иные даже возмущены, то теперь все стремились выразить сочувствие опальному. Одним из первых навестить его приехал, при всех орденах, И. И. Дмитриев - баснописец и бывший министр. Хомяков уничтожил свою статью с возражениями. Не отправил письма с замечаниями и Пушкин, отметив для себя: "Ворон ворону глаза не выклюнет"19.
      Сам Чаадаев вначале растерялся, пытался оправдываться, уверял, что его неправильно поняли. Однако вскоре душевные силы к нему вернулись. В 1837 г., едва сняли унизительный медицинский надзор, Чаадаев вновь берется за перо. Не для печати - это навсегда запрещено - он пишет "Апологию сумасшедшего". В этом произведении отразились те изменения во взглядах Чаадаева, которые произошли за несколько лет со времени создания "Философических писем".
      Основная идея - единства человечества - осталась прежней. Были до некоторой степени пересмотрены только представления о том, какое место занимают в этом единстве различные народы и группы народов. Результаты революции 1830 г. во Франции, приведшей к власти финансовую олигархию, высказывания ведущих европейских идеологов, например, Ф. Гизо, проникнутые идеей национальной или европейской исключительности, развитие философской жизни в Германии, где взгляды Шеллинга отступали перед натиском новых идей, и многие другие факторы вызвали у Чаадаева некоторое разочарование в перспективах развития Западной Европы. С большим вниманием он стал относиться к другим странам. В беседах с педагогом И. А. Ястребцовым, нашедших отражение в книге последнего, шла речь о роли, которую предстоит в будущем играть России и Соединенным Штатам Америки. В письме к католическому деятелю барону Ф. д'Экштейну Чаадаев говорит о значении индийской и вообще восточной философии, о том, что мудрости Запада есть чему поучиться у Востока (т. 2, с. 104).
      Разумеется, наибольшее внимание уделяет он судьбам родной страны. Уже в 1835 г. в письме А. И. Тургеневу Чаадаев подчеркивал, что Россия призвана "обучить Европу бесконечному множеству вещей, которых ей не понять без этого... Таков будет логически результат нашего долгого одиночества: все великое приходило из пустыни" (т. 2, с. 99). В "Апологии сумасшедшего" Чаадаев пишет, что его зря упрекают в отсутствии любви к Родине - он просто не привык любить Отечество с закрытыми глазами. Теперь он верит, что Россия способна выполнить свою миссию в отношении человечества, что отсутствие европейского" опыта может сослужить ей в этом службу. Залог великого будущего русского народа в самом существовании таких личностей, как Петр Великий, Ломоносов, Пушкин.
      Однако путь к достижению этого будущего - не в самоизоляции, не в национальном бахвальстве, а в приобщении, как можно более полном, к общечеловеческой культуре. Чаадаев склонен признать, что несколько излишне превознес страны Западной Европы, но в том, что касается осуждения лжепатриотизма, его позиции стали еще тверже. "Забыв о том, что сделал для нас Запад, - пишет Чаадаев об ультра- патриотах и славянофилах, - не зная благодарности к великому человеку, который нас цивилизовал, и к Европе, которая нас обучила, они отвергают и Европу и великого человека" (т. 1, с. 530).
      Собственную судьбу Чаадаев рассматривает как закономерное проявление общественного процесса: "Вы понимаете теперь, откуда пришла буря, которая только что разразилась надо мной, и вы видите, что у нас совершается настоящий переворот в национальной мысли, страстная реакция против просвещения, против идей Запада, - против того просвещения и тех идей, которые сделали нас тем, что мы есть, и плодом которых является эта самая реакция, толкающая теперь нас против них". Чаадаев желает славы своей стране, ценит высокие качества своего народа, но, отмечает он, "патриотическое чувство, одушевляющее меня, не совсем похоже на то, чьи крики нарушили мое спокойное существование" (т. 1, с. 533).
      После дела Чаадаева и "Телескопа" уваровщина - идеологическое воплощение николаевского режима, казалось, шла от триумфа к триумфу. Если Уваров и его присные и не спровоцировали гибель Пушкина, то во всяком случае она была им на руку (вдобавок для Уварова Пушкин - личный оскорбитель). Вслед за тем - высылка Лермонтова (кстати, в близком окружении царя всерьез рассматривался вопрос, не объявить ли сумасшедшим и этого лейб-гусара), а через четыре года и его гибель. Любой пустяк - не та песня, неосторожность в личном письме (пример - судьба Герцена), мог повлечь за собой репрессии. Но и те представители культуры, кого правительство не подвергало прямому преследованию, ощущали свою чуждость, ненужность: формировалось поколение "лишних людей". И вот в эти годы Чаадаев, как отметил позже Хомяков, играя в игру, известную под названием "Жив, курилка!" Несмотря на видимую шуточность формулировки, за этим стояли очень серьезные вещи.
      Опубликованное в "Телескопе" "Философическое письмо" поставило те вопросы, над которыми предстояло биться не одному поколению русской интеллигенции: место России в мире и место образованных людей в России. Впервые был поставлен, а позже развит а "Апологии сумасшедшего" вопрос о проблеме выбора дальнейшего пути, стоявшей перед страной. Хотя отвечать на чаадаевское "Письмо" правительство запретило, практически вся русская общественная мысль 30 - 40-х годов XIX в. именно и занята была поисками ответа на них. В стране шла беспрерывная умственная работа; Чаадаев не просто был ее участником, но прилагал все усилия, чтобы не дать ей остыть. Высказываниями (порой ироническими и парадоксальными), самой своей личностью он не давал отойти от высокой духовной жизни, погрузиться в рутину и душевное рабство.
      В бытовом отношении ему жилось все хуже. Денег, присылаемых из деревни братом, не хватало. Михаил Яковлевич был человек тоже незаурядный; однако, сломленный жизнью, постоянно опасавшийся обыска (он хранил бумаги декабристов, включая записки о казни пятерых), импульсивно щедрый по отношению к крестьянам и вдобавок злоупотреблявший спиртным, он никак не мог быть хозяйственным помещиком. Петр Яковлевич жил все в том же флигеле на Новой Басманной, однако дом этот Левашовым уже не принадлежал - он был продан после смерти Е. Г. Левашовой в 1839 году. Новому квартирохозяину надо было платить, что Чаадаев делал весьма нерегулярно. Флигель был запущен, обои отклеивались, печи дымили, само здание держалось, по выражению В. А. Жуковского, "одним духом" (тем не менее, как доказывают В. и Л. Саповы, простояло до наших дней)20.
      Регулярно в квартирке Чаадаева собирались писатели, мыслители, ученые, генералы, светские дамы, иностранные путешественники. Чаадаев также посещал салоны - сперва З. А. Волконской, потом К. К. Павловой, Елагиных, Свербеевых. По словам Вяземского, Чаадаев как бы преподавал "с подвижной кафедры, которую он переносил из салона в салон"21. В безгласной России именно салоны и были единственным средоточием общественной жизни. Там не только обсуждались новости культуры и политики, но и исполнялись литературные и музыкальные произведения, велись философские споры; там завязались дискуссии между западниками и славянофилами. Как отмечал Чаадаев в письме Вяземскому от 29 апреля 1847 г., "в наших толках очень много толку" (т. 2, с. 199).
      Разумеется, как во всяком суррогате нормальной общественной жизни, в этом салонном бытии многое оказывалось уязвимым, что и отражено в таких произведениях, как "Возвращение Чацкого" Е. Д. Растопчиной, "Современная песня" Д. В. Давыдова. В ней фигурирует персонаж, который, по мнению Чаадаева, был карикатурой на него: "Утопист, идеолог, // Президент собранья, // Старых барынь духовник, // Маленький аббатик, // Что в гостиных бить привык // В маленький набатик". Примечательно и описание свиты "президента" с упоминанием некоего "прапорщика в отставке", то есть Бакунина. Бакунин, Герцен, Огарев, Белинский принадлежали к ближайшему окружению "басманного философа". Близок с ним был и Т. Н. Грановский. Большим почитателем Чаадаева являлся И. С. Гаранин - товарищ Лермонтова по кружку шестнадцати.
      Виднейшие славянофилы - Киреевские, Аксаковы, Хомяков - это не только оппоненты, но и друзья Чаадаева. Представление о мессианском избранничестве того или иного народа в библейском ли, в гегельянском ли смысле для Чаадаева всегда было неприемлемо. Именно возможность таких выводов из гегельянской философии истории и заставила его настороженно отнестись к гегельянству в целом, о чем свидетельствует его письмо Шеллингу, написанное в 1842 году (т. 2, с. 144). Неприятие теории национальной исключительности резко противопоставляло Чаадаева славянофилам. Однако считать его западником тоже невозможно полностью, так как это требовало бы признания им избранности западноевропейских стран. Чаадаеву, например, казалось асбурдным даже выражение "Западное", или "европейское просвещение", так как существует, по его мнению, только единое общечеловеческое просвещение (т. 1, с. 559).
      Интеллектуальный, подъем 40-х годов XIX в., включая деятельность славянофилов, заставил Чаадаева довольно оптимистично смотреть на судьбу России, но возможность исполнения ею своего долга перед человечеством лежала, разумеется, на путях приобщения к общемировой культуре. Чаадаев не мог не ценить в славянофилах то, что его младший современник С. Кьеркегор позже назвал (высказываясь по другому поводу) "серьезным отношением к самому себе". Однако, высоко отзываясь о трудах славянофилов, даже пропагандируя их на Западе, Чаадаев делал из этих изысканий собственные выводы и призывал говорить до конца: признать, что сохранение общинного быта послужило питательной средой для упрочения крепостного права, что преступления Ивана Грозного стали возможны не столько из-за особенностей его личности, сколько из-за специфики социально-исторической действительности страны. По- новому осмысливает Чаадаев и преобразования Петра I. Не каприз самодержца (как считали славянофилы) и не воля великого человека (как полагали многие западники и к чему первоначально склонялся Чаадаев), а закономерности исторического развития заставили Россию вступить на новый путь, по которому она должна шествовать и впредь.
      Дружба с Пушкиным окружала Чаадаева особым ореолом в глазах литераторов. И. С. Тургенев дарит ему первые свои книги. Я. П. Полонский посвящает стихи, прося благословить "с музою союз". Не обнаружив своего имени в книге, посвященной молодости Пушкина, Чаадаев саркастически заметил, что потомки заглянут и в сочинения поэта, узнают, что Пушкин гордился дружбой Чаадаева. Однако когда к нему обратились с предложением написать воспоминания о Пушкине, он отказался - легко сказать о том, что говорить можно, но как умолчать о том, о чем говорить нельзя.
      В январе 1847 г. друзья провожали Герцена за границу. Первый тост Герцен предложил за Чаадаева, самого старшего из собравшихся. Много лет спустя, вспоминая об этом, автор "Былого и дум" писал: "Как жаль, что у последующих поколений не было таких предшественников". Еще через год в Европе разразилась революция. Царизм ответил на нее усилением реакции внешней и внутренней. Поездки за рубеж были запрещены, тех, кто там находился, срочно вытребовали домой или объявили врагами Отечества. Цензура свирепствовала. Сведения из Европы доходили скупо и в искаженном виде. Чаадаев, однако, старался следить за событиями. Он видел появление новых сил на исторической арене - пролетариата, социалистических идей22.
      Западноевропейский утопизм давно привлекал внимание Чаадаева. По складу своего мировосприятия он прежде всего сочувствовал тем направлениям утопической мысли, которые имели религиозную окраску, - учениям Ф. Ламеннэ, П. Лекордера, А. Сен-Симона. С религиозной христианской точки зрения воспринимал он и справедливость требований обездоленных слоев общества, хотя в целом осуждал насильственные действия. Среди афоризмов Чаадаева выделяется такой: "Социализм победит, но не потому, что он прав, а потому, что неправы его противники" (т. 2, с. 506).
      Чаадаев не был революционером. Но у него возникла надежда, что революционная буря разбудит, наконец, и его Родину, выведет народ из рабской покорности, заставит сделать шаг по направлению к "Царству Божию на земле". И Чаадаев, изысканный интеллектуал, над чьей чопорностью посмеивались даже ближайшие друзья, задумывается о том, чтобы обратиться к народу. Человек, чьи основные произведения были написаны по-французски, в 1848 - 1849 гг. составляет по-русски два удивительных сочинения. Один - проповедь Петра Басманского (прозрачный псевдоним) о греховности богатства (т. 1, с. 550, 553). Другой - листовка. Чаадаев обращается к "братьям .горемычным", сообщает им, что "братья ваши разных племен, на своих царей государей поднялись, все восстали до единого человека! Не хотим, говорят, своих царей государей, не хотим их слушаться... Не хотим царя другого окромя царя небесного" (т. 1, с. 550). Справедливости ради следует отметить, что ни проповедь, ни листовка до народа не дошли23, хотя проповедь и получила распространение среди его знакомых.
      В начале 1850-х годов за границей появились работы Герцена, в которых большое место уделялось Чаадаеву и его "Философическому письму". Чаадаев обрадовался, написал Герцену благодарственное послание, в котором выражал уверенность, что "Вы не станете жить сложа руки и зажав рот, а это главное". О себе Чаадаев там же замечает, что ему, кажется, "суждено было быть примером не угнетения, против которого восстают люди, а того, которое они сносят с каким-то трогательным умилением и которое, если не ошибаюсь, по этому самому гораздо пагубнее первого" (т. 2, с. 256).
      Существует и еще одно письмо Чаадаева, написанное почти одновременно с только что процитированным и адресованное шефу жандармов А. Ф. Орлову. В этом послании Чаадаев резко осуждает Герцена, утверждая, что тот приписал ему "собственные свои чувства" (т. 2, с. 266). Орлов, впрочем, письмо вернул не читая. Чаадаев на вопрос племянника, зачем же была эта "ненужная низость", ответил искренне: "Мой дорогой, все дорожат своей шкурой"24. Напомним только, какое это было время. За словарь иностранных слов, за чтение письма Белинского Гоголю петрашевцы были приговорены к смертной казни, лишь в последний момент замененной каторгой. Чего же мог ожидать человек, которого "лондонский агитатор" объявил вдохновителем революционных идей?
      Примерно в это же время Орлов спросил у Чаадаева о Бакунине. Последний находился тогда в Петропавловской крепости, имя его после революционного Славянского съезда, после Дрезденского восстания гремело по всей Европе, а в России произносилось со страхом. Чаадаев не колеблясь ответил: "Мой воспитанник"25. Между тем страна шла к катастрофе. Долгие годы после победы над Наполеоном казалось, что, каковы бы ни были недостатки в экономическом, культурном и политическом развитии России, военная мощь ее бесспорна. За время царствования Николая I Россия выиграла войны против Персии и Турции, подавила восстания в Польше и Венгрии. Только горцы на Кавказе не желали сложить оружие, но этому находились объяснения - рельеф, мусульманский фанатизм, помощь извне. Николай I считал военное дело главной своей заботой, однако проявлялась она не лучшим образом. Дисциплина в армии основывалась на телесных наказаниях, главное внимание уделялось выправке и амуниции. Оружие устарело. В армии, как и везде, процветало казнокрадство, среди офицеров предпочтение отдавалось не самым способным, а исполнительным. Дороги не строились и не ремонтировались - предполагалось, что бездорожье спасло страну в 1812 г. и оно же спасет впредь. Такова была николаевская Россия, когда ей пришлось выступить против Востока и Запада сразу - против Турции, Англии и Франции.
      Чаадаев, проведши молодость в сражениях, в зрелые годы стал пацифистом и, по свидетельству современников, высказывал удивление, что цивилизованные страны держат армии, надеясь с помощью оружия решить какие-то проблемы. Однако когда Крымская война началась, он сразу понял, что поражение России неизбежно. Отставной ротмистр не был великим стратегом, просто он ясно видел, что страна, противопоставившая себя всем, страна, бытие которой основано на рабстве, коррупции и безгласности, не может победить. "В противоположность всем законам человеческого общежития, - писал Чаадаев, - Россия шествует только в направлении собственного порабощения и порабощения всех соседних народов. И потому было бы полезно не только в интересах других народов, а и в ее собственных интересах- заставить ее перейти на новые пути" (т. 1, с. 569). Однако, понимая закономерность и даже необходимость катастрофы, Чаадаев не мог ей радоваться. Обращаясь воспоминаниями к победоносной войне, в которой сам участвовал, Чаадаев восклицал: "Нет, тысячу раз нет, не так мы в молодости любили нашу Родину" (т. 1, с. 571). Главное отличие он видел в том, что его поколение, люди, взявшие Париж, не противопоставляли свою отчизну человечеству, не поучать, стремились, а учиться.
      Чаадаев дожил до того момента, когда многим показалось, что поражение действительно повернет Россию на новые пути. С новым царем Александром II даже Герцен связывал великие надежды. Чаадаев же был настроен совсем иначе, ему, по свидетельству мемуаристов, было "страшно за Россию". Некоторые современники, например, А. И. Дельвиг, связывали подобную позицию с привычкой к фрондерству; такая же точка зрения представлена и в книге Б. Н. Тарасова26. Однако вряд ли это соответствует действительности. Во-первых, характер Александра II был отлично известен Чаадаеву со слова Жуковского - воспитателя императора. Во-вторых, и самое главное, не мог человек, проживший более 60 лет, почти все время в России, верить, что некие реформы, на которые туманно намекал испуганный военно-политическим крахом царь, смогут действительно преобразовать страну, вывести ее на дорогу, предназначенную Провидением.
      Чаадаева раздражало, что люди, при Николае молчавшие, открывшуюся теперь возможность говорить используют для славословий новому самодержцу; раздражали и почести, оказываемые армии, проигравшей войну. Чаадаев помнил уже одну "александровскую весну", помнил, как быстро "исчезли юные забавы". Не лучших времен он ожидал, а худших, и твердо решил, что не переживет их. В 1855 г. было составлено его завещание (бумаги и книги двоюродному племяннику М. И. Жихареву, остальное слугам). Вскоре он запасается рецептом на мышьяк. Современники свидетельствуют, что иногда среди оживленного разговора о грядущей либерализации Чаадаев вдруг демонстрировал этот рецепт.
      Мышьяк ему, однако, не понадобился. Воспаление легких в несколько дней убило старого философа. Он успел причаститься (у православного священника, разумеется) и похоронен был в день Пасхи на кладбище Донского монастыря, рядом с некогда любившей его Авдотьей Норовой, умершей еще в 1835 году. По странному совпадению, тут же находится и могила А. В. Болдырева, пострадавшего в 1836 г. по "чаадаевскому делу".
      В письме Герцена, написанном в мае 1856 г., есть строки о том, что "П. Я. Чаадаев, собираясь ехать сюда, - умер"27. Трудно сказать, какими сведениями располагал Герцен, насколько твердым было стремление Чаадаева уехать в конце жизни за границу и насколько оно было выполнимо. Факт, однако, что такое намерение признавалось правдоподобным (оно менее удивительно, чем планы самоубийства со стороны религиозного человека) и известие в этом смысле достигло берегов Темзы, что Герцен этому известию верил. Возможно, именно с заграничными планами связано то обстоятельство, что у вечно сидевшего в долгах Чаадаева к моменту кончины оказалась довольно крупная сумма денег.
      Посмертная судьба Чаадаева примечательна тем, что в какой-то степени отражает историю страны. Понадобилась отмена крепостного права, чтобы о Чаадаеве и его идеях стало возможно говорить в российской печати (а в 1859 г., в разгар новой "александровской весны", цензура запретила Чернышевскому напечатать статью об "Апологии сумасшедшего"). Понадобилась революция 1905 г., чтобы появилось первое, весьма неполное, собрание его сочинений и писем. Новый этап в освоении чаадаевского наследия начался после 1917 года28.
      В 1918 г. в последнем перед закрытием номере "Вестника Европы" были опубликованы чаадаевские материалы из архива Е. А. Свербеевой. В 30-е годы Д. И. Шаховской - внук двоюродной сестры Чаадаева, той, что была замужем за декабристом Ф. П. Шаховским, в прошлом видный либеральный деятель, обнаружил пять "Философических писем", не включенных в прежнее собрание сочинений, а также статьи, материалы допроса, прокламацию и др. Готовились новое собрание сочинений. Но в 1939 г. Шаховской был репрессирован, а собрание так и не увидело света. В той атмосфере, которая воцарилась в стране после войны, Чаадаев был явно не ко двору. В пору "хрущевской оттепели" к его наследию вновь обращаются исследователи.
      Однако книга о Чаадаеве в серии "ЖЗЛ" вышла уже в 1965 году. Она была встречена с огромным интересом, тем более что содержала обширные цитаты из его сочинений, а затем подверглась суровой критике на страницах коммунистической печати. На некоторое время о Чаадаеве снова замолчали. Только с началом так называемой перестройки в 1987 г. в Москве вышел том статей и писем Чаадаева. По полноте охвата это издание гораздо скромнее, чем планировавшееся Шаховским, но значительно богаче по сравнению с изданием 1913 года. В 1991 г. (по странному совпадению, именно в год крушения системы), появилось, наконец, и научное издание - Полное собрание сочинений и избранные письма. Вышли труды Чаадаева и в серии "Философское наследие".
      Особенности исторического пути России не могут не волновать мыслящих людей нашей страны. Отчего и когда началась изоляция России, существовала ли она вообще, а если да, то была ли благом или злом? Насколько события XX в. имеют корни в предыдущем развитии страны? Каковы пути к будущему? Таковы вопросы, обсуждаемые ныне. Их невозможно решать, не учитывая достижений историко-философской мысли прошлого; в этом корень непреходящего интереса к Чаадаеву.
      Есть и другой аспект. Все более и более человечество ощущает свое единство и многообразие. Не могут не возникать вопросы о роли каждой нации в этом единстве. Постановку этих проблем и один из путей к их разрешению также можно найти у Чаадаева. Вся жизнь его и труды - достойной пример служения великой идее единого и свободного человечества.
      Примечания
      1. Мнение В. Кантора о том, что судьба имени Чаадаева до наших дней - образец беспримерно глухого и глубокого запрета (см. Вопросы литературы, 1988, N3), конечно, содержит преувеличение, но возникло оно не на пустом месте.
      2. ЛАЗАРЕВ В. В. Чаадаев. М. 1986.
      3. ГЕРШЕНЗОН М. О. П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление. СПб. 1908.
      4. WALICKI A. Paradoks Czaadajewa. - Studia filozoficzne, 1962; CHOJNACKA K. Piotr Czaadajew. - Tu i teraz, 1983, sept., N2.
      5. Ouevres choisis de Pierre Tchaadaeff. P. 1862.
      6. ЗЕНЬКОВСКИЙ В. Русские мыслители и Европа. Париж. Б.г.
      7. The Major Works of Peter Chaadaev. L. - Notre Dame. 1969.
      8. McNALLY R. T. Chaadayev and His Friends. Talahasee (Fla). 1971. Весьма своеобразное преломление получила подобная тенденция в статье Т. Наполовой (Москва, 1990, N7): Чаадаев оказывается врагом России, чуть ли не иностранным агентом и т. Д. Впрочем, статья написана в таком ключе, что полемика с ее автором лишена смысла.
      9. ТАРАСОВ Б. Н. Чаадаев. М. 1986. Выход этой книги в серии "Жизнь замечтальных людей" спустя более 20 лет после книги А. А. Лебедева о Чаадаеве в той же серии, и, почти одновременно, сочинений Чаадаева под редакцией Б. Н. Тарасова - событие знаменательное. Автор собрал огромное количество фактов. Вместе с тем нельзя не отметить, что за подробностями, штрихами, высказываниями современников, не всегда понятными нынешнему читателю, как бы расплываются масштабы личности Чаадаева, значимость его как мыслителя. Одного Тарасов все же достиг (возможно, того не желая) - того, что Чаадаев с его легкой руки как бы вошел в моду. О нем вспоминают, его цитируют к месту и не к месту.
      10. Сейчас установлено, что П. Я. Чаадаев, А. С. Пушкин, Е. А. Баратынский, Ф. И. Тютчев, Л. Н. Толстой - кровные родственники через графа П. А. Толстого, сподвижника Петра I (см. Наука и религия, 1987, N11).
      11. ЧААДАЕВ П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. 2. М. 1991, с. 44 (дальше ссылки на это издание даются в тексте очерка).
      12. Чаадаев вступил в ложу Белых братьев в Кракове, принадлежал затем к ложе Соединенных друзей (в число ее членов входили самые различные люди, от П. И. Пестеля до великого князя Константина Павловича). В 1817 г. в русском масонстве произошел раскол на сторонников иоанновской и андреевской систем. Чаадаев примкнул первоначально к иоаннитам; (противникам высших степеней и мистических крайностей), вступил в Великую ложу Астреи. Однако отобранные у него знаки свидетельствуют о принадлежности его к андреевскому масонству, притом к высшей - восьмой степени. Согласно показаниям самого Чаадаева, он уже в 1818 г. разочаровался в масонстве, вышел из ложи, а негативное отношение к масонской деятельности изложил в специальном сочинении. К сожалению, последнее, отобранное при обыске, до сих пор не найдено. К 1822 г., когда масонство в России подверглось запрещению, Чаадаев был уже в отставке и подписки о непринадлежности к этой организации не давал. Связь с масонскими организациями за границей он отрицал и сведений о них нет.
      13. Материалы в настоящее время готовятся к публикации.
      14. Символ, Париж, 1986, N16, с. 110 - 113.
      15. ЛЕМКЕ М. Николаевские жандармы и литература. СПб. 1908, с. 412 - 413.
      16. Revue des etudes slaves. P. 57 (1983) N2.
      17. Символ, 1986, N16, с. 122 - 123.
      18. НИКИТЕНКО А. В. Дневники. Т. 1. М. -Л. 1955, с. 188.
      19. ПУШКИН А. С. Письма последних лет. Л. 1969, с. 99.
      20. См. Литературная газета, 4.XII.1991. С. 11; Московский журнал, 1993, N1, с. 33.
      21. ГЕРШЕНЗОН М. О. П. Я. Чаадаев. В кн.: ГЕРШЕНЗОН М. О. Грибоедовская Москва. М. 1989, с. 99.
      22. Представления о социализме в середине XIX в. резко отличались от современных. Социалистическими именовались многие учения, которые сейчас не признают таковыми ни марксисты-ленинцы, ни представители Социнтерна.
      23. Попытки Чаадаева выступить в роли агитатора кажутся неожиданными. Однако если верить доносу А. Грибовского, еще в 1820 г. члены тайного общества рассчитывали использовать его для работы среди солдат.
      24. ЖИХАРЕВ М. И. Докладная записка потомству о П. Я. Чаадаеве. В кн.: Русское общество 30-х годов XIX в. М. 1989, с. 116 - 117.
      25. Там же, с. 90.
      26. ТАРАСОВ Б. Н. Ук. соч., с. 438.
      27. ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. Т. 25. М. 1961, с. 346.
      28. Можно провести любопытную параллель между посмертной судьбой Чаадаева и его "ученика" Бакунина. Тот и другой находились под спудом до 1905 г. и после середины 1930-х годов. Однако с Бакуниным все довольно логично: он боролся с царизмом и полемизировал с Марксом. Естественно неприятие его и монархистами и марксистами. Естественно и внимание к "апостолу революции" в революционное тридцатилетие. Но рассуждения Чаадаева касались прошлого. И все же...
    • Субботин В. А. Христофор Колумб
      Автор: Saygo
      Субботин В. А. Христофор Колумб // Вопросы истории. - 1994. - № 5. - С. 57-72.
      Христофор Колумб родился в Генуе или около нее в 1451 году, не ранее 25 августа и не позже 31 октября. Умер адмирал 20 или 21 мая 1506 года в Вальядолиде. Невозможно точно сказать, где его могила. Ее переносили из Испании в Вест-Индию - на Гаити, потом на Кубу - и вновь в Испанию. Появились сведения, что перезахоронения кончились тем, что прах был утерян. К берегам Нового Света Колумб совершил четыре путешествия: в 1492 - 1493, 1493 - 1496, 1498 - 1500 и 1502 - 1504 годах.
      Сохранились нотариальные акты, удостоверяющие имущественные сделки и ремесленную деятельность отца Колумба и его матери в Генуе. Сам Христофор упоминается там как шерстяник ("ланерио"); этим термином обозначали чесальщиков шерсти - распространенную в Генуе профессию. Есть личные письма адмирала.
      Молодость адмирала известна главным образом по сочинению его незаконнорожденного сына Фернандо. Оно было опубликовано в Италии, как перевод с испанского, через 32 года после смерти автора. Перевод был неточным, в подлинник были внесены дополнения, более всего с целью украшательства. Сочинение содержит сведения, которые до сих пор вызывают споры: обстоятельства службы Колумба на кораблях в Средиземном море, его прибытия в Португалию, путешествия к Северному полярному кругу.
      В Мадриде и других городах сохранились прижизненные портреты адмирала. На них он выглядит по-разному, хотя некоторые портреты схожи между собой. Судить о внешности Колумба можно по рассказам современников, знавших его в возрасте 40 - 45 лет. Он был выше среднего роста, хорошо сложен, силен. На удлиненном лице с орлиным носом слегка выдавались скулы. В молодости волосы у него были рыжеваты, но он рано поседел. Одевался адмирал просто. После второго путешествия в Америку его видели неизменно в бурой францисканской рясе, с веревкой вместо пояса, в простых сандалиях.






      Колумб редко рассказывал о своей молодости. Но в завещании он вспоминал Геную и генуэзцев, тех, с кем был связан с малых лет.
      В генуэзском предместье Св. Стефана монахи находившегося там монастыря того же названия сдали под дом участок земли чесальщику шерсти Доменико Коломбо. Как и многие другие ремесленники, чтобы свести концы с концами и оплатить долги, Доменико занимался не только своей профессией. Он продавал сыр и вино, служил привратником у городских ворот, посредничал в торговле недвижимостью. В его доме, которого давно нет, и родился Христофор - старший из четырех детей Доменико и его жены Сусанны, дочери ткача. Св. Христофор (по-гречески "несущий Христа") почитается католиками как покровитель всех странников. Но вряд ли Доменико думал, когда крестил сына, что тот будет вечным странником, станет известен всему миру под именами Колона (Испания, Франция), Колумба (Россия), Колумбуса (Германия, Англия и т. д.). Сам путешественник, по- видимому, усматривал мистический смысл в своем имени. Он подписывался "Христо ференс".
      Согласно Фернандо Колумбу, в детстве Христофор учился в Павии, подчиненной миланским герцогам, так же как одно время Генуя. Но эти сведения не подтверждаются и, скорее всего, будущий адмирал мог учиться в одной из школ предместья Св. Стефана или просто был самоучкой. Среди записей, сделанных им, нет почти ничего, написанного по-тоскански, т. е. на языке его родины. Писал он на кастильском (позднее его стали называть испанским), говорил много лет на морском жаргоне, который возник в портах Средиземного моря из смешения каталанского, французского, тосканского и других языков. Поскольку Колумб не писал на родном языке, даже когда слал письма соотечественникам, можно предположить, что в молодости он был неграмотен. Возможно, что он научился писать (а, пожалуй, и читать) по-испански только в зрелом возрасте, когда попал на Пиренейский полуостров.
      Ссылаясь на бумаги отца, Фернандо отмечает, что будущий адмирал отправился в море с 14 лет. В те годы Христофор вряд ли был лишь моряком; отец мог посылать его, как подручного, по торговым делам в соседние города, по морю и по суше. Есть несколько других свидетельств о занятиях Колумба, когда ему было уже около 20 лет. Нотариальные акты, обнаруженные в Италии, говорят, что в это время он был компаньоном отца. Нашлось письменное свидетельство одного из друзей Доменико Коломбо; судя по нему, его дети - Христофор и Бартоломео, "жили торговлей"1. Установлено, что будущий адмирал бывал на о. Хиос (по-видимому, в середине 70-х годов XV в.), где вели дела генуэзские торговые дома Чентурионе и Негро. Колумб позднее не раз поминал хиосскую мастику.
      Судя по материалам Фернандо Колумба, его отец бывал у магрибинских берегов. В одном письме адмирала утверждалось, что он какое-то время был на службе у правителя Прованса, руководил рейдом провансальского корабля для захвата тунисской галеры. Такого рода рейды были обычным делом в Средиземном море, где многие моряки, помимо торговли, занимались корсарскими набегами.
      В Португалии Колумб появился не ранее 1473 года. В августе этого года он еще был свидетелем имущественной сделки своих родителей в Савоне, подчинявшейся генуэзцам. Жил он в Лиссабоне и на о-вах Мадейра, принадлежащих португальцам, до 1485 или 1486 гг. Из Португалии и с о-вов Мадейра он не раз уходил в плавание, в том числе в Западную Африку, в страны Северной Атлантики и к себе на родину, в Геную.
      Появление будущего адмирала в Португалии было связано с упадком западноевропейской торговли на Востоке ввиду турецких завоеваний. Генуэзские моряки искали нового поприща для своей деятельности. Италия той эпохи дала многочисленных эмигрантов. В Португалии основную их массу составили моряки, мелкие торговцы и ремесленники, наемные солдаты, покинувшие Италию, так как им перестали платить побежденные или обедневшие кланы. Для заморской колонизации лиссабонский двор охотно привлекал на службу дворян из других европейских стран. Среди них были и итальянцы Перестрелло, родственники жены Колумба.
      Епископ Б. Лас Касас, современник Колумба, писал, что будущий адмирал, хороший картограф и каллиграф, зарабатывал время от времени в Португалии на жизнь, изготовляя географические карты. Другим его занятием была торговля. Единственный документ, относящийся к деятельности Колумба в Португалии, - его показания перед нотариусом в Генуе о том, что в 1478 г. он закупил на Мадейре сахар по поручению одного из генуэзских коммерсантов2. В завещании 1506 г., желая, по-видимому, оплатить старые долги, Колумб назвал людей, которым его наследники должны были передать различные суммы. Среди этих лиц не было моряков или ученых, способных заинтересоваться географическими картами. Речь шла о семьях нескольких генуэзцев (какое-то время живших в Лиссабоне) - коммерсантов и одного чиновника, - а также о неизвестном "еврее, жившем у ворот лиссабонского гетто"3.
      По рассказу Фернандо, будущий адмирал ходил в Лиссабоне в часовню монастыря Всех святых. В то время монастырь стал убежищем для дворянских жен и вдов, а заодно - пансионатом благородных девиц. По-видимому, не только религиозный долг толкал молодого Колумба к посещению часовни при монастыре. Вскоре он предложил руку и сердце одной из воспитанниц пансионата, Филипе Мониш, которая ответила ему согласием.
      О жене Колумба мало что известно. О ней и о том, что она умерла при его жизни, упоминает раннее завещание адмирала (1505). Там он просит отслужить мессы за упокой души по нему самому, по отцу, матери и жене. Колумб, судя по всему, женился на бесприданнице. По происхождению он не был равен жене, но их брак был приемлем для окружающих, поскольку оба были бедны. На людях Колумбу было незачем вспоминать свое происхождение, а брак позволял ему установить связь с португальским дворянством, попасть при случае к лиссабонскому двору. Какое-то время, возможно, Колумбу удалось спокойно пожить на о-вах Мадейра, занимаясь торговлей, читая книги, слушая рассказы португальских колонистов об Атлантическом океане.
      Им было что рассказать молодому итальянцу. Например, о том, что ветры и течения с запада приносят время от времени к Мадейре куски дерева, обработанные человеческой рукой. На Азорских о-вах, которые тоже принадлежали португальцам, к берегам прибивало стволы сосен диковинных пород. Однажды на о. Флориш, крайний из Азорских о-вов, наиболее удаленный к западу, океан вынес тела двух людей, чьи черты напоминали азиатов4. У португальских моряков были в ходу географические карты, на которых в неведомом океане была нарисована масса больших и малых островов. Среди них фигурировала богатая Антилия, упомянутая еще Аристотелем. Жители Азорских о-вов возможно слышали о преданиях своих соседей по Атлантическому океану, ирландцев, о том, что на западе лежит остров счастья О'Бразил. С берегов Ирландии можно было наблюдать миражи, рисовавшие картины далеких земель5.
      Вряд ли Колумб подолгу оставался около молодой жены. Одно плавание следовало за другим. Из бортового журнала первого путешествия адмирала в Новый Свет следует, что Колумб "видел весь Левант и Запад, то, что называют северной дорогой, т.е. Англию..."6. Однажды, пишет Фернандо, отец руководил экспедицией из двух кораблей, плывших от Мадейры до Лиссабона. В журнале первого путешествия Колумб рассказывает, что плавал в южных широтах, видел Перцовый берег (современная Либерия). Будущий адмирал, по его словам, бывал и в Санту Жорже да Мина (современная Эльмина). Местный форт был одним из первых, сооруженных португальцами на берегах Западной Африки. Его строили приблизительно в 1481 - 1482 гг., когда из Лиссабона прибыли девять кораблей с камнем и известью. Скорее всего, Колумб был здесь как раз в эти годы.
      По-видимому, находясь в Португалии и ее владениях, будущий адмирал много читал, что помогло ему убедиться в возможности открыть западный путь в Индию. В письмах 1498 и 1503 гг., отправленных королю и королеве Испании, Колумб подробно изложил свои географические представления, сложившиеся за 15 - 20 лет до этого. Ссылаясь на Птолемея, а также на средневекового богослова и географа П. д'Альи, он считал, что земля в целом шарообразна7. Земля невелика, продолжал Колумб. Океан, омывающий берега Европы, не может быть широк, о чем писал еще Аристотель.
      Есть достаточные основания считать, что Колумб задумал путешествие на запад, находясь в Португалии и ее владениях. Прежде всего, он сам так говорил впоследствии в письмах королю и королеве Испании, сообщая, что долгие годы добивался поддержки своих планов лиссабонским двором. Фернандо Колумб и Лас Касас добавляли, что будущий адмирал, находясь в Португалии, вступил в переписку с престарелым флорентийским космографом и астрономом П. Тосканелли и тот одобрил планы Колумба и отправил ему копию карты мира, изготовленную для короля Португалии. Переписку с Тосканелли историки ставят под сомнение. Ведь сохранилась лишь копия (переписанная Колумбом) письма Тосканелли, где сказано, что от Лиссабона "до великолепного и великого города Кинсай" (китайский Ханчжоу) 6,5 тыс. миль8. Поскольку старая римская миля равнялась 1481 м, то это расстояние измеряется 9,6 тыс. км, тогда как в действительности оно по прямой составляет свыше 20 тыс. километров. Конечно, флорентиец обладал авторитетом, и его картой Колумбу, знавшему толк в картографии, желательно было воспользоваться, чтобы быть услышанным при португальском или испанском дворе. Подобных документов у него, наверное, было немало. Но Колумб располагал и другой информацией. Как сообщает Лас Касас, на Мадейре ходили слухи, что на острове один штурман перед смертью передал будущему адмиралу ценнейшие сведения о судовождении в водах Центральной и Южной Атлантики.
      О контактах с португальским двором Колумб упоминал мельком в своих письмах, утверждая, что Господь закрыл глаза португальскому королю и не дал ему оценить проект путешествия на запад. Известно, что кое-кто при лиссабонском дворе считал, что дальние экспедиции чересчур обременительны для казны и предлагал ограничить экспансию африканскими берегами.
      В 1485 или 1486 гг. Колумб перебрался в Испанию, где хотел попытать счастья со своим проектом. Есть также основания считать, что материальное положение будущего адмирала в середине 80-х годов XV в. стало тяжелым.
      В Испании в это время продолжалась война с Гранадским эмиратом. Колумб понимал, что судьба его проекта зависела от королевского двора, который из-за войны с маврами чаще всего пребывал в Андалусии. Там же поселился и Колумб, зарабатывая на жизнь торговлей книгами. Свободное время, надо думать, он уделял своему проекту, и зимой 1486/87 г. в Саламанке состоялось посвященное ему совещание высокопоставленных лиц, а с мая 1487 г. он стал получать из казны денежную помощь, правда, довольно нерегулярную. Итак, за полтора года пребывания в Испании будущий адмирал сумел попасть ко двору, приблизиться к тем, от кого зависела заморская экспедиция.
      Став книготорговцем, Колумб столкнулся с людьми просвещенными, в том числе из духовенства. Позднее он писал, что в Испании в течение семи лет его планы считались несбыточными и верил в него и помогал ему только монах А. де Марчена9. Он-то, по словам Фернандо Колумба, сообщил о генуэзце влиятельным лицам. Марчена разбирался в астрономии и, возможно, именно он помог Колумбу проложить дорогу в Саламанку.
      Совещание состоялось в этом городе не потому, что здесь находился университет, один из первых в Европе. В Саламанке провел зиму 1486 - 1487 гг. королевский двор, который дал согласие на консультации по поводу планов Колумба. В совещании участвовали представители двора и духовные лица, включая кардинала П. Г. де Мендосу. Они отвергли план Колумба и только через несколько лет склонились на его сторону, помогли (или не стали мешать) его экспедиции.
      В Саламанке, по словам Фернандо Колумба, собрались сторонники церковных канонов, считавшие землю плоскостью, а не шаром. Есть свидетельство, что через несколько лет на подобном же совещании под Гранадой одному из его участников, священнику, пришлось, как он писал, посоветовать Мендосе не искать аргументов против Колумба в богословии10. Мендоса, судя по всему, прислушался к этому совету, и тем самым молчаливо согласился с шарообразностью земли, а значит и с возможностью, отправившись на запад от европейских берегов, добраться до Индии и Китая.
      Противники экспедиции или те, кто предлагал ее отложить, знали, что для далеких путешествий нужны деньги и благоприятный политический климат. Испания, отдающая силы борьбе с маврами, не могла поддержать организацию экспедиции для завоевания неведомых земель. Колумб же доказывал выгодность заморской экспедиции. Об этом говорят, в частности, его письма казначеям Испании Л. де Сантанхелю и Г. Санчесу, отправленные после возвращения из Нового Света (дальние страны дадут золото, пряности и рабов)11.
      Колумбу предстояло ждать окончания войны с маврами, сохраняя контакты с испанским двором. Судя по сообщениям современников, королева Изабелла относилась к планам будущего адмирала с большей благосклонностью, чем ее муж, король Фердинанд. Дело в том, что он оставался на испанском троне королем Арагона, а она была королевой Кастилии. Арагон в силу своего географического положения ориентировался на связи с бассейном Средиземного моря, тогда как для Кастилии эти связи играли меньшую роль. Кастильское дворянство больше, чем арагонское, было вовлечено в войны с маврами, а после их завершения ему должно было потребоваться новое занятие. Таким занятием могли стать экспедиции за океан. К ним могли быть привлечены также моряки, судовладельцы, коммерсанты.
      Чтобы поддерживать постоянные контакты с испанским двором, Колумб следовал за ним. Двор не имел постоянной резиденции, будучи скорее штабом армии, чаще всего приближенным к театру военных действий в Андалусии. Города Андалусии, в которых жил Колумб, по своим нравам напоминали Геную, в них тоже враждовали кланы (Гусман, Понсе де Леон, Агилар и др.). Лилась кровь горожан и селян, горели церкви, разорялись целые области. Наблюдая эти картины, Колумб должен был задуматься о том, что ему предстояло идти в плавание с экипажем из кастильцев. Дворяне должны были управлять будущими заморскими владениями, не имея над собою контроля - ни церкви, ни короля. Колумб сталкивался со схожей обстановкой в португальской Эльмине, где восстания следовали одно за другим. Возможно, он думал не только о своей безопасности и карьере, когда позднее добивался широких военных и гражданских полномочий, титула вице-короля в землях, которые ему предстояло открыть.
      В конце 1487 г. в Кордове Колумб сблизился с Беатрисой Энрикес де Арана, девушкой из местной небогатой семьи. В августе следующего года Беатриса родила сына Фернандо. По-видимому, тогда же Колумб посетил Португалию и забрал оттуда своего законного сына Диего. Он заботился об обоих детях и, скорее всего, сохранял добрые отношения с родственниками Беатрисы: ее брат позднее командовал кораблем в эскадре адмирала.
      Брак с Беатрисой, надо полагать, не состоялся из-за того, что она не была дворянкой, а это могло помешать Колумбу быть на равной ноге с придворными. Внебрачные же связи среди испанских дворян в те времена имели почти легальную окраску. Никто Колумба не осуждал, кроме него самого. В завещании он просил Диего, как наследника, обеспечить Беатрисе "достойную жизнь" и, тем самым, "снять большую тяжесть" с его души.
      Отвлекаемые войной с маврами, стихийными бедствиями (наводнение и голод), свадьбой старшей дочери с португальским принцем, Фердинанд и Изабелла не вспоминали, видимо, о Колумбе. И после мая 1489 г. он, возможно, утратил даже материальную поддержку испанского двора. Найдено письмо Л. де ла Серда, герцога Медина-Сели, который сообщал кардиналу Мендосе, что задержал отъезд Колумба во Францию и дал ему на два года приют в своих владениях. Герцог готов был поставить под командование Колумба три-четыре корабля, но полагал, что будет лучше, если экспедицию организует двор. Скорее всего, герцог боялся королевской немилости: он знал, что монархи желали ограничить независимость грандов12.
      Два года, проведенные у герцога в замке Сан Маркос, около Кадиса, надо полагать были использованы для подготовки экспедиции. Из письма де ла Серды Мендосе следовало, что корабли для экспедиции фактически уже были подготовлены. Трудно допустить, что Колумб не принял участия в их снаряжении. Как сообщает Лас Касас, в замке Сан Маркос находился Х. де ла Коса, будущий картограф Нового Света. Неудивительно, что на аудиенции у Фердинанда и Изабеллы в конце 1491 г. Колумб появился, по словам хрониста А. Бернальдеса (лично знавшего адмирала), с картой мира в руках, произведшей благоприятное впечатление на монархов13. Тем не менее, когда в последние месяцы 1491 г. в лагере Санта Фе Колумб в очередной раз пытался добиться положительного решения своего вопроса, он вновь потерпел неудачу. Покинув Санта Фе, Колумб отправился в Уэльву, приморский город, захватив с собой сына Диего, чтобы оставить его там у родственников жены (мужа ее сестры).
      В десятке километров от Уэльвы при слиянии рек Тинто и Одьель стоит и сейчас францисканский монастырь св. Марии Рабида; рядом с ним - портовый городок Палос. К воротам Рабиды подошел осенью 1491 г. мужчина лет сорока и попросил у монахов хлеба и воды для сопровождавшего его ребенка. Со странником, который, судя по его речи, был иностранцем, разговорился старый монах Хуан Перес. Вскоре он послал за палосским грамотеем, врачом. Историю встречи с Колумбом через 20 с лишним лет врач пересказал судейским писцам в ходе разбирательства тяжбы между казной и Диего Колумбом. Тогда, в Рабиде, врач и монах поддержали замысел Колумба. Перес предложил ему свою помощь14.
      Монах этот в прошлом был исповедником Изабеллы. Он тут же вызвался отправить гонца в Санта Фе, чтобы ходатайствовать за будущего адмирала. Через две недели гонец вернулся с письмом, в котором королева приглашала Колумба вновь прибыть в Санта Фе. Переговоры с Колумбом, начатые в Санта Фе, были продолжены в Гранаде, взятой 2 января 1492 года. В ходе их Колумб понял, что теперь у него появилось много союзников. На совещании, проведенном в Гранаде, большинство придворных и служителей церкви высказалось в поддержку экспедиции. Колумб просил дать ему дворянство, титулы адмирала, губернатора и вице-короля в тех странах, которые он откроет. Из будущих доходов от торговли он хотел получить десятую часть, а также участвовать в торговых экспедициях на правах пайщика, несущего восьмую часть издержек и получающего соответствующую прибыль. Фернандо Колумб утверждает, что в феврале 1492 г. переговоры были прерваны, так как двор счел требования его отца чрезмерными. Будущий адмирал покинул Гранаду, но его догнали и вернули во дворец.
      В конце концов встал вопрос, кто оплатит экспедицию. Казна была пуста. По словам Фернандо Колумба и Лас Касаса, Изабелла готова была заложить свои драгоценности. Однако уже три года, как они были заложены у ростовщиков Валенсии и Барселоны. Помочь Колумбу могли только те, у кого водились капиталы. Вот почему по возвращении из Нового Света первыми адресатами писем адмирала стали испанские казначеи.
      Среди них наиболее значительной (по крайней мере, для Колумба) фигурой был Л. де Сантанхель. Выходец из крещеных евреев, этот коммерсант и финансист был казначеем св. Германдады (местной полиции) и секретарем по хозяйственным делам в Арагоне. Его состояние позволило ему ссудить Колумбу, как видно из бухгалтерских книг св. Германдады, свыше 1 млн. мараведи. Фактически же он, по-видимому, дал 4 - 4,5 млн. мараведи или 17 тыс. золотых флоринов. Документ об этом найден в архиве Арагона еще в XVII веке15.
      Если верить только документам, собранным испанским архивистом М. Ф. де Наваретте, то Колумб получил от Сантанхеля 1 млн. 140 тыс. мараведи. Эта сумма позднее была возвращена Сантанхелю короной через кассу св. Германдады. 17 апреля 1492 г. Фердинанд и Изабелла подписали капитуляцию (жалованную грамоту), по которой Колумб получал все просимые им титулы и привилегии, а через две недели - "свидетельство о пожаловании титула"16. Тогда же Палос получил приказ нанять два корабля. Городу тут же припомнили, что шесть лет назад он проявил своеволие, отказавшись дать корабли неаполитанскому королю, союзнику Изабеллы. Теперь, в наказание, Палосу поручалось нанять на два месяца два корабля и оплатить жалование их командам за четыре месяца. Моряки, пожелавшие принять участие в экспедиции, приравнивались к экипажам военных кораблей. Морским советам Андалусии предписывалось поставить за умеренную плату на корабли провиант и боеприпасы.
      Колумбу было разрешено к двум кораблям присоединить третий, снаряженный за свой счет. Лично он потратил на экспедицию полмиллиона мараведи, полученных, частично или полностью, от итальянцев. Эти деньги составили, по словам Лас Касаса, восьмую часть общих затрат и, значит, вся сумма расходов равнялась 4 млн. мараведи17.
      Моряки Палоса не торопились вербоваться в плавание на край света. Власти прибегли поэтому к средству, которое использовали не только в Испании, чтобы обеспечить флот рабочими руками. Было объявлено, что находящиеся в тюрьмах преступники получат свободу, отправившись за океан. Но, судя по всему, и этой меры оказалось недостаточно, чтобы укомплектовать корабли Колумба. Положение изменилось в июне 1492 г., когда в Палое вернулся из плавания М. А. Пинсон, опытный моряк и местный судовладелец. Он вызвался пойти с Колумбом в океан, и с его помощью были набраны 90 человек, нужных для экспедиции. В конце июля три корабля - "Св. Мария", "Пинта" и "Нинья" - были готовы к далекому плаванию. На рассвете 3 августа 1492 г. они снялись с якорей.
      Во вступительной части судового журнала, который сохранился в сокращенном виде, Колумб писал, что после падения Гранады он беседовал с Фердинандом и Изабеллой "о землях Индии", о "великом хане", т. е. о монгольском правителе Китая. В результате адмиралу было поручено "увидеть этих правителей, народы и земли, их расположение и. все в целом, а также изучить способ их обращения в нашу святую веру". Перед экспедицией, таким образом, ставились разведывательные и миссионерские цели. По жалованной грамоте 17 апреля 1492 г. Колумб назначался вице-королем на всех островах и материках, которые он "откроет или приобретет". В дальних странах предстояло обрести "жемчуг, драгоценные камни, золото, серебро, пряности"18. Это объясняет цели экспедиции. Предоставляя Колумбу грамоту, Фердинанд и Изабелла обошлись без упоминания, казалось бы уместного, христианизации далеких земель.
      Испания, разумеется, не была единственной страной, желавшей территориальных приобретений за морями. В Атлантическом океане ее соперниками были французы, англичане и португальцы. В соответствии с португало-кастильским соглашением в Алькасова (1479 г.), подтвержденным папской буллой (1481 г.), Лиссабон владел всем "по ту сторону Канарских островов", принадлежавших Кастилии19. Португалия склонна была толковать это соглашение расширительно, считая своими все территории к югу от линии, проходящей в широтном направлении через Канары. Следовательно, заокеанские земли, куда отправлялся Колумб, рассматривались Лиссабоном как его сфера влияния, если они лежали южнее широты самого южного из Канар, о. Иерро.
      Колумб должен был знать об этом, хотя, вернувшись из Нового Света, сообщил в Лиссабоне, что не ведал о соглашениях Кастилии с Португалией. В письмах, предназначенных для публикации, сразу после возвращения адмирал утверждал, что плыл все время на запад на широте Иерро и что приблизительно на этой широте сделал свои открытия20. Заявления адмирала не компрометировали Испанию, хотя в действительности открытые Колумбом Куба и Эспаньола (Гаити), а также центральная часть Багамских о-вов лежали далеко на юг от широты Иерро. Надо думать, адмирал заранее готовился сообщить в Европе удобные для споров с Португалией координаты, а потому в судовой журнал вносил вдвое увеличенные данные о широте ряда пунктов Вест-Индии. Наваретте, которому историки обязаны выявлением многочисленных документов о Колумбе, отмечал, что на квадранте, которым адмирал определял широту, величины делений также были обозначены удвоенными цифрами.
      После первого путешествия, когда Испания и Португалия договорились о сферах влияния и уже нечего было скрывать, Колумб стал приводить верные сведения о своих измерениях широты. В его бумагах есть, например, запись о том, что в феврале 1504 г., в Санта-Глория на Ямайке, он определил широту по Малой Медведице в 18°. Ошибка составила всего 1°, что объясняется несовершенством инструментов, которыми он пользовался21. Другое дело - трудности, с которыми сталкивался Колумб, определяя долготу. Ее можно было найти тогда подсчетами по таблицам затмений небесных светил (европейское время затмений было подсчитано на много лет вперед). В сентябре 1494 г. на острове у южных берегов Эспаньолы Колумб попытался с этой целью воспользоваться лунным затмением. По-видимому, ему помешала бурная погода, не позволявшая точно определить восход солнца и тем самым - точное местное время. Ошибка Колумба, находившегося на 71° западной долготы, составила 16°22.
      И все же, судя по другим подсчетам, Колумб понимал, на каком примерно удалении от Европы он находился. Для этого он использовал свое знание моря, учитывал скорости своих кораблей. В ноябре 1492 г. на Кубе он записал, что прошел от Иерро 1142 лиги. Просчитав по карте его путь, Наваретте установил, что было пройдено в действительности 1105 лиг (6 тыс. с лишним километров). Ошибка составила всего 37 лиг.
      Во время первого путешествия в распоряжении адмирала находился один относительно крупный по тем временам корабль, нао, как называли испанцы суда с повышенным тоннажем. Чтобы заслужить такое название, "Св. Мария" должна была иметь 100 т водоизмещения, а входившие во флотилию два других корабля, "Пинта" и "Нинья", каравеллы (т. е. среднетоннажные суда, по тогдашним меркам), были примерно по 60 т водоизмещения. Известно, что все они были палубными трехмачтовыми кораблями. "Св. Мария" или то, что от нее могло остаться, покоится где-то под песками у северных берегов Гаити: там она потерпела крушение в декабре 1492 года. "Пинта" вернулась в начале 1493 г. на родину, после чего следы ее затерялись. А "Нинья", прочная и ходкая любимица адмирала, еще дважды ходила за океан, уцелела в страшный шторм 1495 г., когда на дно отправился весь вестиндийский флот Испании. Она проплавала 25 тыс. миль под адмиральским флагом, что стало своего рода рекордом для таких судов.
      Корабли Колумба были невелики: 20 - 26 м в длину. Они имели большую парусность, навесной руль, компас. Кормчие держали при себе запасные компасные стрелки, камни для их намагничивания. В навигации использовался квадрант. Он представлял собой деревянную четверть круга с градуировкой, отвесом и зрительной трубой для наводки на небесные светила. Скорость кораблей измеряли щепкой, брошенной у носа корабля и плывущей к корме. Время отсчитывали, переворачивая стеклянные песочные часы (отсюда в русском флоте пошли склянки). "Св. Мария" имела осадку не более 3,3 м; у каравелл она была и того меньше - до 2 м. Это позволяло не бояться мелководья, заходить в устья рек. Паруса Колумб предпочитал прямые, обеспечивающие более высокую скорость. При хорошем попутном ветре его корабли давали 8 - 9 узлов в час, т. е. столько, сколько современные крейсерские яхты. Фактически, пересекая Атлантику, Колумб плыл с меньшей скоростью - 4 - 5 узлов, так как пассаты дули не в западном, а в юго-западном направлении, и к тому же корабли несколько сносило на северо-восток морское течение. Оно на широте Иерро в сентябре - октябре 1492 г. вовсе не было благоприятным23.
      Команда флотилии насчитывала 90 человек, хотя некоторые авторы пишут, что их было 120. Скорее всего, цифра была завышена потому, что после путешествия нашлось немало желающих приписать себе участие в открытии Нового Света. Для обслуживания флотилии хватило бы и половины тех, кого взял Колумб. Но приходилось учитывать, что в дальних морях могли быть потери, что в команде появятся ослабевшие и больные. Все моряки знали, что рискуют головой, уходя в плавание с Колумбом. А потому возможны были конфликты, порожденные страхом за исход путешествия.
      На "Св. Марии" капитаном был ее владелец Х. де ла Коза, однофамилец известного географа. Капитан остался жив, хотя многие из его экипажа после потери корабля высадились на Эспаньоле и погибли от рук индейцев. "Пинтой" командовал М. А. Пинсон. Он разошелся с Колумбом, в частности из-за желания искать золото в Новом Свете самостоятельно и бесконтрольно, а заодно - развлекаться с индианками подальше от глаз адмирала. Пинсон умер вскоре после возвращения в Испанию, по-видимому, от сифилиса. Его младший брат В. Я. Пинсон, капитан "Ниньи", поддерживал старшего, но играл, правда, не слишком активную роль. Через полтора десятка лет после открытия Нового Света В. Я. Пинсон исследовал восточный берег Южной Америки и возможно дошел до Ла-Платы24.
      Условия жизни на кораблях были нелегки. Лишь на "Св. Марии" был, по-видимому, небольшой кубрик на баке. На каравеллах матросы в хорошую погоду спали на палубе, в плохую - под ней, поверх пропахшего отходами и нечистотами песчаного балласта. Съестных припасов вначале хватало, но к концу путешествия провиант был на исходе, матросы голодали. Приходилось, преодолевая усталость, выстаивать вахты, бороться со штормами. Вторая часть пути пролегла в умеренных широтах, и моряки нередко мерзли. Защитой от непогоды была альмосела, плащ с капюшоном, прикрывавший крестьянскую рубаху и короткие штаны.
      Матросы Колумба знали не только морское дело. Среди них имелись плотники, конопатчики, бочары, нотариус и альгвазил (судья), врачи, лечившие больных солями и микстурами. С ними не было ни одного священника или монаха. Это не значило, что моряки не были богобоязненны. Да и сам Колумб соблюдал обряды и нередко искал в Библии ответы на вопросы, которые возникали в связи с его путешествиями. На кораблях каждые полчаса юнга, переворачивая песочные часы, произносил духовные стихи, а утром и вечером запевал гимны и читал молитвы, к которым надлежало присоединяться команде. Сохранился, впрочем, песенный репертуар матросов, имевший мало отношения к богоугодным темам.
      В начале путешествия, на пути к Канарам, и далее при переходе через океан погода в целом благоприятствовала Колумбу, море было довольно спокойным. Адмирал и кормчие знали, что, покинув испанские берега, они пойдут на юг с попутным пассатом, что за Канарами ветры повернут к западу и вновь помогут путешественникам. Знание навигационной обстановки в восточной части Атлантики, конечно, облегчало задачу экспедиции. Однако далее Азорских о-вов никто не ходил, и риск плавания в Западной Атлантике вызывал особые трудности в отношениях Колумба с экипажем. Чтобы ободрить людей, Колумб преуменьшал трудности путешествия, в частности занижая пройденные расстояния. Тем самым он создавал у моряков впечатление, что они не так далеки от знакомых берегов, что риск затеряться в океане не так велик. Правда, это не могло ввести в заблуждение кормчих и капитанов, которые наверняка сами отсчитывали пройденные мили. Не исключено, что адмирал выполнял инструкции Фердинанда и Изабеллы: детали путешествия за океан испанским монархам вряд ли хотелось раскрывать, поскольку это облегчало проникновение в далекие страны конкурентов, прежде всего португальцев.
      На Канарах экспедиция запаслась продовольствием, пришлось также заняться починкой руля на одной из каравелл, заменить косые паруса прямыми - на другой. 10 сентября последний из островов исчез за горизонтом, начался 33-хдневный путь через океан почти по прямой, близ тропика Рака. Колумб пересекал самую широкую часть Северной Атлантики, входил в Саргассово море через Бермудский треугольник.
      После недели пути магнитные стрелки стали отклоняться на запад от Полярной звезды, что вызвало у команды приступ страха. Адмирал ссылался на то, что такое отклонение наблюдали некоторые моряки, ранее заходившие относительно далеко на запад. Водоросли Саргассова моря были встречены с облегчением как признак близости берегов. Но адмирал более всего ждал появления птиц, летающих в прибрежных водах; направление их полета было способно помочь в поисках земли. До начала октября наблюдения не были утешительными, и напряжение на кораблях нарастало.
      Колумб дважды отклонялся к юго-западу, когда чуть ли не вся команда уверяла, что где-то там видит землю. К началу октября все три капитана потребовали повернуть корабли назад, а упорствующему адмиралу, по некоторым сведениям, пригрозили оружием. Конфликт кончился тем, что капитаны согласились ждать еще несколько дней. Но это явно не устраивало команду. До бунта дело не доходило, хотя, по словам Лас Касаса, моряки поговаривали о том, как бы отправить адмирала за борт, когда он ночью станет разглядывать звезды.
      В ночь на 10 октября над кораблями был слышен непрерывный шум перелетных птиц, устремлявшихся на юго-запад. Колумб видел в этом признак близости земли, но команда "Св. Марии" заявила, что продолжать плавание нет смысла. Колумб отвечал: зашли слишком далеко, на обратный путь не хватит припасов.
      11 октября настроение, казалось, начало меняться. В воде обнаружены были плывущие тростники, доска, палки со следами обработки. Задул сильный восточный ветер, корабли прибавили ходу. В ночь на 12 октября заштормило. В 10 часов вечера Колумб сказал кормчим, что видит по ходу движения кораблей огонь. В 2 часа пополуночи с "Пинты", шедшей впереди, раздался крик вахтенного Родриго де Триана: "Земля!".
      Жителям Сан-Сальвадора (ныне на английских картах Ватлинг), первого из открытых островов, объявили - конечно, по-испански, - что они стали подданными Фердинанда и Изабеллы. Был оформлен письменный акт, такой же, как позднее на прочих островах. В судовом журнале Колумб записал, что аборигенов можно превратить в "пленников", а также в рабов, необходимых для королевского флота.
      Багамцы - тайно - ходили обычно нагими, изредка носили набедренные повязки и мало напоминали индийцев и китайцев. Но, возможно, предполагал адмирал, они слышали о богдыхане. Кроме того, следовало подумать об обращении в истинную веру этих "очень простых и добрых людей", как писал о них Колумб. Что касается золота, то оно здесь имелось. Тайно нередко носили кусочки золота, прикрепленные к носу. Эти украшения они охотно меняли на бусы. Судя по их знакам, золото привозили откуда-то с юга, где лежали обширные земли.
      Путешествие по Багамским и Антильским о-вам длилось три месяца. В судовом журнале появились такие названия, как Куба, Эспаньола. Последнее до сих пор сохранилось на английских и американских картах, хотя на других его заменило Гаити. Так называли остров карибы или канибы (отсюда европейские названия и Карибского моря, и каннибалов). Тайно, показывая Колумбу, куда плыть за золотом, давали понять, что на Кубе он найдет крупного вождя (может быть, думал адмирал, богдыхана или его наместника). А на Гаити тайно предупреждали адмирала о воинственности карибов, об опасности попасть в руки людоедов.
      Через две недели после открытия Сан-Сальвадора корабли Колумба подошли к Кубе. Местные тайно на расспросы о золоте указывали в глубь своей территории, которую адмирал склонен был считать материком. К золотым украшениям, вымениваемым на бусы, побрякушки и т. д., прибавились маски из золотых пластин, разного рода бляхи. На одной из рек Северной Кубы были найдены, как писал Колумб, блестящие камни, по-видимому, с вкраплениями золота. Эти камни он собирался вручить католическим королям, как стали по повелению папы именовать Фердинанда и Изабеллу после взятия ими Гранады.
      Адмирал отправил в глубь Кубы Л. де Торреса, взятого в экспедицию переводчиком. О нем Колумб писал, что, "как говорят, он знал еврейский и халдейский, а также немного арабский...". Адмирал рекомендовал своему посланцу и сопровождавшему его матросу узнать, что слышно в глубине Кубы о богдыхане, и нет ли там известий об одном из колен израилевых, затерявшемся после египетского пленения. Посланцы Колумба, вернувшись через несколько дней, сообщили, что их везде хорошо принимали. Они нашли крупную деревню. Де Торрес обнаружил, что индейцы - так стали называть жителей Нового Света с начала XVI в. - любят вдыхать через трубки дым от тлеющих листьев.
      Адмирал, конечно, утверждал, что открыл Индию или страны, лежащие где-то у ее границ. А экспедиция преследовала именно такую цель. Не раз повторяя, что он вышел к берегам Азии, адмирал не исключал, что помимо открытых им стран где-то рядом лежали другие обширные территории. В 1498 г. во время третьего путешествия, достигнув устья Ориноко, Колумб полагал, что "ее истоки - в необъятной земле, лежащей на юге, о которой до сих пор никто не знал".
      В декабре 1492 г. Колумб приплыл к берегам Гаити. Обмен безделушек на золото обеспечивал экспедиции ощутимый успех. Но ее интересовали и другие природные богатства открытых земель. Судовой журнал свидетельствует, что Колумб отмечал все, что предстояло использовать при колонизации Нового Света. Адмирал сожалел, что не имеет представления о многих растениях Нового Света, а потому он мог ошибиться, забрав в Европу те их виды, которые уже были там известны. Так было с растениями, которые он посчитал равными алоэ, мастике, хлопчатнику и т. д. Трудно сказать, что некоторые растения, упомянутые им (в том числе маис, томат, табак), именно Колумб первым доставил в Европу. Ясно, что только в результате его путешествий Старый Свет обрел эти растения, также как маниоку, подсолнечник, картофель и арахис.
      Еще во время первого путешествия Колумб указал на значение открытых им пород красного дерева и красителей. Американские породы деревьев, дававшие красители, вскоре во многом подорвали монополию Индии на снабжение рынков Европы и способствовали укреплению ее текстильных центров, в частности, шелкоткацкого производства в Генуе и Венеции. По некоторым сведениям, Колумб привез в Европу какао из своего четвертого путешествия, побывав в краях, граничащих с владениями ацтеков, любителей этого напитка. В Испании производство его держали в секрете около ста лет, и только после брака испанской инфанты Марии Терезии с Людовиком XIV шоколад появился во Франции.
      Экспедиции Колумба обнаружили новые для Европы виды фауны, в том числе одомашненных индейцами млекопитающих и птиц. Де Торрес, судя по журналу первого путешествия, видел на Кубе домашних гусей, а позднее на Гаити испанцы увидели индеек, которые не были известны в Европе. Тайно приручили собак и один или несколько видов цапель, но они исчезли еще до того, как сами тайно вымерли на Кубе и Гаити. Единственными живыми существами, привезенными Колумбом из первого путешествия, были крупные попугаи невиданно пестрой окраски. Попугаи высоко ценились в Европе, украшая вольеры знати.
      В материалах, собранных экспедициями Колумба, содержатся лишь общие замечания об антропологическом облике индейцев. У них - жесткие черные волосы и коричневый цвет кожи, приблизительно такой же, по словам адмирала, как у жителей Канарских о-вов (которые вскоре вымерли). Мужчины Вест-Индии обычно лишены растительности на подбородке, писал доктор Д. А. Чанка, участник второго путешествия. Адмирал находил, что индейцы хорошо сложены и привлекательны, сообразительны, простодушны и искренни. Аборигены, писал Колумб, "ведут между собой войны, хотя люди они очень простые и добрые".
      Описание цивилизации индейцев свидетельствовало о наблюдательности Колумба. Не зная местных языков, лишь начиная улавливать смысл ряда слов, он и его спутники сумели многое разглядеть в быте и нравах открытых ими народов. Культуры их уступали Старому Свету даже тогда, когда имели зачатки письменности. Индейцы были бедны домашними животными (в частности, у них не было лошадей, крупного и мелкого рогатого скота). Индейцы не знали колеса, в строительстве не применяли своды. Колумб и его спутники стали первыми европейцами, которые увидели каменный век Нового Света. Он был воплощен в каменных изделиях (особенно орудиях труда) и в дереве, включая деревянную скульптуру, украшавшую каноэ, предметы культа и т. д. В Новом Свете использовалось также самородное золото, зарождалась металлургия: золото подчас сплавлялось с медью. На юг от Антильских о-вов, по другую сторону Карибского моря лежали страны, где индейцы в основном были охотниками, рыболовами и собирателями. На Антильских о-вах сложилось подсечно-переложное земледелие. Ремесленное производство, отмечал Колумб, включало изготовление орудий труда, копий и стрел, домашней одежды и утвари, в том числе гончарных, текстильных, плетеных изделий.
      Первобытность представлялась Колумбу равноправием. "Я не смог понять, есть ли у них собственность, - писал адмирал Сантанхелю после первого путешествия. - Мне кажется, что если что-то принадлежит одному, то все имеют право на часть". Кажущееся имущественное равноправие сочеталось с откровенным неравенством, так как жены тайно работали на мужей, а моногамия большинства не исключала полигамию меньшинства - старейшин и вождей, имевших до двух десятков жен. Оставленные Колумбом описания церемониальных выездов на каноэ и приемов у вождей по сути дела свидетельствуют о социальной иерархии при переходе от первобытности к государству. Как отмечал Колумб, тайно (нитаино в его написании) составляли подчас правящий слой25. Но надо было бы требовать от Колумба слишком много, чтобы он разобрался в том, что на Кубе и Гаити тайно сами были завоевателями, подобно карибам, прочно обосновавшимся на Малых Антильских о-вах.
      В ночь на Рождество 25 декабря 1492 г. "Св. Мария" потерпела крушение у северо- западного берега Гаити. За месяц до этого М. А. Пинсон на "Пинте" без разрешения адмирала ушел к восточной части острова искать золото. Оба факта имели одну причину - разболтанность экипажей, падение дисциплины. На "Св. Марии", как и на других кораблях, недисциплинированность поддерживали разговоры о золоте, о том, что адмирал мешает обогатиться всем и каждому. Только в этой обстановке рулевой "Св. Марии" мог в сочельник отправиться спать, передав руль юнге, который посадил корабль на мель и пропорол его днище.
      Спасти "Св. Марию" не удалось. С помощью индейцев, прибежавших из соседней деревни, с корабля были выгружены все ценности, съестные припасы, оружие. От индейцев же через несколько дней стало известно, что с востока возвращается "Пинта". На двух каравеллах можно было разместить часть экипажа "Св. Марии", но для всех места не хватало. Тем более, что Колумб хотел взять в Европу несколько индейцев. Приходилось оставить на берегу 40 человек, пообещав вернуться за ними, как только удастся снарядить новую экспедицию.
      8 января 1493 г. Колумб записал в судовом журнале, что должен ускорить возвращение в Европу из-за неповиновения части экипажа. Для тех, кто остался на Гаити, на скорую руку соорудили деревянный форт, который окрестили Навидад (Рождество). За частоколом, защищенным аркебузами и пушками, поставили склады с годовым запасом хлеба и вина, с зерном для посева. 16 января, наполнив бочки пресной водой, приняв на борт кое-какое продовольствие и топливо, "Пинта" и "Нинья" вышли в океан.
      Обратный путь оказался куда тяжелее, чем надеялись Колумб и его спутники. В середине февраля "Пинта" и "Нинья" были на полпути в Европу, приблизительно на 40° северной широты, когда разбушевался океан. Через два дня ввиду угрозы гибели адмирал бросил в волны бочонок с письмом, рассказывавшим об открытии Нового Света. С перерывами буря неистовствовала три недели, каравеллы потеряли друг друга из вида. На "Нинье", где находился Колумб, 3 марта мощный шквал порвал паруса. Но на следующее утро ветер вынес корабль в район Лиссабона. В Палое "Нинья" вернулась через 10 дней. Оказалось, что "Пинта" добралась до испанских берегов раньше и что ее экипаж уже распространил славу о чудесах Нового Света.
      Из Барселоны, где находились католические короли, Колумб получил повеление готовиться к торжественному приему. Начались празднества и благодарственные молебствия. Колумб, судя по всему, не стал жаловаться на своих капитанов и членов экипажа. Объемистый судовой журнал, упоминавший в нескольких строках непослушание команды, был подарен королеве. Торжественные приемы состоялись в Севилье, Кордове и Барселоне. В уличных процессиях несли клетки, где сидели попугаи. Впереди шествовали шестеро привезенных индейцев с обнаженными торсами и вплетенными в волосы перьями26.
      Вторая экспедиция, в которую Колумб отправился с 17 кораблями, позволила открыть Малые Антильские о-ва, Пуэрто-Рико, Ямайку. У форта Навидад адмирал был через 10 месяцев после того, как его оставил. Выяснилось, что гарнизон его частично вымер от болезней, частично был уничтожен пришлыми индейскими племенами. Колумб не стал восстанавливать форт, а предпочел основать новый на том же северном берегу Эспаньолы. Против индейцев были начаты военные действия. Захваченных в плен мужчин отправили на переноску грузов, добычу золота и строительные работы, женщин превратили в наложниц и рабынь испанских колонистов. В апреле 1494 г., послав в метрополию груз золота и партию рабов, Колумб на полгода двинулся с тремя кораблями обследовать южный берег Кубы. Возвращаясь оттуда, он прошел вдоль берега Ямайки.
      Отправка индейцев в метрополию была для Колумба прежде всего доказательством выгодности его экспедиций. Так же оценивали прибытие в Испанию рабов католические короли. На инструкции, врученной капитану, который перевозил рабов, появилась резолюция Фердинанда и Изабеллы: "Сообщите ему (Колумбу - В. С.), что сталось с каннибалами (их раздали как рабов - В. С.), что все это хорошо, что так ему и следует поступать"27. Но в апреле 1495 г. католические короли отменили разрешение на продажу следующей партии рабов. При этом было указано, что необходимы консультации с учеными и теологами относительно добровольности перехода индейцев в рабское состояние.
      Между тем рабство сохранялось в Испании и вообще в Западной Европе, не прекращался приток невольников с рынков Малой Азии и особенно Африки. Решение католических королей можно рассматривать, как шаг в сторону ограничения рабства. Не исключено, что они были также озабочены санитарным состоянием своих владений. Американский медиевист Дж. М. Коэн пишет: "Более или менее доказано, что сифилис, которого Европа не знала до конца XV в., был завезен испанцами из Америки. У индейцев заболевание протекало в смягченной форме, у испанцев - в более тяжелой. Этим объясняются частые ссылки Колумба на болезнь и истощение его людей"28. Однако утверждение Коэна, что происхождение сифилиса "более или менее доказано", не соответствует фактам. "Итальянская" болезнь во Франции и "французская" - в Италии упоминались хронистами до путешествий Колумба. В то же время есть свидетельства, что в конце XV в. эта болезнь быстро распространилась в Восточном Средиземноморье. Так или иначе, но вывоз индейцев в Европу прекратили; начали складываться представления о малопригодности Нового Света как источника рабочей силы.
      В ходе третьей экспедиции (две группы по три корабля) Колумб открыл устье Ориноко, обследовал побережье Южной Америки в районе залива Пария. Прибыв на Эспаньолу, Колумб столкнулся с неповиновением одних колонистов и мятежом других. Колонисты, среди которых было немало больных, отказывались от сельскохозяйственных работ и строительства фортов за плату, обещанную в Испании, но никогда не выдававшуюся. Были и другие причины конфликтов, в частности, из-за золота. Оно добывалось индейцами под надзором колонистов, а те должны были его сдавать властям, что они делали с большой неохотой. Колумб настаивал на регистрации добычи, тем более что ему причиталась часть доходов. В Испанию шли жалобы, которые встречались здесь с пониманием, так как католические короли считали, что адмирал уже вознагражден за свои открытия. Кончилось тем, что на Эспаньолу послали ревизора. Для него было достаточно, что адмирал повесил двух мятежников-идальго, а еще одного убили его стражники. Колумб был арестован (по-видимому, без санкции двора) и в кандалах отправлен в Европу. Там его расковали, объявив все недоразумением. Католические короли вручили Колумбу две тысячи дукатов, но отложили всякие разговоры о его возвращении в Вест-Индию.
      Пребывание в Испании затянулось на полтора года. Разрешение на четвертое путешествие за свой счет (на четырех корабля) адмирал получил при условии, что не будет без надобности заходить на Эспаньолу. С географической точки зрения результаты последнего путешествия были замечательны. Колумб впервые достиг Северной Америки и прошел вдоль побережья в непогоду от м. Гондурас до восточной части залива Москитос. От местных индейцев он узнал, что где-то недалеко находятся богатые края, что их жители носят дорогие одежды, продающиеся на ярмарках (очевидно, речь шла о майя или ацтеках). Слышал он и об использовании "лошадей" - лам. Физически путешествие утомило адмирала до крайности. Изъеденные червями корабли еле держались на плаву, и их оставили на Ямайке. В Испанию возвращались через Эспаньолу, где удалось купить еще одну каравеллу.
      На плечи Колумба легли моральные и физические нагрузки, разрушившие его здоровье. Тропический климат Карибского моря и сырые ветры Атлантики сделали свое дело: ревматизм приковал адмирала к постели. К тому же он страдал одним из видов злокачественной тропической лихорадки. Во время второй экспедиции, мучаясь бессонницей, вызванной нервным напряжением, он стал впадать в беспамятство, временно потерял зрение. После возвращения из четвертой экспедиции ему оставалось жить не более полутора лет.
      Оценки путешествий Колумба различны. Были попытки поставить под сомнение роль адмирала, приоритет его открытий и осмысление им собственных экспедиций. Ведь за 500 лет до Колумба к берегам Северной Америки как-то подплыл один из предводителей норманнов, о чем повествуют исландские саги. В 1492 г. Колумб открыл Багамские и Большие Антильские о-ва, а собственно континента достиг лишь через шесть лет, во время третьей экспедиции. Годом раньше Дж. Кабот, соотечественник Колумба на английской службе, доплыл, по-видимому, до Лабрадора или до полуострова Новая Шотландия (Канада). После смерти адмирала немецкий картограф М. Вальдземюллер первым назвал новые земли Америкой (1507 г.). Он исходил из того, что флорентиец Америго Веспуччи, известный в Европе описаниями своих путешествий за океан, первым рассматривал эти земли как ранее неведомую часть света. Слово "Америка" прижилось везде, в том числе в Испании; М. Сервантес употреблял его в первой части "Дон Кихота" (1603 г.).
      И все же реальная ценность открытий Колумба была несравненно выше того, что открыли другие. Его экспедиции имели практическое значение, так как вместе с ними началась европейская колонизация. А путешествия норманнов и Кабота остались эпизодами, за которыми не последовало освоения новых земель. К тому же путешествие Кабота было совершено, когда Европа уже знала, благодаря Колумбу, что за океаном лежат населенные территории и страх перед неизвестностью был рассеян. В результате путешествий Колумба на глазах европейцев мир раздвинул свои пределы. А. Гумбольдт, желая объяснить новизну того, что обрело тогда человечество, писал, что равным этому могло быть лишь открытие невидимой с Земли обратной стороны Луны29.
      Последствия открытия Нового Света были различны по значимости; их можно поделить на ближайшие и отдаленные, влиявшие непосредственно на страны Пиренейского полуострова и Америку, а косвенно - на весь мир. Эти последствия сказались в экономике, политике, социальных отношениях.
      Было очевидно значение экспедиций Колумба для естественных наук, прежде всего для географии. На карте, мира появился Новый Свет; пусть даже это были его восточные границы: Вест-Индия, часть берегов Южной и Центральной Америки. Появились перспективы дальнейших открытий на севере, юге и западе от новых испанских владений. Рухнули представления о том, что за океаном - конец света, что большую часть Земли составляет суша и т. д. Обогатились и другие естественные науки за счет открытий, касавшихся животного и растительного мира (новые виды, роды, семьи). На технические науки открытия Колумба повлияли косвенно, более всего через развитие мировой экономики, чему способствовали те же открытия. В частности, получило мощный толчок судостроение. В результате расширилось производство, требовавшее прикладных и теоретических знаний, новой техники, навигационных инструментов и проч.
      Для Нового Света колонизация была ударом, который смогли выдержать далеко не все местные народы. Вторжение европейцев сокрушило некогда могущественные государства, изменило демографическую карту Америки в пользу белых хозяев. Широкие контакты Европы с Америкой привели к тому, что жители ряда территорий вымерли от ранее неизвестных болезней и полурабского труда или были истреблены. Вскоре после смерти Колумба начался ввоз в Америку африканских рабов. В результате население Вест-Индии, как и отдельных районов континентальной Америки, стало преимущественно чернокожим.
      Испания создавала колонии во многом по собственному подобию. Во главе заморских владений стояли вице-короли со своей свитой. Аудиенсии - центральные судебные органы, превращавшиеся в административные, - были в руках высокопоставленных чиновников. Ниже стояли коррехидоры ("исправники"), городские муниципалитеты и т. д. Крупные поместья с прикрепленными к ним индейцами или черными рабами принадлежали полунезависимым сеньорам и монастырям.
      После смерти Колумба его сын Диего стал одним из грандов Испании, получив назначение на пост губернатора Эспаньолы. Он располагал документами, согласно которым его отцу и ему, как наследнику, должны были принадлежать немалые богатства в виде доли от торговли Нового Света и т. д. Фердинанд, единовластный правитель с 1504 г., когда скончалась Изабелла, не собирался передавать семье Колумба то, что было ему когда-то обещано. Диего подал документы в прокуратуру.
      Следствие тянулось с перерывами в 1513 - 1515 гг. Свидетели-моряки знали, что надо было говорить властям и хозяевам - судовладельцам Пинсонам. Они показали, что адмирал не был первым, кто 12 октября увидел землю, что маршрут эскадры менялся по настоянию старшего Пинсона, что адмирал был излишне строг и т. д. Задавал вопросы и Диего. Он сказал, что адмирал учил своих спутников морскому делу, и открытия, сделанные без него, совершили те, кто в свое время служил под его командой.
      Свидетели-моряки фактически подтвердили слова Диего. Они помнили адмирала, и бесконечно оговаривать его значило обкрадывать самих себя. Двадцать лет назад этот седой адмирал в бурой рясе отдал команду: курс на запад, в открытый океан. Он ушел на трех кораблях туда, где никто не бывал. Он провел их сквозь бури, открыл то, что не видывал Старый Свет. На них, спутниках Колумба, лежал отблеск его славы. А он был зачинателем, предводителем, ответчиком за все, что совершил.
      Примечания
      1. Citta di Genova. Christopher Columbus. Documents of his Genoese Origin. Genova-Bergamo. 1932, p. 63.
      2. MADARIAGA S. de. Vida del muy magnifico senor Don Cristobal Colon. Madrid. 1979, p. 43.
      3. NAVARRETE M. F. de. Coleccion de los viages y descubrimientos, T. II. Buenos Aires. 1945, p. 366.
      4. COLOMBO F. Le Historie della vita e dei fatti di Cristoforo Colombo. Vol. I. Milano. 1930, p. 67.
      5. NANSEN F. In Northern Mists. Vol. 1. Lnd. 1911, p. 379 - 380.
      6. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I. Buenos Aires. 1945, p. 238.
      7. Works Issued by the Hakluyt Society. 2-nd Ser. N 70. Vol. II. Lnd. 1933, p. 29 - 43, 83 - 85.
      8. LAS CASAS B. de. Historia de las Indias. T. 1. Mexico. 1951, p. 138.
      9. Ibid., p. 203.
      10. HARRISSE H. Christophe Colomb. T. 1. P. 1884, p. 380.
      11. COLOMBO CR. Epistola de Insulis Nuper Inventis. Ann Harbor (Mich.). 1966, p. 16.
      12. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. II, p. 30 - 31, 365.
      13. HARRISSE H. Op. cit., T. 1, p. 363.
      14. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. III, p. 544 - 546.
      15. HARRISSE H. Op. cit., T. 1, p. 395.
      16. Путешествия Христофора Колумба. Дневники. Письма. Документы. М. 1961, с. 57 - 65.
      17. LAS CASAS B. de. Op. cit., T. 1, p. 206.
      18. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I, p. 150; T. II, p. 16, 21 - 26.
      19. BLAKE J. W. European Beginnings in West Africa, 1451 - 1578. Lnd. 1937, p. 66.
      20. COLOMBO CR. Op. cit., p. 7 -8.
      21. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. II, p. 317.
      22. COLOMBO F. Le Historie. Vol. II, p. 12.
      23. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I, p. 160, 191.
      24. KONETZKE R. Entdecker und Eroberer Amerikas. Frankfurt a. M. 1963, S. 44 - 67.
      25. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I, p. 154, 171, 190, 302, 385.
      26. LAS CASAS B. de. Op., cit., T. 1, p. 298 - 300.
      27. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I, p. 357.
      28. COHEN J. M. Introduction. - The Four Voyages of Christopher Columbus. Harmondsworth (Mddx.) a. o. 1969, p. 18.
      29. HUMBOLDT A. von. Examen critique de l'histoire de la geographie du nouveau continent. T. I. P. 1836, p. IX.
    • Фролова Е. И. Борис Савинков: террор как трагедия
      Автор: Saygo
      Фролова Е. И. Борис Савинков: террор как трагедия // Вопросы истории. - 2009. - № 3. - С. 81-99.
      В великом сонмище тех, кто оставил свой след в политической истории России пожалуй, не найти более своеобразной, противоречивой и трагической фигуры, чем Борис Викторович Савинков, он же - В. Ропшин.
      Суровая нить его жизненного пути с первых ее витков мало отличается от начала биографий многих его молодых современников. Стоит вспомнить царившую в России конца XIX и начала XX в. обстановку бунтарства и политической нетерпимости - в частности, студенческие беспорядки, связанные с ограничением автономии университетов и другими ущемлениями свобод. В среде интеллигенции, включая профессоров, писателей, юристов, подобные притеснения не могли не вызывать негодования. Публичные демонстрации жестоко подавлялись. И возникало в молодежной среде то общественное настроение, которое литературовед и публицист, а одно время и член эмигрантской партии "Крестьянская Россия" Альфред Бем в статье "Правда о прошлом" обозначил таким образом: "Соединяло нас всех, влекло друг к другу и предопределяло общность в той или иной степени нашей судьбы, то "наперекор", то искание своего пути, которое, в конечном счете, связывало нас с революцией"1.
      Вологодской ссылке будущего террориста предшествовали два ареста, исключение из Петербургского университета за участие в студенческих беспорядках. Поначалу свои политические пристрастия он отдал социал-демократам. Однако после встречи в Вологде с поразившей его воображение Е. К. Брешко-Брешковской (ее уже тогда называли "бабушкой русской революции") Борис Савинков стал эсером, причем самого экстремистского толка.
      Примерно тогда же он написал - еще неумелое в литературном отношении - стихотворение в прозе "Теням умерших"2. Изливать в словах рожденные пылкими эмоциями мысли стало с тех пор для Савинкова насущной необходимостью. Однако это еще не "В. Ропшин", который явил себя миру несколькими годами позже. Но вот рассказ "Ночь" уже таит в себе некоторое несоответствие поступка и нелогичной для убежденного революционера реакции на него. Герой рассказа убивает сыщика, и тут же его охватывает жгучее отвращение к себе самому и к революционному делу вообще...3.
      Отсюда, должно быть, и берет начало маниакальное стремление автора к покаянному "выворачиванию наизнанку" души своего героя - эсера-боевика. Это проявляется в повести "Конь бледный"4. Бесполезно и банально видеть в образе Жоржа (или например, Вани) "alter ego" самого автора, но невозможно и отделаться даже от внешнего их сопоставления - от грустных и непрощающих глаз до надменной замкнутости. Словно только ему одному дано знать то, что иным недоступно, а именно, чего стоит жизнь и каково это - отнять ее у другого, кем бы он ни был, этот "другой"...
      О художественных произведениях В. Ропшина много и пристрастно спорили: удивлялись, ценили и защищали, но больше - возмущались, вынося резкие, иногда не вполне справедливые суждения. Он чаще всего презрительно отмалчивался, тем более что подобное негодование возникало у определенной группы слишком прямолинейно мыслящих его соратников. При этом он вел себя с подчеркнутой независимостью по отношению к функционерам, хотя бы и членам Центрального комитета партии эсеров. Придерживаясь собственной позиции, даже если его аргументы бывали отметены, нередко он все равно поступал по своему разумению или замыкался в глухом, презрительном молчании.
      Об этой особенности характера Савинкова вспоминала в кругу друзей - бывших политкаторжан - Роза Рабинович, правая рука Эстер Лапиной (Бэлы). Обе они как члены Боевой организации (БО) партии эсеров упомянуты в "Воспоминаниях террориста" в связи с подготовкой покушения на петербургского градоначальника генерала В. Ф. фон дер Лауница5.
      Разоблачение Е. Азефа произвело, по сути, надлом всей натуры Савинкова. Не тогда ли появилась и прикипела навечно к его лицу та "маска", о которой написал, познакомившись с ним летом 1917 г., публицист и философ Федор Степун? "На трибуну взошел изящный человек среднего роста... В суховатом неподвижном лице, скорее западноевропейского, чем типично русского склада, сумрачно, не светясь, горели печальные и жестокие глаза. Левую щеку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка. Говорил Савинков, в отличие от большинства русских ораторов, почти без жеста, надменно откинув лысеющую голову и крепко стискивая кафедру своими холеными барскими руками. Голос у Савинкова был невелик и чуть хрипл. Говорил он короткими энергичными фразами, словно вколачивая гвозди в стену"6.
      Не ограничиваясь описанием внешнего облика, Степун попытался раскрыть психологическую сущность легендарного террориста: "Действовал Савинков на фронте отчетливо и решительно... Громадным подспорьем... была его биологическая храбрость. Смертельная опасность не только повышала в нем чувство жизни, но и наполняла его душу особою жуткою радостью". Степун приводит слова самого Савинкова: "Смотришь в бездну, и кружится голова, и хочется броситься в бездну, хотя броситься - наверное погибнуть"7.
      Не очень высоко оценивая его фронтовые очерки и только удивляясь тому, когда это он, постоянно бывая в разъездах, успевал их писать, Степун отмечал: "Я сразу же почувствовал явную стилизованность савинковского автопортрета. Ни демократа в русском смысле этого слова, ни народника, ни, тем более, партийного социалиста я, работая с Борисом Викторовичем, никогда в нем не замечал... Это подтверждается, как мне кажется, и языком его очерков. Афористической жестикуляцией этого языка, его латинской нарядностью и риторичностью, его эффектным, но одновременно и мертвенным блеском... Душа Бориса Викторовича, одного из самых загадочных людей среди всех, с которыми мне пришлось встретиться, была, как и его воинственный язык, так же лишь извне динамична, но внутренне мертва. Оживал Савинков лишь тогда, когда начинал говорить о смерти".
      И далее: "Не могу не высказать уже давно преследующей меня мысли, что вся террористическая деятельность Савинкова и вся его кипучая комиссарская работа на фронте были в своей последней метафизической сущности лишь постановками каких-то лично ему, Савинкову, необходимых "опытов смерти", постоянным погружением в ее бездну"8.
      Проницательный Степун заметил болезненные изломы савинковской души, вместившей в себя к тому времени не только гибель близких друзей (большинству которых он сам эту гибель и уготовил), но и сокрушительную правду о провокаторстве Азефа и, как следствие - фактический крах Боевой организации, которой были отданы все силы и помыслы. А сверх того - самоубийство на каторге светлого человека Егора Созонова и вскоре - смерть Марии Прокофьевой, невесты Созонова, скончавшейся от чахотки буквально на руках Савинкова... Много горя накопилось в душе известного своим хладнокровием революционера к тому времени, когда с ним встретился Федор Степун. "Кроме темы смерти, - пишет он, - Савинкова глубоко волновала только еще тема художественного творчества. Лишь в разговорах о литературе оживала иной раз его заполненная ставрогинским небытием душа... Хотя у Савинкова не было большого художественного таланта, все написанное им читается не только с захватывающим интересом, но и с волнением. Думаю потому, что Савинкова тянуло к перу не поверхностное тщеславие и не писательский зуд, а нечто гораздо более существенное: чтобы не разрушить себя своею нигилистическою метафизикою смерти, он должен был стремиться к ее художественному воплощению"9.
      Если говорить проще, в его литературном творчестве, как в ранних очерках, так и позже - в художественных произведениях под именем "В. Ропшин", проявлялось стремление к осмыслению самого себя, своих эмоций. Это заметно и тогда, когда он пишет о погибших своих соратниках, имена и дела которых жаждал увековечить: о Доре Бриллиант и Максимилиане Швейцере, о Борисе Мищенко-Вноровском. Его "Воспоминания террориста", написанные в Париже в 1908 - 1909 гг., полностью были изданы только после Февральской революции10. В 1908 г. были опубликованы пронзительные, при их кажущейся бесстрастности, "Воспоминания об Иване Каляеве".
      Иван Платонович Каляев, милый Янек - экзальтированный и тонко чувствующий, фанатично преданный революционному делу и романтик террора, недаром прозванный "поэтом", был близким и верным другом Савинкова еще с варшавской юности, когда они поверяли друг другу свои мысли и свои первые стихи. Но... читаешь страницы "Воспоминаний" и не можешь отделаться от ощущения, что эта самая бесстрастность - есть, ни что иное, как нарочито (чтобы не впасть в сентиментальность?) выдержанный прием. Отсюда и обращение к многословным судебным материалам и газетным сообщениям, к письмам, и к пространной речи на суде самого Каляева. И лаконичный конец - казнь в Шлиссельбурге на рассвете 11 мая 1905 года. Коротко, холодно и протокольно...
      Не дает Савинков никакой своей оценки и тому факту, что Каляева, заключенного в Пугачевской башне Бутырской тюрьмы после убийства великого князя Сергея Александровича, посетила его вдова великая княгиня Елизавета Федоровна. О чем они говорили наедине - досконально не знает никто, но газеты различных направлений подняли шумиху. Это и неудивительно: было широко известно, что Елизавета Федоровна, родная сестра императрицы, несчастлива в браке, что у нее напряженные отношения с царской четой, которая боготворила проходимца Григория Распутина и одобряла мракобесие и жестокость Сергея Александровича на посту московского генерал-губернатора (расправы со студентами, погромы и выселение из Москвы евреев и многое другое); в обеих столицах всенародно толковали о моральной распущенности великого князя.
      Визит Елизаветы Федоровны к ожидавшему суда и казни преступнику обрастал самыми невероятными слухами. Но Савинков в своих "Воспоминаниях" ограничился тем, что рассказал в письмах товарищам сам Каляев: "Мы смотрели друг на друга... не скрою, с некоторым мистическим чувством, как двое смертных, которые остались в живых...
      - Я прошу вас, возьмите от меня на память иконку, - говорит Елизавета Федоровна, - Я буду молиться за вас.
      И я взял иконку.
      Это было для меня символом признания с ее стороны моей победы...
      - Мне очень больно, что я причинил вам горе, но я исполнил свой долг, и я его исполню до конца и вынесу все, что мне предстоит"11.
      Так писал Иван Каляев, и это человеческое письмо не требует комментариев. Некоторые единомышленники-эсеры порицали террориста за мягкотелость и чуть ли не измену революционным принципам. Другой лагерь злорадно приветствовал его якобы "раскаяние". Каляев, решив, что именно Елизавета Федоровна представила их короткую беседу в ложном свете, 24 марта направил ей резкое послание: "Я не звал Вас. Вы сами пришли ко мне: следовательно, вся ответственность за последствия свидания падает на Вас... Мне следовало отнестись к Вам безучастно и не вступать в разговор"12.
      Так и возникло взаимное непонимание двух искренних, единственный раз в жизни встретившихся людей...
      А что же сам Борис Савинков, недрогнувшей рукой пославший любимого друга на убийство и на эшафот? Или все-таки - дрогнувшей? Много лет спустя, в Дневнике, который Савинков вел в Лубянской тюрьме, появились строки: "Когда казнили Ивана Каляева, я был в Париже. Я не спал ни минуты четыре ночи подряд..."13.
      Сколько таких кровавых и черных заноз хранила память организатора и вдохновителя политических убийств! Они не исчезали с годами, они копились, терзали и разлагали его душу, как смертельный яд, и должны были находить хоть какой-нибудь выход в словах и в мыслях, в литературном творчестве. Речь идет не только об угрызениях совести террориста-убийцы, а о мучительном анализе содеянного, вплоть до сомнения в необходимости террора для будущего преобразования государственного строя России.
      С этой стороны интересен эпизод убийства жандармского полковника Слезкина в первой части романа "То, чего не было" и разговор двух его героев, который происходил на полуразгромленной баррикаде во время декабрьского восстания 1905 г. в Москве. "Я вот чего не понимаю, Сережа, - рассуждает Андрей Болотов. - ...Нас расстреливают, вешают, душат... Так. Мы вешаем, душим, жжем... Так? Но почему, если я убил Слезкина - я герой, а если он повесил меня, он мерзавец и негодяй?.. Одно из двух: либо убить нельзя, и тогда мы оба, Слезкин и я, преступаем закон; либо убить можно, и тогда ни он, ни я не герои и не мерзавцы, а просто люди, враги..." Пространные размышления Болотова завершаются такими словами: "По-моему, либо убить всегда можно, либо... либо убить нельзя никогда"14.
      Понятно поэтому, что многие видные представители эсеров, даже не террористы, выражали негодование - в письмах, в высказываниях, в печати - против этой повести Ропшина-Савинкова, усомнившегося в одном из ключевых принципов партийной программы. Упреки сыпались как из рога изобилия, предлагали даже исключить Савинкова из партии.
      Но это было потом. А в "Воспоминаниях об Иване Каляеве", напротив, звучал настоящий гимн террору. "Биография Каляева, напечатанная позже, была в 1907 г. уже написана, и Савинков читал ее мне, - вспоминала В. Н. Фигнер, которая после шлиссельбургского заточения некоторое время жила с Савинковыми на вилле Болье недалеко от Ниццы. - Он спрашивал мое мнение. "Это не биография, - сказала я, - это прославление террора"". При этом, по ее словам, "он сразу заинтересовал меня, и в несколько дней совершенно очаровал. Из всех людей, которых я когда-либо встречала, он был самым блестящим... Читал Савинков мне и другие свои еще не напечатанные произведения... Рассказы Савинкова о деятельности боевой организации и об отдельных членах Партии с-р были всегда интересны и полны одушевления и драматизма; в умелой передаче они захватывали слушателя"15. Но ей показался неправомерным, даже нелепым разговор о тяжелом душевном состоянии того, кто решается отнять жизнь другого человека. "Савинков говорил о Голгофе, на которую идет революционер-боевик... Это была исповедь, было стенание, - вспоминала она. - И тут я усомнилась в искренности и правдивости Савинкова: слова звучали деланно, фальшиво. Я сказала:
      - Если вам так тяжело - не идите. Нельзя идти на террористический акт с раздвоением в душе".
      Перед Верой Фигнер Савинков благоговел, даже несмотря на ее позже резко изменившееся к нему отношение - суровая ригористка Фигнер осудила Савинкова за его измену первой жене. И все же "Савинков был для меня человеком не как все. Он был загадочным и оригинальным, был типом совершенно новым в революции", - признавалась она16. Таким он был не только для нее, но и для многих представителей своего поколения.
      Некую незавершенность в облике, а, следовательно, - и в действиях Савинкова подметил давно и хорошо знавший его A. M. Ремизов. "Не такие выигрывают, не такие и созидают. У Савинкова не было никакой подготовки, никаких познаний, нужных для "правителя государства". Вся жизнь ушла на организацию истреблений"17. Илья Эренбург познакомился с Савинковым в 1915 году. "Борис Викторович был хорошим рассказчиком; слушая его в первый раз, можно было подумать, что он остался боевиком-террористом". Но, как показалось Эренбургу, "на самом деле Савинков ни во что больше не верил"18. Эренбург назвал художественные творения В. Ропшина "весьма посредственными". Это, пожалуй, слишком уж безапелляционно. Да и отнюдь не писательское тщеславие, как верно отметил Степун, тянуло Савинкова к перу. Ему необходимо было переживать заново и осмысливать поступки, которые он совершал, и события, которые происходили в его жизни. Все это становилось канвой его художественных произведений.
      Рассказ "На главной гауптвахте" - о севастопольском аресте в 1906 г., об ожидании смертной казни за преступление, не им даже совершенное, о неожиданно счастливом побеге - ярок и драматичен; его персонажи выписаны с любовью, ни тени сомнений или колебаний, ни намека на преступность террористических деяний перед законом здесь не найти19.
      Не поэтому ли так обескуражила своими кощунственными для правоверных эсеров настроениями повесть В. Ропшина "Конь бледный"? Автор был угадан без труда и навлек на себя целую бурю упреков. Впрочем, "буря" эта захватила далеко не всех. К примеру, Егор Созонов, по "разработке" Савинкова убивший в 1904 г. Плеве и получивший вечную каторгу, отметил и высоко оценил правдивость автора в описании событий и в передаче мыслей и ощущений героев повести. Его мнение разделяли многие, хотя надо признать, что хулителей было значительно больше.
      Представим себе, какие убийственные упреки и обвинения посыпались бы на голову знаменитого террориста от современных ему читателей, если бы он опубликовал продолжение "Коня Бледного", оставшееся в рукописи? Там вконец разочарованный Жорж тупо прозябает в эмиграции, прочие же эсеры-эмигранты настолько откровенно окарикатурены, что неловко читать. Хотел ли он кому-то отомстить (хотя бы словесно) за то, что его не поняли и, как революционера, не оценили? Стремился излить горечь от обмана и провокации и, в целом, горечь от поражения революции 1905-го? Может быть, и самого себя имел он в виду? Лишь один-единственный, покончивший жизнь самоубийством, Алеша симпатичен и морально чист...
      Рукопись эта, созданная, вероятно, перед первой мировой войной, была обнаружена сравнительно недавно. В составе архива Виктора Викторовича Савинкова (младшего брата Бориса Викторовича) она была передана Российскому фонду культуры вдовой его сына - Татьяной Николаевной Савинковой-Дрейер20.
      Однако, вернемся к роману "То, чего не было". К этому заголовку, в виду его явной полемичности, мог бы быть добавлен вопросительный знак: мол, разве это было не так? А если "не так", то почему? Но это-то как раз В. Ропшина и не волнует. Его волнуют переживания героев. А персонажи, к сожалению, несколько однообразны, как однообразен и дневниковый характер повествования, многословные полупустые (в целях ли конспирации?) разговоры, короткие, "рваные" фразы, спрятанные в подтекст умолчания. Этот стиль был высоко оценен Д. Мережковским и З. Гиппиус, главными вдохновителями и первыми апологетами художественного творчества В. Ропшина. Как и в "Коне Бледном", здесь царствует модный стиль декаданса. Стремительные динамичные диалоги и многозначительная недосказанность сопровождают столь же стремительно развивающиеся драматические события. Написано - по свежим следам, о том, чему свидетелями были современники. Критики, в том числе и эсеровские, изощрялись друг перед другом. "Заветы" (1912, N 8) опубликовали протест группы близких журналу лиц, которые утверждали, что роман (хотя были опубликованы только первые две его части) якобы дает повод для неверного истолкования революционных событий.
      Не вдаваясь в обзор откликов широкой критики, ни, тем более, в полемику между самими критиками, обратим внимание на два письма, принадлежащие перу Г. В. Плеханова. Одно из них - "Открытое письмо" известному в России того времени литературному критику и публицисту В. П. Кранихфельду, который поместил в "Современном мире" (1912, кн. 10) свой нелестный отзыв о романе.
      Возможно, Плеханов уделил слишком много внимания опровержению нелепых упреков автору в заимствованиях у Л. Н. Толстого, вплоть до прямых обвинений в плагиате (в этих опровержениях не было необходимости). Гораздо важнее в "Открытом письме" его вторая часть, посвященная тому, что есть в романе "То, чего не было". "Ропшин вовсе не заботился об интересе фабулы, сосредоточив свое внимание на внутренних переживаниях своих героев, - писал Плеханов. - Искренность Ропшина стоит вне всякого сомнения; его художественное дарование неоспоримо; недостатки изложения, причиненные огромным влиянием на него Толстого, с избытком выкупаются достоинствами художественного содержания"21.
      Наиболее интересно сравнение героя романа Андрея Болотова с Гамлетом: налицо тот же самый разлад ума и воли. "По части гамлетизма Болотов мог бы дать довольно много очков вперед самому Гамлету", - заметил Плеханов. Явление это весьма редкое, даже исключительное для революционера, избравшего лозунг "В борьбе обретешь ты право свое!" В период деятельности "Земли и воли", как вспоминал автор письма, такого явления быть не могло. Тем не менее он не мог не признать, что "потребность в нравственном оправдании борьбы - нешуточное дело... Если в этой трагедии есть гибнущие, то нет виноватых... каждая сторона права по своему"22.
      По прочтении всего романа Плеханов в 1913 г. написал и самому Савинкову. "Я был бы несправедлив, и даже, пожалуй, очень несправедлив, если бы упустил из виду психологическую сторону дела, - писал Плеханов. - На нее-то я и хочу обратить теперь внимание. Рассуждения Болотова очень слабы с точки зрения теории. Это не подлежит сомнению. Но если бы он был в тысячу раз более сильным теоретиком, то и тогда он, может быть, не избежал бы гамлетизма. Он находится в совершенно исключительном положении. Его взгляды привели его к убеждению в необходимости террора. А всякий удачный террористический акт имеет две стороны. Человек, его совершающий, во-первых, жертвует своей жизнью, а во-вторых, лишает жизни то лицо, против которого направлено террористическое покушение... Но когда действие совершено, когда пролита кровь, когда при этом страдают посторонние, ни в чем не повинные люди, тогда террорист видит обратную сторону медали... он видит, что не все - самопожертвование, в его уме возникли такие вопросы, которые показались ему теперь гораздо более трудными, нежели прежде. Это необходимо понять. Решая эти вопросы в совершенно исключительных обстоятельствах, Болотов делает теоретические ошибки, но в то же время он обнаруживает большую человечность своего характера. Это крайне важно. Я уверен, что те люди, которые отправили на тот свет Герценштейна (депутат Государственной думы, убитый черносотенцами. - Е. Ф.), не страдали гамлетизмом и не совершали тех теоретических ошибок, в которых я упрекаю Болотова. Они вообще, наверное, не имели болотовских переживаний"23.
      Таково было мнение Плеханова. Далеко не все отнеслись к литературному творению Ропшина столь вдумчиво и благожелательно. Что же касается самого автора, то он безмолвствовал. "Собаки лают, а караван идет..."
      Когда в 1917 г. ненадолго приехавший в Россию английский писатель (и разведчик) Сомерсет Моэм сказал ему, что террористический акт, должно быть, требует особого мужества, Савинков возразил: "Это такое же дело, как и всякое другое, к нему тоже привыкаешь"24. Вряд ли он при этом кокетничал или бравировал. Но чувство опасности наполняло его жизнь особым смыслом. Так же, как и дело, которому он служил, и сознание своей нужности и незаменимости.
      Еще не были закончены "Воспоминания террориста", когда разразился скандал с разоблачением Азефа. Нежданно и страшно, как обвал в горах. Тот, кому Савинков безраздельно верил, которому подчинялся как опытному и умелому организатору, доверял как другу и чье мнение было для него почти всегда неоспоримым - вдруг оказался полицейским агентом. А сам он - игрушкой, послушной куклой в его руках.
      Личность Азефа, его многолетняя и во многом, успешная деятельность на службе Департамента полиции и в то же время - во главе Боевой организации эсеров и поныне продолжает занимать умы. В "Воспоминаниях террориста" разоблачению Азефа посвящена последняя глава. Наиболее "протокольная" и слабая в литературном отношении.
      "Воспоминания террориста", законченные в августе 1909 г., то есть по следам еще не остывших событий, вызвали немало нареканий, главным образом со стороны соратников-эсеров и людей им сочувствующих. И особенно тогда, когда они были опубликованы полностью - в 1918 году. Автора обвиняли в искажении фактов, во множестве неточностей - в угоду художественному вымыслу и определенному освещению собственной роли в ряде изображаемых сцен.
      Более объективные суждения содержатся в статье эсера, публициста и историка, Е. Е. Колосова "Савинков как мемуарист". "В "Воспоминаниях террориста" описана Савинковым лучшая пора его жизни, - замечал он. - ...Хорошо, когда мемуарист мыслит образами, но если эти образы он склонен, благодаря живости своего воображения, отождествлять с действительностью, его правдивость подвергается большому искусу"25.
      Основные упреки автору "Воспоминаний террориста" в этой и в ряде других статей обращены к трагической главе о разоблачении Азефа. Трагической - потому что для Савинкова вся эта история вылилась в катастрофический и необратимый надлом его убеждений и повлияла на все его дальнейшее существование. Если одна составляющая часть его личности самоотверженно отдавалась террору как наиболее действенной, по его убеждению, форме борьбы с деспотией (неважно какой - царской или, позже, большевистской), то вторая принадлежала литературе. В описании истории разоблачения Азефа в полной мере проявилась сложность и противоречивость Савинковекой натуры, несоответствие террористических деяний - его литературному творчеству.
      Как и Виктор Чернов, он долго не мог поверить уже доказанным фактам, и они готовились судить разоблачителя, В. Л. Бурцева, за клевету. Вопреки воле большинства партийных судей Савинков настойчиво требовал немедленной казни провокатора. О его колебаниях свидетельствует совершенно нелогичное предложение Азефу - "подумать до завтра". Неужели он и Чернов одинаково понадеялись на честность так опорочившего себя человека и никак не могли предположить, что он просто-напросто сбежит?!
      Как упоминалось, Савинков почти всегда находился в несогласии с членами ЦК партии эсеров - особенно когда дело касалось "террорной работы". Так было и до разоблачения Азефа, и, тем более, после, когда зашла речь о роспуске Боевой организации, а Савинков, наоборот, настаивал на необходимости ее возрождения и реабилитации в глазах революционной общественности.
      На его инакомыслие и обособленность в партийной среде обратил внимание Р. А. Городницкий, определив и психологическую подоплеку этого явления: "Руководящие круги ПСР всегда весьма негативно реагировали на попытки Савинкова превозносить "до небес" террористическую практику. Савинков же, ценивший свое "ремесло" дороже жизни, в свою очередь воспринимал любую критику в адрес БО как поругание и оплевывание и своего прошлого, и прошлого своих товарищей по БО, память о которых была для него священной... Сам Савинков, неоднократно думавший о своей роли в ПСР, писал: "Не мне, изломанному и составленному из мозаичных кусков, мне, которого я и сам толком не понимаю, найти здесь любовь, теплоту и единомыслие""26.
      Савинкова постоянно мучили сомнения в истинности выбранного им пути. Он "замечал и постоянно мысленно анализировал эти разъедающие свойства своего характера, своеобразную извращенность, заставляющую во всем сомневаться, и тогда одиночество и тоска с особой силой захватывали его. Единственный выход из этого положения Савинков видел в действии, в борьбе. Ему казалось, что именно действенная связь с товарищами поможет преодолеть внутренние мучения. Однако даже сам себе Савинков не мог ответить: "Куда поведет меня дальше моя мятежная звезда""27.
      Савинкова, при всей его самодостаточности и независимости, конечно, угнетало то непонимание, с которым он постоянно сталкивался и которое порой переходило в открытую к нему вражду.
      Трудно угадать, в какую бы сторону швырнула Савинкова его неугомонная, не выносящая бездеятельности, натура, если бы не началась мировая война. В 1909 - 1911 гг. он возглавил новую Боевую группу. Интересна его переписка с бывшей максималисткой Натальей Климовой, известной своим опубликованным "Письмом перед казнью". (Она же была одной из тех узниц Московской женской каторжной тюрьмы, которые 1 июля 1909 г. совершили беспрецедентный побег из заключения.)
      Находясь в эмиграции, Климова подбирала для БО будущих боевиков, детально характеризуя каждого из них. В ее письмах и коротких записках отразились некоторые детали эмигрантской жизни Савинкова в этот период: его "монтекарловское чертобесие", дававшее ему некоторую передышку, точнее нервную разрядку. В письме из итальянского Кави в Париж Климова выразила радость по поводу того, что Савинков снова пишет. Судя по всему, речь шла именно о продолжении "Коня Бледного"28. Так или иначе - но ни "монтекарловское чертобесие", ни скачки, ни другие отвлечения никак не могли удовлетворить того, кого Альбер Камю точно назвал "L'homme revoke" - "человек мятежный"29.
      Мировая война дала толчок к действию. Савинков стал корреспондентом вначале газеты "День", затем много писал для "Биржевых ведомостей" и других изданий. Он почти все время на передовой линии фронта, участвовал с французскими солдатами в сражении на Марне. Они обычно и являлись героями его корреспонденции. В основе коротких очерков - личные впечатления и наблюдения автора. Многие критики считали сборник "Во Франции во время войны" чуть ли не лучшим творением Савинкова. Сам он так не думал, наверное, потому, что бои, свидетелем которых он был, а в некоторых даже и участвовал, шли не в его родной стране и происходящее не было тем делом, которому он отдавал всю душу и саму жизнь.
      Разумеется, самый сильный и невиданный доселе порыв к политической активности принес Февраль 1917-го. С группой эсеров Савинков в начале апреля появился во взбаламученной России. Вот где могут пригодиться его опыт, его способности организатора, его умение управлять людьми, подчинять их своей несгибаемой воле!
      Но... К августу революционного года, после Государственного совещания в Москве, он видит и стремительно падающую популярность А. Ф. Керенского и непригодность генерала Л. Г. Корнилова к управлению ходом событий, а тем более - страной в случае установления военной диктатуры. И это - при искренней симпатии к ним обоим. В результате Савинков оказывается тесно и непоправимо запутанным в клубок неразрешимых политических противоречий.
      В эти августовские дни он писал Гиппиус: "Я стою на распутье и не знаю - куда идти и куда понесет течение. Писать, конечно, буду, но не сейчас. Сейчас одно - молитва за Россию... "Свои" ли мы? Не знаю. Не уясняю. Я всей душой с Керенским... Окончить войну поражением - погибнуть. Не думаю ни о чем. Живу, т.е. работаю, как никогда не работал в жизни. Что будет - не хочу знать. Люблю Россию и потому делаю. Люблю революцию и потому делаю. По духу стал солдатом и ничего больше. Все, что не война, - едва ли не чужое. Тыл возмущает. Петроград издали вызывает тошноту" (имеется в виду засилье большевиков в Петросовете и их подрывная пропаганда в армии. - Е. Ф.)30.
      То, что происходило в этот сложный период, нашло свое отражение в любопытных воспоминаниях Кароля Вендзягольского, который тогда был комиссаром Временного правительства в 8-й армии, в то время как Савинков был комиссаром соседней 7-й армии. Знакомы они были еще с 1907 г., когда Савинков предлагал польскому социалисту вступить в Боевую организацию, а теперь встретился с ним на фронте. Встречались они и позже - Вендзягольский был, пожалуй, последним человеком, с которым он встретился в Варшаве на вокзале перед своим роковым отъездом в советскую Россию в 1924 году.
      Раздел мемуаров, посвященный Савинкову, был опубликован в США в 1962 - 1963 гг., в пяти номерах "Нового журнала". Мемуарист, правда, несколько идеализировал действительность, а в отношении Савинкова его сочинение представляет собой панегирик: "Имя Савинкова было символом долгой и отчаянной схватки не на жизнь, а на смерть революционного движения с царской самодержавной властью"31.
      По предложению Вендзягольского прославленный революционер выступил перед офицерами и солдатами. "Тихим проникновенным голосом" Савинков говорил о необходимости борьбы с анархией в войсках, о спасении России и революции. Генерала Корнилова, в то время командующего Петроградским военным округом, он характеризовал как "искреннего демократа, не имеющего ничего общего ни с аристократической военной элитой, ни с дворцовой камарильей, ибо он крестьянский сын, отличающийся пытливым и ясным умом, горячим сердцем гражданина и железной волей полководца".
      Кстати, именно Вендзягольский обратил внимание на происшедшую в Савинкове перемену, которая проявлялась в его речах и беседах в армейском комитете, в мимолетных его высказываниях. Перемена была в иной, чем прежде, оценке гражданской зрелости народной массы. Пришла пора отбросить революционный романтизм, заменив его революционным позитивизмом, свободным от охлократических предрассудков, говорил он. И действовал соответственно своим изменившимся воззрениям. Савинков стал теперь государственником и патриотом. Впрочем, мемуарист и раньше отмечал (в литературных творениях В. Ропшина) "неустойчивость его веры в непоколебимость революционных принципов и истин"32.
      Нет, Савинков, конечно, не стал монархистом, но осознал необходимость твердой власти и поэтому настаивал на роспуске Петросовета, упразднении армейских комитетов, на изоляции и даже на объявлении вне закона партии большевиков и ее ЦК во главе с В. И. Лениным и Л. Д. Троцким. Однако Керенский на его об этом записку ответил решительным отказом, а резкое, почти ультимативное, выступление Корнилова на Государственном совещании в Москве и вовсе вогнало в панику главу Временного правительства (не без влияния при этом "левых" деятелей Петросовета).
      Поведение Керенского в эти опасные дни стало совершенно непредсказуемым, истеричным и переменчивым по отношению к главнокомандующему Корнилову, да и к Савинкову. Тот так и не смог разобраться в хитросплетениях потерявшего голову министра-председателя. Твердость характера и незыблемость убеждений генерала Корнилова не могли не импонировать Савинкову. Тем не менее он, как сторонник демократии, даже не допуская, что Корнилов может пойти против Временного правительства, все же и на этот маловероятный случай четко определил свою позицию: "Я, конечно, не останусь с Корниловым. Я в него без Керенского не верю", - говорил он33. Однако действия генерала, в конец дезориентированного Керенским, не соответствовали в этот острый момент развитию событий: Корнилов, вопреки договоренности с Савинковым, все-таки двинул на возбужденный слухами Петроград корпус генерала A. M. Крымова. Последовала трагическая развязка: выйдя из кабинета Керенского, Крымов застрелился. Был отдан приказ об аресте "изменника" Корнилова. Это был финал неудавшегося "мятежа".
      Спустя несколько дней Керенский без объявления причин, по телефону сообщил Савинкову, что отстраняет его от всех должностей. Их после этого свидание, как со слов самого Савинкова свидетельствует Гиппиус, было "кратко и дико. Керенский его целовал, истеричничал, уверял, что "вполне ему доверяет...", но Савинков сдержанно ответил на это, что "он-то ему уже ни в чем не доверяет"". Гиппиус дала своеобразный портрет Савинкова того смутного периода: "Это чисто мужская натура до такой степени, что в нем для политика чересчур много прямой гордости и мало интриганства. Все исчезало, когда дело касалось дела"34.
      Двусмысленное положение в этот сложный период усугублялось невразумительной позицией руководства партии эсеров - с бесконечным пустословием на митингах ("бормотанием" по выражению Савинкова) вместо решительных действий, с бесцельными зигзагами между Петросоветом и новым составом Временного правительства. В цитированном письме Гиппиус Савинков признавался: "Партия меня бойкотирует за "патриотизм", за Россию..." Тактика партии эсеров во главе с Черновым не соответствовала той компромиссной (и, вероятно, единственно возможной) позиции, которую пытался отстаивать Савинков. Как всегда, он наталкивался на непонимание и осуждение. Его доводы не доходили до разума ни левых эсеров, ни правых. Кончилось тем, что известного революционера с боевым прошлым обвинили в "корниловщине", в поддержке буржуазных элементов, стремлении прорваться к власти, в интриганстве и исключили из партии. Все это больно ранило его, такого, казалось бы, "твердокаменного" и презирающего руководящих "бормотальщиков".
      Через несколько лет, в дневнике, который Савинков вел в камере лубянской тюрьмы, в который раз перебирая в памяти события своей многослойной жизни, он записал: "Я очень долго жил совсем дураком, не подозревая интриги. Теперь для меня ясно, что когда я был в Военном министерстве, интриговал Терещенко... интриговал Некрасов. А тогда я все принимал за чистую монету. Кончилось тем, что болван Керенский поверил, что интригую я, а не они. Поверил в это и Корнилов. А я был абсолютно честен по отношению к ним обоим. Даже не только честен, а упрямо и правдиво туп. Я думал тогда, что много людей думают не о себе, а о русском народе!" (Подчеркнуто Савинковым. - Е. Ф.)35.
      После Октябрьского переворота Савинков вслед за Керенским отправился в Гатчину, хотя уже знал настоящую цену бывшему кумиру Февраля и понимал, что вооруженная защита свергнутого Временного правительства обречена на поражение и бессмысленно рассчитывать на поддержку солдатской массы. И все же он не мог поступать иначе, ибо объявил войну большевикам - погубителям России.
      21 ноября в "Русских ведомостях" появилась его статья "К выступлению большевиков". О гатчинских событиях он написал очень строго, почти протокольно, но с горчайшим подтекстом и разочарованием. Получив сообщение о том, что пятидневное восстание в Москве против узурпаторов власти разгромлено. Савинков поехал в Москву и создал "Союз защиты родины и свободы" с целью объединить представителей различных политических партий в противостоянии большевикам. На деле это "объединение" получилось непрочным.
      Как всегда Савинков верил только в решительную вооруженную борьбу, только к ней стремился и взял в свои руки организацию восстаний в Ярославле, Рыбинске и Муроме, жестоко подавленных большевиками, затем побывал в Добровольческой армии. Как рядовой боец он участвовал в боях под Казанью в частях Народной армии под командованием полковника В. О. Каппеля. Но неудача следовала за неудачей, поражение за поражением. Казань сдана красным, правительство эсеров в Самаре (Комуч) - на ладан дышит. Да и Савинков для них - не самый желанный союзник. Куда метнуться? Где искать сторонников?
      Тут, неожиданно - Париж, куда он отправился в качестве представителя военной миссии только что созданной в Уфе Директории. Однако события несутся галопом: во Францию он прибыл уже от имени правительства А. В. Колчака, совершившего 18 ноября 1918 г. "правый переворот", после чего в Сибири воцарилась военная диктатура с полным разгулом атаманщины, бесчинствами и произволом. А Савинков все еще верил, что успешное наступление белых принесет победу над большевиками. Но эта надежда оказалось химерой. "Борьба белых генералов на Дону и в Сибири с красными войсками ведется из рук вон плохо, не обещает быть понятой, одобренной и принятой широкими народными массами, как лишенная ясных и приемлемых для народа целей", - сказал он приехавшему в Париж из Польши Вендзягольскому.
      А тот принес добрую весть: Юзеф Пилсудский предлагает ему приехать в Варшаву. Двух варшавян - главу независимой теперь Польши и Савинкова - связывает не только прошлое, но и единство политических взглядов. В 1905 г. Пилсудский возглавлял Боевую организацию Польской социалистической партии. И "Бабушка" Екатерина Брешковская говорила о нем, тогда как об убежденном социалисте, демократе и защитнике трудящихся масс. Теперь, по образному выражению Савинкова, "Пилсудский сошел с поезда социализма на станции Родина"36. Его только что возникшее независимое государство хотело бы вернуть некогда принадлежавшие ей, Польше, земли. Назревал конфликт, который вот-вот перерастет в военные действия. Неутомимый борец с большевизмом увидел новую перспективу здесь - в непосредственной близости от русской границы.
      В Париже Савинков встречался с У. Черчиллем и Д. Ллойд Джорджем, с ЦК партии эсеров, с вождями партии кадетов, в частности с П. Н. Милюковым; была составлена программа действий. Речь шла и об установлении братских отношений с Польшей, и о создании в Варшаве Русского политического комитета во главе с Савинковым.
      Итак, новый этап противостояния, может быть, последняя надежда. В Варшаве возобновилась деятельность "Союза защиты родины и свободы", издавалась газета "За свободу!", печатавшая пламенные передовицы Савинкова с призывами к антибольшевистской борьбе. А главное - формировалась Русская армия, набранная из интернированных солдат и офицеров войск Деникина и сражавшихся на польском фронте легионеров С. Н. Булак-Балаховича. Этот генерал объявил себя демократом и войско свое назвал народным и добровольческим.
      На его счет Савинков не обольщался и в одном из разговоров с Пилсудским откровенно назвал Балаховича бандитом. Первый маршал Польши только рассмеялся в ответ: "Да, бандит... Мы об этом знаем. Но он воюет с большевиками..." И на страницах газеты "За свободу!" Савинков не раз повторял слова Пилсудского: "Хоть с самим чертом, но против большевиков!"37.
      Позже - на первом допросе в ГПУ - бывший революционер с горечью заметил, что без опоры на иностранцев (поляков и французов) Русская армия не могла бы существовать, да и в ней самой все было далеко не так, как следовало бы. "Балахович, Пермикин и штаб Генеральский. Ссоры, интриги
      Врангеля, воровство, "моя хата с краю", чиновничество и прочее, и прочее и прочее, и уже не на "верхах" только... В этой каше тонуло несколько честных и искренне убежденных людей. Все это было мне глубоко противно. Чтобы, по крайней мере, не обмануть тех, что верили мне, я записался к Балаховичу солдатом и ушел в поход. Моя совесть нашла успокоение: я делил участь простых людей".
      Пришло ли "успокоение"? Вряд ли. Так же, как и потом - в партизанских отрядах "зеленого" движения. "В большинстве случаев вместо дисциплины была разнузданность, вместо идейной борьбы - бандитизм, вместо планомерных действий - разрозненные и потому ненужные выступления. Выходило так, что пытается синица море зажечь... Что оставалось делать? Использовать третью последнюю возможность борьбы - вернуться к подпольной работе. Я и вернулся"38.
      Но... какая там "подпольная работа"! Тот же бандитизм, грабежи и погромы. Все та же неудовлетворенность и разочарование. Годы изнурительного противостояния большевикам и - одни неудачи. Война Польши с советской Россией закончилась мирным договором, по условиям которого подрывная деятельность в виде партизанских набегов в Россию с польской территории теперь не допускалась. Савинков и некоторые другие члены Политического комитета были вынуждены по полицейскому приказу покинуть Варшаву. Вендзягольский вспоминал прощальную речь Савинкова в Польском сейме, которая "тронула простотой нужных слов и глубокой драмой людей, униженных в минуту крушения"39.
      Мнение ряда зарубежных, советских и нынешних историков о властолюбии Савинкова - несправедливо и предвзято. Стоит обратиться к суждению о нем такого проницательного человека и изощренного политика, как Уинстон Черчилль: "В первую половину своей жизни он вел борьбу, часто в одиночестве, против императорской короны России. Во вторую половину своей жизни он сражался, опять нередко один, против большевистской революции. И царь, и Ленин были в его глазах одним и тем же - тиранами, оба хотели преградить дорогу свободному развитию России", - утверждал Черчилль. В более свободной, демократической стране "перед ним были бы открыты сто разных поприщ. Но случилось так, что со своим умом, со своей силой воли он родился в России... Несмотря на несчастья, им испытанные, опасности, им преодоленные, преступления, им совершенные, он выказал мудрость государственного человека, талант полководца, храбрость героя и стойкость мученика"40.
      Из Польши Савинков вынужден уехать и в глубине души был этому рад. Он выдохся и устал. Неутешительные итоги минувших лет выливаются на страницы последнего его романа (1923 г.) "Конь вороной" - под впечатлением пережитого при походе на Мозырь с войском Балаховича. ""Не убий!"... Когда-то эти слова пронзили меня копьем... - размышляет в тоске и кошмаре герой романа. - Теперь они мне кажутся ложью. "Не убий!", но все убивают вокруг. Льется "клюквенный сок", затопляет даже до узд конских. Человек живет и дышит убийством, бродит в кровавой тьме и в кровавой тьме умирает... Такова жизнь. Таково первозданное, не нами созданное, не нашей волей уничтожаемое. К чему же тогда покаяние? Для того, чтобы люди, которые никогда не посмеют убить и трепещут перед собственной смертью, празднословили о заповедях Завета?.. Какой кощунственный балаган!" И далее: "Я раскрываю Евангелие: "И слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины"... Где наше воплощенное слово? Где наша истина, наша Божья благодать?.. Москва поругана и растоптана каблуком. Что мы дадим взамен? Иное, худшее поругание и такой же солдатский каблук?"41
      "Конь вороной" - это панихида, реквием по Белому движению. Тут явно ощутим очередной надлом души непримиримого оппозиционера и ярого антибольшевика. Его мучают не просто сомнения, а жестокие в своей безысходности мысли: так ли жил, так ли действовал, верна ли была сама затеянная им борьба? Не щадя себя, он анализирует неудачи, провалы и промахи. И уже почти видит основную их причину: в массе своей простые жители России не верили ни белым, ни красным, ни "зеленым", но красные все-таки были ближе. Тем более, что в 1921 г. - после крестьянского восстания в Тамбовской губернии, страшного голода, мятежа в Кронштадте, был объявлен НЭП - исчезли грабительские продотряды, открылись, пусть и не очень широкие, шлюзы для мелких собственников и торговли и, вообще, стало как-то легче дышать. Советский режим укреплялся, и вместе с ним крепла вера в него среди населения России. Никто ведь не подозревал того, что грядут страшные годы массового террора. Не подозревал и Савинков, уже готовый было публично признать свое поражение и объявить, что прекращает борьбу.
      Но... тут в Париж стали наезжать люди из России, знакомые и незнакомые. И сообщали нечто поразительное, уже и неожидаемое: в Москве возник и действует, считая себя частью савинковского "Народного союза защиты родины и свободы", антибольшевистская организация. Действует пока еще робко, не хватает опыта, не хватает умелого и энергичного руководителя. Короче говоря - не хватает Савинкова. Он, единственный, может возглавить боевую группу "Либеральные демократы". Чаще других приезжал Андрей Павлович. Поначалу его рассказы - о неизменном росте организации, о ее финансовых возможностях и о ее планах, не вызывали полного доверия, настораживало и то, как легко и часто посланец из Москвы проходил через советско-польскую границу. Но недоверие постепенно таяло, тем более что сношения советской России со странами европейского зарубежья к 1923 г. стали вообще более свободными. А, кроме того, уж очень хотелось верить...
      Савинков испытал прилив энергии - он востребован! Он может действовать, а не прозябать на чужбине. Родина звала, и притягивала, и давала силы, подобно тому как Антей черпал силы прикосновением к земле. Даже если 20, даже если всего 10 процентов правды содержится в том, о чем сообщали новые московские "друзья", он должен во всем убедиться самолично. Значит, надо, непременно надо ехать в Россию!
      Его предостерегали. "С тяжелым сердцем думаю о Вашем намерении, - писал из Нью-Йорка 9 июня 1924 г. Рейли. - Я отлично понимаю, что помимо всяких "рациональных" соображений есть еще более важное, душевное состояние - невмоготу больше, и верьте, что душевное состояние это я давно с Вами разделяю, но что касается Вас, страшно, чтобы сволочи получили лишний триумф"42.
      Дмитрий Философов, друг, соратник, редактор газеты "За свободу!" утверждал, что Советы просто хотят заполучить еще одного заложника. 22 июля он писал: "Имея воображение, я уже сейчас переживаю то ужасное состояние, в котором я буду после Вашего отъезда". Но из его письма становится ясно, что "внуки" (так называет он приезжающих из России) сумели и ему внушить доверие: "Внуки берут на себя громадную ответственность, и я считаю, что здесь нужно им абсолютно подчиниться"43. С этим не согласен был писатель Михаил Арцыбашев: "К Вам поехал Андрей Павлович... - писал он 25 апреля. - Не садок ли для эмигрантской рыбки хотят создать московские "друзья"? Недаром же так усиленно приглашают приехать именитых гостей из Парижа. А на вопрос - для чего, ответа определенного добиться не удалось. Знаю, что предупреждать Вас - без надобности, но, все же, будьте осторожны. Нам тут все это не очень понравилось"44. Арцыбашев жил в Варшаве и сотрудничал в газете "За свободу!". Он за несколько месяцев перед тем приехал в Польшу из советской России и был хорошо осведомлен о том, что на самом деле творится в "царстве" большевиков и о чем умалчивала приходившая оттуда пресса.
      Некогда осторожный и предусмотрительный Савинков не склонен был прислушиваться к предостережениям. 5 мая он ответил Арцыбашеву: "К Андрею Павловичу и его друзьям я отношусь менее скептически, чем Вы. Поживем - увидим. Пока от них плохого ничего нет, а есть только хорошее"45.
      Серьезные сомнения выразили и другие близкие люди и, прежде всего - сестра Вера Викторовна и ее муж Александр Геннадьевич Мягков, жившие в Праге.
      Савинков же все больше проникался доверием к новым "друзьям". Да и как же иначе, если в ЦК "Либеральных демократов" состоят хорошо известные давние соратники: бывший его адъютант Леонид Шешеня и проверенный член "НСЗРиС" И. Т. Фомичев. Беспокоило Савинкова лишь отсутствие вестей от Сержа, Сергея Павловского, которого он еще в сентябре 1923 г. - при первых же известиях о существовании в советской России антибольшевистской организации, отправил из Парижа на разведку и для добывания денежных средств прежним испытанным методом - "эксами". Сержу он доверял беспредельно, так как видел его в деле во время русско-польской войны. Поэтому и собирался в Россию только с условием, если с ним будет верный Серж.
      Вначале апреля 1924 г. от Павловского из Москвы наконец-то пришло подробное послание. Савинков опять и очень настойчиво зовет его приехать в Париж, но ответа нет. Только в середине июля пришло письмо; Павловский извещал, что приехать не может, ибо прикован к постели - был ранен во время последнего "экса". "Все это очень печально, - пишет он, - так как не дает возможности ехать к Вам. Во всяком случае, И. Т. [Фомичев] и А[ндрей] Щавлович Федоров] передадут Вам это все на словах, и, я думаю, они все сделают без меня так же, как и я. В осторожности, умении А. П. я уверен так же, как и в себе, так что Вы от этой случайной замены ничего не потеряете". И снова - о том, что организации "нужен мудрый руководитель" и что "для дела Ваш приезд необходим".
      Решение принято. Перед отъездом в Россию Савинков вызвал в Париж из Праги сестру, чтобы передать ей свой архив, завещание и сделать на всякий случай необходимые распоряжения.
      Выехали впятером. Савинкова в его опасном, что ни говори, вояже, сопровождали Александр Аркадьевич и Любовь Ефимовна Дикгоф-Деренталь, верные и испытанные друзья, которые были с ним во многих опасных переделках в гражданскую войну. Были в Варшаве и Париже, и теперь, так же как и он сам, не сомневались, в отличие от боязливого Философова, в том, что в Россию надо ехать обязательно. Едут с ними и Иван Терентьевич Фомичев и Андрей Павлович.
      В Варшаве долго не задержались: не до встреч, не до разговоров и "обсуждений". Пришла пора действовать. На следующий день выехали в Вильно. На границе в лесу их встретил новый персонаж - "друг Сергея Павловского - Васильев", так представляет его "Андрей Петрович", еще один недавно появившийся участник операции. Границу преодолели на удивление гладко. Пришлось, правда, отдать револьверы. Хотя это и понятно: если вдруг их задержат на советской территории, то оружие - это прямая улика. Забыл старый конспиратор условия подпольной работы...
      В Минске их ждала подготовленная квартира. Организуется завтрак. Почему-то нет за столом Фомичева, но верный Андрей Павлович, уже, оказывается, купивший железнодорожные билеты на Москву, объясняет: Фомичев и Шешеня ждут в гостинице и присоединятся на вокзале. Андрей Павлович, как всегда, рядом. И "друг Сергея" Васильев - тут же, за столом. Хозяин квартиры приносит большую, ароматную яичницу, ставит на стол.
      И тут вдруг с шумом распахиваются двери и комната наполняется вооруженными людьми в красноармейской форме. С ними "Андрей Петрович".
      - Ни с места! Вы арестованы!
      Так вот оно что - обыкновенная ловушка.
      - Чисто сделано! - невозмутимо произносит Савинков. - Разрешите продолжать завтрак?
      Одному Богу известно - какой ценой дается ему эта невозмутимость... Сцена ареста описана в Дневнике, который по просьбе Савинкова вела на Лубянке Л. Е. Дикгоф-Деренталь46.
      В поезде его разобрал смех - горький, неудержимый истерический смех: так все просто, как некогда при разоблачении Азефа. Опять он, Савинков, - игрушка, кукла-бибабо в чужих руках, в нелепом представлении на кукольной сцене. Все - обман. Никакой организации "Либеральные демократы", никакого "НСЗРиС" не существует. Фомичев, Шешеня, Павловский - его предали. Вероятно, они тоже арестованы. Савинков еще не знал о том, что все трое "сломались" на первых же допросах в ГПУ и что все многостраничные отчеты Сержа "о проделанной работе", доставленные "верным" А. П. в Париж, написаны им в тюрьме.
      Сразу же раскрываются псевдонимы: "Андрей Павлович" - чекист Федоров, "Андрей Петрович" - уполномоченный ГПУ по Западному краю Крикман, "Васильев, друг Сергея" - чекист Пузицкий... и так далее. Целая толпа чекистов и подставных лиц. Ну, не смешно ли?! И он - уже не борец, не революционер, умный прозорливый и отчаянный, а лишь жалкая жертва, измятый тряпочный паяц в этом жутком театре абсурда. Рухнул театр и льется клюквенный сок... - сам в свое время использовал эту блоковскую метафору в "Коне вороном".
      8 камеру Лубянской тюрьмы заключен уже другой Борис Савинков. Он побежден и сломлен. Если что пока и держит его на этой земле, так это жгучее желание узнать и своими глазами увидеть - какой теперь стала Россия и с кем все-таки ее народ? Чекист Пузицкий говорит, что если бы о нем, Савинкове, спросили рабочих и крестьян, то они сто-двести раз обеими руками проголосовали бы за казнь врага советской власти. Значит он - враг и шел против народа? Он, который с 16-ти лет боролся за его свободу... Непостижимо!
      События разворачиваются стремительно: допросы, суд, приговор, замена расстрела десятилетним заключением - все это весьма подробно изложено, как в тогдашней прессе, так и в более поздних исторических сочинениях. С потрясающей оперативностью, той же ранней осенью 1924 г. выходит в свет тиражом в 8 тыс. экз. полная стенограмма "Борис Савинков перед Военной коллегией Верховного суда СССР". С приложением, в которое входит и статья подсудимого "Почему я признал советскую власть?", даже с факсимильным оттиском рукописи, чтобы никто не заподозрил подделки47. Прекрасный агитационный материал! Особенно для зарубежья.

      9 сентября в Варшаву, Париж и Прагу прибыли советские газеты со стенограммой суда и текстом "Признания" Савинкова. Эти и другие сенсационные материалы немедленно появились в прессе. На факте признания советской власти непримиримым антибольшевиком и на реакции в среде эмигрантов стоит остановиться. Потому что одно дело - иметь мужество объявить себя побежденным и совсем другое дело - открыто заявить о том, что правы те, с кем так ожесточенно боролся, то есть признать советскую власть. Да, это совсем не одно и то же. Савинков сам предельно четко определил эту разницу в Открытом письме Бурцеву48.
      Суждения, особенно за рубежом, были ошеломляюще грубыми и несправедливыми. Не раздумывая, вчерашние друзья и сторонники осуждали только его поступок, сидя при этом в безопасном далеке.
      Из лубянского заточения Савинков послал письмо доктору Д. С. Пасманику, совсем не "партийному", а просто доброму знакомому. С ним Савинков беседовал в Париже накануне своего отъезда в Россию. В послании остро ощущается душевная боль обескураженного случившимся, потерявшего опору человека. В ответ в газете "За свободу!" 7 октября появилась умная и сдержанная статья Пасманика "Савинковская легенда", в которой приведены такие, прозвучавшие в последней их беседе, слова Савинкова: "В одном отношении я сменил вехи... Я перестал быть социалистом. Мой идеал - крестьянская, частновладельческая, демократическая Россия". Говорится в статье и о том, что накануне отъезда Савинков беседовал с Бурцевым: "И тогда речь шла о борьбе, а в случае неудачи - о смерти как символе борьбы с большевиками". Что же это, обман? - спрашивает автор статьи и резюмирует: "Если он кого-либо обманул, то лишь самого себя... В этом разгадка... ибо, что бы ни говорили его нынешние противники, мы присутствуем не при пошлом фарсе, а при тяжкой трагедии"49.
      Среди немногих, кто удержался от осуждения "отступника", были сестра Вера, "милая Руся", как он называл ее, и муж ее А. Г. Мягков. Они не усомнились в искренности Савинкова, понимали и принимали его таким каков он есть, и до самого конца отстаивали его честь и его право быть самим собой. Статья Мягкова, опубликованная после гибели Савинкова в "Последних новостях" под названием "Нужна правда"50 и затем покаянно перепечатанная газетой "За свободу!", была нацелена на то, чтобы окончательно и бесповоротно отвергнуть разнузданную ложь и развязанную Философовым и др. травлю.
      Не эта ли травля явилась одним из звеньев в тяжелой цепи событий, приведших к трагической развязке? Потому что именно Философов, который сам же пересылал письма московских "друзей" и направил в Париж чекиста А. П., то есть он, осведомленный более других и, в конце концов, даже благословивший Савинкова на поездку в Россию, именно он, как редактор газеты "За свободу!", поместил на ее первой полосе убийственную передовицу "Предатели", в которой совершенно бездоказательно утверждается, что имел место предварительный сговор с большевиками. "Никакой трагедии нет, есть пошлый и мерзкий фарс. Савинков и другие не были арестованы... не подвергались вообще никаким опасностям... Единственная граница, которую они перебежали, это - граница чести и совести". В этом же номере помещен и "Ответ Б. В. Савинкову" за подписью недавнего друга и единомышленника51.
      Налицо - явный "перехлест" ошарашенного и не очень умного человека, не давшего себе труда взвесить те слова, что выводило его торопливое перо. Уж Философов-то знал, на что способен, а на что - никак не способен Савинков.
      С Философовым, кстати, согласились далеко не все, но клевета и предвзятость сделали в эмигрантской среде свое черное дело. Поспешил с осуждением даже Бурцев. Не потрудился задуматься над тем, что произошло в России с бывшим революционером, даже верный соратник, родной брат Виктор. Между ними, впрочем, полного понимания не было никогда. "Ты не замечаешь вокруг себя людей", - упрекнул однажды младший брат. "Как ты сам когда-то сказал, да я это и без того знаю... дружбы между нами нет и не было"52.
      Как личное горе воспринял арест, а затем "измену" близкого друга Рейли, с которым Савинков бывал откровенен и с мнением которого считался. Рейли на подробное письмо Савинкова после суда и признания советской власти, так же, как и брат Виктор, просто не ответил. А в письмах Вере и Александру Мягковым высказался прямо и непримиримо, хотя признавал, что "иначе он (то есть Савинков. - Е. Ф.) не мог поступить ни с точки зрения политической, ни по его психологическому состоянию". Но "после ареста, - писал Рейли 21 сентября, - уже начинается все то ужасное и непростительное, что мы знаем"53.
      Реакция Арцыбашева, написавшего в газете "За свободу!" резкую статью, была все же более человечной по сравнению с позицией Философова. В письме другому писателю-эмигранту А. В. Афиногенову 9 сентября он так комментировал сведения о признании Савинковым советской власти: "Это не предательство, а трагедия... в общих чертах (сопоставляя все факты) дело представляется в таком виде: давно задуманная большевиками провокация с целью захвата Савинкова как единственного способного на активный удар врага совпала с тяжким душевным состоянием его" (курсив - автора письма. - Е. Ф.). Несколько позже Арцыбашев дал суровую отповедь прыткому журналисту А. Яблоновскому, который в берлинской газете "Руль" опубликовал издевательский фельетон "Дело Савинкова" и не постеснялся употребить сравнение "Хлестаков от революции"54.
      Взвешенно отозвалась на случившееся газета "Последние новости". Оценивая неожиданный отъезд Савинкова в советскую Россию и все последующее, Милюков призывал быть "как можно ближе к объяснению, которое дал на суде сам Савинков... О том же думал не один Савинков, когда стало ясно, что Белая идеология развалилась", - честно признал он55.
      Савинков болезненно воспринимал возводимые на него поклепы. Через верную Русю он отправлял бывшим друзьям письма, полные обиды и горечи. Его опять не поняли! А ведь он не только не подставил под удар никого из своих прежних единомышленников, но и был искренен, как в своей речи на суде, так и в тех объяснениях своего поступка в письмах близким ему людям. Не очень верится в то, что призывы последовать его примеру писались под давлением окружавших его плотным кольцом чекистов. Хотя кто знает - насколько окончательным и необратимым был этот последний слом его души, его психики?...
      Кое-что можно понять из Дневника, который Савинков вел в заключении, но очень немногое. Он не был полностью информирован, так как эмигрантскую прессу ему доставляли нерегулярно и выборочно. Поэтому, должно быть, в своей большой обиде на Философова и Арцыбашева он напрасно поставил их на одну доску. "У Арцыбашева и у Философова нет ни веры, ни твердого убеждения. И тот и другой прожили безжертвенно свою жизнь", - записано 10 апреля 1925 года. И в конце той же записи Савинков добавил: "Я тоже запутался черт знает где. Сколько крови и слез понадобилось, чтобы я выпутался из этой паутины. Опять - дворянин, интеллигент, бунчужный полковник. А Философовы обвиняют меня в "предательстве", и Куприн распинает меня"56.
      Вливая в общий хор и свой голос, А. И. Куприн посвятил Савинкову две статьи. В первой из них, несмотря на заголовок "Выползень" - особого "распинания" нет. Еще менее "злобная" вторая статья - "Межевой знак", опубликованная после гибели Савинкова. В ней обращает на себя внимание такая ключевая фраза: "Для нас самое важное - то, что вместе со смертью Савинкова умер и навсегда отошел в прошлое героический период революции. Тут межа, на которой память о талантливом и необычайном человеке стоит высоким трагическим символом"57. Но этих слов деятель героического периода уже не услышал.
      В последние дни он все более погружался в тяжелую депрессию, пытаясь осознать - что же с ним произошло. 14 апреля он не без горькой иронии резюмировал: "Ан[дрей] Пав[лович], вероятно, думает, что "поймал" меня, Арцыбашев думает, что это - "двойная игра". Философов думает - "предатель". А на самом деле все проще. Я не мог дольше жить за границей. Не мог, потому что днем и ночью тосковал по России. Не мог, потому что в глубине души изверился не только в возможности, но и в правоте борьбы... Не мог еще потому, что хотелось писать, а за границей что же напишешь? Словом надо было ехать в Россию. Если бы я наверное знал, что меня ожидает, я бы все равно поехал. Почему я признал Советы? Потому, что я русский" (подчеркнуто Савинковым. - Е. Ф.)58.
      Советская пресса в это время обходилась без комментариев, только официальными сообщениями. Лишь потом, когда Савинкова не стало, появились объяснения, пространные статьи А. В. Луначарского, К. Б. Радека и других. Деятели же ЧК - ГПУ вовсе не склонны были предавать гласности свою "работу", поэтому не слишком благосклонно отнеслись к посещению именитого заключенного иностранными журналистами. Вначале все шло гладко, но как только один из иностранцев задал вопрос о применении пыток в ОГПУ и Савинков как-то уклончиво ответил: "Если говорить обо мне, то эти слухи неверны", ответственный работник ИНО ГПУ М. А. Трилиссер, сопровождавший журналистов, постарался прервать встречу. "Савинков, - по наблюдению журналиста, - резко побледнел и замолчал, а на его лице появилась натянутая улыбка"59.
      Нелегко жилось ему в лубянском заточении, несмотря на созданные удобства, прогулки за город, разрешенные свидания с близким человеком - Л. Е. Дикгоф-Деренталь. В эти немногие месяцы он писал - в основном письма, но и рассказы тоже, ясно понимая, что все это - не то и не то. Он не умел творить по принуждению, даже если принуждал себя сам. Удался, пожалуй, только фельетон "В. М. Чернов" - издевательский и злой, этакая сатира на теоретика и вождя эсеровской партии. А впрочем, и на самого себя тоже: кому верил, за кем шел? Отвергнуто и осмеяно собственное прошлое, куда уж дальше!.. Может быть, это и явилось одной из причин того, что завершилось трагедией 7 мая 1925 года?
      Разумеется, бросок вниз головой из окна пятого этажа кабинета N 192 Лубянки был самоубийством, что бы ни утверждала эмигрантская пресса. Соредактор газеты "За свободу!" В. В. Португалов в передовице майского номера за 1925 год высказывал сомнение в добровольном уходе Савинкова из жизни - его, мол, "просто прикончили в подвалах Лубянки". Однако допуская все-таки, что, возможно, имело место самоубийство, Португалов завершает свою статью такими словами: "И если нашей эмиграции придется произвести пересмотр своего отношения к личности Бориса Савинкова, то своей политической позиции ей пересматривать не придется".
      В те дни написано было и напечатано немало нелепых домыслов. Даже "Последние новости" поместили какое-то невразумительное сообщение о застрелившемся в московской пивной бывшем чекисте Вейде, который якобы в пьяном виде хвастался тем, что сам влил яд в кипяток для Савинкова, а потом другой чекист Егоров выкинул труп за окно. К чести "Последних новостей" надо упомянуть о редакционной статье, напечатанной 14 мая 1925 г. (автор ее, судя по всему, сам Милюков). Статья написана объективно, очень уважительно и со знанием дела60.
      Как бы там ни было, Борис Савинков сохранился в исторической памяти всей своей феноменально яркой, жестокой и противоречивой судьбой и гибелью. Сохранился, как и жил, непонятым до конца, как тунгусский метеорит.
      Какими бы предубеждениями ни руководствоваться, оценивая личность Савинкова, нельзя отрицать основного - он жил Россией, ее интересами, ее болью. Где бы он ни находился - в подполье ли при царизме, в эмиграции, в метаниях ли периода гражданской войны или в большевистской тюрьме - он оставался верен себе и доказал это всей своей жизнью, запутанной и дающей богатую пищу легендам, домыслам и обвинениям - в авантюризме, в жестокой игре чужими жизнями, в организации политических убийств, наконец. Но он оказался способен объективно оценить свою деятельность, не оправдывая себя, и раскаяться в собственных прегрешениях и заблуждениях.
      Он действовал согласно своим убеждениям и умел идти до конца, до последнего предела, не теряя надежды и не останавливаясь перед преградами, если видел ясную цель, какова бы она ни была с точки зрения потомков. То есть - с нашей с вами точки зрения...
      Примечания
      Автор выражает глубокую благодарность работникам ГАРФ и директору Архива С. В. Мироненко, а также кандидатам исторических наук Г. С. Кану и Р. А. Городницкому за помощь, оказанную при создании очерка.
      1. БЕМ А. Правда о прошлом. - Молва (Варшава), N 189, 20.VIII.1933.
      2. Заря, 1902, N 3.
      3. Курьер, N 245, 5.IX.1902.
      4. САВИНКОВ Б. Избранное. Л. 1990, с. 309 - 374.
      5. САВИНКОВ Б. Воспоминания террориста. Л. 1990, с. 271.
      6. СТЕПУН Ф. А. Бывшее и несбывшееся. М. -СПб. 1995, с. 365.
      7. Там же, с. 368.
      8. Там же, с. 369.
      9. Там же, с. 370.
      10. Знамя труда, 1907, N 8, 10; Былое, 1908, N 7; 1909, N 9 - 10; 1917, N 1 - 3; 1918, N 1 - 3, 12.
      11. САВИНКОВ Б. Воспоминания террориста, с. 104.
      12. Там же, с. 104 - 106.
      13. Борис Савинков на Лубянке. Документы. М. 2001, с. 189.
      14. РОПШИН В. То, чего не было. М. 1990, с. 78 - 84, 97.
      15. ФИГНЕР В. И. Избр. произведения в 3-х томах. Т. 3. М. 1933, с. 149.
      16. Там же, с. 151.
      17. РЕМИЗОВ А. Собр. соч. Т. 8. М. 2000, с. 500.
      18. ЭРЕНБУРГ И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М. 1990, с. 194.
      19. Русское богатство, 1907, N 4.
      20. Знамя, 1994, N 5, с. 152 - 167.
      21. ПЛЕХАНОВ Г. В. О том, что есть в романе "То, чего не было". В кн.: РОПШИН В. То, чего не было, с. 387, 389.
      22. Там же, с. 290 - 292.
      23. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 5831, оп. 1, д. 296, л. 5, 7.
      24. МОЭМ С. Записные книжки. М. 1999, с. 188.
      25. САВИНКОВ Б. Воспоминания террориста, с. 388 - 440 (Приложение). Статья Колосова опубликована в журнале "Каторга и ссылка" (1928, N 3 - 5) под псевдонимом М. Горбунов.
      26. ГОРОДНИЦКИЙ Р. А. Боевая организация партии социалистов-революционеров в 1901 - 1911 гг. М. 1998, с. 188.
      27. Там же, с. 188 - 189.
      28. ГАРФ, ф. 5831, оп. 1, д. 90, л. 6 - 7.
      29. ГУЛЬ Р. Азеф. М. 1990, с. 8.
      30. Звенья. Кн. 2. М. - СПб. 1992, с. 136.
      31. Новый журнал, 1962, N 68, с. 192. Кароль Вендзягольский (1885 - после 1965, Бразилия), эсер, соратник Савинкова.
      32. Там же, с. 193 - 195.
      33. ГИППИУС 3. Дневники, воспоминания, мемуары. Минск. 2004, с. 191.
      34. Там же, с. 193; Звенья. Кн. 2, с. 55.
      35. Борис Савинков на Лубянке, с. 191.
      36. Новый журнал, 1963, N 71, с. 139, 147.
      37. Там же, с. 154.
      38. Борис Савинков на Лубянке, с. 66.
      39. Новый журнал, 1963, N 72, с. 197.
      40. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Борис Савинков. - Звезда, 1995, N 11, с. 119.
      41. РОПШИН В. Конь Вороной. Избр. Л. 1990, с. 386, 391 - 392.
      42. ГАРФ, ф. 5831, оп. 1, д. 170, л. 78об. 43. Там же, д. 204, л. 127, 127об., 130.
      44. De visu, 1993, N 4, с. 49.
      45. Борис Савинков на Лубянке, с. 357.
      46. Там же, с. 361, 200.
      47. Борис Савинков перед Военной коллегией Верховного суда СССР. М. 1924, с. 99 - 108, 116 - 118, 132 - 137.
      48. Борис Савинков на Лубянке, с. 108.
      49. За свободу! 7.Х.1924, N 289.
      50. Последние новости, 13.VI. 1925, N 1575.
      51. За свободу! 17.IX.1924, N 249.
      52. ГАРФ, ф. 5831, оп. 1, д. 177, л. 25.
      53. Там же, ф. 6756, оп. 1, д. 18, л. 30, 80.
      54. Минувшее. Кн. 22. СПб. 1997, с. 407; За свободу!, 11.IХ.1924, N 243.
      55. Новая аватара Савинкова. - Последние новости, 5.IХ.1924, N 1336.
      56. Борис Савинков на Лубянке, с. 179 - 180.
      57. КУПРИН А. И. Голос оттуда. М. 1999, с. 133 - 138, 482.
      58. Борис Савинков на Лубянке, с. 181 - 182.
      59. Там же, с. 40.
      60. Конец Савинкова. - Последние новости, 14.V.1925, N 1550.
    • Шатохина-Мордвинцева Г. А. Ван дер Капеллен
      Автор: Saygo
      Шатохина-Мордвинцева Г. А. Ван дер Капеллен // Вопросы истории. - 2009. - № 5. - С. 38-53.
      Иоанн Дерк ван дер Капеллен тот ден Пол (Joan Derk van der Capellen tot den Pol) (1741 - 1784) - нидерландский политик и государственный деятель Республики Соединенных провинций Нидерландов остается в памяти поколений, прежде всего, как автор одного из самых известных нидерландских политических сочинений и памфлета "К народу Нидерландов" ("Aan net Volk van Nederland"). Обнародованный в 1781 г. он стал программой действий демократического движения "патриотов".
      Деятельность Ван дер Капеллена и его знаменитый памфлет в Нидерландах неоднократно становились предметом изучения1, но российские исследователи до сих пор не уделяли этой теме должного внимания. То же можно сказать и о нидерландской истории последней трети XVIII века. Отсутствие интереса историков отчасти объясняется тем, что к указанному времени Соединенные провинции в "европейском концерте" являлись уже державой второго ранга, а былая слава нидерландцев, как господствовавшей торговой и промышленной нации, осталась далеко в прошлом.




      Иоанн Дерк ван дер Капеллен родился 2 ноября 1741 г. в городе Тил в провинции Гелдерланд. Он был единственным сыном Фредерика Якоба Дерка ван дер Капеллена ван Аппелтерн, капитана нидерландской армии, представителя старинного гелдернского рода. Важную роль в воспитании Ван дер Капеллена сыграл его дед по материнской линии Дерк Рейнир ван Басен, регент и бывший бургомистр г. Арнема2. До одиннадцати лет Ван дер Капеллен жил в доме деда в Тиле. Ван Бассен занимался не только воспитанием внука, но и дал ему основы классического образования. С 1752 г. Ван дер Капеллен учился в гимназии в городе Хертогенбос. После ее окончания в 1758 г. он поступил в высшую школу в Утрехте, где (до 1763 г.) изучал юриспруденцию. Однако по причине хронической болезни Ван дер Капеллен не смог завершить обучение и так и не получил диплом3.
      В годы, проведенные в Утрехте, формировались политические взгляды Ван дер Капеллена. Именно там он познакомился с произведениями английских философов. Он изучал сочинения Локка, Юма, Хатчесона, а позже перевел на нидерландский язык и опубликовал некоторые произведения Д. Пристли, Р. Прайса, а также Э. Флетчера4.
      Очевидным было и влияние на Ван дер Капеллена идей французских просветителей. Он был знаком с трактатом "Об общественном договоре" Ж. - Ж. Руссо (в 1762 г. издан в Амстердаме). Это отчетливо прослеживается в памфлете "К народу Нидерландов", хотя сам Ван дер Капеллен ни разу не обмолвился, что читал это произведение. Вероятно поэтому, а также принимая во внимание сведения из его письма5, адресованного Питеру Паулюсу6, некоторые нидерландские исследователи считают, что Ван дер Капеллен не был знаком с произведениями французских просветителей и идеи государственного переустройства он оттуда не заимствовал7. Более верным кажется другое: Ван дер Капеллен никогда не упоминал о том, что знал эти произведения, прежде всего, из соображений собственной безопасности. Цензурой Соединенных провинций читать и иметь в личной библиотеке книги французских просветителей (большая часть которых печаталась в Нидерландах, однако предназначалась для вывоза из страны) было запрещено8.
      Под воздействием идей Просвещения Ван дер Капеллен начинает задумываться о политическом положении в стране, возможных переменах в нидерландском обществе, и приходит к убеждению, что система государственного управления республики давно нуждается в демократических преобразованиях. Внук регента-демократа, он видит себя участником этого процесса, он устал от тишины кабинета и жаждет публичной деятельности.
      С конца 1760-х гг. Ван дер Капеллен, чтобы иметь возможность бороться за проведение в стране важных демократических реформ, начал предпринимать попытки стать членом Провинциальных штатов Гелдерланда (провинциального органа управления, существовавшего в каждой провинции страны). Но войти во власть и иметь трибуну, с которой он мог бы открыто высказать свое мнение, ему оказалось не так уж и легко.
      Провинциальные штаты Гелдерланда, провинции, где Ван дер Капеллен родился, традиционно формировали представители от рыцарства (дворянского сословия) и городов. Рыцарство (Ridderschap) в восточных провинциях страны во второй половине XVIII в. было очень влиятельным сословием. Ван дер Капеллен, в силу своего происхождения, мог претендовать на место в представительстве от рыцарского сословия Гелдерланда. Но чтобы стать его членом, то есть рыцарем, претендент должен был иметь не только дворянское происхождение, но и обладать так называемым "рыцарским имуществом" - поместьем, как правило, родовым, с прилегающими к нему землями. Только наличие земельной собственности давало право голоса.
      Ван дер Капеллен предпринимал различные попытки получить (по линии родственников) или приобрести это "рыцарское имущество". В 1771 г. он тщетно пытался стать членом Рыцарства Неймегена, а затем Зютфена, но отсутствие в документах о рождении некоторых данных (не все графы документов были заполнены) так и не позволило Ван дер Капеллену осуществить свою мечту в Гелдерланде. Даже ходатайства его влиятельных друзей оказались напрасны.
      Тогда Ван дер Капеллен переехал в провинцию Оверэйссел, откуда родом была его жена Хилдегонда Анна Бентинк ван Виттенстейн, представительница аристократической семьи (они поженились в 1766 г.). Несмотря на имевшееся противодействие, Ван дер Капеллен добился желаемого результата. Он купил в местечке Де-Пол рыцарское поместье9 Де-Бреденхорст (de Bredenhorst), получив, таким образом, титул барона. Отныне его полное имя звучало как Иоанн Дерк, барон Ван дер Капеллен тот ден Пол.
      Однако всего этого оказалось недостаточно для вступления в Рыцарство Оверэйссела, и Ван дер Капеллен вынужден был воспользоваться поддержкой статхаудера. Статхаудер был председателем высшей судебной инстанции провинции, выступал посредником в спорах, не решенных в Провинциальных штатах, назначал на важные должности в органах провинциальной власти. В результате в 1771 г. после долгой и упорной борьбы Ван дер Капеллен, в защиту которого выступил даже сам Вильгельм V, стал членом Рыцарства Оверэйссела, но только в октябре 1772 г. он вошел в коллегию рыцарей Провинциальных штатов Оверэйссела, то есть стал полноправным представителем дворянского сословия в провинциальном органе управления.
      Десять лет спустя он открыто написал, почему так настойчиво стремился войти в управление провинции: "Господин Ван дер Капеллен понимал, что маленькая, ограниченная свобода, которая нам осталась при Вильгельме V, не полностью потеряна, что наступило время открыто выступить против возрастающей изо дня в день силы и коррупции дома Оранских"10.
      Собрание Провинциальных штатов Оверэйссела состояло из представителей от Рыцарства Оверэйссела и трех городов - Зволле, Девентера и Кампена. Оно работало в системе "командированных советников", которых посылало дворянство и города. 3 голоса имели города и три - рыцарство. Как и в Гелдерланде, влиятельная коллегия рыцарей в штатах Оверэйссела представляла не только деревню (крестьянство), но часто также еще и небольшие города. В период республики в провинции Оверэйссел не было главного, "столичного" города, и собрания штатов по определенному распорядку проходили в одном из трех указанных городов. Чтобы иметь возможность быть ближе к центру событий, Ван дер Капеллен поселился в Зволле, расположенном между Девентером и Кампеном.
      Как член Провинциальных штатов, Ван дер Капеллен играл активную роль не только в делах провинции, но и в делах республики в целом. Можно выделить несколько важных направлений его деятельности.
      Самым важным вопросом, который Ван дер Капеллен ставил на повестку дня, была давно назревшая необходимость демократизации системы провинциального управления. Замкнутая каста регентов, распределявшая между собой доходные должности, не допускала участия в нем простых граждан. Такая же ситуация сложилась и на республиканском уровне. Однако правительство не обращало внимания на злоупотребления чиновников, как, впрочем, и на положение дел в экономике и во внешней политике страны. Оно вообще, по мнению Ван дер Капеллена, действовало вяло и боязливо, а несамостоятельный в своих решениях Вильгельм V во всем следовал советам герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского (нелюбимого голландцами за его корыстолюбие).
      Обличал Ван дер Капеллен и откровенную проанглийскую ориентацию оранжистов (партии статхаудера), политика которых наносила ущерб интересам широких слоев населения. Соединенные провинции по существу выступали на континенте в роли младшего партнера Англии, а английский посол в Гааге фактически "контролировал" все, что происходило в стране.
      Следствием проанглийской политики было требование статхаудера и полностью подконтрольных ему Генеральных штатов увеличить численность сухопутных войск республики (таким образом можно было бы противостоять Франции, если она объявит войну Англии, на помощь которой должны будут выступить Соединенные провинции). Ван дер Капеллен считал увеличение армии нецелесообразным, противоречившим положению вещей, он не видел Францию врагом республики и ратовал за увеличения флота Соединенных провинций.
      Выступление Ван дер Капеллена в собрании штатов Оверэйссела в сентябре 1773 г. с требованием увеличения флота страны привлекло к нему особое внимание. Он говорил о том, что морская держава не может допускать того, что в ее портах гниют военные корабли, последние из которых были построены десятки лет назад. Он настаивал на том, чтобы штаты Оверэйссела поддержали предложение штатов Голландии об увеличении флота. Таким образом Ван дер Капеллен открыто выступил против проводимой статхаудером политики на увеличение армии. Но такая постановка вопроса являлась не только критикой проанглийской внешней политики оранжистов, но и фактически затрагивала важнейшие интересы влиятельного в восточных земледельческих провинциях страны дворянского сословия. В штатах Гронингена и Оверэйссела рыцарство всегда поддерживало увеличение армии, так как в результате получало высокие армейские чины, и, соответственно, немалый доход.
      Но пока выступления молодого депутата вызывали лишь легкое раздражение и насмешки. Его манера выступлений была иногда столь тщательно продумана, что казалась несколько театральной. Современники отмечали, что он многое перенял у английского политика, радикала и представителя вигов Джона Уилкеса (1725 - 1797), будоражившего лондонское общество в 1760-е годы. Вильгельм V в своей личной переписке иронически называл Ван дер Капеллена "наш Уилкес".
      Однако стиль речей "нидерландского Уилкеса" становился все жестче, особенно после 1775 г., когда в Соединенных провинциях узнали о начале борьбы североамериканских колоний за свою независимость. События в Америке вызвали в республике большой резонанс. Нидерландцы поддерживали восставших, видя в их выступлении против Англии сходство с Нидерландской революцией конца XVI века. В провинциях республики был объявлен сбор денег на постройку 24 новых линейных кораблей для пополнения флота и помощи восставшим американцам. При этом Соединенные провинции надеялись, сохраняя свой традиционный нейтралитет, получить определенную выгоду от торговли с Американским континентом. Однако начавшиеся там военные действия незамедлительно усилили англо-нидерландские противоречия, вызвав на всех уровнях власти бурные дебаты по многим вопросам двусторонних отношений. Ван дер Капеллен оказался в числе первых нидерландцев, кто открыто говорил о справедливости и правомерности действий американских колонистов.
      Сильный резонанс вызвало выступление Ван дер Капеллена 16 декабря 1775 г. с протестом по поводу требования Англии предоставить в ее распоряжение вспомогательные войска, т.н. Шотландскую бригаду - нидерландское войсковое подразделение, сформированное из трех шотландских полков, арендованных у Англии, и входивших в состав нидерландской армии еще с XVII века. Лондон рассчитывал, что Шотландская бригада на голландских кораблях будет отправлена в Гибралтар, откуда ее переправят в Северную Америку, где она будет использована в военных действиях против восставших. Эта речь, в которой Ван дер Капеллен страстно защищал право американских колоний на независимость, сделала его в глазах статхаудера "опасным в республике человеком"11. Вопрос о Шотландской бригаде обсуждался в Соединенных провинциях как в штатах провинций, так и в Генеральных штатах в течение многих месяцев. В итоге, весной 1776 г. Генеральные штаты приняли решение выполнить требование Англии при условии, что Шотландская бригада может быть задействована только в европейских владениях английской короны, что, естественно Лондон не устраивало. Вопрос был снят с повестки дня, и роль Ван дер Капеллена именно в таком его решении была очень весомой.
      В период острых дискуссий по вопросу возможной отправки из Соединенных провинций Шотландской бригады Ван дер Капеллен проявил необыкновенную активность, и в каком-то смысле даже изобретательность. Так, его речь в Провинциальных штатах, в которой он высказался против "выдачи" Шотландской бригады, была напечатана и в виде брошюры продавалась повсюду в республике. Ван дер Капеллен уверял, что все это было сделано без его ведома. Однако появление второго, а затем и третьего изданий свидетельствовало о том, что он был в курсе происходившего. Подобное распространение своего выступления добавило ему популярности в Соединенных провинциях, о нем стали говорить в обществе и его заслуги в "деле Шотландской бригады" были замечены. В то же время, отношение к Ван дер Капеллену коллег-депутатов было неоднозначным. В целом его выступления вызывали негодование и расценивались как антигосударственные, речи часто изымались из официальных протоколов. Так было, например, с речью от 16 декабря 1775 г.12, за которую Ван дер Капеллен был отстранен от участия в заседаниях штатов.
      Значительное место в деятельности Ван дер Капеллена занимала защита прав сельских жителей провинции Оверэйссел, страдавших от необходимости выполнять ряд, по сути, личных повинностей, ведущих свое начало еще с периода Средневековья. По требованию деревенских управляющих (drosten), должностных лиц, наделенных административной и юридической властью13, крестьяне Оверэйссела, например, обязаны были определенное время в течение года работать фактически на управляющего: выполнять тяжелую ручную работу (ручная повинность) или же предоставлять в его распоряжение своих лошадей (конная повинность). Не выполняя повинности, крестьяне попадали в неразрешимую ситуацию, так как управляющий был для них и представителем закона.
      В 1778 г. Ван дер Капеллен выступил с речью, в которой требовал отменить эти унижающие крестьян и противозаконные по отношению к ним действия управляющих. В дополнение он издал и небольшое сочинение под названием "Доводы в пользу освобождения крестьян Оверэйссела". Ван дер Капеллен указывал, что подобные повинности были отменены в других провинциях республики еще в 1631 г., и сохранение их в Оверэйсселе недопустимо. Обращал он внимание и на другие злоупотребления деревенских властей.
      Его смелое выступление, так же как и то обстоятельство, что текст выступления был издан и повсюду распространялся, вызвало бурю негодования регентов-оранжистов (главным образом землевладельцев) и симпатии оппозиционного крыла регентства. Противники Ван дер Капеллена использовали все возможности, чтобы избавиться от него. В многочисленных плакатах, расклеенных на городских воротах и дверях деревенских церквей, Ван дер Капеллен был назван "лгуном" и "возмутителем спокойствия"14. Ему же была приписана и изданная анонимно брошюра с призывом к ликвидации позорных повинностей (в действительности она была написана другом Ван дер Капеллена священником-меннонитом Франсуа Адрианом ван дер Кемпом). Появление этой брошюры стало последней каплей в деле отстранения Ван дер Капеллена от участия в собраниях штатов Оверэйссела. Ему было запрещено участвовать в заседаниях штатов, а в прессе была развернута порочащая его кампания.
      Ван дер Капеллен решил обратиться к Вильгельму V за помощью, даже не подозревая, что статхаудер мог иметь отношение к произошедшему. Он попросил своего кузена и друга по учебе Роберта Яспера ван дер Капеллена, которому полностью доверял, затронуть этот вопрос в ходе личной беседы с Вильгельмом V. Но Роберт Яспер, догадываясь об истинном положении вещей, в разговоре со статхаудером дела Ван дер Капеллена не коснулся. Выглядело все так, будто Вильгельм V отказал в помощи Ван дер Капеллену, что сделало его в глазах последнего врагом 15.
      Отстраненный от участия в заседаниях Провинциальных штатах, и соответственно от общественной трибуны, Ван дер Капеллен не прекратил свою борьбу. А новые обстоятельства его личной жизни неожиданно позволили ему обратить более пристальное внимание на проблемы нидерландской деревни.
      В начале 1780 г., после смерти своего отца, Ван дер Капеллен на правах единственного сына вступил в наследство. Он стал владельцем земельных поместий Алтфорст и Аппелтерн в провинции Гелдерланд. В собственности рода Ван дер Капелленов поместья находились еще с 1709 г., и это "рыцарское имущество" позволило Ван дер Капеллену-старшему в 1740 г. вступить в Рыцарство области Ваала и Мааса.
      Ван дер Капеллен-младший, став полноправным хозяином замка в деревне Аппелтерн неподалеку от современного г. Меген (община Западный Маас и Ваал), к лету 1780 г. переехал туда жить. Полученное наследство позволило ему значительно сократить постоянно присутствовавшие в его жизни денежные затруднения, и, казалось бы, часть забот отошла на второй план. Однако вместо этих забот у него появились новые. Как человек в какой-то мере поверхностный в хозяйственных делах, да к тому же еще и находившийся на военной службе, отец Ван дер Капеллена мало внимания уделял управлению своими владениями, расположенными, по нидерландским меркам, на достаточно большом друг от друга расстоянии. К тому же отношения отца и сына всегда были далеки от сердечных, и в Аппелтерн, где на склоне лет жил отец, Ван дер Капеллен-младший наведывался крайне редко. Когда Иоанн Дерк увидел, в каком состоянии находятся поместья, то был неприятно удивлен. Ему понадобилось немало времени, чтобы все привести в порядок. Разбирая архив отца, находившийся в таком же состоянии, как и все остальное, Ван дер Капеллен писал: "Теперь должен я, упустив без малого сорок лет, во всем этом разбираться. Бог знает, какая это тяжелая работа..."16 Тем не менее, потратив много сил, он в течение лета 1780 г. привел поместье в надлежащий вид.
      Из бесед с крестьянами Ван дер Капеллен черпал информацию о проблемах, существовавших в деревне. Не прекращая собирать сведения о злоупотреблениях деревенских управляющих, он стал интересоваться и положением крестьян-католиков, составлявших достаточно высокий процент населения сельской местности. В Соединенных провинциях, где с конца XVI в. кальвинистская церковь имела статус официальной, католиков притесняли, и в деревне это ощущалось сильнее17. Здесь намного сложнее, чем в городе, можно было построить церковь или молельный дом, организовать школу или отметить католический праздник.
      Ван дер Капеллен занимался переводами произведений английских философов. Не прекращал он и длившуюся уже несколько лет тайную переписку с членами конгресса США и другими влиятельными американскими патриотами, охотно встречался и беседовал с теми из них, кто оказывался в Соединенных провинциях, вел активную пропаганду в пользу признания республикой Соединенных Штатов. В 1780 г. Ван дер Капеллен организовал сбор денег в помощь американским борцам за независимость. Была собрана сумма в 200 тыс. ливров, из которых 20 тыс. внес он сам18.
      К концу лета 1780 г. Аппелтерн посетил Франсуа Адриан ван дер Кемп. Ван дер Капеллен пересказал другу содержание большого политического сочинения, только что написанного им. Об этом стало известно значительно позже из письма Ван дер Кемпа, в котором он сообщал, что его "уважаемый друг написал общественный призыв "К народу Нидерландов" во время своего первого пребывания в деревне"19. Таким образом исследователи узнали, что именно содержание памфлета пересказывалось Ван дер Кемпу, и он был написан уже летом 1780 году. Для истории этого политического произведения данные сведения имеют двойную ценность. Во-первых, уточнено время его создания. Во-вторых, выяснилось, что близкие друзья Ван дер Капеллена были посвящены в "тайну Аппелтерна"20. Кроме Ван дер Кемпа секрет был известен фабриканту из Лейдена Питеру Вреде и Роберту Ясперу ван дер Капеллену. Последний оказал значительную помощь Ван дер Капеллену в написании памфлета. Общаясь лично с Вильгельмом V, он мог делиться со своим кузеном наблюдениями и мнением о политике статхаудера, о делах правительственного кабинета. Вероятно с его слов Ван дер Капеллен знал и о реакции статхаудера на те или иные события в стране и за ее пределами.
      Стало понятно и почему Ван дер Капеллен именно в 1780 г. написал свое произведение.
      Прежде всего, это объясняется той ситуацией, которая сложилась в Соединенных провинциях к осени 1780 года. Недовольство политикой оранжистов на фоне усиления англо-нидерландских противоречий к этому моменту достигло большого накала. Вспыхнувшая в 1775 г. война за независимость североамериканских колоний, втянувшая в свою орбиту Францию, Испанию, а затем и Соединенные провинции и являвшаяся в значительной мере войной на морских коммуникациях, нанесла серьезный ущерб торговому судоходству республики. Выражение симпатий к Америке, прежде всего, голландскими купеческими кругами (это проявлялось в игнорировании требований англичан запретить продажу американских товаров, доставленных на французских судах, и заход американских торговых судов в голландские порты), еще больше обострило отношения между Англией и Соединенными провинциями. Англичане стали не только конфисковывать грузы и суда, следовавшие из республики в Америку, но и принуждали экипажи захваченных кораблей к службе в английском флоте21.
      Подобные действия вызвали протест торговой буржуазии Голландии, обратившейся в Генеральные штаты с требованием принять решение о так называемом "неограниченном конвое" торговых караванов военными кораблями, способными в случае необходимости вступать в бой с английскими эскадрами. Для обеспечения безопасности своих торговых судов голландская буржуазия в лице штатов Голландии потребовала поддержать предложение России по созданию Лиги нейтральных держав, с которым Санкт-Петербург выступил 8 марта 1780 года. В апреле касающиеся этого предложения документы были получены в Гааге и начали обсуждаться в Генеральных штатах22.
      Англичане использовали все усилия, чтобы помешать Соединенным провинциям вступить в Лигу нейтральных держав, в которую, по замыслам Российского двора, объединились бы все невоюющие страны Европы.
      Ван дер Капеллен был в курсе всего происходящего, и памфлет свидетельствует об этом. Но он не считал, что уже пришло время его обнародовать.
      Как ни противодействовал статхаудер Вильгельм V, в ноябре 1780 г. Генеральные штаты высказались за подписание Декларации о вооруженном морском нейтралитете23. К тому же в Лондоне еще в сентябре 1780 г. стало известно о стремлении Амстердама тайно заключить торговый договор с Американскими Штатами24. Этого было достаточно, чтобы Англия приняла решение объявить войну Соединенным провинциям. Начавшаяся 31 декабря 1780 г., она вошла в историю страны под названием Четвертой англо-голландской войны25.
      Ситуация была исключительной. Впервые за последние сто лет статхаудер из дома Оранских должен был вести войну с англичанами. Флот республики был в плохом состоянии и терпел поражение за поражением. Несмотря на то, что в Генеральных штатах в течение многих лет обсуждался вопрос о его увеличении, решение так и не было принято. Из 70 боевых кораблей, числившихся в списках, меньше половины были оснащены вооружением. Экипажи не были подготовлены к ведению боевых действий. Из-за блокады портов была практически прервана нидерландская торговля: в 1781 г. через пролив Зунд прошло всего 11 судов республики26. В том же году по решению Генеральных штатов было построено 7 линейных кораблей и завербовано около 3 тыс. матросов27. Но меры были приняты слишком поздно.
      За всеми событиями Ван дер Капеллен следил очень внимательно. Он понимал, что война, "спровоцированная в какой-то мере самим статхаудером, желавшим добиться легкой победы, и тем самым подавить сопротивление в стране"28, только усилила в Соединенных провинциях антиоранжистские настроения.
      Война нанесла тяжелый удар по торговле и судоходству Соединенных провинций, создала напряженное положение внутри страны. Население было охвачено волнениями. Активно выступали как мелкая и средняя промышленная буржуазия, так и платившее непомерно высокие налоги крестьянство, зависимое от городской буржуазии в западных провинциях и от дворянства - в восточных. Недовольство масс было направлено против крупной буржуазии и купеческой олигархии, но, прежде всего, против оранжистов, которых обвиняли в коррупции и плохом ведении государственных дел.
      Почему же памфлет, написанный Ван дер Капелленом еще летом 1780 г., был издан только осенью 1781 года?
      Возможно, автор ждал более "точного попадания во времени", чтобы эффект, который его публикация могла бы произвести в обществе, был максимальным. Скорее всего, он ориентировался на даты появления двух великих документов нидерландской истории: "Апологии, или Ответа принца Оранского" (13 декабря 1580 г.) и "Акта о низложении Филиппа II" (26 июля 1581 г.) Он хотел связать эти события с датой обнародования своего памфлета.
      Возможно также, что Ван дер Капеллен, особенно в связи с обострением ситуации в стране, надеялся на свое восстановление в штатах Оверэйссела. Он вновь просил Роберта Яспера изложить статхаудеру его просьбу помочь в этом вопросе. По тому, как он это делал (указывал Роберту Ясперу на недопустимость неуважительного отношения к статхаудеру, а сам называл его в письмах "тираном", а Соединенные провинции - "проклятой страной, в которой насилие сидит на троне"29), становилось понятно, что для Ван дер Капеллена это было необыкновенно важно. Можно предположить, что именно в собрании штатов он хотел впервые огласить написанный им памфлет. В этом случае, его позицию можно было бы назвать несколько эгоцентричной, так как стремление к подобному эффекту напоминало бы нечто театральное, и такое выступление должно было означать, что Ван дер Капеллену очень хотелось бы походить на Вильгельма I Оранского (знаменитая "Апология" которого была зачитана в собрании штатов Делфта) и привлечь таким образом к себе как можно больше внимания.
      Ван дер Капеллен, как хороший политик, занял выжидательную позицию. Вокруг первой "возможной даты", 13 декабря 1780 г., было много разных событий (присоединение к Лиге вооруженного нейтралитета, начало войны с Англией), но они были то чуть раньше, то чуть позже, а о возвращении в штаты Оверэйссела речь вообще не шла.
      Первые месяцы войны не были насыщены яркими событиями. Приближался июль 1781 г., а с ним и вторая "возможная дата". Но и она была пропущена Ван дер Капелленом. Через несколько дней, 5 августа 1781 г., судьба подарила ему еще один шанс.
      Поводом к опубликованию памфлета стало "предательское", по оценке Ван дер Капеллена, поведение статхаудера Вильгельма V. По случаю участия нидерландского флота в сражении в Северном море неподалеку от Доггербанки 5 августа 1781 г. - первом морском сражении в ходе англо-голландской войны, не закончившимся поражением нидерландского флота30, - статхаудер высказал нескрываемую досаду. Известие о победе (именно так оценивают результаты этого сражения в нидерландской историографии) вызвало странный для нидерландского правителя возглас: "Но ведь, однако ж, не опустили еще англичане свой флаг!"31.Такое явное выражение проанглийских настроений статхаудера, нежелание верить в победу голландского флота и полное безразличие к судьбе Соединенных провинций вызвали взрыв возмущения в стране.
      Узнав о случившемся, Ван дер Капеллен принимает решение об издании памфлета. Из-за царившего в стране жесткого политического террора он рисковал, так как мог быть жестоко наказан. Если бы авторство Ван дер Капеллена было установлено, ему, в лучшем случае, грозила бы высылка из страны, в худшем - смертная казнь. Поэтому "тайна Аппелтерна" должна была быть сохранена во чтобы то ни стало32.
      Анонимное издание памфлета было подготовлено другом Ван дер Кемпом. Текст был отпечатан 3 сентября 1781 г. в Остенде, в Австрийских Нидерландах, что и было указано на последней странице.
      В ночь с 25 на 26 сентября 1781 г. памфлет был тайно распространен на улицах больших городов Соединенных провинций.
      В данной работе использован текст памфлета "К народу Нидерландов", опубликованный в Нидерландах к 200-летнему юбилею этого произведения33. Издание было подготовлено к печати, снабжено предисловием и комментариями нидерландскими историками В. Ф. Вертхеймом и А. Х. Вертхейм-Гейсе Венинк34.
      Памфлет Ван дер Капеллена "К народу Нидерландов" был написан в виде "письма"35 человека, "заслуживающего доверия и делающего это в интересах страны"36. Цель автора заключалась в том, чтобы дать подробный отчет о положении в стране "со старых времен до сегодняшнего дня", выявить все причины бедствий Нидерландов, "ничего не скрывая", и рассказать всем "простым людям" о том, кто является истинным виновником сложившегося положения.
      Автор начинает с истории "свободных народов батавов", некогда населявших земли Нидерландов, создавших систему управления, куда выбирали "достойных и честных людей", беспокоившихся только о благе страны. ("Сами выбирали и сами себя защищали. И если бы кто-нибудь из выбранных людей предал свою страну или сделал свой дом могущественнее за счет других народов, или же взял бы всю власть в свои руки, то я даже не решаюсь сказать, что сделали бы с ним батавы"37).
      Около 277 г. территория Нидерландов завоевывается франками, которые "управляли ею через своего рода наместников, называвшихся герцогами или графами", постепенно в этих местах формируется институт наместников, историю которого автор вкратце прослеживает до начала XVI в., "когда управление был передано иностранцам, не знавшим нашу страну, и поэтому плохо заботившимся о ней"38.
      Ван дер Капеллен подробно разбирает период XVII - XVIII вв., анализируя, как постепенно статхаудеры сосредоточили власть в своих руках, "подкармливая дворянство и, таким образом, получая поддержку"39, как лучшие регенты были изгнаны и заменены теми, "кто в Генеральных штатах принимал решение по чужой указке", как на этом фоне разворачивалась политическая борьба, в которой иногда сторонникам бесстатхаудерного правления удавалось одерживать победы40. Стремясь к объективности, Ван дер Капеллен указывает и на положительные черты того или иного статхаудера. Так, например, он характеризует Вильгельма I Оранского как человека "благородного, добросердечного, отличавшегося веротерпимостью", а Морица Нассауского - "сослужившего нашей стране большую службу как полководец"41.
      "И что же сделали эти наследственные статхаудеры, эти любимцы народа? Восстановили нашу свободу?" - спрашивает автор. Нет, "они разорили страну, лишили народ свободы, постоянно втягивали республику в войны". И самое большое зло принес Нидерландам Вильгельм V, "этот преступник, сидящий на троне". Ван дер Капеллен выдвигает против статхаудера серьезные обвинения: Вильгельм V полностью захватил власть в свои руки, назначает угодных ему регентов, голосовавших за выгодные ему законы. Он постоянно увеличивает сухопутные войска, не заботясь о флоте, "заполонил Голландию большим количество иностранных полков", необходимых ему для подавления народных выступлений. Вильгельм V не оказывал помощь купцам, требовавшим военный конвой для своих торговых караванов ("и только для вида принимал решение сначала построить 32, а затем 52 военных корабля"). Статхаудер втянул страну в войну с Англией и Францией ("Франция была нашей естественной союзницей, теперь мы с ней стали врагами"42), проявил полное равнодушие к интересам, потерям и убыткам, понесенным Соединенными провинциями, действовал по указке англичан и помогал им в их войне с американскими колониями.
      А так как Вильгельм V, "Вы есть и Генеральные штаты, и Государственный совет, и Адмиралтейство, и Провинциальные штаты, Вы есть ВСЕ, и поэтому мы требуем ответа только от Вас!"43
      Обвиняя Вильгельма V в преступном неумении управлять страной, Ван дер Капеллен отрицал не столько правление последнего статхаудера, сколько как таковой весь институт статхаудерства в его практически монархической форме, существовавшей в конце XVIII в. ("никому не дано Богом право управлять другим человеком"44).
      Автор указывал и на то, что в Соединенных провинциях растет недовольство и некоторые "истинные патриоты" осмелились выступить против политики статхаудера. О судьбе одного из них, барона Ван дер Капеллена, читатель и узнает. Кто как ни сам Ван дер Капеллен, использовавший этот своеобразный литературный прием, мог бы лучше рассказать о себе, о "человеке, который вошел в органы управления с целью никогда не использовать свое положение в личных интересах". Выступая против возрастающей силы и коррупции дома Оранских и понимая, что силы этого дома опираются на армию, барон настаивает на увеличении флота, изгнании иностранцев, на праве народа участвовать в управлении своей страной45.
      Полностью соглашаясь со всеми требованиями барона Ван дер Капеллена, автор далее переходит к описанию своего идеала общества.
      Ссылаясь на естественные права человека, он считает, что возможность самостоятельно выбирать народом форму государственного управления это лучшее, что может быть. И образцом для подражания, по его мнению, является республика, а конкретно - Соединенные Штаты Америки 46.
      Частную собственность автор не отрицает, считая необходимым устранить некоторые злоупотребления. "В обществе, обычно в буржуазном обществе, называемом нацией или народом, объединяющем членов или участников - нужно, чтобы каждый заботился о счастье ближнего, все друг друга защищали и соблюдали нерушимое пользование всей собственностью, имуществом и всеми унаследованными и полученными по закону правами"47.
      В области экономики он настаивает на скорейшем улучшении положения в торговле республики. Важнейшим условием для этого является возрождение голландского флота: "Мы потому так несчастны и наша торговля находится в упадке, а рабочие так голодают, что мы не имеем флота"48.
      В области внешней политики автор требует заключить союз с Америкой и "естественной союзницей" Францией, "которую не следует бояться, она может быть нам полезна", обвиняет Вильгельма V в том, что он не принял помощь Екатерины II и отказался от заключения союза с Россией49.
      Касается он и положения крестьян, указывая на недопустимость своеволия управляющих, которые, несмотря на определенное им жалование, грабят крестьян и берут деньги из провинциальных касс. Автор возмущен и существованием такого старого феодального права господ, как право охоты, наносящего непоправимый вред крестьянским полям50.
      Не обходит молчанием писатель и вопросы религии, провозглашая свободу вероисповедания и выражая тревогу по поводу того пренебрежительного отношения к католикам, которое имеет место в стране.
      Дав историческую картину развития страны, выявив причины ее экономического упадка, изложив подробно тот перечень мер, которые помогли бы восстановить былую мощь Соединенных провинций, автор переходит к самой важной части своей работы - излагает программу действий:
      "Собирайтесь в ваших городах и деревнях и выбирайте из числа присутствующих несколько честных граждан, хороших патриотов, на которых бы вы могли положиться. Отправляйте их, как ваших уполномоченных, на собрания штатов ваших провинций и накажите, чтобы они, от имени и по поручению всей нации, вместе со штатами каждой провинции провели точное расследование причин той медлительности и слабости, с которой была организована защита страны от страшного, грозного врага.
      Далее прикажите им, также от имени и по поручению нации, вместе со штатами главных провинций учредить Совет для контроля за действиями Его Величества (Вильгельма V. - Г. Ш. - М.). И пусть этот совет, как можно скорее, составит план действий по спасению нашей Родины и даст ему ход.
      Пусть ваши уполномоченные время от времени открыто сообщают о ходе расследования, публикуя отчеты в газетах. Добивайтесь свободы печати, так как она является основой вашей национальной свободы. Когда нельзя говорить свободно со своими соотечественниками и нельзя их заблаговременно о чем-нибудь предупредить, это значит, что угнетатели народа хорошо делают свое дело.
      Вооружайтесь все, выбирайте тех, кто умеет командовать, и уверенно начинайте действовать (как и народ Америки, не проливший ни капли крови, пока на него не напали англичане)"51.
      Памфлет-обращение Ван дер Капеллена "К народу Нидерландов" произвел на современников, по определению Ван дер Кемпа, "эффект, подобный электрическому шоку". Нидерландские исследователи считают, что по силе своего воздействия на массы он мог быть сравним лишь с "Актом о низложении" 1581 г., который предшествовал установлению новой политической системы. Однако существенное различие этих документов в том, что "Акт о низложении" короля предполагал сохранение такого элемента монархического правления, как должность статхаудера, в то время как в памфлете звучал призыв к ликвидации этого изжившего себя института власти и установлению чисто республиканской формы правления52. Памфлет Ван дер Капеллена был первым текстом, в котором открыто говорилось, что государственная система Соединенных провинций не нуждается более в существовании должности статхаудера. Из-за этого, как, впрочем, и из-за живого стиля изложения материала и четкой содержательной аргументации, памфлет резко выделялся из общей массы нидерландских политических сочинений тех лет.
      Строгим указом покупка и хранение брошюры в Соединенных провинциях запрещались. Была назначена крупная сумма тому, кто сообщит имя автора. Несмотря на подобные меры, памфлет продолжал переходить из рук в руки. Почти сразу же он был переведен на французский, немецкий, английский языки. Создавались даже тайные литературные общества, где проходили обсуждения этого политического произведения.
      Сочинение Ван дер Капеллена оказало огромное влияние на развитие демократического движения "патриотов" и стало его программным документом, а Ван дер Капеллен - одним из руководителей партии "патриотов".
      Основываясь на принципах философии Просвещения - естественных и неотделимых правах человека, свободе слова, личности, совести, сопротивления угнетению - Ван дер Капеллен выразил устремления средней и мелкой буржуазии, находившейся на положении маловлиятельной оппозиции и стремившейся получить власть. Предложенная им программа действий включала четыре пункта: избрать совет уполномоченных для проведения расследования причин военных поражений; учредить специальный совет для контроля за действиями статхаудера; установить свободу политической печати; создать повсеместно добровольческие отряды бюргерской милиции53. Следует подчеркнуть, что Ван дер Капеллен не был по сути революционером бунтарского толка, да и не хотел им быть. Он всегда настаивал на действиях "в рамках юридических возможностей"54. Несмотря на достаточно резкий тон памфлета, он не содержит радикальных революционных призывов, а только последовательную критику всех форм нарушения конституции Соединенных провинций (Утрехтской унии), отмеченных автором за период существования республики, и проявившихся, как следствие последовательного усиления власти статхаудеров на фоне ослабления роли представительных органов власти. Целью Ван дер Капеллена было "пробудить" соотечественников, заставить их действовать, но не выходя за рамки закона. И в то же время, призывы Ван дер Капеллена к созданию независимых комиссий по выявлению причин неэффективной работы всей системы государственного управления были глубоко революционными. В итоге эти действия должны были привести к ликвидации господства торговой и финансовой олигархии, ставшей главным препятствием на пути дальнейшего развития страны, и пресечении злоупотреблений во всех ветвях власти.
      Движение "патриотов", начало формирования которого пришлось на конец 1770-х гг., в этот период уже переросло тесные локальные рамки провинций и имело тенденцию к слиянию в общенародное55. "Патриоты" выдвигали задачу политических преобразований в стране. Благодаря широкому диапазону требований (ограничение власти не только статхаудера, но и буржуазной олигархии, проведение демократических реформ, ликвидация партикуляризма провинций и городов), партия "патриотов" привлекла на свою сторону бюргеров и крестьян, оппозиционно настроенное регентство и дворянство, а также священников-католиков.
      Вооруженные программой, фактически сформулированной Ван дер Капелленом, "патриоты" осенью 1781 г. перешли в наступление. Программа начала быстро претворяться в жизнь. Повсеместно формировались добровольческие отряды бюргерской милиции. Создававшиеся для отражения угрозы со стороны внешнего врага они становились надежной опорой партии "патриотов" внутри страны. В провинциях избирались советы уполномоченных, оказывавшие давление извне на магистраты и провинциальные штаты.
      После появления памфлета, в котором неизвестный стране автор подробно рассказал о жизненных устремлениях барона Ван дер Капеллена, авторитет последнего поднялся на небывалую высоту. 1 ноября 1782 г. он вновь получил доступ в штаты Оверэйссела (в его поддержку выступили города Девентер, Кампен и Зволле56). Уже как признанный лидер движения "патриотов" Ван дер Капеллен быстро добился успеха в ранее начатых делах.
      В феврале 1783 г. в провинции Оверэйссел были отменены старинные повинности, столь ненавистные крестьянам. Крестьяне области Твенте, в благодарность за избавление их от этой непосильной ноши, подарили Ван дер Капеллену золотую памятную медаль.
      Окончательно был решен и вопрос с Шотландской бригадой, в чем, несомненно, была большая заслуга Ван дер Капеллена. В 1783 г. полки Шотландской бригады были "национализированы", офицеры, которые не пожелали перейти на службу Соединенным провинциям, вернулись в Англию.
      В результате широко развернутого в стране движения в поддержку США, в котором Ван дер Капеллен играл важнейшую роль, Соединенные провинции в апреле 1782 г., вторыми после Франции, признали США, и Джон Адамс прибыл в Амстердам в качестве официального посла.
      В 1783 г. по инициативе Ван дер Капеллена организуются собрания регентов отдельных провинций. Наряду с этим созываются демократические общенациональные съезды уполномоченных добровольческих отрядов. Создававшиеся по идее Ван дер Капеллена эти воинские объединения, как боевые части, большого значения не имели, но велика была их роль как элемента сплочения нации (можно даже сказать, что в первые годы движения "патриотов" они выполняли функции политических клубов). Когда первый такой отряд был создан в Арнеме, Ван дер Капеллен нашел в семейном архиве документы деда, участника демократического движения "Новый порядок", во время которого также предпринимались попытки создания добровольческих отрядов, и отправил эти бумаги в Арнем. Получился своеобразный "обмен опытом" поколений.
      В 1784 г. "патриоты" составляют новую, более радикальную программу демократических преобразований в стране. В Соединенных провинциях начинаетя буржуазно-демократическая революция, получившая в историографии название Революция "патриотов" или Батавская революция57. Завершившись, однако, полным поражением "патриотов" и абсолютным торжеством оранжистской реакции, Батавская революция стала своеобразным прологом Французской революции конца XVIII века.
      И в этой связи нельзя не коснуться одной из очень интересных сторон политической деятельности Ван дер Капеллена - последовательной критики внешней политики Соединенных провинций, прежде всего ее проанглийской направленности.
      Отношения Соединенных провинций с Англией и Францией на протяжении всего периода существования республики являлись важнейшим вопросом в политической борьбе между оранжистской партией и республиканской (партией "патриотов"). Первая традиционно была проанглийской, вторая профранцузской. Но парадокс истории заключался в том, что как только оранжистская партия уступала позиции республиканцам и профранцузские настроения начинали доминировать во внутри- и внешнеполитических делах, тотчас же следовали кардинальные изменения, приводившие, как правило, к удалению от власти республиканской партии и, соответственно, новому усилению проанглийской ориентации во внешней политике страны.
      Движению "патриотов", и это всецело заслуга Ван дер Капеллена, первому в нидерландской истории удалось даже через поражение Батавской революции усилить в стране профранцузские настроения и укоренить профранцузскую линию во внешней политике.
      И в этом отношении, памфлет Ван дер Капеллена, в котором автор много пишет о назревшей давно необходимости заключить союз с Францией, является уникальным произведением нидерландской политической мысли. Автору фактически удалось поставить точку в продолжавшемся в нидерландском обществе почти два столетия споре на тему "Необходим ли республике союз с Францией?"
      На этот вопрос он отвечал утвердительно. Дружеский союз с Францией при сохранении традиционной для Соединенных провинций политики нейтралитета - вот то, что, по мнению Ван дер Капеллена, позволило бы республике вернуть ее былую экономическую мощь. Он надеялся, что в этом внешнеполитическом союзе Соединенные провинции сохранят свою независимость.
      Памфлет Ван дер Капеллена в какой-то мере стал тем документом, который привел к качественному изменению внешнеполитической линии страны, уже с 1780-х гг. направленной на союз с Францией, а сложившиеся к этому моменту обстоятельства позволили идеям воплотиться в жизнь.
      Но Нидерланды очень скоро оказались втянутыми не только в орбиту внешней политики Франции, но в итоге объединились с ней в единое политическое пространство. Реализовавшийся в полной мере, этот "эксперимент" (при всех, безусловно, имевшихся плюсах, как, например, в переустройстве правовой системы, централизации страны и т.д.) оказался столь "травматическим" для нидерландского общества, что никогда после в таких масштабах не возобновлялся.
      Но всего этого Ван дер Капеллену не суждено было увидеть.
      В период наивысшего подъема революционной борьбы "патриоты" неожиданно лишились одного из своих лидеров. Ван дер Капеллен скончался в Зволле 6 июня 1784 года.
      Он был похоронен сначала в семейном некрополе на Горсельском поле, кладбище, где покоились многие дворянские семьи, когда-то имевшие владения в окрестностях деревни Горсел в провинции Гелдерланд. В 1785 г. на могиле было сооружено монументальное надгробие - памятник Ван дер Капеллену. Но после поражения революции, когда оранжисты преследовали всех ее участников и не щадили даже мертвых, 23 сентября 1787 г. с монумента ими был сбит фамильный герб Ван дер Капеллена. Спустя год, в ночь с 6 на 7 августа 1788 г., оранжисты разорили его пустую могилу (в 1786 г. прах был перезахоронен) и пороховым взрывом полностью уничтожили монумент.
      Истинный же памятник Ван дер Капеллена - памфлет "К народу Нидерландов" - был переиздан в 1784 г. уже после его смерти. По-прежнему анонимное, это издание появилось в период наивысшего подъема революционной борьбы "патриотов". В 1795 г. в Батавской республике памфлет был впервые издан легально, хотя еще и без указания имени автора. Только в 1891 г., на основании письма из архива Питера Вреде, исследователи узнали, что автором памфлета "К народу Нидерландов" был Иоанн Дерк ван дер Капеллен тот ден Пол.
      Примечания
      1. Первые серьезные работы, посвященные Ван дер Капелленену, были написаны известным нидерландским историком М. де Йонгом: JONG M. DE. Hzn. Joan Derk van der Capellen, staatkundig levensbeeld uit de wordingstijd de modeme democratie in Nederland. Groningen. Den Haag. 1922; JONG M. DE. Hzn. De oudste uitgaven van het pamphlet Aan het Volk van Nederland. Den Haag. 1924.
      2. Дерк Рейнир ван Бассен по решению Суда Гелдерланда в 1708 г. был выслан из города Арнема как участник движения "Новый порядок" ("Nieuwe Plooi"), демократического движения, развернувшегося в 1707 - 1717 гг. в восточных провинциях Гелдерланде и Оверэйсселе. Его участники выступали против методов правления регентов-аристократов и требовали проведения реформ в системе городского управления - главным образом, восстановления ранее существовавшей системы коллегий (состоявших из простых горожан), контролировавших городскую власть. Oosthoek's GeYllustreerde Encyclopedie. Utrecht. D. 111. Oosthoek. 1926, р. 534.
      3. Nieuw nederlandisch biografisch woordenboek. D. 1. Amsterdam. 1974, р. 579.
      4. В 1773 г. он перевел сочинение Флетчера "О необходимости создания гражданской милиции", оно было издано анонимно только в 1798 году. Благодаря Ван дер Капеллену нидерландцы познакомились с написанной под влиянием событий в Америке работой Прайса "Размышление о гражданских свободах", которую он помог опубликовать и написал к ней предисловие. Ван дер Капеллен перевел также "Трактат о принципах правления" Пристли, чем окончательно зарекомендовал себя как один из страстных защитников американских борцов за свободу.
      5. Ван дер Капеллен писал: "Отсутствие библиотеки и возможности ее приобрести является одной из причин того, что я не наслаждался большим количеством книг. Я больше рассуждал, чем читал. Я мало подхожу для того, чтобы основательно судить о предметах, которые нельзя постичь только путем рассуждения. И это нужно принять во внимание..." BEAUFORT W. H. DE. Brieven van en aan J. D. van der Capellen tot den Pol. Utrecht. 1879, р. 52.
      6. Питер Паулюс (1754 - 1796) - один из идеологов движения "патриотов", юрист и политик, военный прокурор. Последовательный сторонник установления более тесных отношений Соединенных провинций с Францией, впоследствии один из политических лидеров Батавской республики.
      7. Например, такого мнения придерживаются известные историки Вертхеймы. См.: WERTHEIM W. F., WERTHEIM-GIJSE WEENINK W. F. Inleiding, р. 16. Aan het Volk van Nederland. Het democratisch manifest van Joan Derk van der Capellen tot den Pol. 1781. Ingeleid door W. F. Wertheim en A. H. Wertheim-Gijse Weenink. Weesp. 1981.
      8. Algemene Geschiedenis der Nederlanden. D. 9. Haarlem. 1980, р. 119.
      9. Понятие "рыцарское поместье" включало не только обязательное наличие родового дома с прилегающей к нему земельной собственностью, но и особые права проживавшего на этой территории населения.
      10. Aan het Volk.., р. 111.
      11. WERTHEIM W. F., WERTHEIM-GUSE WEENINK W. F. Op. cit., р. 13.
      12. ТЕР-АКОПЯН Н. Б. Нидерланды. Война за независимость и образование США. М. 1976, с. 315.
      13. Указом короля Людовика Бонапарта эта должность была упразднена только в 1807 году.
      14. Aan het Volk.., р. 114.
      15. LAAN К. TER. Woorderboek van de Vaderlandse geschiedenis met inbegrip van Belgie. Oos- en West-Indie en de voormalige nederlandse kolonien. 's-Gravenhage. 1939, р. 103.
      16. WERTHEIM W. F., WERTHEIM-GUSE WEENINK W. F. Op. cit., р. 15 - 16.
      17. К концу XVIII в. 40% населения Соединенных провинций были католиками. См.: МОНТЕР У. Ритуал, миф и магия в Европе раннего Нового Времени. М. 2003, с. 78 - 79.
      18. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. "Сношения России с Голландией", оп. 50/6, д. 209, л. 42 - 45.
      19. WERTHEIM W. F., WERTHEIM-GIJSE WEENINK W. F. Op. cit., р. 20.
      20. Так в нидерландской литературе называется ситуация вокруг создания памфлета. В 1989 г. в Нидерландах вышла посвященная Ван дер Капеллену книга известной писательницы Х. Хассе с подобным названием - "Призрак, или тайна Аппелтерна: хроника одной жизни"; HAASSE HELLA S. Schaduwbeeld of Het geheim van Appeltem, "kroniek van een leven". 1989. Найденные в архивах документы только спустя много десятилетий приоткрыли завесу этой тайны.
      21. ТЕР-АКОПЯН Н. Б. Ук. соч., с. 317.
      22. АВПРИ, ф. Сношения России с Голландией, оп. 50/6, д. 207, л. 76 - 76об.
      23. Там же, д. 209, л. 53; нидерландские представители подписали Декларацию о вооруженном морском нейтралитете в январе 1781 г. в Санкт-Петербурге. Там же, д. 22; ф. "Дела о вооруженном морском нейтралитете", оп. 20/1, д. 8, л. 20.
      24. Там же, ф. "Сношения России с Голландией", оп. 50/6, д. 209, л. 17 - 17об.
      25. Три предыдущие проходили в XVII в.: первая - в 1652 - 1654 гг., вторая - в 1665 - 1667 и третья - в 1672 - 1674 годах.
      26. ТЕР-АКОПЯН Н. Б. Ук. соч., с. 318.
      27. Algemene Geschiedenis der Nederlanden, р. 113.
      28. Aan het Volk.., р. 9.
      29. BEAUFORT W. Op. cit., р. 52.
      30. В действительности историки оценивают это сражение как тактически незавершенное, и скорее, стратегическая победа была на стороне англичан. Сражение у Доггер-банки было последним в истории флота Соединенных провинций.
      31. Aan het Volk.., р. 128.
      32. Сам Ван дер Капеллен писал по этому поводу: " Я бы осмелился собственноручно передать почтовому ведомству ВСЮ мою корреспонденцию. Она, несомненно, стоит одного этого письма "К народу Нидерландов" (BEAUFORT W. Op. cit., р. 798).
      33. Aan het Volk van Nederland. Het democratisch manifest van Joan Derk van der Capellen tot den Pol. 1781. Ingeleid door W. F. Wertheim en A. H. Wertheim-Gijse Weenink. Weesp. 1981.
      34. Ими же было подготовлено и первое появившееся с конца XVIII в. издание в 1966 году. Это было и первое издание на современном нидерландском языке.
      35. Именно так сам Ван дер Капеллен называет свое произведение, хотя объем его превышает 80 страниц. Aan het Volk.., р. 140.
      36. Ibid., р. 63.
      37. Ibid., р. 64.
      38. Ibid., р. 65, 68.
      39. Ibid., р. 62.
      40. Первое бесстатхаудерное правление - 1650 - 1672 гг., второе - 1702 - 1747 годы.
      41. Aan het Volk.., р. 71, 77.
      42. Ibid., р. 126, 127.
      43. Ibid., р. 130.
      44. Ibid., р. 85.
      45. Ibid., р. 111 - 113.
      46. Ibid., р. 65, 100.
      47. Ibid., р. 85.
      48. Ibid., р. 139.
      49. Ibid., р. 90 - 91, 126.
      50. Ibid., р. 105, 114.
      51. Ibid., р. 142 - 143.
      52. WERTHEIM W. F., WERTHEIM-GIJSE WEENINK W. F. Op. cit., р. 6 - 7.
      53. Бюргерская милиция - войско, формирующееся на время войны, тип народного ополчения. В целях экономии государственных средств Ван дер Капеллен предложил заменить регулярную армию бюргерской милицией.
      54. Aan het Volk.., р. 32.
      55. О партии "патриотов" и движении "патриотов" см.: ТЕР-АКОПЯН Н. Б. Ук. соч.; GEYL P. La revolution batave (1783 - 1798). Р. 1971; HULZEN A. Utrecht in de patriottentijd. 1780 - 1787. Europese bibliotek. 1966; WIT C. H. E. DE. De strijd tussen aristokratie en demokratie in Nederlandem 1780 - 1848. Heerlen. 1965.
      56. LAAN K. TER. Op. cit.
      57. Так назвал события в Нидерландах 1780 - 1790-х гг. историк П. Гейл. GEYL P. Op. cit., р. 1971.