Гасаналиев М. Русско-иранская война 1804-1813 гг. и Северный Кавказ

   (0 отзывов)

Saygo

Гасаналиев М. Русско-иранская война 1804-1813 гг. и Северный Кавказ // Вопросы истории. - 2009. - № 9. - С. 151-155.

Иран с давних пор имел свои интересы на Кавказе, и в этом вопросе до второй половины XVIII в. соперничал с Турцией. Победа русских войск в русско-турецкой войне 1769 - 1774 гг. поставила и Россию в число претендентов на Северный Кавказ. Переход Грузии под покровительство России в 1783 г. и последующее ее присоединение к империи в 1801 г. позволили России распространить свое влияние и на Закавказье.

В начале российская администрация на Кавказе действовала весьма осторожно, опасаясь спровоцировать войну с Ираном и Турцией. Такая политика проводилась с 1783 г. до начала XIX века. В этот период под покровительство России перешли шамхальство Тарковское, княжества Засулакской Кумыкии, ханства Аварское, Дербентское, Кубинское, уцмийство Кайтагское, майсумство и кадийство Табасаранские. Но это не было вхождением в состав России, владетели сохраняли за собой политическую власть над своими подданными.

С назначением в 1802 г. на должность инспектора Кавказской линии главнокомандующего Грузии генерал-лейтенанта П. Д. Цицианова, "сторонника энергичных и крутых военных мер по распространению власти России на Кавказе"1, действия ее стали менее осмотрительными.

Цицианов практиковал преимущественно силовые методы. Так, в 1803 г. он направил против джарцев отряд генерала Гулякова. Укрепленный пункт Белоканы был взят штурмом, жители приведены к присяге на верность России и обложены данью. В начале января 1804 г. русские войска под командованием самого Цицианова после месячной осады приступом овладели крепостью Гянджа и присоединили ее к России, переименовав в Елизаветполь2.

Этими и другими неосторожными действиями Цицианов задел интересы Ирана в Закавказье. Шах в резкой форме потребовал вывести русские войска из азербайджанских ханств, Грузии и Дагестана. Кавказским феодалам он писал: "Всех россиян из Грузии выгоню, вырежу и истреблю до последнего"3. Цицианов ответил отказом. Началась русско-иранская война.

Численность царских войск в Закавказье составляла около 20 тыс. человек. Иранская армия была намного больше, но русские войска превосходили иранскую иррегулярную конницу выучкой, дисциплиной, вооружением и тактикой4.

Первые столкновения произошли на территории Эриванского ханства. 10 июня отряды генералов Тучкова и Леонтьева разбили иранские силы, возглавляемые наследником шаха Аббас-Мирзой. 30 июня туда же прибыл Цицианов. Его войска взяли крепость Эривань в осаду, которая длилась до начала сентября. Неоднократные ультиматумы и штурмы результатов не дали, восставшие осетины закрыли Военно-Грузинскую дорогу. Цицианову пришлось 2 сентября снять осаду и отступить в Грузию. Отряду генерала Небольсина было поручено прикрыть Грузию и Шурагельскую область со стороны Эриванского ханства.

Царская администрация на Кавказе при Цицианове жестоко обращалась с местным населением, сам же он вел себя с ханами высокомерно, слал им оскорбительные послания. Так, правителю Элису он писал: "В тебе собачья душа и ослиный ум... доколе ты не будешь верным данником великого моего Государя государей Императора, дотоле буду желать кровию твоею мои сапоги вымыть"5. Восстания осетин, кабардинцев, грузин были жестоко подавлены с применением артиллерии.

В июле 1805 г. отряд под командованием полковника П. М. Карягина отбил атаки Аббас-Мирзы в Шах-Булахе. Это дало время Цицианову собрать силы и разбить иранские войска, возглавляемые Фетх-Али-шахом.

В том же месяце к западному побережью Каспийского моря (в Энзели) прибыл морем из России экспедиционный отряд И. И. Завалишина, который должен был занять Решт и Баку. Однако задачу выполнить не удалось, и Завалишин увел эскадру с отрядом в Ленкорань.

В конце ноября 1805 г. Цицианов приказал Завалишину вновь отправиться в Баку и ждать там его прибытия. В начале февраля 1806 г. к Баку подошел и Цицианов с отрядом в 1600 человек. Он потребовал от бакинского хана сдать город, обещая оставить ханство за ним. Тот согласился, и 8 февраля прибыл к главнокомандующему с ключами от города. Во время переговоров один из нукеров (слуг) Гусейн-Али-хана выстрелом из пистолета убил Цицианова. Завалишин же месяц пробыл у Баку в бездействии, а затем увел эскадру в Кизляр.

После вступления на должность главнокомандующего на Кавказе генерала И. В. Гудовича в 1806 г. царскими войсками были заняты Дербент, Баку, Куба. Дербент был присоединен к России. Гудович сумел наладить испорченные Цициановым взаимоотношения с феодалами Северного Кавказа. В конце декабря 1806 г. войну России объявила и Турция. Попытка Гудовича в 1808 г. штурмом овладеть Эриванью была неудачной. Он вернулся в Грузию и подал прошение об отставке6.

На посту главнокомандующего его сменил генерал А. П. Тормасов, который продолжил курс своего предшественника и многое сделал для развития торговли с северокавказскими народами. Попытка Аббас-Мирзы занять Елизаветполь была неудачной, но 8 октября 1809 г. ему удалось занять Ленкорань. Летом 1810 г. Аббас-Мирза вторгся в Карабах, но был разбит отрядом Котляревского у Мигри.

Попытка Ирана действовать против России совместно с Турцией также потерпела неудачу. Турецкие войска были разбиты 5 сентября 1810 г. под Ахалкалаки7. При этом рядом стоявший иранский отряд не вступил в бой. В 1811 - 1812 гг. к России были присоединены Кубинское и Кюринское ханства Дагестана.

В начале 1811 г. с помощью англичан Иран провел реорганизацию своей армии. Новый главнокомандующий на Кавказе генерал Н. Ф. Ртищев сделал попытку наладить мирные переговоры с Ираном, но шах выдвинул невыполнимые условия: вывести русские войска за Терек.

В мае 1812 г. Турция заключила в Бухаресте мирный договор с Россией. Условия этого трактата, подписанного в ожидании вторжения Наполеона в Россию, были не очень тяжелыми для Турции.

17 октября 1812 г. генерал Котляревский без разрешения Ртищева с полуторатысячной пехотой, 500 казаками при 6 орудиях перешел р. Аракс и разгромил силы Аббас-Мирзы. Преследуя его, Котляревский нанес поражение отряду наследника шаха при Асландузе. При этом взял в плен 500 человек и захватил 11 орудий. 1 января 1813 г. Котляревский штурмом овладел Ленкоранью. В ходе непрерывного 3-часового боя Котляревский потерял 950 человек, а Аббас-Мирза - 2,5 тысячи8. Царь щедро наградил Котляревского: он получил чин генерал-лейтенанта, ордена Св. Георгия 3-й и 2-й степеней и 6 тыс. рублей. Ртищева наградили орденом Александра Невского. В этом сражении Котляревский был тяжело ранен, и его военная карьера закончилась.

В начале апреля 1813 г. после поражения при Кара-Бенюк шах вынужден был пойти на мирные переговоры. Вести их он поручил английскому посланнику в Иране Аузли. Тот пытался договориться при минимальных уступках со стороны Ирана или заключить перемирие на один год. Ртищев с этим не согласился. Аузли посоветовал шаху принять условия России. В своем донесении Ртищев указал, что Аузли весьма способствовал заключению мира.

Первого октября боевые действия были остановлены на пятьдесят дней. 12(24) октября 1813 г. в местечке Гюлистан в Карабахе командующий царскими войсками на Кавказе Ртищев и уполномоченный иранского шаха Мирза-Абдул-Хасан подписали мирный договор между двумя странами9.

14 октября 1813 г. Ртищев писал царю: "Имею счастие всеподданейше донести В. И. В., что всеблагий промысел, благословляющий человеколюбивыя преднамерения В. В. и под справедливым скипетром Вашим наредающий счастие миллионов народов, наконец даровал в здешнем краю вожделенный мир. 12-го числа сего месяца, в Российском лагере, расположенном Карабагского владения в уроч. Гюлистане, заключен и подписан мною и Персидским полномочным Мирза-Абдул-Хасан-ханом трактат вечного мира между Всероссийскою Империею и Персидским государством"10.

Обмен ратификационными грамотами состоялся 15(27) сентября 1814 года. В договоре была оговорка (секретная статья) о том, что впоследствии принадлежность спорных земель может быть пересмотрена. Однако она была опущена российской стороной при ратификации договора.

Большие территориальные приобретения, полученные Россией на основании этого документа, привели к осложнению ее взаимоотношений с Англией. Через год Иран и Англия заключили договор, направленный против России. Англия обязалась помочь Ирану добиться пересмотра отдельных статей Гюлистанского договора.

Российская сторона осталась весьма довольна итогами войны и подписанием договора. "Мир с Персиею оградил спокойствием и безопасностию восточные пределы России. Он заключен был в час решительный, тогда когда Европа увидела новую судьбу свою, и единодушие сие увенчалось победою", - говорилось в высочайшем манифесте.

"Всевышний, благословляя на Рейне успехи оружия нашего, на спасение Европы подъятаго, благословил возстановить тишину и спокойствие на Араксе. Вы виновник сего последняго заключением столь давно желаемаго и столь достохвальнаго мира с Персиею. Вам предоставлено было прекратить семнадцать лет безпрерывно продолжавшуюся войну - сие да пребудет вам памятником!"11, - писал Ртищеву военный министр России Горчаков.

Министр иностранных дел России гр. Н. П. Румянцев сообщал Ртищеву: "Удостоясь получить от Г. И. непосредственно Всемилостивейшее уведомление на первое мое донесение о мире с Персиею, что сие известие послужило к совершенной благоугодности Е. И. В., и что по оному донесению моему все уже исполнено, я известился потом с истинным порадованием о тех милостивых, но справедливых выражениях, в коих Е. И. В. благоугодно было ознаменовать торжественно свое благоволение к знаменитым заслугам вашим при пожаловании вас в ген. от инф. и спешу ныне с полным и наиживейшим удовольствием поздравить вас с таковою Монаршею к вам милостью..."12.

Фетх-Али-шах также остался довольным тем, что с победителем удалось рассчитаться чужими территориями. Он отпустил Ртищеву "500 тавризских батманов шелку", а также наградил "знаками ордена Льва и Солнца, на золотой эмалью цепи, для ношения на шее и зеленою шелковою лентою через плечо, установленнаго нами в особенности для важнейших доброжелательных чиновников"13.

За Гюлистанский мир Ртищев получил чин генерала от инфантерии и право носить полученный им от персидского шаха бриллиантовый орден Льва и Солнца 1-й степени14.

По своему влиянию на социально-экономическое и политическое положение Северного Кавказа, на дальнейшее развитие российско-северокавказских военно-политических отношений этот договор занимает исключительное место.

Статья третья Гюлистанского договора гласит: "Е. ш. в. в доказательство искренней приязни своей к е. в., императору всероссийскому, сим торжественно признает как за себя, так и за высоких преемников персидского престола принадлежащими в собственность Российской империи ханствы Карабагское и Ганжинское, обращенное ныне в провинцию под названием Елисаветпольской; а также ханствы Шекинское, Ширванское, Дербентское, Кубинское, Бакинское и Талышенское, с теми землями сего ханства, кои ныне состоят во власти Российской империи; притом весь Дагестан, Грузию с Шурагельскою провинциею, Имеретию, Гурию, Мингрелию и Абхазию, равным образом все владения и земли, находящиеся между поставленною ныне границею и Кавказскою линиею, с прикосновенными к сей последней и к Каспийскому морю землями и народами"15.

Историки по-разному оценивают последствия этого договора для Дагестана. "Гюлистанский трактат, подписанный между Россией и Персией 12 октября 1813 года, юридически закрепил присоединение Дагестана к России", - писал И. Р. Нахшунов. "По Гюлистанскому договору Дагестан окончательно вошел в состав Российских владений", - отметил Х.-М. О. Хашаев. "Заключение договора в Гюлистане...означало юридическое оформление присоединения Дагестана к России", - утверждают Н. Киняпина, М. Блиев и В. Дегоев. "Присоединением в 1813 г. Дагестана, по существу, закончился первый этап в истории взаимоотношений народов Северного Кавказа с Россией", - пишет Блиев. Аналогичную оценку этому договору дали В. Г. Гаджиев, авторы обобщенного труда "История Дагестана"16 и некоторые другие.

Дагестан в тот период не была единой и целостной страной, а был раздроблен на ряд феодальных владений и более 60 вольных обществ. Часть его территории ко времени подписания Гюлистанского мирного договора уже была присоединена к России (Кубинское, Дербентское и Кюринское ханства). Первые два из них названы в договоре отдельно. Этим договором было юридически оформлено их присоединение.

Другая часть дагестанских феодалов и некоторые вольные общества дали присягу на верность России, они не были присоединены к России, а перешли под ее покровительство (шамхальство Тарковское, ханство Аварское, уцмийство Кайтагское, майсумство и кадийство Табасаранские, княжества Засулакской Кумыкии, федерация даргинских вольных обществ и некоторые другие). Но оставались в Дагестане территории, не вступившие в подданство или под покровительство России (Мехтулинское и Казикумухское ханства и многие вольные общества аварцев). Так что, говорить о Дагестане как о едином субъекте, нельзя.

Персидский представитель, понимая это, не хотел подписывать документ в такой формулировке. Он заявил, что "...не смеет и помыслить, чтобы именем своего шаха решиться на отречение от каких либо прав о народах, им вовсе неизвестных, опасаясь подать чрез то верный случай своим недоброжелателям..."17.

В ноябре 1830 г. Ртищев писал Румянцеву: "Статья о признании Персидским правительством всех владений и народов, заключающихся между поставленною ныне границею и Кавказскою Линиею, принадлежащими в собственность Российской Империи стоила мне также чрезвычайных усилий, чтобы склонить Персидского уполномоченного на помещение оной в мирном трактате, с обозначением поименно каждого владения"18.

С подписанием Гюлистанского договора все владения Дагестана (присоединенные, принявшие подданство и не принявшие его) оказались включенными в состав России.

Другое толкование статьи 3 этого договора могло повлечь за собой отрицательные последствия. Однако до 1816 г. царское правительство умело поддерживало с дагестанскими феодалами покровительственные отношения.

Дагестанские владетели свою прорусскую ориентацию выражали принятием присяг, что свидетельствовало о закреплении покровительственных отношений, которые существовали ранее. "Иного же вида "подданства" России в то время еще практически не существовало для народов Кавказа"19.

Феодальные владения Северного Кавказа являлись государственными объединениями, с которыми правители России, Ирана и Турции поддерживали постоянную связь и переписку20. Вольные общества ничем им не уступали. "Союзы или федерации союзов сельских общин - это своеобразный тип государственного объединения, которое ни по населению, ни по территории, ни по политическому весу и влиянию не уступали горским феодальным владениям"21, - пишет Б. Г. Алиев.

Персия могла отказаться от дальнейших притязаний на Дагестан, но не могла распоряжаться чужими владениями. В то же время признание Ирана не давало право царскому самодержавию объявить дагестанские земли присоединенными к себе, кроме указанных трех феодальных владений, которые к тому времени были уже присоединены. Н. Самурский писал: "В 1813 году по Гюлистанскому договору Дагестан помимо своей воли и ведома формально оказался присоединенным к Российской империи". Далее, оценивая последствия этого договора, он отмечал: "Гюлистанский договор дал русскому самодержавию основание считать Дагестан покоренной страной и в течение шестидесятилетней Кавказской войны рассматривать дагестанцев не как воюющую страну, но как повстанцев и бунтовщиков"22. Ни один дагестанский или северокавказский феодал не принимал участия ни в подготовке, ни в подписании этого документа. Их даже не информировали об ожидаемой их участи.

Более двух лет царские власти скрывали от дагестанцев содержание ст. 3 договора. 11 апреля 1815 г. Ртищев вынужден был обратиться к канцлеру гр. Нессельроде с просьбой разрешить ему известить "от себя ханов и разных Дагестанских владельцев об основании, на каком заключен с Персиею мир... без обнародования статей мирного договора мне нельзя приступить ни к каким распоряжениям в разеуждении Дагестана, признанаго Персиею зависящим от единственной власти Российской Империи"23.

Бесспорно, как положительный факт нужно отметить, что Гюлистанский мирный договор создал предпосылки ликвидации в дальнейшем феодальной раздробленности Дагестана и других северокавказских владений, включения их в общеевропейский рынок, приобщения к передовой русской культуре и русскому освободительному движению.

Примечания

1. История народов Северного Кавказа (конец XVIII в. - 1917 г.). М. 1988, с. 21.

2. ДУБРОВИН Н. Ф. Закавказье от 1803 - 1806 г. СПб. 1866, с. 99; ЕГО ЖЕ. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. 4. СПб. 1886, с. 143; ПОТТО В. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. Т. 1. СПб. 1887, с. 333.

3. История народов Северного Кавказа..., с. 22.

4. Там же, с. 23.

5. Акты Кавказской археографической комиссии (АКАК). Т. 2. Тифлис. 1868, с. 695.

6. ДУБРОВИН Н. Ф. История войны..., т. 5, с. 65.

7. ПОТТО В. Ук. соч., т. 1, с. 455.

8. АКАК, т. 5, с. 685; ДУБРОВИН Н. Ф. История войны..., т. 6, с. 98.

9. Русско-дагестанские отношения в XVIII - начале XIX в. Сборник документов. М. 1988, с. 320.

10. АКАК, т. 5, с. 736.

11. ДУБРОВИН Н. Ф. История войны..., т. 6, с. 129.

12. АКАК, т. 5, с. 749.

13. Там же, т. 5, с. 751 - 752.

14. ПОТТО В. Ук. соч., т. 1, с. 407.

15. Русско-дагестанские отношения..., с. 307.

16. НАХШУНОВ И. Р. Экономические последствия присоединения Дагестана к России. М. 1956, с. 33; ХАШАЕВ Х.-М. О. Общественный экономический строй Дагестана в XIX в. М. 1961, с. 35; КИНЯПИНА Н. С., БЛИЕВ Н. М., ДЕГОЕВ В. В. Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России во второй половине XVIII - 80-х гг. XIX в. М. 1984, с. 122; БЛИЕВ М. М. К вопросу о времени присоединения народов Северного Кавказа к России. - Вопросы истории. 1970, N 7, с. 53; ГАДЖИЕВ В. Г. Роль России в истории Дагестана. М. 1965, с. 209; История Дагестана. Т. 2. М. 1968, с. 27.

17. АКАК, т. 5, с. 743.

18. Там же.

19. ВИНОГРАДОВ Б. В. Кавказ в политике государя Павла I (1796 - 1801). Армавир. 1999, с. 31.

20. Русско-дагестанские отношения..., с. 173, 174, 176, 183, 187, 188, 191, 209.

21. АЛИЕВ Б. Г. Союзы сельских общин Дагестана в XVIII - первой половине XIX в. Махачкала. 1999, с. 259.

22. САМУРСКИЙ Н. Красный Дагестан. М. 1936, с. 7.

23. АКАК, т. 5, с. 757.


1 пользователю понравилось это


Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Интересно, что боевые платформы-рамбады на галерах в середине 16 века и позднее временами сами оснащались крышей, превращаясь в этакие "домики". Penón de Velez. 1575 Интересно, как такая конструкция в деталях выглядела?
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Так. Сейчас глянул - для 50-фунтовки на конец 16 века указан калибр в 7,25 дюйма, то есть 18,4 см.   
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Вся фишка в том, что калибр в фунты из миллиметров каждый раз пересчитывается с изрядным трудом.  Просто математически можно прикинуть, не более того.
    • Белое движение в России
      Думаю, 800 - это общий штат ВСЕХ контрразведок (полагалась частям от полка и выше, а учитывая разное происхождение белых группировок в Приморье, их никто распускать в своих частях не спешил). А как называть служащего в контрразведке? Контрразведчиком, если я не забыл русский язык. Посмотреть посмотрю, как будет возможность выделить на это достаточно времени. Так а разница? Естественно, что не всегда в ней столько было народу. Дату приказа не помню - надо смотреть. Думаю, 1921 г., но когда - это уточнять надо. Не страшно - у красных были полки по 180 человек, и ничего. И роты по 500... Все было очень нестабильно. Борьба за упорядочение штатов была вечной. Со всех сторон. Более менее штаты подогнали только в РККА к середине 1920-х, после расформирования и сокращения ряда частей и создания более или менее полноценных частей и соединений в ходе военной реформы. Но это другая тема.
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Приведите точную цитату, где говорится об обобщении. Значит Вы школьную математику забыли напрочь. 100*1,02100
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г.
      Автор: Saygo
      Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г. // Военная история России XIX-XX веков. Материалы VI Международной военно-исторической конференции. СПб., 2013. С. 89-98.
      Вестфальское королевство было создано Наполеоном в 1807 г. из курфюршеств Ганновер, Гессен, Брауншвейнг, прусских земель на левом берегу Эльбы. Королем был провозглашен Жером Бонапарт, младший брат императора французов. Прежняя элита германских курфюршеств безусловно была этим недовольна, король Вестфалии был ставленником Франции и правил при поддержке французских штыков. Об этом свидетельствует и неоднократные анти-королевские выступления. Герцог Вильгельм-Фридрих Брауншвейгский был вынужден покинуть свою страну, но в изгнании сформировал «Черную стаю», во главе которой сражался вплоть до падения Наполеона. В 1809 г. полковник вестфальской гвардии В. Дернберг поднял вооруженное восстание, но потерпел неудачу и был вынужден бежать за границу, заочно его приговорили к смертной казни. В 1813 г. Дернберг, будучи уже генерал-майором на английской службе1, командовал летучим отрядом, составленным из русских и прусских войск. Многим современникам казалось, что достаточно небольшому вооруженному отряду вторгнуться на территорию Вестфальского королевства, как это эфемерное государство распадется на части. Весной 1813 г. совершить рейд в Вестфалию предлагали такие известные партизаны как В. Дернберг, Ф. Теттенборн и А. С. Фигнер.

      Александр Иванович Чернышёв

      Жан Александр Франсуа Алликс де Во
      Совершить рейд в Кассель — столицу Вестфальского королевства — и упразднить его удалось летучему отряду генерал-адъютанта А. И. Чернышева. Как заметил один из историков, причем немецких — «В числе многих партизанских подвигов, совершенных в войну за независимость Германии, первое место занимает отважный и славный поход на Кассель генерала Чернышева»2.
      После победы в сражении при Денневице (25 августа) Северная армия почти месяц оставалась на правом берегу Эльбы в ожидании благоприятных условий для переправы, но в течение этого времени регулярно посылала отряды на левый берег, чтобы тревожить противника. Из наиболее крупных боевых операций это разгром отряда дивизионного генерала М.-Н.-Л. Пеше при Герде 4 сентября, удачный налет прусского отряда майора Ф.-А.-Л. Марвица на Брауншвейг 13 сентября.
      2 сентября отряд Чернышева проследовал к Акену (на левом берегу Эльбы, между Магдебургом и Дессау). 5 сентября отряд вплавь переправился через Эльбу при с. Брайтенхаген (ниже Акена по течению). Однако через шесть часов Чернышев получил приказ возвратиться, чем был весьма раздосадован3.
      Затем Чернышев все же добился разрешения крон-принца Карла-Юхана вновь переправиться через Эльбу и «действовать несколько дней, смотря по обстоятельствам»4. В ночь на 10 сентября он переправился у Акена. В тот же день отряд прибыл в Бернбург, 12 сентября — в Айслебен, 13 сентября — в Рослу. Далее Чернышев пошел на Зондерсхаузен и Мюльхаузен, чтобы обойти двухтысячный отряд вестфальского бригадного генерала К.-Г. Бастинеллера (1-й и 2-й кирасирский полки, 3-й батальон легкой пехоты при 2 орудиях), занимавший Хайлигенштадт и обеспечивавший защиту вестфальской столицы. Отряду Чернышева пришлось на руках перетащить пушки через гору Гифгейзеберг — одну из самых значительных вершин в этом регионе. Вечером 14 сентября отряд прибыл в Мюльхаузен и наутро выступил оттуда. Пройдя за сутки 77 верст, отряд на рассвете 16 сентября подошел к Касселю (всего за трое суток отряд прошел 180 верст)5.
      Командовал войсками в Касселе (более 4200 солдат при 34 орудиях) бригадный генерал Ж. Аликс де Во, назначенный комендантом города6.
      Отряд Чернышева во время рейда состоял из донских казачьих полков полковника М. Г. Власова 3-го (в том числе команда казаков из бывшего полка Галицына под командой сотника А. А. Небыкова), подполковника И. И. Жирова, полковника Т. Д. Грекова 18-го (командующий подполковник А. С. Греков 26-й), Иловайского 11-го (командующий подполковник И. Д. Денисов), генерал-майора В. А. Сысоева 3-го (старшие в полку офицеры сотники А. Попов и О. Англазов); по два эскадрона изюмских гусар, рижских драгун и финляндских драгун; 4 орудий конно-артиллерийской роты № 1 под командой штабс-капитана Н. Ф. Лишина. Всего около 2500 всадников7. Обер-квартирмейстером отряда был подполковник И. Ф. Богданович, дежурным офицером отряда — Ряжского пехотного полка подполковник Райский. Регулярной кавалерией командовал полковник Изюмског гусарского полка Е. И. Бедряга, изюмскими гусарами — подполковник Рашанович, финляндскими драгунами — майор Беклешов, рижскими драгунами — майор Делакаст, артиллерией штабс-капитан Н. Ф. Лишин,. При отряде находилось много волонтеров: полковник А. А. Бальмен, подполковник Г. Барников, состоявшие по армии штабс-ротмистр Ф. Фабек и ротмистр Бетхер8, камергер прусского короля П.-Г. Пудевильс, английский майор Дернберг и др.
      Чернышев разделил отряд на три колонны: полковника К. Х. Бенкендорфа 2-го (полк Иловайского 11-го и эскадрон рижских драгун штабс-капитана Кушакова) он послал за реку Фульду на Франкфуртскую дорогу, на вероятный путь отступления противника; полковника Е. И. Бедрягу (два эскадрона изюмских гусар, полки Власова 3-го и Грекова 18-го при 2 орудиях) в с. Беттенхаузен, занятое двумя батльонами вестфальской пехоты с 6 орудиями; третья колонна оставалась в резерве.
      Сначала рассмотрим действия первой колонны, они не были связаны непосредственно с попыткой штурма города. Едва узнав о нападении казаков, вестфальский король Жером поспешно покинул загородную резиденцию Вильгельмсхеэ (ныне западный пригород Касселя) и выехал по Франкфуртской дороге, куда Чернышевым предусмотрительно был послан отряд Бекендорфа 2-го. Сначала на правом берегу Фульды в д. Вальдауэр (Waldauer) казаки под командой подполковника А. А. Бальмена атаковали и пленили один эскадрон из гусарского полка Жерома Наполеона. Затем они переправились по броду в Нойе-Мюле и вышли на Франкфуртскую дорогу, где разгромили еще четыре эскадрона гусар того же полка. Отличившийся при этом командующий полком Иловайского 11-го И. Д. Денисов был произведен в полковники. В его наградном представлении сказано: «16-го сентября король Вестфальский, дабы прикрыть отъезд свой из города Касселя, расположил четыре эскадрона гвардейских гусаров на высоте по Франкфуртской дороге. Подполковник Денисов, невзирая на превосходное число неприятеля и на удобную позицию оного, прикрытую стрелками, решился идти вперед, в глазах его со всем полком перешел вплавь реку Фульду, и, несмотря на сильную перепалку неприятельских стрелков, так быстро и храбро вступил в бой, что неприятель в менее четверти часа, не только совершенно был опрокинут, но и можно сказать истреблен, взято им в плен из оных гвардейских гусар 250 человек и 10 офицеров, прочие же остались на месте сражения»9. Гусарский полк Жерома Наполеона принадлежал к вестфальской гвардии. Он состоял из четырех действующих и одного запасного эскадронов. Таким образом, получается, что в тот день казаки разгромили все эскадроны. Согласно справочнику А. Мартиньена в полку был убит капитан Ле Бретон (Le Breton) и ранены четыре офицера10. Этот бой стал неудачным боевым крещением для новосформированнного полка. Один из современников так охарактеризовал его боевые качества: «Вновь сформированные гвардейские гусары, отлично одетые, посаженные на хорошо выезженных лошадей шеволежеров (но они едва умели стрелять)»11. Два месяца спустя остатки полка были переформированы во французский 13-й гусарский полк.
      На штурм города пошла колонна Бедряги, которая с ходу в утреннем тумане разгромила отряд противника в с. Беттенхаузен. Там была захвачена батарея из шести орудий, при этом особенно отличились есаул Д. З. Сенюткин и сотник Н. Ф. Малчевский 5-й полка Грекова 18-го12.
      Затем колонна Бедряги пошла на штурм Лейпцигских ворот, ведущих в обнесенное городской стеной правобережное предместье — Нижний-Новый-город (Unterneustadt). Поручик Изюмского гусарского полка А. Р. Лофан, командовавший полуэскадроном, захватил одно орудие, за что впоследствии был награжден орденом св. Георгия 4 ст. Первое нападение оказалось неудачным: Бедряга был убит, командование колонной принял полковник М. Г. Власов 3-й; подполковник Райский смертельно ранен; подполковник Рашанович контужен. Лишин описал, как казаки все же взяли Лейпцигские ворота. Когда противник вошел в город и запер ворота, несколько казаков подъехали к городской стене, встали на своих лошадей и осмотрели, что происходит за нею. Они сообщили, что солдат не видно, а ворота завалены изнутри повозками. Вооруженные ружьями и пистолетами казаки перелезли через стену, разобрали завал и открыли ворота. Как пояснил Лишин: «Один испуг неприятеля и решительность сих храбрых людей, шедших на явную гибель, могли произвести сие действие»13.
      Однако каменный мост через Фульду — Wilhelms-brücke, ведущий собственно в город, оказался забаррикадирован и его надежно защищала пехота. Майор Челобитчиков, принявший командование изюмскими гусарами после Рашановича, был ранен. В это время, около 11 часов утра, был получен приказ Чернышева покинуть город.
      Чернышев получил сообщение, что отряд генерала Бастинеллера выбил казачью сотню из м. Кауфунген (к юго-востоку от Касселя) и движется к городу14. Он немедленно выслал навстречу полк Сысоева 3-го и сам двинулся следом. Вечером 16 сентября отряд занял Мельзунген (к югу от Касселя), где оставался и 17 сентября. В ночь на 17 сентября казаки командой хорунжего А. Г. Савастьянова из полка Власова 3-го напали на один из вестфальских отрядов (3 эскадрона при 2 орудиях) и захватили два орудия15. Бастинеллер, узнав о приближении русской кавалерии, повернул на Хессиш-Лихтенау и далее в Ротенбург-на-Фульде: пехота его отряда быстро рассеялась, он прибыл в Ротенбург с одной кавалерией.
      17 сентября отряд Чернышева усиленно готовился к повторному штурму. Лишин красочно описал решительность казачьего полковника М. Г. Власова 3-го. К отряду нежданно присоединился эскадрон егерей-волонтеров Ноймаркского драгунского полка под командой ротмистра Рора, который непонятным образом очутился здесь, будучи отрезан противником 7 сентября у Кезена от летучего отряда генерал-лейтенанта И. Тильмана16. Подполковник Г. Барников сформировал из вестфальских дезертиров две роты пехоты. Лишин по приказу Чернышева собрал все 9 отбитых орудий, сформировал к ним прислугу из русских драгун и вестфальских дезертиров. Теперь в отряде была батарея из 12 орудий (одно из орудий было повреждено)17. Для прикрытия орудий Лишину дали 400 вестфальских дезертиров и два эскадрона спешенных драгун. Именно артиллерии отводилась главная роль при повторном штурме.
      18 сентября отряд пошел на повторный штурм. Огнем артиллерии город был зажжен в нескольких местах, полковник Бенкендорф 2-й с новосформированной пехотой, тремя эскадронами драгун и гусар взял штурмом Лейпцигские ворота, отбил 1 орудие. Франкфуртские ворота взял есаул полка Грекова 18-го Д. З. Сенюткин18 с хорунжими полка Сысоева 3-го П. Мордовиным, П. Поповым и С. В. Пруцковым). По требованию жителей комендант города бригадный генерал Ж. Алликс де Во подписал капитуляцию19. Подробности переговоров освещены, с некоторыми расхождениями, в мемуарах Бальмена20 и Лишина21.
      19 сентября отряд Чернышева торжественно вступил в покоренную столицу. От имени российского императора он упразднил Вестфальское королевство и учредил временное правительство. В городе были взяты еще 22 орудия и 79 тысяч талеров, из которых 15 тысяч сазу же раздали отряду22. К отряду Чернышева присоединились в качестве волонтеров 51 вестфальский офицер и 200 егерей23.
      Вступление русского отряда в Кассель имело важное политическое значение для пробуждения духа борьбы у немецкого населения в прирейнских землях24.
      А. И. Чернышев был награжден орденом св. Владимира 2 ст. М. Г. Власов 3-й произведен в генерал-майоры. К. Х. Бенкендорф 2-й и И. И. Жиров награждены орденами св. Владимира 3 ст., подполковник А. С. Греков 26-й — золотой саблей с надписью «за храбрость». И. Д. Денисов произведен в полковники. Кавалерами ордена св. Георгия 4 ст. стали штабс-капитан Н. Ф. Лишин и поручик А. Р. Лофан.
      Во всех рапортах Чернышев особенно выделил заслуги Власова 3-го, наградное представление которого, а он помещен первым списке, заканчивается следующими словами: «Когда храбрый полковник Бедряга, командовавший по мне все отрядом был убит, тогда полковник Власов, приняв его должность, участвовал во всех распоряжениях, как старший по мне, с отличным мужеством и благоразумием и во всех случаях был моим первым и лучшим помощником (курсив мой — А. С.)».25 Четверть века спустя, в феврале 1836 г., по предложению военного министра графа А. И. Чернышева генерал-лейтенант М. Г. Власов будет назначен наказным атаманом Войска Донского.
      В личном письме императору Чернышев просил наградить Георгиевскими знаменами донские полки Власова 3-го, Жирова, Грекова 18-го и Иловайского 11-го (полк Сысоева уже имел такое знамя за отличие в кампанию 1805 г). Чернышев писал, что эти полки находились с ним, начиная с переправы через Неман, за это время захватили 70 орудий и 3 знамени, взяли более 16 тысяч пленных, в том числе 4 генералов26. 8 октября император Александр I пожаловал этим полкам Георгиевские знамена27.
      Донские полки понесли следующие потери. Полк Власова 3-го: убиты 2 казака; ранены 1 урядник и 4 казака. Полк Грекова 18-го: убит 1 казак; ранены 5 казаков, пропали без вести 7 казаков. Жирова: убит 1 казак; ранены 7 казаков. Иловайского 11-го: убит 1 казак, ранены 6 казаков28. Всего в отряде выбыли из строя около 70 человек, среди погибших были полковник Изюмского гусарского полка Е. И. Бедряга, подполковник Ряжского пехотного полка Райский.
      Чернышев выступил из Касселя 21 сентября и через Брауншвейг и Хальберштадт проследовал в Демиц (на север от Магдебурга)29. Он считал, что дорога на Айслебен была занята корпусом Ожеро. В Демице он оставил 6 из захваченных орудий для защиты переправы, а остальные 26 отправил в Берлин. 8 октября Чернышев прибыл в Кеннерн (между Бернбургом и Галле), где узнал о победе союзников при Лейпциге.
      Через два дня после ухода Чернышева в Кассель вернулись французы. После победы союзников при Лейпциге им пришлось опять собирать вещи: отряд бригадного генерала А. Риго (до 5 тысяч солдат) покинул Кассель 16 (28) октября30. Затем в город вступил авангардный отряд Юзефовича из корпуса Сен-При.
      Рейд летучего отряда Чернышева в Кассель — это блестящая военная операция, один из классических примеров партизанских действий в наполеоновскую эпоху. Историки обращались и будут обращаться к этому рейду, чему способствует обширная источниковая база, постоянно расширяющаяся. Помимо синхронных документов, вышедших из канцелярии Чернышева, необходимо указать на ретроспективные описания и воспоминания участников (А. И. Чернышев, А. А. Бальмен, Н. Ф. Лишин), наиболее значимые исследования (Ю. О. Лахман, А. И. Михайловский-Данилевский, Ф. Шпехт, М. И. Богданович, С. В. Томилин, А. И. Попов31, И. Э. Ульянов).
      Помимо чисто военной стороны этой операции, с ней связаны и другие сюжеты, такие как судьба части архива Вестфальского королевства, ныне хранящаяся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки. Некоторые культурные ценности, включая парадные портреты членов семьи Наполеона, были отправлены Чернышевым в Главную квартиру русской армии. Лично А. А. Аракчееву Чернышев предал взятую со стола вестфальского короля табакерку с резными изображениями сражений при Маренго и Аустерлице32. По свидетельству А. А. Бальмена, золотой письменный прибор вестфальского короля впоследствии оказался в Эрмитаже33. Возможно, что целый ряд предметов, ныне хранящихся в запасниках российских музеев, так или иначе связаны с лихим партизанским набегом на неприятельскую столицу.
      Примечания
      1. Распространенное в литературе мнение о принятии В. Дернберга в 1813 г. на русскую службу, документально подтвердить не удалось. Ряд источников свидетельствуют, что он по-прежнему состоял на английской службе (письмо Л. Вальмодена, книга Г. Кэткарта).
      2. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское и разрушение его генерал-адъютантом Чернышевым. СПб., 1852. С. 3. Автор — капитан гессенского Генерального штаба — красочно описал «мрачную картину Германии под игом Наполеона». Вообще этому рейду посвящена значительная историография, но среди классических трудов, наряду с книгой Шпехта, следует назвать статью полковника русского Генерального штаба С. В. Томилина. Современные отечественные историки почему-то обращаются только к книге Шпехта.
      3. Письма (2) А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 2 и 8 сентября 1813 г. // Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815 гг.). М., 2006. С. 480-481.
      4. Письмо А. И. Чернышева М. Б. Барклаю де Толли от 18 сентября 1813 г., Кассель // Сборник Русского Исторического общества. Т. 121. СПб., 1906. С. 220-223.
      5. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 107. Интересно, что в источниках и исторических исследованиях приводятся разные цифры относительно пройденного отрядом пути.
      6. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское. С. 120.
      7. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. Вновь выявленные материалы, касающиеся рейда А. И. Чернышева к г. Касселю в сентября 1813 г. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. — 2013. — T. III. — С. 381-454. Исследователь выявил в РГИА суточные, 10-дневные рапорты о состоянии отряда Чернышева, ведомости потерь. Сам Чернышев утверждал, что у него было две тысячи всадников. См. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81.
      8. Чернышев писал его фамилию — Boëtcher. В печатных источниках он назван major von Bötticher. См. Quistorp B. Die Kaiserlich Russisch-Deutsche Legion: ein Beitrag zur Preußischen Armee-Geschichte. Berlin, 1860. S. 288.
      9. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Винцингероде от 18 октября 1813 г. // РГВИА. Ф. 29. Оп. 1/153 г. Св. 12. Ч. 1. Д. 11. Л. 14-24.
      10. Martinien A. Tableaux par corps et par batailles des officiers tués et blessés pendant les guerres de l’Empire (1805-1815). Paris, 1899. P. 632.
      11. Томилин С. В. Набег партизанского отряда Чернышева на Кассель, столицу Вестфалии в 1813 году. СПб., 1910. С. 25.
      12. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 28.
      13. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 430—431.
      14. В ф. с. И. А. Болдырева из полка Сысоева 3-го сказано: «с 16 по 18 в Вестфалии во время следования под командою генерала Чернышева к городу Касселю был оставлен с командою 35 казаками в арьергарде и, не доходя до города, отрядом французских войск отрезан, имел с передовыми сильное сражение, в плен взял 10 человек рядовых, освободил отряда своего весь вагенбург, 18 при занятии того города». См.: Ф. с. есаула И. А. Болдырева на 1 января 1826 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 19. Д. 340 Л. 18-20.
      15. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 19 сентября 1812 г., Кассель // Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813-1814 гг.: сборник документов. Ростов н/Д, 2012. С. 452. По одной из версии казаки вытащили эти орудия из реки Фульды у г. Моршена (к югу от Мельзунгена). В документе о службе хорунжего А. Г. Савостьянова сказано: «16 и 18-го при взятии города Касселя, где, будучи с 60-ю казаками в партии вверх по реке Везер [Фульде?], отбил у неприятеля два легких орудия, за что награжден орденом святого Владимира 4-й степени с бантом». См.: Указ об увольнении от службы сотника А. Г Савостянова от 13 сентября 1821 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 29. Д. 432. Л. 9об-11об.
      16. Шпехт считал, что эскадрон Рора присоединился к отряду Чернышева только 20 сентября. Но Лишин утверждал, что это произошло накануне второго нападения на город.
      17. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 434-436.
      18. Сенюткин был произведен в войсковые старшины со старшинством с 16 сентября 1813. В его п. с. сказано: «Сентября 16-го и 18 при городе Касселе, где командуя стрелками отбил батарею с шестью орудиями и содействовал взятию оного города». См.: П. с. войскового старшины Д. З. Сенюткина за 1816 г. // ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 227. Л. 71, 78.
      19. Один из ее пунктов весьма примечателен: «Для охраны вестфальских и французских войск от возможных нападений на них казачьих отрядов, находящихся на всех дорогах, один казачий полк будет их эскортировать на протяжении двух миль от Касселя». См.: Акт о капитуляции гарнизона города Кассель, 18 сентября 1813 г. // Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел. Серия 1. Т 7. М. 1970. С. 390.
      20. Письма А. А. Бальмена к А. И. Михайловскому-Данилевскому, 1833-1835 гг. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Часть из них представляет собой мемуары в форме писем, составленные по запросу историка.
      21. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 381-454.
      22. Лахман Ю. О. Завоевание столичного города Касселя 16/28-го сентября 1813 года // Русский инвалид. 1832. № 65 от 12 марта 1832 г., С. 259-260; № 66 от 14 марта 1832 г. С. 263-264. Эта статья, написанная офицером, служившим в отряде Чернышева, оказалась настолько интересной, что вскоре была переведена на немецкий язык и издана дважды. См.: 1) Lachmann G. Die Eroberung von Cassel, am 16/28 September 1813 // Militär-Wochenblatt, 1832. Band 17. № 834. S. 4737-4740. 2) Die Eroberung von Kassel am 28.9.1813 // Österreichischen militärischen Zeitschrift. 1838/3, S. 189.
      23. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 83об.
      24. Впрочем, некоторые современники оценили рейд достаточно критически. См.: 1812 год...: Военные дневники. М., 1990. С. 286; Волконский С. Г. Иркутск, 1991. Записки. С. 275.
      25. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 21.
      26. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81-84.
      27. В Высочайшем приказе от 8 октября 1813 г. не сказано о надписи на знаменах. Впоследствии их почему-то украсили надписью «За отличную храбрость и поражение неприятеля в Отечественную войну 1812 года». В связи с этой наградой, представляется поверхностным вывод исследователя И. Э. Ульянова, опубликовавшего фрагменты из общего наградного представления, поданного Чернышевым, с описанием отличий артиллеристов и изюмцев: «Меньше поводов для описания предоставили действия драгунских и казачьих офицеров». В то время как своим первым помощником Чернышев назвал М. Г. Власова 3-го и представил его к чину генерал-майора, подполковник И. И. Жиров был награжден орденом св. Владимира 3 ст., четыре донских полка — Георгиевскими знаменами.
      28. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Ф. Винцингероде от 28 сентября 1813 г., м. Мельзунген // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8.
      29. В пути он отправил часть трофеев в главную квартиру Винцингероде, о чем свидетельствует следующий документ: «По приказанию его превосходительства господина генерал-адъютанта Чернышева имею честь препроводить при сем взятую в продолжение экспедиции казну шестьдесят тысяч талеров, также бумаги по части министерства полиции и иностранных дел, при коих доставляется молодой человек, служивший в Каселе по части полиции, и перешедший добровольно к нам, коего можно употребить с большою пользою. Для его высочества крон-принца посылаются шесть живых оленей, а его превосходительству господину генерал-адъютанту барону Винцингероде коляску с 4-я жеребцами, принадлежавшие прежде королю Вестфальскому, взятые в Касселе». См.: Рапорт И. Ф. Богдановича в дежурство генерала Винцингероде от 29 сентября 1813 г., г. Зальцведель [к северу от Магдебурга] // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8. Л. 12.
      30. Leggiere M. The Fall of Napoleon. Vol 1. New York, 2007. P. 87. Шпехт утверждал, что остатки войск генерала Риго покинули Кассель 15 (27) октября. См.: Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 219.
      31. Попов А. И. Чернышева экспедиция в королевство Вестфалия // Отечественная война 1812 года и освободительный поход русской армии 1813-1814 годов: энциклопедия. Т 3. М., 2012. С. 626-628.
      32. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву, б. д. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 95.
      33. Письмо А. А. Бальмена А. И. Михайловскому-Данилевскому от 20 апреля 1833 г. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Л. 19об.
    • Корчмина Е. С. «В честь взяток не давать»: «почесть» и «взятка» в послепетровской России
      Автор: Saygo
      Корчмина Е. С. «В честь взяток не давать»: «почесть» и «взятка» в послепетровской России // Российская история. - 2015. - № 2. - с. 3 - 13.
      Значение вопроса о характере и степени коррумпированности государственной администрации в России раннего Нового времени выходит далеко за пределы «модной» и привлекающей внимание тематики. В функционировании любой системы управления очень многое зависит не от законов и регламентов, а от обычая, рутины, повседневных административных практик, причём роль этих факторов существенно возрастает в традиционных обществах и на низших этажах административной «вертикали», при взаимодействии представителей власти с населением. С другой стороны, переход к более современным стандартам управления ведёт к постепенному вытеснению традиционных процедур и практик. Как именно «новое» взаимодействовало со «старым»? Как известно, и до и после петровских реформ местные чиновники во многом существовали за счёт не жалованья, а подношений. Однако многое в этой традиции до сих пор остаётся неясным. Как интерпретировалась эта практика, которая зафиксирована во множестве разного рода источников? Можно ли считать её признаком «коррупции» или же она скорее была пережитком эпохи «кормлений»?
      Законодательство XVII - первой четверти XVIII в., направленное на противодействие взяточничеству, детально рассматривается в работах Д. О. Серова1, в то время как законодательство более позднего периода до сих пор не стало предметом специального анализа. Конечно, именно рубеж веков был принципиально важен для складывания понятия «взятка» в современном его значении.
      По мнению Серова, указ 23 декабря 1714 г. означал криминализацию взятки, когда «посулы, поминки, почести, взятки сливались... в единый, безоговорочно и сурово караемый состав преступления»2. С этого момента все чиновники, заступая на должность, должны были знакомиться с этим указом под роспись: «И дабы неведением никто не отговаривался, велет всем, у дел будучим, к сему указу приложить руки, и впред кто х которому делу приставлен будет, прикладывать, а в народе везде прибить печатные листы»3. Населению, в свою очередь, следовало доносить о чиновниках-взяточниках4. При этом положение о том, что донос освобождает взяткодателя от ответственности, было сформулировано в законе достаточно туманно: «То ж следовало будет и тем, которыя ему (чиновнику. - Е. К.) в том служили и чрез кого делано, и кто ведали, а не известили, хотя подвластныя, или собственныя его люди, не выкручаяся тем, что страха ради силных лиц, или что его служител». Серов полагает, что действия взяткодателей подпадали под действие антикоррупционных законов, но отмечает, что применение их наталкивалось на непреодолимые трудности, в первую очередь - на веками складывавшиеся традиции подношений.
      Анализируя повседневные административные практики, историки подчёркивают многослойность понятия «взятки» в конце XVII-XVIII вв.5 Так, О. Е. Кошелева полагает, что уголовно наказуемой «взяткой» («кормлением от дел») считались только противозаконные действия, а «почести», являвшиеся формой благодарности за сделанную работу, как взятка не расценивались6. Именно они, отмечает Д. А. Редин, играли особую роль во взаимоотношениях чиновников и населения в провинции7. В работах, относящихся к XIX в., подчёркивается, что традиция почестей не прерывалась и в это время8. Таким образом, историки склонны разделять «почесть» (плату за труды), коренящуюся в традициях кормлений, и «взятки» (противозаконные действия). Только Редин, говоря о петровском времени, высказал предположение, что крестьянский мир, прибегая к защите нового закона о взятках, подводил под него любые траты в пользу чиновника9. Иначе говоря, «почесть» могла перерастать во «взятку» в зависимости от контекста.
      В целом, работы о взятках/почестях оставляют противоречивое впечатление. С одной стороны, исследователи подчёркивают тотальное распространение взяток и подношений, с другой - их секретность и неуловимость. В центре большинства таких исследований находится чиновник10. Неудивительно, что концептуализация феномена взяток основывается на противопоставлении «идеального» («веберовского») бюрократа «патримониальному» чиновнику11. Наиболее полно этот подход представлен в работе С. Шаттенберг, которая анализирует выстраивавшиеся через «взятку» отношения в российском обществе в рамках функционалистского подхода, когда каждый индивид рассматривается как предприниматель, постоянно участвующий в трансакциях и переговорах. «“Коррумпированное” поведение при этом выполняет системные функции, которые не могут быть выполнены другими, например государственными, структурами... так что, как это ни парадоксально, “коррупция” может иметь стабилизирующее воздействие на всю систему». При этом Шаттенберг подчёркивает, что «неграмотные крестьянские массы в игре за власть и влияние были обречены на пассивность или просто не знали ничего, кроме обмена дарами»12. На мой взгляд, подобное восприятие крестьян как статистов, пассивных жертв произвола чиновников, не отражает всей сложности реальных взаимоотношений управляющих и управляемых. В распоряжении последних было немало способов пассивного и активного сопротивления. Вопрос заключается скорее в том, когда и почему те или иные способы использовались или, наоборот, оказывались незадействованными. Интересно в этой связи понятие «режима мягких правовых ограничений», предложенное политологом К. Ю. Роговым, для анализа «ситуации, когда правовые нормы существуют не столько для того, чтобы они соблюдались, сколько для того, чтобы они нарушались; во всяком случае, такие нарушения носят систематический характер. Неверно было бы сказать, что в такой системе правила не работают; они именно работают, но работают специфическим образом»13. Рогов применяет это понятие к анализу ситуации в современной России, но, на мой взгляд, его вполне можно применить и к более ранним эпохам. В определённой степени о том же писал Д. А. Редин: «Создается впечатление, что система отношений, характеризуемых новым петровским законодательством как должностные преступления, при определённых обстоятельствах устраивала как чиновников, так и народ»14. Правомерен ли такой вывод? Думается, что для ответа на этот вопрос следовало бы сместить акцент с изучения этоса и мотивов действий чиновников на анализ взаимодействия между чиновниками и крестьянами, которое после принятия петровских «антикоррупционных» законов выстраивалось в принципиально новых рамках. Считается, что законодатель в России на протяжении длительного времени, в том числе и в XVIII в., фактически вёл «культурный» монолог, в результате чего одним из основных атрибутов русского права стала его недейственность15.
      Однако распространение практик информирования населения о новых законах16 приводило к тому, что вновь создаваемые законодательные нормы проникали в толщу крестьянской жизни, задавая соответствующие «правила игры» при взаимодействии с чиновниками. Данная работа основана на двух типах источников: рутинном - финансовых книгах, в которых крестьянские общины и вотчинные власти фиксировали расходы крестьян17, и экстраординарном - следственных делах о взятках. Первый тип источника позволит в полной мере оценить будничность и повсеместное распространение взяток/почестей и выявить всю условность их теневого и криминального характера. Привлечение же следственных дел поможет «услышать» голоса как чиновников, так и крестьян.
      В самом общем смысле сами участники событий считали «почестью» добровольное подношение, а «взяткой» - вынужденный платёж или подарок. Однако одно и то же действие в зависимости от обстоятельств могло рассматриваться и как «почесть», и как «взятка». Фактически речь идёт о своеобразной игре между крестьянским и чиновным миром, правила которой, с одной стороны, были установлены законом, каравшим любые подношения как взятку, а с другой - освящены традицией «подарков». Добровольные подношения крестьян «в честь» были выгодны обеим сторонам: чиновник компенсировал недостаточность государственного жалованья, крестьяне быстрее решали свои дела, «прикармливали» чиновника в надежде, что придёт время, и он поможет. Но если чиновник начинал требовать денег или подарка, это порой рассматривалось крестьянским миром как нарушение неписанного «договора». В результате крестьяне обвиняли чиновника во взяточничестве, причём в качестве взятки в этом случае рассматривались те же самые подарки, которые на протяжении нескольких лет до того воспринимались как «почести». Как же именно «почесть» становилась «взяткой»?
      Финансовые документы, в которых фиксируются и описываются различные взятки и подарки, можно разбить на несколько групп: 1) счета расхода господских сумм; 2) счета расхода мирских сумм; 3) письма крестьянских должностных лиц к помещику/управляющему; 4) отчётность (приходно-расходные книги). Последний вид документов наиболее информативен. Он существовал как в виде специальных тетрадей, в которых записывались исключительно подношения чиновникам, так и в виде стандартных годовых приходно-расходных книг. Первая разновидность этого источника гораздо чаще попадает в поле внимания историков18. Мне бы хотелось обратить внимание на вторую из них - обычные годовые приходно-расходные книги, которые позволяют представить взятки/ почести в системе мирских или вотчинных трат. В целом, можно сказать, они составлялись по одному и тому же принципу. В доходной части фиксировались все поступившие деньги за текущий год с указанием даты поступления, в расходной записывались дата (обязательный элемент), кому уплачено (часто, но не всегда), на что (часто, но не всегда) и какая сумма. Например, 1 марта 1834 г. «для Масленицы чиновникам земского суда доставлено покупкою съестных припасов земскому исправнику» на 4.5 руб., секретарю Осипову - 2.5 руб., двум повытчикам - 3.2 руб., протоколисту Нагорскому - 2 руб., заседателю дворянскому - 2.5 руб., почтмейстеру и помощнику - 3.4 руб.»19.
      Отмечу, что используемые приходно-расходные книги XIX в. во многом сходны с аналогичными книгами XVII в., которые также содержали «скрупулёзные записи о тратах на подённое содержание и корм чинов местного административного аппарата»20. Преимуществом используемых мною источников по сравнению со специальными тетрадями, в которых фиксировались только подношения чиновникам, является их более широкое распространение, или, по крайней мере, сохранность применительно к XVIII-XIX вв.
      Проанализируем приходно-расходную книгу за 1834 г. по вотчине князей Голицыных. Имение находилось в Ростовском уезде Ярославской губ. и включало в себя с. Пужбол с деревнями, где проживали 288 душ мужского пола. На этот год с них следовало собрать 5 560 руб. оброчных денег, 1 445 руб. подушных, 736 руб. на разные вотчинные расходы, из которых к 1835 г. за крестьянами числилось более 1 300 руб. недоимки по оброчным платежам и около 50 руб. подушных21.
      Условно выделим четыре вида записей, которые в том или ином виде отражают траты на местных чиновников: 1) праздничные подношения на Новый год, Масленицу, Пасху и Петров день; 2) угощение приезжавших в вотчину чиновников (как правило, из земского суда); 3) плата чиновникам за совершение ими действий, направленных на получение выгод для конкретной вотчины (например, «земскому исправнику за отмену казённых подвод деньгами»); 4) «кормление от дел», т.е. дополнительная плата чиновникам за ведение дел во время приездов крестьян в канцелярию (например, «20 марта в ростовскую комиссию при подаче ревизских сказок протоколисту Нагорскому дачею денег»).
      Записи из этой книги можно свести в таблицу.
      Таблица
      Подношения чиновникам в 1834 г. от вотчины с. Пужбол с деревнями, принадлежащей князьям Голицыным
        Продуктами (руб.) Деньгами (руб.) Всего Праздничные подношения 77.1 11.4 88.5 Угощение приезжающих в вотчину чиновников 60.5 - 60.5 Угощение чиновников в городе 2.3 - 2.3 За послабления и т.п. - 22.58 22.58 Дополнительная плата во время отправления дел 19.92 137.44 157.36 Всего 159.82 171.42 331.24 Составлено по: ОР РГБ, ф. 64, кн. 47, д. 2.
      Всего в 1834 г. было израсходовано около 7.5 тыс. руб., из них на чиновников, согласно моим подсчётам, - около 350 руб., что составляет менее 5% от всех расходов. Не берусь судить, насколько тяжким бременем эти расходы легли на крестьян, для этого не хватает данных. В итоговой сумме распределение подношений в денежном и натуральном выражении представлено почти в равных долях. Основная сумма расходов связана с дополнительной оплатой труда местных чиновников. Суммы, которые тратились собственно на «взятки», если под ними иметь в виду вознаграждение за противоправные действия и бездействие, незначительны. Основные статьи расходов скорее можно интерпретировать как «почести». Записи, о которых идёт речь, являются стандартными, будничными и не сильно отличаются от аналогичных записей более раннего времени. На мой взгляд, фиксация подношения в натуральном или денежном выражении преследовала исключительно финансовую цель отчёта перед общиной за потраченные деньги. Упоминания о необходимости и важности отчётов встречаются регулярно: «А что он перевзыскал лишния, то в доказательство и найдено повороченных в мирскую сумму слишком до 900 рублей налицо, кой он, конечно б, и присвоил к себе, есть ли б не вышел ропот от поданных и неотступное требование отчета в собранных по таким великим роскладкам денег, да и щеты он делал перед приездом моим, услыша от Вашего сиятельства, что я к нему буду, а инако б ево застать можно в гораздо растроином и по книгам безпорядке»22.
      Правда, в этой связи не ясно, зачем крестьяне вели и, если вели, то как часто, отдельные тетради о подношениях чиновникам. Следует также иметь в виду, что размеры подарков год от года могли существенно меняться. Вот пример по другой вотчине князей Голицыных (с. Гребнево Московской губ.). В 1839 г. «15 июня приходившей из Московского военного госпиталя командою солдат для собирания в вотчинных дачах употребляемых в аптеках кореньев и трав, во избежание их постоя в вотчине и других неудобств» дано 15 руб.23 Но 12 годами ранее за тоже самое было дано всего 5 руб. 40 коп.24 При этом оброчных, подушных и мирских денег в 1839 г. с 1 500 душ следовало собрать более 63 тыс. руб., а в 1827 г. с более чем 1 тыс. душ - более 52 тыс. руб.25 Таким образом, за 10 лет сумма подношений солдатам изменилась почти в 3 раза, а средний платёж с одной мужской души почти не изменился.
      Возникает вопрос о степени достоверности этих многочисленных и детальных записей. Обвинённые в получении взяток чиновники часто утверждали, что подношения могли фиксироваться задним числом, или что их вообще не было, а старосты таким образом просто присваивали себе деньги. В 1738 г. уличённый во взяточничестве Семён Попов настаивал: «Что оной староста о тех 15 копейках показывает во взяток, лож, а в расходные-де свои книги волно ему вписать [и ныне]». Однако из просмотренных мною книг видно, что записи велись регулярно, подчисток почти не встречается, или, по крайней мере, не встречается в записях о размерах подарков чиновникам.
      На возможность недобросовестности крестьянских выборных указывал в 1764 г. воевода коллежский асессор Василий Козлов, утверждавший, что сельские управители были «действенно притчиною зборов и по болшой части мирскими денгами обще и корыстовались». Поскольку сельским управителям нужно было представлять отчёты обществу, им не оставалось ничего другого, кроме как показать, что недостающие деньги они приносят воеводе. «А есть ли бы показали, что я от них тех денег не требовал и притеснением и за взятков не делал, а приносили они доброволно, то бы неминуемо подвергли себе за самоволные зборы и употребление оных без причины наказание»26. В 1835 г. при расследовании беспорядков в имении князей Ливенов было выявлено, что «приказчик присвоил как минимум 700 рублей, записав их как взятки разным чиновникам»27.
      Для понимания феномена взяточничества важно, что следственные органы рассматривали эти записи в качестве доказательств получения взятки и делали их основанием для вынесения приговора. Эта практика была широко распространена на протяжении всего XVIII в. Вот один из примеров. В 1737 г. крестьяне показали, что земский писарь Семён Попов брал с них взятки, «а оной земской писарь на показанной извет допросом показал: со старосты взятков не бирывал, а когда что взято, чтоб объявили они о том подлинно, также и расходные книги». Крестьяне предъявили реестр, в котором показали, что 12 марта 1733 г. «от подушной отписи» (т.е. во время выдачи квитанции о платеже подушной подати. - Е. К.) с выборного Никифора Прокопьева было взято 85 коп., 24 декабря 1733 г. со старосты Денисова взят 1 руб., 10 марта 1734 г. с выборного Филипова также взят 1 руб., 7 октября 1734 г. - 1 руб. 60 коп. и вина на 65 коп. Этот реестр, по всей видимости, был сделан на основании записей в расходных книгах. Писаря наказали: «Он, Попов, против вышеписанного от старост и дьячка объявления о взятках деньгами так и съестными харчевым отписей и от сказок хотя и показывал, что тот принос ему от них был в честь, но токмо по плакату... брат невелено»28.
      В какой мере крестьяне понимали, что, фиксируя в приходно-расходных книгах подарки чиновникам, они фактически фиксируют собственные правонарушения, причём на регулярной, рутинной основе? К сожалению, ответить на этот вопрос сложно. Но это не препятствует использованию данного источника для реконструкции размера, регулярности, направленности платежей. Неизбежен вывод, что значительную их часть следует отнести к подношениям «в честь». Для выяснения вопроса, как и когда эти нейтральные финансовые записи превращались в основание для уголовного преследования, т.е. становились доказательством «взятки», необходимо привлечь другой источник - следственные дела.
      Принятием закона 1714 г. борьба со взяточничеством на законодательном уровне не закончилась. Интенсивность «антикоррупционной» законотворческой деятельности российских монархов на протяжении XVIII в. менялась. Так, в годы правления Петра I было принято 13 указов о взятках, в годы правления Екатерины I - 1, Анны Иоанновны - 8, Елизаветы - 5 указов. На годы правления Екатерины II приходится самое большое количество указов о взятках - 2529.
      Несмотря на такую активность, кажется, что на протяжении XVIII в. понимание законодателем того, что такое «взятка», оставалось прежним. Как писал историк права, «первый вид взяточничества состоит собственно в принятии подарка, взятки; второй - в нарушении служебного долга из-за взятки и третий - в совершении преступления за взятку»30. Вместе с тем с годами менялись термины, которые обозначали взятки, постепенно смягчалась система наказаний. С другой стороны, на бытовом уровне наблюдается такое же постоянство по отношению к взяточничеству, но постоянство другого рода: в понимании «взятки» и чиновники, и крестьяне систематически не следовали букве закона. Из следственных дел можно сделать вывод о постоянном противопоставлении преследуемой законом «взятки» подарку «в честь» («в почесть», «от любви»).
      Рассмотрим, какие риторические конструкции использовались обеими сторонами на примере упомянутого выше дела земского писаря Попова, имевшего место в 1737-1739 гг. в Галицкой провинции Архангелогородской губ. Аргументация обеих сторон вертелась вокруг того, стоит ли считать поборы, которые брал Попов, взяткой или нет. Когда речь идёт о понятии «честь», подчёркивается добровольный характер подношений и их установленный традицией, привычный размер. Со слов Попова, «староста... за честь господина своего хлеб и калачи... приносил из своей воли, а не из принуждения и не по требованию его, за что к ним и от него, Попова, воздеяние от вина и пива было и чтоб тот принос невменен был якобы в взяток. О том им говорил, и они при том объявили, что-де от господина их в честь приказным людям поклон отдавать велено да и прежде-де»31. Попов пытался особо подчеркнуть добровольность крестьянских приношений, обращаясь к такому неожиданному в данном контексте понятию, как «любовь»: «Во оправдание показал: оной-де дьячек со старостами к нему в квартиру приходили без принуждения, но в честь, и от чести в любви приношение чинили, а им, Поповым, в той же любви принимано, а коликое когда не помнит, против которой любви к ним почтение имелос, а дьячек-де Афонасьев при платеже им, камисаром, в квартире их с почестью ходили и молодым подъячим в честь от денег давано, а не ис принуждения, а ныне на него, Попова, показывают на одного напрасно»32.
      В свою очередь староста также подчёркивал отличие взятки от чести: «А староста Петр Иванов в доказательство сказал; в 733 году при платеже подушных денег оной, Попов, подушную отпись взял в квартиру свою и выборному Прокопьеву и дьячку велел притти с выкупом, и они к нему приходили и без взятки отписи не отдал. И на другой день от той отписи взял 85 копеек взятку, а не за честь. Кроме того, за честь принесено в том же 733 году с сотцкого Григорьева от объявления рекрут, взял же 25 копеек, а по заплате подушных денег отпись взял к себе в квартиру и велел старосте Василию Денисову и дьячку Афонасьеву за тою отписью притти и по приходе-де просил с них 5 рублев, и они принесли к нему вина на 50 копеек да денег рубль. Да он не взял того рубля и выслал их вон, и после того принесли к нему чрез сутки три рубля 23 копейки, которые и взял, и по взятки отпись отдал»33. Таким образом, крестьянский мир «в честь» добровольно приносил и вино, и деньги, но требование со стороны чиновников сумм, размер которых даже незначительно превышал размеры традиционных подарков, уже рассматривалось как требование взятки.
      В целом, по словам Попова, это была стандартная практика приношения в честь: «Земским писарям честь от вотчин господина имелась и в расход­ные книги, присланные от господина, их записываетца»34. О том же говорил в 1764 г. воевода Василий Козлов: «Представляя порядок оных наборов (рекрутских. - Е. К.), из чего окажется ясно, есть ли принять будет в резон, что отдатчики рекрут без требования и без домогательства от них взятков имели притчину приносить мне по прежнему своему обыкновению денги»35.
      Тонкая грань между «подношением в честь» и «взяткой» лежала в добровольности подношений и их привычном для общины размере. В случае, если один или оба принципа нарушались, наличие записей в приходно-расходных книгах становилось своеобразным способом контроля над местными чиновниками36. Об этом в определённой степени говорил в 1764 г. воевода Козлов: «В том, что приказывал чинить им собою неуказные зборы, чего ради по неимению себе в том ни от кого жалобы, в то я не входил, когда ж дошла мне просьба, что чинят селские управители зборы, в том я следовал без всякого упущения... сверх вышеписанного и для того не старался я входить, какие у них были зборы, ибо оное собственное их между собою учреждение по их согласию, и заведено издавна при прежних управителях и воеводах. И ныне оные зборы есть как и комиси известно, что ж определенные управители по неимению жалованья имели содержание свое только от приходящих с прозбою о своих нуждах, о том единственно знали и главныя команды»37.
      В этом отношении важно обратить внимание на обстоятельства, при которых крестьяне начинали жаловаться на действия чиновников. Выскажу предположение, что вероятность появления жалобы увеличивалась при возрастании интенсивности контактов крестьян с местной канцелярией. Анализ книги 1834 г. продемонстрировал, что дополнительные расходы на чиновников требовались во время приездов крестьян в канцелярию. В ХVIII в. стандартными причинами для приезда в уездный город были уплата подушных денег два раза в год, сдача рекрут, подача сказок по специальным указам, например сказки о ворах и разбойниках, что часто совмещалось с уплатой подушных. По всей видимости, крестьяне среднего поместья приезжали в город 2-4 раза в год. Если интенсивность увеличивалась, то это приводило к большим финансовым затратам и как следствие - к жалобам. Но с течением времени такие «встречи» с чиновниками случались всё чаще и чаще38.
      Важно отметить, что и власти, ответственные за проведение расследования, не сомневались в том, что у крестьян есть основания приносить подобные жалобы. Это видно из следственного дела в отношении рязанского воеводы Петра Чебышева. Поводом для начала расследования в данном случае стала жалоба крестьян с. Бурина Каменского стана Пронского уезда на канцеляриста Беляева и других: «Оного-де села крестьяне Влас Савин с товарыщи при отдаче фуража сена дали взяток канцеляристу Беляеву рубль восемь копеек, да при отдаче овса и при выдаче за фураж денег съестных покупок на полтора рубли, да денгами пять рублев, бывшему в той провинции воеводе Петру Чебышеву рубль, секретарю Ивану Алсуфьеву, которой ныне воеводским товарыщем, два рубли. Да села Срезнева и деревни Пустого Поля крестьяны Григорьем Ивановым с товарыщи дано воеводе Чебышеву рубль, Алсуфьеву 2 рубля»39. В указе говорилось: «А не без сумнения находитца, что ис протчих тамошних обывателей оные, Чебышев и Алсуфьев, за такия же выдачи, может быть, брали взятки ж»40.
      Но рассуждения о тонкости границы, а скорее о непредсказуемости обстоятельств, благодаря которым «почесть» становилась «взяткой», становятся очень зыбкими, если обратиться к допросным речам, в которых понятия «в честь» и «взятка» сливались: «А земской дьячек Афонасьев в доказательство показал: писар-де Попов с них взятков [полачая] за отписми брал, а что от господина их бутто велено канцелярским служителям за честь давать взятки, он того не говаривал»41. Получается, несмотря на противопоставление этих понятий в рамках следственных дел и в исследовательских работах, есть основания считать, что они могли употребляться как синонимичные. Это делало само их противопоставление подобием риторической игры.
      Любопытно, что чем-то вроде игры становилось для властей и соблюдение законов о преследовании взяткополучателей. Это ярко проявилось в истории изменения приговора, вынесенного Попову. В соответствии с петровскими указами от 171442 и 172043 гг., он был приговорён к смертной казни. Однако впоследствии это решение отменили по следующим мотивам: «Е. И. В. Петра Великого 714 и 720 годов о лихоимстве указам, по которым оные судьи определили ему смертною казнь, положено не точию за взятки, но и за преступления государственные, штрафы и казни чинить разные, а партикулярные погрешения, то есть в челобитчиковых делах взятки, и всякие в народе обиды и им подобные тем делам, которые не касаютца интересу государственных и всего народа, оставлены на старых штрафах»44. Таким образом, по крайней мере, в данном конкретном случае действия Попова не подпадали, по мнению местных судей, под действие закона 1714 г. о взятках.
      В ходе следствия Попов находился под арестом и просил о милостивом рассмотрении его дела и об определении его по-прежнему в галицкую канцелярию к делам. После этого «повелено было для всемирных радостей полученных во оную губернскую канцелярию о взятии славном оружием Е. И. В. победе неприятелей перво о приходе к Крыму армеи Е. И. В. и взятии города Азова, також и протчих крепостей, по тому делу учинить в архангелогородской губернской канцелярии милостивое рассмотрение»45. В итоге Попов всё же был наказан. Во-первых, «для страху впредь другим учинить наказание бит плетьми и написат ево в подканцеяристы на год, а потом буть как сейчас... а вышеписанной ему штраф учинить для того что он, Попов, против вышеписанного от старост и дьячка объявления о взятках деньгами так и съестными харчевым отписей и от сказок хотя и показывал, что тот принос ему от них был в честь, но токмо по плакату как камисаром, так и подьячим, обретающимся при подушном зборе сверх определенных на жалованье под штрафом брат невелено»46.
      Мысль о границах преследования взяточничества точно выразил в 1764 г. воевода Козлов: «Токмо пресекать оные зборы никак мне было не можно, потому что для всяких мирских надобностей, а имянно на отправу рекрут, и по неимению своих писцов за написание разных сказок и репортов без збору денег обоитися им было не можно, ежели же мне предписать им, по скольку имянно збирать з души на те расходы, тобы и болше в силу законов подверг себя под наказание»47. С одной стороны, установленные традицией взятки и почести нельзя отменить, потому что дело встанет, с другой - их нельзя и легализовать, потому что закон запрещает. Единственным возможным выходом в этой ситуации становилось следование негласным «правилам», определявшим размеры и ритуальные формы подношения «подарков». В случае же систематического нарушения этих правил у «слабого» (в данном случае крестьянского мира) существовала определённая возможность защитить свои интересы. Фактически крестьянство использовало законы о взятках, чтобы осадить зарвавшихся чиновников.
      Статья подготовлена в рамках проекта: «Европеизированная элита в России XVIII - начала XIX в.: роли и идентичности» («The Creation of а Europeanized Elite in Russia: Public Role and Subjective Self»), поддержанного фондом Леверхульм Траст (The Leverhulme Trust) (R-357).
      Автор выражает благодарность сотрудникам читальных залов РГАДА, РГВИА, OP РГБ за благожелательное отношение и помощь в работе, а также И. А. Христофорову, И. И. Федюкину, Д. О. Серову, М. А. Киселёву, М. Б. Лавринович за ценные советы и замечания.
      Примечания
      1. См.: Серов Д. О. Противодействие взяточничеству в России: опыт Петра I (законодательные, правоприменительные и организационные аспекты) // Уголовное право. 2004. № 4. С. 118-120; он же. «Взятков не имал, а давали в почесть...» // Отечественные записки. 2012. № 47(2). С. 211-223; он же. Пётр I как искоренитель взяточничества // Исторический вестник. Т. 3 (150). Романовы: Династия и эпоха. М., 2013. С. 70-95.
      2. Серов Д. О. Пётр I как искоренитель взяточничества. С. 81.
      3. Сборник Императорского российского исторического общества. Т. 11. Указы, письма и бумаги Петра Великого. СПб., 1887. С. 212.
      4. Серов Д. О. Противодействие взяточничеству... С. 119.
      5. Редин Д. А. Воеводское кормление в России XVIII в.: расходная книга тюменского оброчного старосты Е. Меньшикова 1717 г. (Исследование и публикация источника) // Проблемы истории России. Вып. 10. Исторический источник и исторический контекст: Сборник научных трудов. Екатеринбург, 2013. С. 236-283; Морякова О. В. Система местного управления в России при Николае I. М., 1998, С. 33-49; Гросул В. Я. «Лихоимство есть цель всех служащих...»: о злоупотреблениях местных властей Рязанской губернии накануне крестьянской реформы 1861 г. / Вестник РУДН. Серия «История России». 2011. № 11. С. 18-26.
      6. Кошелева О. Е. «От трудов праведных не наживёшь палат каменных» // Отечественные записки. 2003. № 3.
      7. Редин Д. А. Воеводское кормление. С. 245.
      8. Писарькова Л. Ф. К истории взяток в России (по материалам «секретной канцелярии» кн. Голицыных первой половины XIX в.) // Отечественная история. 2002. № 5.
      9. Редин Д. А. Должностная преступность в петровской России // Сословия, институты и государственная власть в России (Средние века и раннее Новое время). М., 2010. С. 846.
      10. См., например: Hartley J. Bribery and Justice in the Provinces in the Reign of Catherine II // Bribery and Blat in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s. / Ed. ву S. Lovell, A. V. Ledeneva, A. Rogachevskii. L., 2000; Каменский А. Б. От Петра I до Павла I. Реформы в России XVIII века. Опыт целостного анализа. М., 1999. С. 120-121; Писарькова Л. Ф. Указ. соч.
      11. См.: Volkov V. Patrimonialism versus Rational Bureaucracy: On the Historical Relativity of Corruption // Bribery and Blat in Russia... P. 36-40.
      12. Шаттенберг С. Культура коррупции, или К истории российских чиновников // Неприкосновенный запас. 2005. № 4(42).
      13. Рогов К. Режим мягких правовых ограничений (URL: inliberty.ru/blog/1175-rezhim-myagkih-pravovyh-ogranicheniy).
      14. Редин Д. А. Должностная преступность в петровской России. С. 846.
      15. Живов В. М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002. С. 257.
      16. См.: Franklin S. Printing and Social Control in Russia 2: Decrees // Russian History. Vol. 38. 2011. № 3. P. 467-192.
      17. См. об этом источнике применительно к XVII в.: Швейковская Е. Н. Государство и крестьяне России. Поморье в XVII веке. М., 1997. С. 192-198.
      18. См., например: Енин Г. П. Воеводское кормление в России в XVII в. (содержание населением уезда государственного органа власти). СПб., 2000; Редин Д. А. Воеводское кормление; Писарькова Л. Ф. Указ. соч.
      19. OP РГБ, ф. 64, кн. 47, д. 2, л. 27 об.
      20. Швейковская Е. Н. Указ. соч. С. 196.
      21. ОР РГБ, ф. 64, кн. 47, д. 2, л. 25.
      22. РГАДА, ф. 1261, оп. 7, д. 29, л. 19 об.
      23. ОР РГБ, ф. 64, к. 42, д. 2, л. 162.
      24. Там же, л. 161 об.
      25. Там же, д. 1.
      26. РГАДА, ф. 304, оп. 1, д. 279, л. 2 об.
      27. Melton E. Enlightened Seigniorialism and its Dilemmas in Serf Russia, 1750-1830 // The Journal of Modern History. Vol. 62. № 4. P. 696.
      28. РГАДА, ф. 248, д. 412, л. 243, 252 об.
      29. ПСЗ-I.
      30. Анциферов К. Д. Взяточничество в истории русского законодательства до периода свобод // Журнал гражданского и уголовного права. 1884. С. 41.
      31. РГАДА, ф. 248, д. 412, л. 243.
      32. Там же, л. 246 об.
      33. Там же, л. 245 об.-246.
      34. Там же, л. 245.
      35. Там же, ф. 304, оп. 1, д. 279, л. 1.
      36. О тактиках пассивного сопротивления крестьян см. классическую работу американского антрополога: Scott J. C. Weapons of the weak. New Haven, 1985.
      37. РГАДА, ф. 304, on. 1, д. 279, л. 13 об.
      38. Серов Д. О. «Взятков не имал, а давали в почесть...». С. 222.
      39. РГАДА, ф. 304, оп. 1, д. 393, л. 1.
      40. Там же, д. 390, л. 3.
      41. Там же, ф. 248, д. 412, л. 245.
      42. См.: ПСЗ-I. Т. 5. № 2871. См. также: Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. Редакции и проекты законов, заметки, доклады, доношения, челобитья и иностранные источники. Т. I. Акты о высших государственных установлениях. М.; Л., 1945. С. 211-212.
      43. См.: ПСЗ-I. Т. 6. № 3586.
      44. РГАДА, ф. 248, д. 412, л. 252 об.
      45. Там же, л. 252.
      46. Там же, л. 252 об.
      47. Там же, ф. 304, оп.4, д. 279, л. 13 об.
    • Аксенов В. Б. "Сухой закон" 1914 г.: от придворной интриги до революции
      Автор: Saygo
      Аксенов В. Б. "Сухой закон" 1914 г.: от придворной интриги до революции // Российская история. - № 4. - 2011. - С. 126-139.
      «Сухой закон» 1914 г. законодательно так и не успел оформиться до начавшейся в феврале 1917 г. революции. Судьба его была тесно связана с придворными и ведомственными интригами, с отношениями министров и Думы, с борьбой органов местного самоуправления за расширение своей компетенции и желанием правительства подыграть им в условиях начавшейся войны. Вместе с тем история «сухого закона» не стала самостоятельной темой в историографии, несмотря на ряд исследований, выходивших в свет с первых же лет проведения антиалкогольных мероприятий1. В настоящее время «сухой закон» и «пьяный вопрос» все чаще рассматриваются не только в контексте экономической политики, но и в свете социально-психологических процессов периода Первой мировой войны и революции в России2. Тем не менее пока еще не выяснено, как менялось отношение общества к антиалкогольным мероприятиям, привела ли реформа к снижению пьянства, какую позицию занимали во время ее подготовки и реализации отдельные министры, делались ли попытки смягчить негативные экономические последствия принятых мер? Что именно заставило Николая II в условиях войны пойти на отмену статьи доходов, обеспечивавшей более четверти всех поступлений в бюджет? Официальные заявления о намерении искоренить пьянство звучали несколько наивно, учитывая предшествовавший период господства винной монополии, а также то, что трезвенническое движение, бывшее ровесником виттевской реформы, не встречало сколько-нибудь серьезной правительственной поддержки. Наоборот, Первый всероссийский съезд по борьбе с пьянством завершился в январе 1910 г. арестами отдельных «заговорившихся» «трезвенников». Учитывая, что борьба за трезвость в начале XX в. велась преимущественно органами местного самоуправления, в действиях императора можно усмотреть попытку сплотить власть и общество в военное время с помощью уступок в «пьяном вопросе». Но почему тогда поворот к «трезвому бюджету» царь наметил еще в рескрипте П. Л. Барку в январе 1914 г., когда особых поводов для заигрывания с обществом не было? Недоумение вызывает и спешное увольнение прежнего министра финансов и председателя Совета министров В. Н. Коковцова. Говорить о личной неприязни к нему императора не приходится, экономическое развитие России также было успешным (увеличивался банковский капитал, бюджет сводился без дефицита). Однако Коковцов устраивал далеко не всех, как внутри Совета министров, так и при Дворе и в Государственной думе.
      Интрига
      Протекции, связи, близость к тем или иным кружкам и влиятельным персонам играли в Российской империи решающую роль при назначении или увольнении сановников. В. Н. Коковцов стал в феврале 1904 г. министром финансов благодаря поддержке со стороны председателя Государственного совета графа Д. М. Сольского и министра внутренних дел В. К. Плеве3. И хотя из-за сложных отношений с графом С. Ю. Витте он вынужден был в октябре 1905 г. покинуть правительство, уже в апреле 1906 г. император вернул ему министерский портфель. При И. Л. Горемыкине и П. А. Столыпине положение Коковцова только усиливалось, и в сентябре 1911 г. именно он был назначен председателем Совета министров, оставшись при этом во главе финансового ведомства. Однако к середине 1913 г. позиции премьера серьезно пошатнулись. К этому времени его покровители были уже мертвы, а искать опору в новых кружках и партиях Коковцов не желал. Между тем с 1912 г. заметно усилилось влияние скандально известного кн. В. П. Мещерского и притчей во языцех являлся Г. Распутин. Председатель Государственного совета М. Г. Акимов, «пессимистично» оценивавший личность монарха, резко отзывался тогда о его «новом окружении» и рассказывал своим знакомым, что «среди столичных государственных деятелей не раз возникал вопрос о том, как обезопасить трон от случайных закулисных влияний и образовать вокруг него особый Верховный совет, или учредить при особе Николая II должность личного секретаря»4.
      Главным врагом Коковцова был кн. Мещерский, издававший журнал «Гражданин», который читал император. Первое заочное столкновение между ними произошло в 1909 г., когда Мещерский собирался отметить 50-летие своей публицистической деятельности и обратился к Столыпину с просьбой выдать ему на празднование юбилея 200 тыс. руб. Столыпин готов был оказать князю такую услугу, однако Коковцов отговорил его, и князь получил лишь негласную пенсию в размере 6 тыс. руб. в год5. Тем не менее до весны 1913 г. на страницах «Гражданина» в адрес Коковцова часто звучали хвалебные эпитеты, отмечались его «ум и большой служебный опыт», а также блестящее красноречие, позволявшие влиять на Государственную думу6. Более того, когда на главу правительства обрушилась критика националистов, Мещерский занял сторону Коковцова.
      Однако князь поддерживал только тех, кто был ему полезен и до тех пор, пока считал это выгодным. В правительстве наиболее «полезен» ему был его протеже, министр внутренних дел Н. А. Маклаков. Узнав о намерении Николая II заменить Маклаковым уволенного А. А. Макарова, рекомендованного в 1911 г. самим Коковцовым, премьер попытался отговорить императора. Когда же он понял, что вопрос о назначении Маклакова предрешен, то не придумал ничего лучше, как вызвать будущего министра к себе на дачу и откровенно выразить свое недовольство его близостью к кружку кн. Мещерского7. Со своей стороны, Мещерский, воспользовавшись произошедшим в Думе столкновением между премьером и Н. Е. Марковым поместил в «Гражданине» сравнительный психологический портрет Маклакова и Коковцова. По мнению князя, министра внутренних дел характеризовало «спокойное и незлобное отношение к критике», тогда как для главы правительства были типичны истеричность и «безмерно злобная» реакция на оппонентов8.
      Коковцов обвинялся князем и «в потворстве евреям в ущерб государству», в частности, в финансовой поддержке оказавшегося на грани банкротства Л. С. Полякова9. Решив воспользоваться «еврейским вопросом», Мещерский принялся разоблачать на страницах «Гражданина» «жидо-масонский заговор», ссылаясь летом 1913 г. на снижение котировок российской биржи во время конфликта на Балканах: «Это несомненно является осуществлением какого-то ужасного замысла масонов, евреев и анархистов - посредством эволюции на бирже разрушать Россию вернее, чем войною или революцией... С ведома и благодаря бездействию министра финансов Россия делается жертвою, именно теперь, адского замысла ее разорить, во что бы то ни стало»10. Все это, разумеется, не мешало самому Мещерскому вести дела с известным «биржевым королем» И. П. Манусом, происходившим из еврейской семьи, проживавшей в Бессарабской губ. Манус к тому же сочинял финансовые заметки для «Гражданина» под псевдонимом Зеленый и частично финансировал издание журнала. Вероятно, противостояние нечистоплотным биржевым спекулянтам со стороны Коковцова, имевшее отрицательные финансовые последствия для Мещерского, стало еще одной причиной их столкновения. Так, в мае 1912 г. при содействии Мещерского Манус был избран действительным членом совета Фондового отдела биржи, но Коковцов, зная о махинациях Мануса, отказался его утвердить. Трижды Манус пытался получить данный пост, но ничего не добился. Между тем близкие отношения связывали его не только с Мещерским, но и с Распутиным.
      Оставляли желать лучшего и отношения главы Совета министров с Распутиным. В феврале 1912 г., когда в прессе и в Думе разгорался скандал относительно близости этой фигуры к царской семье, Коковцов вызвал его к себе и предложил покинуть Петербург. Вскоре во время аудиенции император неожиданно спросил у министра финансов о том, какое мнение сложилось у него о Распутине. Коковцов признался, что тот оставил «самое неприятное впечатление», и охарактеризовал его как «типичного представителя сибирского бродяжничества», встречающегося «в пересыльных тюрьмах, на этапах и среди так называемых не помнящих родства»11. Николай II никак не отреагировал на эту характеристику, однако с тех пор Александра Федоровна при встречах демонстративно перестала замечать главу правительства.
      Помимо Маклакова оппонентами Коковцова являлись министр земледелия и землеустройства А. В. Кривошеин, министр юстиции И. Г. Щегловитов, военный министр B. А. Сухомлинов. В Думе против Коковцова выступали не только либеральная оппозиция, но и представители правых партий, недовольные тем, что новый премьер-министр, в отличие от Столыпина, считал их финансовую поддержку со стороны казны «нецелесообразной»12. В результате, к концу 1913 г. противникам Коковцова не хватало лишь удобного повода, чтобы ускорить его отставку. Как вспоминал депутат Государственной думы Н. В. Савич: «Против последнего уже давно шла глухая борьба, вели подкоп приближенные императрицы. Но убедить государя расстаться с этим верным слугой трона, опытным министром финансов и председателем Совета министров, было трудно. Чтобы сломить это сопротивление воспользовались “пьяным вопросом”. Прежде всего подготовили государя к мысли, что запрещение продажи вина есть священная задача его царствования, завещанная ему от Господа... В то время государь уже начал впадать в некоторый мистицизм, эта идея ему понравилась»13. Сам Коковцов также писал, будто Распутин постоянно повторял императору, что «негоже царю торговать водкой и спаивать честной народ»14.
      В конце 1913 г. в Думе был разработан очередной проект борьбы с пьянством, предусматривавший расширение полномочий земств и городских дум относительно открытия трактирных заведений. Министерство финансов доработало законопроект, и в декабре он был передан на рассмотрение Государственного совета. Учитывая, что расширение полномочий местного самоуправления в вопросе, непосредственно касавшемся бюджета страны не могло не вызвать противодействия справа, проект этот был обречен, по крайней мере, в своем первоначальном виде. Однако совершенно неожиданно на слушаниях в Совете против отдельных его положений выступил граф Витте, раскритиковавший недостаточность предполагаемых мер по сокращению потребления алкоголя в стране и возложивший всю ответственность за него на Коковцова. Автор винной монополии, которого самого обвиняли в политике спаивания народа, теперь бросал это же обвинение в лицо своему преемнику. Кроме того, Витте критиковал Коковцова за намерение поднять стоимость ведра водки на 40 коп. хотя в бытность министром финансов сам пользовался подобной мерой. После заседания Акимов спросил у Коковцова: «А Вы не слышали, что будто бы вся эта кампания трезвости ведется Мещерским, главным образом, потому, что ему известно, что на эту тему постоянно твердит в Царском Селе Распутин и на этом строит свои расчеты и Витте, у которого имеются свои отношения к этому человеку?»15. Догадки Акимова оказались справедливыми, так как впоследствии, благодаря показаниям директора Департамента полиции
      C. П. Белецкого, факт тесного общения Распутина и Витте подтвердился. Симпатизируя Витте, Распутин «неоднократно говорил (о нем) в высоких сферах, мечтал об обратном его возвращении к власти»16.
      29 января 1914 г. Коковцов получил от императора письмо, в котором главной причиной отставки указывалась невозможность соединять в одном лице должности министра и главы правительства, а также содержался намек на необходимость изменения финансового курса страны, «с чем может справиться только свежий человек»17. Председателем Совета министров «без портфеля» стал весьма осторожный и консервативный 75-летний Горемыкин, уже занимавший этот пост в 1906 г., а Министерство финансов возглавил бывший товарищ министра торговли и промышленности П. Л. Барк.
      П. Л. Барк и винная реформа
      Хотя впоследствии Барк и отрицал в мемуарах «распутинский след» в своем назначении на пост министра финансов, однако осведомленные современники указывали на его связь с Манусом18. С его помощью Барк познакомился с кн. Мещерским. Установить отношения с Горемыкиным ему помог другой банкир - Д. Л. Рубинштейн, который был вхож в дом Горемыкиных и одновременно имел контакты с Распутиным (хорошо знал Горемыкин и Мануса)19. Если лица, близкие к Коковцову, отмечали его аполитичность и нежелание участвовать в интригах, то о Барке говорили как об опытном шахматисте, который имел «большие, издавна установившиеся с влиятельными лицами и кружками связи, умело пользовался каждым, кто был нужен ему при тех или иных обстоятельствах, лично к нему относящихся»20.
      26 января 1914 г. состоялась аудиенция Барка у императора, во время которой Николай II интересовался его видением перспектив экономического развития России. Понимая подтекст этого вопроса, будущий министр финансов указал на необходимость сократить доходы от продажи водки и сделать подоходный налог основным источником пополнения казны21. Спустя 4 дня, при назначении управляющим министерством, Барк получил высочайший рескрипт, в котором «печальные картины народной немощи» расценивались как «неизбежные последствия нетрезвой жизни», отмечалась важность «пересмотра закона о казенной продаже питей» и говорилось о необходимости осуществления «коренных преобразований»22. Таким образом, император сам определял главное направление деятельности финансового ведомства, оговорив, правда, что подробные указания относительно винной реформы будут даны позднее. Это было очень удобно для Барка, безусловно, представлявшего финансовые последствия ограничения продажи питей.
      Тем не менее как широкая общественность, так и государственные деятели наивно полагали, что рецепт чудесного спасения России от пьянства уже найден и с нетерпением ожидали от Барка заявлений по этому поводу. Даже председатель Совета министров Горемыкин, торопил министра с выступлением перед Государственной думой и Советом министров для прояснения ситуации, однако Барк каждый раз отговаривался тем, что ждет детальных инструкций от царя23. Подобное перенесение ответственности за начало реформы на императора позволяло ничем не рискуя проводить прежнюю финансовую политику, проверенную при Коковцове.
      Когда же министру все же пришлось выступить перед Государственной думой, он отметил, что для борьбы с пьянством необходимо сокращение мест продажи алкогольной продукции и проведение мероприятий, способных поднять моральный и интеллектуальный уровень народа. Причем Барк сделал акцент на том, что «это очень трудная задача и потребуется много лет, чтобы ее осуществить»24. По сути, данное заявление было равносильно признанию в том, что никакого плана реформы в Министерстве финансов нет и сама она едва ли возможна. Подобная постановка вопроса, предусматривавшая серию просветительских мероприятий, полностью соответствовала позиции Коковцова. «Я опасаюсь, - не без лукавства заявлял Барк, - что несмотря на энергичные меры со стороны Министерства финансов доход, поступающий с продажи спиртных напитков, не будет значительно уменьшаться в ближайшем будущем и останется неизменным»25. Одним из первых мероприятий нового министра финансов стало повышение акциза на спирт на 40 коп. Спустя несколько месяцев, в июле 1914 г., когда уже были проведены первые мероприятия по сокращению торговли алкогольной продукцией, Барк вновь предложил Совету министров повысить цены на спирт и вино, а также взимать акциз со спирта, вина, пивоварения и табачных изделий в высших размерах26. 27 июля 1914 г. цена водки была поднята до 12 руб. 80 коп. за ведро.
      Позиция министра финансов только усиливала предположения, что разговоры о питейной реформе являлись лишь предлогом для отставки Коковцова. Горемыкин, не получив от Барка сколько-нибудь связного ответа о питейных мероприятиях, пришел к выводу, что никакой реформы не будет: «Все это чепуха, одни громкие слова, которые не получат никакого применения. Государь поверил тому, что ему наговорили, очень скоро забудет об этом новом курсе, и все пойдет по-старому»27. В конце концов, государственный бюджет на 1914 г., подготовленный еще при Коковцове, но получивший окончательный вид уже после назначения Барка, был построен на доходах от казенной продажи питей, предусмотренных в размере 936 077 500 руб. (общая сумма доходов империи должна была составить 3 572 169 473 руб.). Любопытно, что по сравнению с проектом Коковцова, в окончательном варианте бюджета предполагаемые доходы от казенной продажи питей возросли на 272.5 тыс. руб. Однако после начала войны и введения ограничительных мер по продаже алкогольной продукции недобор доходной части составил в 1914 г. 674 071 780 руб. (из них более 432 млн относились к винной монополии).
      Вместе с тем поиск новых источников пополнения казны продолжался. Были повышены пошлины на железнодорожные перевозки, открывались новые сберегательные кассы для населения, но доходы от этого не шли ни в какое сравнение с почти миллиардными поступлениями в казну от питейного дела. В результате, когда в августе 1914 г. на заседании Совета министров в Московском Кремле Николай II напомнил о планах запретить продажу спиртных напитков, министр финансов пришел в замешательство, упомянул, что проведение реформы было рассчитано на длительный срок и попросил несколько дней на подготовку плана действий28. На следующем заседании Барк озвучил свой «план», предложив покрыть образовавшийся вследствие ограничения продажи питей дефицит бюджета иностранными займами29. Хотя некоторые министры высказались за перенос реформы на послевоенное время, министр финансов настаивал на том, что именно в период войны в условиях общего дефицита ее финансовые последствия окажутся «менее ощутимыми». Со своей стороны Горемыкин, беседуя в октябре 1914 г. с Коковцовым, утверждавшим, что нельзя одновременно вести войну и вычеркивать из бюджета четвертую часть доходов, заявил: «Ну что за беда, что у нас выбыло из кассы 800 млн рублей доходов. Мы напечатаем лишних 800 млн бумажек»30. Много позднее Барк писал, что на монарха неожиданно сильный эффект произвела депутация от крестьян, посетившая его в Кремле и просившая запретить продажу водки. Царь дал крестьянам слово и впоследствии, когда министр финансов попытался смягчить издержки реформы, установив минимальный срок запрета винной торговли, отказывался это сделать, не желая вызвать в народе сомнения относительно искренности своего намерения побороть пьянство31.
      «Трезвая» мобилизация
      Выступая за ограничение мест продажи питей в империи в период мобилизации, военный министр В. А. Сухомлинов помнил о том, что мобилизация 1904 г. была серьезно подорвана волной винных погромов, устраивавшихся призывниками32. Уже 17 апреля 1914 г. Н. А. Маклаков разослал губернаторам и градоначальникам циркуляр, согласно которому, «в случае объявления высочайшего повеления о мобилизации, торговля крепкими напитками должна незамедлительно прекращаться в пределах мобилизованных уездов»33. 14 мая 1914 г. был одобрен законопроект о передаче заведывания делами и учреждениями о попечении народной трезвости из Министерства финансов в МВД (законопроект предусматривал, в частности, передачу попечения о народной трезвости на местах органам земского и городского самоуправления). 13 июля Сухомлинов «секретно» сообщил Маклакову о скорой мобилизации, предлагая принять «все меры к полному прекращению всякой торговли спиртными напитками во всех районах, где будет объявлена мобилизация»34. 15 июля Маклаков шифрованной телеграммой поручил губернаторам и градоначальникам сделать все необходимые предварительные распоряжения на этот счет «на всех путях следования запасных в войска и частей войск в районы сосредоточения на весь срок с первого момента объявления и до закрытия сборных пунктов»35. С началом мобилизации 17 июля данные положения были закреплены в указе об ограничении продажи алкогольной продукции до 15 августа 1914 г.
      При этом власти не учли, что закрытие мест продажи питей касается не только фискальных вопросов и вопросов поддержания общественного порядка, но и затрагивает традиции проводов на войну. Одними запретительными мерами перечеркнуть складывавшийся столетиями ритуал было невозможно, поэтому с первых же дней мобилизации по России прокатилась волна погромов казенных винных лавок и бунтов, в которых иногда принимали участие несколько сотен человек36. Наиболее тревожные донесения в Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей поступили 22 июля из Томской губ. За неполные 5 дней в разных местах было разгромлено более 20 винных лавок и складов. В Кузнецке склад был взят приступом и в течение нескольких дней находился в руках призванных в армию запасных. Опасаясь проникать внутрь, полиция наблюдала за происходящим снаружи37. Во время разгрома склада в Барнауле начался пожар. Тревожным симптомом являлось то, что к запасным начали присоединяться крестьяне. Управляющий акцизными сборами Лагунович телеграфировал в Петербург: «Возмущение запасных Томской губернии принимает характер мятежа»38. Между тем пьяные барнаульские беспорядки были окрашены в патриотические цвета: после разгрома винных складов толпа разрушила представительства 6 датских фирм, ошибочно приняв их за германские39. В итоге, министр финансов разрешил начать в Томске уничтожение алкогольных запасов.
      Не отставал от Сибири и Урал. В июле в Пермской губ. было разорено 29 складов, причем в событиях активное участие принимали женщины40. В Центральной России дела обстояли немногим лучше. В Рязанской губ. к 22 июля были разгромлены «всего лишь» 2 казенных винных склада, вследствие чего губернатор Н. Н. Кисель-Загорянский предписал установить усиленную охрану на сборных пунктах запасных и по всем путям их следования, а также подготовиться к экстренному вывозу алкоголя в другие районы или уничтожению41. Меньший масштаб пьяных погромов в ряде губерний компенсировался более частыми случаями употребления суррогатов, за которыми нередко следовали тяжелые отравления, иногда с летальным исходом42. Тем не менее эксцессы, связанные с запретом винной торговли в период мобилизации, не помешали Сухомлинову написать впоследствии: «Наша мобилизация прошла как по маслу! Это навсегда останется блестящей страницей в истории нашего генерального штаба»43.
      Правительственная политика и воля императора
      Пьянство запасных всерьез напугало власти, да и мобилизационные мероприятия не укладывались в первоначальные сроки. Поэтому 9 августа 1914 г. Совет министров продлил до 1 сентября ограничения для распивочной торговли и запрет на продажу на вынос всех спиртных напитков, кроме виноградного вина44. Вместе с тем министру финансов было поручено установить размер потерь от данной меры и указать, «с какого срока представлялось бы нужным восстановить свободную торговлю означенными напитками»45. Таким образом, ограничительные меры министры воспринимали как временные. Они исходили исключительно из фискальных соображений и необходимости поддержания порядка в местах дислокации запасных частей. Более того, 30 июля по представлению министра финансов в Совете министров началось обсуждение вопроса о повышении цен на спирт и вино, а также акциза со спирта, вина, пивоварения и табачных изделий46. Но этим планам не суждено было сбыться: 22 августа Николай II повелел продлить воспрещение продажи спирта, вина и водочных изделий для местного потребления в империи до окончания войны. Изучение возможных финансовых последствий «сухого закона» было остановлено.
      Оставалось неясным, распространяется ли царское повеление на торговлю пивом, о котором в указе не упоминалось. Поскольку в России было более тысячи крупных пивоваренных заводов и около 5 тыс. пивоварен, запрещение торговли пивом могло обернуться как ростом безработицы, так и недополучением доходов государственного бюджета. В августе российские пивозаводчики буквально завалили МВД телеграммами, предупреждая правительство о возможной катастрофе (вынужденные увольнения,
      массовая безработица, кризис в связанных с пивоварением отраслях сельского хозяйства и т.д.) и прося возобновить торговлю пивом после окончания мобилизации или же дозволить вывоз его для продажи в те местности, где торговля разрешалась47. Понимая, что инициатива «сухого закона» исходит от императора, представители местной администрации старались четко исполнять все правительственные распоряжения. Лишь астраханский губернатор И. Н. Соколовский попытался защитить интересы пивозаводчиков, отправив Маклакову и Барку телеграммы с просьбой разрешить продажу пива в городах48. Однако МВД ему отказало.
      В то же время в правительстве по данному вопросу единодушия не наблюдалось. Если Маклаков уверял Сухомлинова в том, что в винном вопросе будет до конца придерживаться воспретительной политики49, то его товарищ В. Ф. Джунковский, заведовавший полицией, напротив, телеграфировал Барку, что «разрешение продажи пива не может грозить особо вредными последствиями, а между тем, несомненно, устранит надвигающийся для значительного числа лиц экономический кризис»50. Министр торговли и промышленности С. И. Тимашев, беспокоясь о сохранении российского пивоварения, предлагал даже 25 августа на заседании Совета министров понизить крепость пива до 3%, чтобы разрешение на торговлю пивом и портером не нанесло вреда борьбе за народную трезвость51. Вскоре возникла идея понижения крепости водки (до 37%) и виноградных вин. 16 и 29 августа этот вопрос обсуждался Советом министров, однако 10 сентября царь оставил на особом журнале резолюцию: «Делу этому не давать хода, ввиду того что я предрешил казенную продажу вина (водки) воспретить навсегда»52.
      Местная власть в борьбе за трезвость
      Уже летом 1914 г. органы местного самоуправления, духовенство и некоторые общественные организации ходатайствовали о запрете продажи алкогольной продукции вплоть до окончания войны. Губернаторы в телеграммах министру внутренних дел постоянно ссылались на то, что предложения продлить запретительные меры до конца войны исходят от земств и городских дум53. Император получал большое количество благодарственных писем, в которых нередко рисовались поистине фантастические картины внезапного отрезвления и оздоровления нации54. Желая угодить властям, на местах нередко перегибали палку. Так, например, в трактирах Ейска было запрещено торговать не только спиртными напитками, но и чаем. Возмущенные владельцы вынуждены были 31 июля 1914 г. отправить министру внутренних дел телеграмму с просьбой защитить их от произвола55.
      27 сентября 1914 г. сельским и городским общественным управлениям было позволено ходатайствовать о воспрещении торговли спиртными напитками в ресторанах первого разряда, на которые до того запрет не распространялся. В ответ владельцы трактирных заведений стали требовать возвращения питейных сборов, уплаченных ранее за право торговли56. В результате из 63 петроградских ресторанов первого разряда поступило 35 ходатайств о понижении сборов за продажу спиртных напитков. Была создана торговая депутация, рассмотревшая обоснованность каждого ходатайства и поддержавшая 34 из них. Однако городская управа согласилась удовлетворить только 257. Таким образом, складывалась парадоксальная ситуация, когда думы запрещали трактирным заведениям торговать спиртным, но требовали уплаты пошлины за эту торговлю. 23 октября 1915 г. Петроградская городская дума все же решила возвратить сбор трактирам и пивным лавкам за исключением ресторанов первого разряда58.
      19 января 1915 г. при Министерстве торговли и промышленности было открыто межведомственное совещание, признавшее экономически необходимым разрешить в России продажу слабоалкогольных напитков. Кроме того, 15 марта совещание предложило вывести легкое виноградное вино и пиво из числа тех напитков, которые могут воспрещаться к продаже органами местного самоуправления. В ответ Петроградская дума 1 апреля 1915 г. ходатайствовала перед императором о сохранении своего права запрещать продажу спиртных напитков. В разгоревшихся дискуссиях вопрос о целесообразности ограничения продажи алкогольной продукции потерялся в патетических выступлениях о перспективах расширения компетенции городских дум. Даже те немногие депутаты, которые считали, что запрет винной торговли негативно сказывается на экономике России, высказались в пользу ходатайства. Так, гласный Клименко вызвал скандал своим заявлением о том, что Германия нанесла Польше меньший вред, чем может нанести России городская дума, запретив торговлю вином и разорив винодельческую промышленность. Однако и он в конце своей речи утверждал: «Городская дума, охраняя собственное достоинство, должна ходатайствовать о том, чтобы право запрещения продажи спиртных напитков было сохранено за городом, потому что не может существовать такого общественного учреждения, которое отказывалось бы от тех прав, которые когда-нибудь были ему дарованы»59.
      Алкогольная «экзотика»
      Официально «сухой закон» преподносился как мера, направленная на заботу о народном здравии (любопытно, что точно так же обосновывалось ранее введение винной монополии). Однако на практике последствия оказались прямо противоположными. Хотя потребление казенного вина в империи резко сократилось, количество смертей от алкоголизма в первые военные месяцы 1914 г. не уменьшилось60. Сторонники сухого закона, доказывая успех кампании, ссылались на то, что в 1913 г. в Петрограде от алкоголизма умерли 895 человек, в то время как в 1915 г. - 569. При этом, однако, не учитывалось ни сокращение потребителей алкоголя вследствие мобилизации, ни смертность от отравления суррогатами. Обыватели, издеваясь над официальными сообщениями об уменьшение числа алкоголиков в стране, шутили, что это доказывается увеличением числа смертных случаев от «ханжи»61. «Ханжа» была самым популярным среди алкоголиков напитком и представляла собой разбавленный денатурированный спирт (растворитель на основе этилового спирта-сырца, предназначенный для снятия лаков). «Народные умельцы» изобрели способы «очистки» денатурата - его проваривали в корочках ржаного хлеба, разбавляли квасом или клюквенной настойкой, иногда смешивали с молоком и затем употребляли. Очищали денатурат также солью, настаивая жидкость до образования осадка и добавляя для регулирования «вкусовых» качеств чеснок или перец62. На втором месте по популярности стояла политура - 20-процентный спиртовой раствор природной смолы, который применялся вместо лакового покрытия древесины. Сделать ее относительно «пригодной» для питья было сложнее, но уже в октябре 1914 г. крестьянка Калужской губ. Тимофеева, проживавшая в Петроградском уезде, изобрела способ перегонки политуры в водку. Причем, как отметили эксперты при аресте Тимофеевой, полученная водка была довольно высокого качества63.
      Самым опасным для употребления являлся древесный спирт - метанол. 10 мл этого яда, попадая в организм, приводят к слепоте, а 30 мл к смерти. Однако некоторые петроградцы, к удивлению врачей, умудрялись ежедневно употреблять по пол-литра метанола (вероятно, разбавленного), оказываясь в больницах лишь вследствие белой горячки. Шел в употребление и одеколон, что привело к массовому воровству пузырьков с одеколоном из парикмахерских, и парикмахеры вынуждены были запирать его в ящиках64. Экономя на спирте, который стало выгодно продавать «налево», производители одеколона добавляли теперь в него метанол. В результате, одеколон оказался более опасным не только для питья, но и для наружного применения, так как мог вызвать ожоги кожи65. Вместо водки употребляли аптечные спиртовые капли, бальзамы и перцовку. Правда, по знакомству в аптеках можно было достать и чистый спирт. Акцизное управление по Московской губ. в октябре 1914 г. обнаружило, что городские аптеки увеличили закупку спирта с 2 ведер до 15. Врачи массово выдавали рецепты на покупку спирта. Обычно рецепт на 200 г спирта стоил 2 руб., на 400 г - 3 руб.66
      Но все же на первом месте по популярности стоял денатурат. Сообщения об отравлениях им с первых чисел августа регулярно появлялись в столичной прессе67. Продажа денатурата в качестве технической жидкости делала его относительно дешевым и доступным суррогатом. Если с августа 1913 г. по август 1914 г. в Петрограде было продано 695 696 ведер денатурата, то с августа 1914 г. по август 1915 г. - 1 009 214 ведер68. В феврале 1915 г. решено было изменить рецепт приготовления этого спирта, с тем чтобы усилить в нем неприятный запах. Новый денатурат, в котором было больше ядовитых веществ, приобрел синий цвет (старый был красного цвета). Обыватели в аптеках спрашивали именно красненький, так как «он повкуснее будет»69. Вопрос о денатурате даже обсуждался на проходившем в марте 1915 г. в Петрограде XI съезде уполномоченных дворянских обществ. На заседании выступил один из владельцев производства денатурата псковский дворянин В. Л. Кушелев, предложивший для пресечения его питьевого использования применить германский опыт, заключавшийся в превращении этой технической жидкости путем специальных добавок в сильное рвотное и слабительное средство70. Весной 1915 г. власти Петрограда, осознав, что денатурат давно уже превратился в напиток, приняли беспрецедентные меры - запретили его продажу в предпраздничные и праздничные дни. После этого, согласно данным Обуховской больницы, максимум отравлений, приходившийся ранее на субботу и воскресенье, переместился на понедельник. В прочие праздничные дни количество поступлений в больницу, по сравнению с предыдущим годом, также снизилось71.
      Активно употребляли денатурат московские сумасшедшие. Старший ординатор центрального приемного покоя для душевнобольных в Москве доктор Ф. Ф. Чарнецкий отмечал, что большинство их пациентов начали употреблять денатурат с июля 1914 г., после запрета продажи водки. Причем во время отравления денатуратом у некоторых сумасшедших психическое расстройство отступало на второй план, что ими неверно расценивалось как улучшение состояния72. Профессор Л. С. Минор предложил даже выделить «денатуратный алкоголизм» как отдельное заболевание, учитывая разницу в протекании отравлений и особенностях последствий от денатурата и алкоголя на этиловом спирте.
      В июле 1915 г. петроградское попечительство о бедных предложило городской думе полностью запретить продажу денатурированного спирта. Дума это предложение отклонила, но в том же месяце Министерство финансов ввело новую наклейку для казенных бутылок с денатуратом - посередине ее изображался череп с костями и стояла надпись «Яд». Другим шагом властей было введение карточек на покупку денатурата. Но не помогло и это: алкоголики давно уже приобретали денатурат в чайных у маклаков, а вот людям, покупавшим денатурат в технических целях, приходилось неделями ждать очереди. В октябре 1916 г. Совет министров рассмотрел вопрос о регламентации продажи лака и политуры, как жидкостей, употреблявшихся с целью опьянения, и хотя таких чрезвычайных мероприятий, как с денатуратом, проведено не было, правительство ограничило их продажу специальными местами (москательными лавками, аптекарскими магазинами и т.п.)73.
      Во второй половине 1915 г. в практику вошел новый способ употребления дрожжей: их либо растворяли в клюквенном квасе, либо намазывали на хлеб толстым слоем и ели, что вызывало опьянение74. Правда, как отмечали «экспериментаторы», нужный эффект наступал после употребления не менее фунта (400 г) (в некоторых чайных рабочим предлагали дрожжи вместо сахара). Начальник Главного управления неокладных сборов отмечал, что такие случаи были зафиксированы в Нижегородской, Рязанской, Симбирской, Вятской и Пермской губ.75 В последней употребление дрожжей с целью опьянения приняло такой масштаб, что заставило губернатора 16 июня 1915 г. включить в обязательное постановление фразу: «Воспрещается употребление внутрь с целью опьянения дрожжей как отдельно, так и в смешении с какими бы то ни было жидкостями»76. В МВД, до руководства которого информация о новом открытии еще не дошла, постановление вызвало удивление, и Департамент полиции отправил в Пермь запрос, в котором не без сарказма интересовался у губернатора, «в связи с какими особенными местными условиями» оно появилось77. Оправдываясь, губернатор, переслал многочисленные вырезки из газет и сослался на то, что пермские алкоголики порою просто проглатывали порцию дрожжей и запивали их чаем, ожидая опьянения.
      После ответа пермского губернатора перед особой врачебной комиссией была поставлена задача выяснить, действительно ли возможно достичь опьянения вследствие употребления этого продукта. От ответа комиссии зависело, будут ли введены ограничения на свободную продажу дрожжей в империи или нет. Член Медицинского совета Н. Я. Чистович представил по этому делу доклад, в котором очень осторожно высказался в том смысле, что полностью исключить возможность опьянения в результате употребления большого количества дрожжей внутрь нельзя, однако в медицинских целях он нередко прописывал своим пациентам жидкие пивные дрожжи по 3 столовые ложки в день, причем опьянение у пациентов ни разу не наблюдалось78. В конце концов, учитывая важность производства дрожжей в пищевой промышленности, решено было никаких ограничительных мер не вводить.
      Кроме употребления алкогольных суррогатов имели место и производство контрафактной продукции, и корчемство, и домашнее изготовление питей по «бабушкиным» рецептам. Согласно донесениям местных чиновников акцизного управления, тайное винокурение, сокращавшееся в условиях действия винной монополии, после ограничения продажи питей стало резко набирать обороты. Наиболее активно этот процесс проходил в Сибири и восточных губерниях Европейской России. Обыватели, лишенные и водки, и вина, и даже пива, искали максимально приближенный к ним напиток, вследствие чего местные шинкари поднимали крепость своих «зелий». Так, например, в народном квасе содержание объемной доли этилового спирта изменилось с 0.7 до 12%, т.е. возросло более чем в 17 раз79. Опьяняющий эффект этого кваса «новой генерации» усиливался добавлением специальных примесей - настоя табака, полыни, дурмана. Приятный сладковатый вкус способствовал частому употреблению этих напитков женщинами и детьми. В восточных местностях империи они изготовлялись практически в каждой семье80. Массовое распространение алкогольных напитков домашнего приготовления сделало бессильным полицейский и акцизный надзор, и хотя в ряде местностей ежемесячно составлялось несколько сотен протоколов о подобного рода нарушениях, явление только развивалось81.
      Если собственно пьянство представляло собой в большей степени социальную проблему и досаждало в основном МВД, то рост корчемства осложнял экономическую ситуацию, создавая трудности сельскохозяйственному и промышленному ведомствам. В 1915 г. в печати открыто заговорили о наступлении продовольственного кризиса. Это казалось тем более странным, так как урожай хлебов и трав в этот год в Европейской России был выше среднего. Особое совещание по продовольственному делу, образованное осенью 1915 г., выделило 4 продукта, которые наиболее активно закупались в 1915-1916 гг. в городах - хлеб, сахар, соль и мясо. Соответственно и недостаток в них ощущался острее. Главной причиной нехватки продовольствия считалась плохая работа транспорта, однако это могло объяснить перебои в снабжении городов хлебом, солью и мясом, но не рост потребности в сахаре. Она естественно возрастала по мере удаления от районов его производства, однако даже в последних дефицит сахара сильно ощущался в 58% городов. В сельской местности ситуация была не лучше: 80% земств в европейской части России отметили недостаток этого продукта, в отдельных губерниях он ощущался повсеместно82. В городах среди дефицитных продуктов сахар стабильно удерживал второе место, уступая лишь хлебу. В Петрограде летом-осенью 1915 г. газеты начали писать о сахарном голоде, утверждая, что вагонов с сахаром в столицу прибывает в 20 раз меньше положенного83.
      Когда Продовольственное совещание попыталось установить нормы среднего потребления сахара, неожиданно выяснился его колоссальный рост в военные годы. Так, в 1909-1911 гг. среднегодовое потребление сахара (песок и рафинад) в России составило 46 001.91 тыс. пудов. Учитывая прирост населения, в 1916 г. по расчетам должно было быть потреблено 49 853.16 тыс. пудов. В действительности же потребление составило 94 644.4 тыс. пудов84. Члены Особого совещания так и не решились даже предположительно назвать причины роста потребления сахарного песка и рафинада на 89.9% от запланированного. Но примечательно, что увеличение потребления сахара было заложено Барком еще в бюджетной смете на 1915 г. Предполагалось, что по этой статье в 1915 г. поступления в бюджет вырастут более чем на 28 млн руб. Таким образом, министр финансов лишь ошибся в расчетах, предположив повышение доходов на 18.7%. Правда и тогда Барк не указывал в пояснительной записке причины, по которым он предвидел рост потребления этого продукта85.
      Борьба за трезвость
      Массовое пьянство заставляло власти идти на ужесточение наказаний за продажу и потребление контрафакта. Закон 10 июля 1915 г. предусматривал санкции за торговлю незаконной алкогольной продукцией, а также за появление в пьяном виде в публичных местах. Наказания накладывались в прогрессивной форме в зависимости от того, являлось ли нарушение рецидивом. В первый раз штраф составлял от 25 до 50 руб., что соответствовало тюремному заключению от одной до двух недель, далее он возрастал до нескольких тысяч рублей или нескольких месяцев ареста. Конечно, должного эффекта эти меры не имели, более того, они лишь обостряли социальную обстановку в провинции, дискредитируя власть. Статьи за тайное винокурение нередко становились удобным средством сведения счетов со своими соседями-недоброжелателями86. И если летом-осенью 1914 г. к императору поступали благодарственные письма за ограничение продажи питей, то в 1915 г. крестьяне и демобилизованные солдаты отправляли ему жалобы на несправедливое, по их мнению, обращение со стороны местных властей за безобидную перепродажу или употребление алкогольной продукции87.
      Власти пытались бороться с алкоголизацией населения и с помощью культурно-просветительных мероприятий, в организации которых активно участвовали местные органы власти. Особенно плодовитыми на идеи оказались земские деятели, предлагавшие проводить бесплатные лекции о трезвости, устраивать концерты и открывать клубы. Секретарь Судогодской уездной земской управы Владимирской губ. Я. О. Кузнецов считал, что побороть народное пьянство можно при изучении старинной русской песни, «строгой по своему содержанию и трезвой по своим ритму и мелодии»88. Правда, проведение данного мероприятия в Судогде неожиданно встретило противодействие со стороны местного протоирея, который нашел греховным занятие пением в дни поста. Со своей стороны, Церковь также старалась противодействовать пьянству. В 1915 г. Св. Синод объявил 29 августа Днем трезвости. Однако все нерелигиозные праздники в России традиционно сопровождались употреблением алкоголя. «Сухой» же праздник едва ли был нужен народу и его быстро позабыли.
      Кроме употребления суррогатов возникла проблема хранения спирта. Поскольку его производство продолжалось, вскоре выяснилось, что хранить запасы негде. На 1 января 1915 г. в распоряжении Министерства финансов находилось 55 млн ведер спирта, в течение 1915 г. планировалось получить еще 65 млн ведер, в то время как ожидавшийся годовой расход едва ли превышал 26 млн. В результате, в сентябре 1916 г. Совет министров по инициативе Барка запретил производство спирта на всех винокуренных заводах России. Министры юстиции, внутренних дел, промышленности и торговли, а также государственный контроллер выступили против этого решения, отмечая, что остановка производства спирта может отбросить Россию в технологическом плане назад. Вместо этого предлагалось перерабатывать спирт в каучук, разрабатывать двигатели на спирту и т.д., однако проблема хранения была актуальнее технологических и даже финансовых затруднений: по стране покатилась волна разгромов спиртовых хранилищ89. Власти рассматривали даже возможность уничтожения запасов спирта, что, правда, наталкивалось иногда на непредвиденные трудности. Так, в январе 1917 г. в Вологде была раскрыта нелегальная поставка спирта в российские столицы в бочках под видом сельди. Кампания была поставлена на широкую ногу, участие в ней принимал даже английский подданный. Вологодский губернатор принял решение об уничтожении конфискованного спирта (70 бочек) и приказал вылить его в прорубь. Но прорубь не вместила всего объема спирта и тот растекся по льду реки. Крестьяне соседних деревень спускались к реке, собирали пропитанный спиртом снег и лед и затем, растапливая, получали водку. Согласно донесениям жандармского управления, пьянство в этих деревнях продолжалось в течение всего последующего месяца90. Между тем уничтожение запасов спирта и прекращение его производства привели к снижению доходов государства в 1916 г. более чем в 17.5 раз (1.5% государственного бюджета против 26.5% в 1913 г.).
      Фактически провал антиалкогольной кампании правительство осознало еще весной 1915 г., когда встал вопрос о проведении мероприятий, направленных на укрепление в народе трезвости. Для этого, несмотря на возражения Маклакова, предлагавшего сосредоточить всю работу в руках органов местного самоуправления и Совещания при МВД, было создано «Особое междуведомственное совещание для всестороннего обсуждения необходимых в видах укрепления начал трезвости в населении мероприятий»91. Но никакого комплекса действий им разработано не было. Законодательно «сухой закон» так и не получил оформления, поскольку последнее обсуждение соответствующего проекта было назначено в Государственной думе на 27 февраля 1917 г. Тем не менее печать последствий «сухого закона» легла на начавшуюся в 1917 г. революцию. В частности, штурму Петропавловской крепости 27 февраля предшествовал разгром спиртоочистительного завода на Александровском проспекте, а художественно воспетый С. Эйзенштейном «штурм» Зимнего дворца в действительности имел место не в октябре при аресте Временного правительства, а 23-25 ноября 1917 г., когда толпы солдат, рабочих разграбили царский винный погреб92.
      Таким образом, винная реформа 1914 г., первоначально являвшаяся для кружка кн. В. П. Мещерского удобным поводом устранить В. Н. Коковцова с поста председателя Совета министров, оказалась для многих неожиданной и вошла в противоречие с финансовой политикой П. Л. Барка, как только император потребовал ее реализации. Нежелание царя учитывать экономические последствия реформы, легкомысленное отношение председателя Совета министров и главы финансового ведомства к потере почти миллиарда бюджетных рублей в условиях войны, неспособность правительства выработать последовательную стратегию действий, а также начавшаяся борьба городских дум и земств за расширение собственной компетенции под лозунгом трезвеннической кампании превращали «сухой закон» в серьезный фактор дестабилизации социально-экономического положения империи.
      Примечания
      1. Введенский И. Н. Опыт принудительной трезвости. М., 1915; Первушин С. А. Прекращение продажи питей как один из факторов современной дороговизны. М., 1916; Хрулев С. С. Финансы России и ее промышленность. Пг., 1916; Прокопович С. Н. Война и финансы. Пг., 1917; Дементьев Г. Государственные доходы и расходы России и положение государственного казначейства за время войны с Германией и Австро-Венгрией до конца 1917 года. Пг., 1917; Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы Первой мировой войны (1914-1917). М., 1960; Погребинский А. П. Государственные финансы царской России в эпоху империализма. М., 1968.
      2. Павлюченков С. А. Веселие Руси: революция и самогон // Революция и человек: Быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997; Канищев В., Протасов Л. Допьем романовские остатки! Пьяные погромы в 1917 году // Родина. 1997. № 8; Канищев В. В. Русский бунт - бессмысленный и беспощадный. Погромное движение в городах России в 1917-1918 гг. Тамбов, 1995; Булдаков В. П. Красная смута: природа и последствия революционного насилия. М., 1997; Николаев А. В. Антиалкогольные кампании XX века в России // Вопросы истории. 2008. № 11.
      3. Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903-1919 гг. Т. 1. Париж, 1933. С. 24.
      4. Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний. 1868-1917. Кн. 2. Нью-Йорк, 1955. С. 217.
      5. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 1. С. 315.
      6. Гражданин. 1913. № 6.
      7. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. Париж, 1933. С. 90.
      8. Гражданин. 1913. № 22.
      9. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 164.
      10. Гражданин. 1913. № 25.
      11. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 41.
      12. Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 году в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Т. 6. М.; Л., 1926. С. 183.
      13. Савич Н. В. Воспоминания. СПб., 1993. С. 136.
      14. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 278.
      15. Там же. С. 270.
      16. Падение царского режима. Т. 4. Л., 1925. С. 147.
      17. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 280.
      18. См. показания А. Д. Протопопова, С. П. Белецкого, А. Н. Хвостова в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства // Падение царского режима. Т. 4. С. 33, 245-246, Т. 6. С. 76, 88, 90; Беляев С. Г. П. Л. Барк и финансовая политика России. 1914-1917 гг. СПб., 2002. С. 32.
      19. Падение царского режима. Т. 4. С. 246.
      20. Там же. С. 245.
      21. Барк П. Л. Мои воспоминания // Возрождение. 1965. № 157. С. 61.
      22. Там же. С. 64.
      23. Там же. № 158. С. 76.
      24. Там же. С. 78.
      25. Там же.
      26. Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909-1917. 1914. М., 2006. С. 247.
      27. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 324.
      28. Барк П. Л. Указ. соч. // Возрождение. 1965. № 158. С. 79.
      29. Там же. С. 80.
      30. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 330.
      31. Барк П. Л. Указ. соч. // Возрождение. 1965. № 158. С. 80-81.
      32. ГА РФ, ф. 102, оп. 71, д. 74, л. 1.
      33. Там же, л. 2.
      34. Там же, л. 1.
      35. Там же, л. 3.
      36. Там же, л. 149.
      37. Там же, л. 20.
      38. Там же.
      39. Особые журналы Совета министров... 1914. С. 618.
      40. ГА РФ, ф. 102, оп. 74, д. 9, ч. Д, л. 9 об.
      41. Там же, оп. 71, д. 74, л. 51. В архивном документе рязанским губернатором ошибочно назван Крейтон, взглавлявший Владимирскую губ.
      42. Там же, л. 81, 97.
      43. Сухомлинов В. Воспоминания. Берлин, 1924. С. 313.
      44. Особые журналы Совета министров... 1914. С. 317.
      45. Там же. С. 271.
      46. Там же. С. 247.
      47. ГА РФ, ф. 102, оп. 71, д. 74, л. 117-118; Особые журналы Совета министров... 1914. С. 188-190.
      48. ГА РФ, ф. 102, оп. 71, д. 74, л. 81, 150.
      49. Там же, л. 111.
      50. Там же, л. 197 об.
      51. Особые журналы Совета министров... 1914. С. 318.
      52. Там же. С. 364.
      53. ГА РФ, ф. 102, оп. 71, д. 74, л. 101, 168, 222 об.
      54. Там же, л. 156-157.
      55. Там же, л. 34.
      56. Известия Петроградской городской думы. 1915. № 18. С. 1167.
      57. Там же. С. 1170-1177.
      58. Там же. 1916. № 8. С. 1530.
      59. Там же. 1915. № 18. С. 1065.
      60. Подсчитано мной по Еженедельнику статистического отделения Петроградской городской управы за 1913-1914 гг.
      61. Петроградский листок. Иллюстрированное приложение. 1915. № 58. С. 6.
      62. В борьбе за трезвость. 1915. №1. С. 41.
      63. Петроградский листок. 1914. 9 октября.
      64. Там же. 6 октября.
      65. Биржевые ведомости. 1915. 10 июня (вечерний выпуск).
      66. Там же. 25 июля.
      67. Петербургский листок. 1914. 7 августа, 14 августа, 18 августа и т.д.
      68. Биржевые ведомости. 1915. 5 ноября (вечерний выпуск).
      69. Там же. 16 апреля.
      70. Объединенное дворянство: Съезды уполномоченных губернских дворянских обществ. 1906-1916. Т. 3. 1913-1916. М., 2002. С. 453.
      71. Биржевые ведомости. 1915. 12 июля (вечерний выпуск).
      72. В борьбе за трезвость. 1915. № 1. С. 42-43.
      73. Особые журналы Совета министров... 1916. М., 2008. С. 482.
      74. Новое время. 1915. № 14163.
      75. ГА РФ, ф. 102, оп. 73, д. 9, ч. Ж, л. 14.
      76. Там же, л. 2.
      77. Там же, л. 3.
      78. Там же, л. 12.
      79. Там же, оп. 75, д. 10, ч. 6, л. 24.
      80. Там же.
      81. Там же, л. 26-27.
      82. Обзор деятельности Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по продовольственному делу. 17 августа 1915 - 17 февраля 1916 г. Пг., 1916. С. 31.
      83. Биржевые ведомости. 1915. 19 сентября (вечерний выпуск).
      84. Обзор деятельности особого совещания... С. 388-389.
      85. Беляев С. Г. Указ. соч. С. 76.
      86. ГАРФ, ф. 102, оп. 73, 1915, д. 7, ч. 213, л. 3-3 об.
      87. Там же, оп. 302, д. 65, л. 1 об.
      88. Там же, оп. 73, д. 1, ч. 19, л. 15.
      89. Особые журналы Совета министров.... 1916. С. 414-415.
      90. ГА РФ, ф. 102, оп. 302, д. 41, л. 27-27 об.
      91. Особые журналы Совета министров.... 1915. М., 2008. С. 189-190.
      92. Более подробно историю «пьяного вопроса» в период революции 1917 г. см.: Веселие Руси. Век XX. Градус новейшей российской истории: от «пьяного бюджета» до «сухого закона». М., 2007. С. 151-189.
    • Пчелов Е. В. Генерал от кавалерии Л. Л. Беннигсен
      Автор: Snow
      Пчелов Е. В. Генерал от кавалерии Л. Л. Беннигсен // Материалы научной конференции "Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы". - 1994. - 67-73.
      Ни один из представителей российской истории конца XVIII—начала XIX в. не пользовался такой дурной посмертной, да и прижизненной славой, как генерал Леонтий Леонтьевич Беннигсен. Отрицательное отношение к его деятельности сложилось среди историков еще в прошлом веке, начиная с работ М. И. Богдановича, и стало, по сути, официальной точкой зрения российской историографии. Лишь П. М. Майков пытался беспристрастно рассмотреть роль Беннигсена в событиях александровской эпохи, опубликовав часть его мемуаров о войнах 1806—1807, 1812 и походах 1813—1814 гг. В советское время отношение историков к Бениигсену сначала оставалось также негативным, его обвиняли в интригах, карьеризме, выставляя чуть ли не негодяем, пытавшимся всячески противодействовать Кутузову и тем самым помочь Наполеону. Позже имя Беннигсена было почти вычеркнуто из истории 1812 г., хотя он занимал фактически второе, после Кутузова, место в военной иерархии 1812 г.
      Попытки некоторых исследователей (Н. Я. Эйдельман) осветить те или иные стороны жизни Беннигсена никак не повлияли на устоявшуюся точку зрения. Лишь в последнее время, во многом благодаря пробудившемуся интересу к личности Павла I и его гибели, о Беннигсене начали говорить и писать, в основном рассматривая его участие в деле 11 марта. Отечественная война опять осталась за кадром, а тем не менее пришло время попытаться объективно оценить роль генерала Беннигсена в драматических событиях 1812 г. Однако этого нельзя сделать, если не принять во внимание все превратности судьбы Беннигсена, ибо только на этом условии можно понять его. взаимоотношения с Кутузовым, его действия на посту начальника штаба.

      Левин-Август-Теофил Беннигсен (таким было его имя до перехода на русскую службу) принадлежал к старинному нижнесаксонскому роду, в начале XVII в. разделившемуся на две ветви. Старшая ветвь рода владела поместьем Бантельн, младшая — имением Беннигсен в каленбергском округе прусской провинции Ганновер. Таким образом, Беннигсен был родом из Ганновера и принадлежал к старшей ветви. Родился он в феврале 1745 г. в г. Целле, в Брауншвейге. Службу начал очень рано, еще мальчиком став пажом английского короля Георга II, принадлежавшего, как известно, к владетельному дому Ганновера. Служба английской короне была недолгой: в 14 лет Беннигсен поступает в ганноверскую гвардию и спустя четыре года получает чин капитана. Юношей ему удается принять участие в последних кампаниях Семилетней войны, однако вскоре после Губбертсбургского мира он выходит в отставку, во многом вызванную разгульным образом жизни, что сильно возмутило Фридриха Великого, поборника строгой дисциплины как для себя, так и для своих подданных.
      Несколько лет Беннигсен оставался не у дел, и, вероятно поняв, что на родине продвинуться по службе ему не удастся, в 1773 г. приехал в Россию, где поступил на русскую службу, не приняв, однако, российского подданства, как поступали в то время многие иностранцы. В армии он стал вначале премьер-майором Вятского мушкетерского полка, потом перешел в Нарвский мушкетерский полк, в составе которого принял участие в боевых действиях армии Румянцева в Валахии и под Рущуком (1774). В 1776—1777 гг. Беннигсен по семейным делам отлучился в Ганновер, но вскоре вернулся, получив назначение в Киевский легко-конный полк в чине подполковника, а в 1787 г. — в Изюмский легко-конный полк. Во врмя последовавшей затем русско-турецкой войны Беннигсен зарекомендовал себя с наилучшей стороны: отличался храбростью и прекрасно проявил себя во время взятия Очакова (где. по-видимому, и сошелся близко с Кутузовым) и под Бендерами. Беннигсен также считался другом Потемкина в последние годы его жизни. Через несколько лет Беннигсен принял активное участие в польской кампании: в 1792 г. сражался под Миром и Слонимом (награжден Владимиром 3-й ст.), с генералом Ферзеном взял Несвиж, а в 1794 г., будучи уже генерал-майором, участвовал в деле под Солами, занял Ковно и одержал победу у Олиты (Золотая шпага «За храбрость», 1794). Наконец, в бою под Вильно в том же 1794 г. Беннигсену удалось захватить семь польских пушек, за что ему был пожалован орд. св. Георгия 3-й ст.
      Уже после очередного раздела Польши, в октябре того же года Беннигсен за успехи в действиях против конфедератов был награжден Владимиром 2-й ст., а в следующем году вместе с Валерьяном Зубовым отправился в Персидский поход, где состоял начальником русской артиллерии. Русская армия овладела Дербентом, но, получив известие о смерти императрицы, войска вынуждены были вернуться на родину.
      И тут блестящая военная карьера Беннигсена неожиданно оборвалась. Поначалу за успешные действия на Кавказе он стал кавалером орд. св. Анны 1-й ст., затем Александра Невского и получил чин генерал-лейтенанта. Однако вскоре после этого он впал в немилость и уехал в свое имение, в Минскую губернию, в течение нескольких лет оставаясь не у дел. Случай привел его в Петербург, и Зубовы привлекли энергичного генерала к участию в заговоре против государя. Исследователи единодушно отмечают, что Беннигсен в своих записках сознательно приуменьшает свою роль в убийстве Павла. Он действительно непосредственно в убийстве не участвовал (выйдя в соседнюю комнату и с удивительным хладнокровием рассматривая коллекцию картин), но неоднократно, когда заговорщики пытались вернуться, подбадривая их, говоря, что необходимо дело довести до конца и пути отступления нет. Впоследствии за участие в цареубийстве Гёте назовет генерала «длинным Кассиусом».
      Здесь есть смысл остановиться и попытаться определить основные качества характера Беннигсена, что даст возможность глубже понять его поведение в 1812 г. Есть все основания предполагать, что в Беннигсене сосуществовали две противоречивые натуры. С одной стороны, это был человек безудержной храбрости и решительности, с-другой — чрезвычайно осторожный, привыкший просчитывать свои ходы наперед, стараясь учесть все тонкости сложившейся ситуации. Беннигсен был исполнительным и, думается, небесталанным полководцем, однако он так и не смог выдвинуться на первое место. Вследствие этого им иногда двигало честолюбие в сочетании с предусмотрительностью, а интересы дела отходили на второй план. Тем не менее, как станет ясно из дальнейшего изложения, Беннигсен старался служить своей второй родине не за страх, а за совесть.
      Беннигсен способствовал восшествию на престол Александра и, хотя принимал непосредственное участие в событиях 111 —12 марта, не подвергся каким-либо гонениям. Впрочем, у нового императора отношение к нему оставалось двойственным. Получив в июне 1802 г. чин генерала от кавалерии (со старшинством с 1799 г.), Беннигсен, назначенный военным губернатором Литовских провинций, уехал из столицы. В войне 1805 г. генерал не смог принять активного участия: когда он дошел с корпусом до Преславля, был заключен Пресбургский мир.
      Подлинно звездным часом Беннигсена стала кампания 1806—1807 гг. В конце декабря 1806 г. он отличился при Пултуске и уже в начале следующего года стал главнокомандующим русскими армиями вместо гр. Каменского. В конце января 1807 г. Беннигсену удалось остановить французские войска под Прёйсиш-Эйлау; по сути, это было первое крупное поражение Великой армии. Впрочем, о победе русского оружия можно говорить тоже лишь с определенной долей условности. По-видимому, вполне осознавая это, Беннигсен сразу же подал прошение об отставке, которое не было удовлетворено. Напротив, 8 февраля Беннигсен был пожалован орд. Андрея Первозванного и пенсией 12 тыс. руб. Затем русские войска разбили Нея у Гутштадта и самого Наполеона у Гейльсберга. Но фортуна вновь изменила Беннигсену. В июне 1807 г. поражение при Фридланде поставило точку в очередном периоде его военной деятельности. Как это всегда бывает, после серии удач одна ошибка свела на нет все преды­дущие заслуги. Репутация Беннигсена была подорвана, пошли в ход пасквили и ругательные брошюры. А между тем талант Беннигсена оценил сам Наполеон, сказав ему при заключении Тильзитского мира: «Я всегда любовался вашим дарованием, но еще более вашей осторожностью». В итоге генерал вышел в отставку и поселился в своем имении, где писал мемуары не для собственного оправдания, а «для славы русского оружия». Он дал оценку и своим действиям в 1807 г.: конечно, Францию ему завоевать не удалось, но своей главной заслугой он считал то, что шесть месяцев удерживал французские войска от вторжения в Россию.
      Новый виток в жизни Беннигсена начался в 1812 г. В июне Александр I приехал в Вильно и был на балу в имении опального генерала (бал описан в «Войне и мире»), где и узнал о начале войны. Тут же государь попросил Беннигсена вступить в службу, и первоначально генерал находился при императоре, не получив никакого специального назначения. Беннигсен упрекал Барклая в нерешительности и позднее писал, что если бы воспользовались именно его советами, то враг не зашел бы так далеко. Одновременно с назначением главнокомандующим М. И. Кутузова Беннигсен стал при нем исполнять обязанности начальника Главного штаба, хотя такая должность специально не была предусмотрена. Беннигсен пользовался полным доверием Кутузова и писал, что не может нахвалиться главнокомандующим за его прекрасное обхождение, внимание и доверие. В противовес распространенному мифу о вражде полководцев следует заметить, что в начале их совместной деятельности никаких столкновений между ними не было. Более того, в личной переписке Беннигсен всегда и неизменно называл Кутузова своим старым, добрым другом. В Бородинском сражении Беннигсен проявил немало личного усердия, участвуя в самых опасных местах, что было потом отмечено Кутузовым в представлении к награде его и Барклая де Толли. Кутузов писал, что Беннигсен во всем был ему усерднейшим помощником, а при вручении наград Кутузов на ухо шепнул ему со слезами на глазах: «Я вам много обязан. Леонтий Леонтьевич». В Бородинском сражении Беннигсен (за что его впоследствии ругали) самовольно изменил расположение 3-го пехотного корпуса Н. А. Тучкова на левом фланге, хотя корпус должен был, по замыслу Кутузова, выполнять роль «засадного полка» и в решающий момент ударить в тыл и во фланги противнику. Беннигсен же выдвинул корпус вперед и расположил его восточнее Утиц. Вероятно, он предполагал отвлечь силы противника именно на левый фланг, укрепив его войсками под командованием Храповицкого. Во многом это ему удалось. Русские войска сумели остановить Понятовского и не позволили неприятелю прорваться в тыл своих частей. Так что оценка самовольного поступка Беннигсена нуждается в определенном пересмотре.
      В конце сентября Беннигсен был награжден за Бородино орд. св. Владимира 1-й ст. На совете в Филях позиции Кутузова и Беннигсена разошлись. Как известно, Беннигсен и Дохтуров требовали дать еще одно сражение французам под Москвой. Эта точка зрения не нашла поддержки у главнокомандующего. 8 сент. в ставку прибыл гр. Чернышев с новым военным планом Александра I, который противоречил планам Кутузова. Главнокомандующий заявил, что не может решиться его одобрить без совета с Беннигсеиом, но тот не поддержал Кутузова, чго и послужило первым поводом к неприязни в их отношениях. Беннигсен выступил против Кутузова по той причине, что был очень осторожным человеком, не желая идти против монаршей воли, а также потому, что разошелся с ним на Филевском совете. Кроме того, днем раньше Кутузов назначил Коновницына дежурным генералом. что значительно сузило полномочия самого Беннигсена, сделав его роль чисто номинальной
      Вновь выдвинулся Беннигсен в связи с Тарутинским сражением 6 окт., которое было проведено по его настоянию и более напоминало «учебный маневр с рачением приготовленный». Сражение оказалось удачным для русских частей, а сам Беннигсен получил контузию. 8 окт. под Дмитровкой генерал вновь потеснил неприятеля, и казалось бы, ничто не мешало ему продолжать службу. Но 9 окт. последовал высочайший рескрипт Кутузову с разрешением отправить Беннигсена из действующей армии во Владимир до особого распоряжения. Государь сообщал, что ему стали известны разногласия между полководцами, на самом же деле он был раздражен тем, что Беннигсен после Тарутинского сражения без «всякой побудительной причины» встречался с Мюратом.
      Важно подчеркнуть то, что Кутузов не сразу воспользовался этим предложением и продолжал удерживать Беннигсена при себе вплоть до середины ноября, т. е. почти до момента переправы Наполеона через Березину, когда исход войны был полностью предрешен. Но тут Беннигсену изменила его обычная осторожность. После Тарутина он считал необходимым окружить и разгромить Наполеона тотчас, немедленно, чтобы не дать ему уйти. Через Р. Вильсона он пытался воздействовать на императора и, наконец, направил ему письмо, которое почему-то в историографии называли «доносом». Беннигсен высказал в письме недовольство выжидательной тактикой Кутузова, но своим посланием вызвал только раздражение Александра. Желание быстрее окончить войну, ибо «наш добрый старик не окончит ее никогда», привело к разрыву отношений с Кутузовым. Кроме того, в начале ноября Беннигсен посмел сделать представление о кн. Голицыне для назначения его адъютантом Александра; в ответ император просил Кутузова напомнить генералу, что адъютантов может назначать себе только сам государь. К этому же времени относятся и неодобрительные высказывания о Беннигсене самого Кутузова. Но лишь в середине ноября главнокомандующий направил Беннигсену сухое предписание отправиться из армии в Калугу. Официальной причиной отставки были припадки, которые действительно случались из-за полученной Беннигсеном контузии. Он не поехал в Калугу, а дождался императора в Литве, после чего временно оставался не у дел.
      Только в 1813 г. Беннигсен стал главнокомандующим резервной армией в Литве и Польше, участвовал в сражениях при Доне, Глогау, Дрездене, Гамбурге, в осаде Торгау, Витенберга, Магдебурга, в «Битве народов» при Лейпциге, за что получил графский титул Российской Империи, австрийский орд. Марии-Терезии, шведский — Меча 1-й ст., а после Парижского мира — Георгия 1-й ст. и датский орд. Слона. После войны Бенншсеи командовал южной армией у турецких границ и только в 1818 г. со смертью матери вышел в отставку и уехал в Ганновер, где и скончался восемь лет спустя. Сын Беннигсена был известным политическим деятелем в Ганновере, а племянник — обер-президентом этой провинции (в 1907 г. ему был поставлен там памятник). Представители рода Беннигсенов здравствуют за рубежом до сих пор.
      Конечно, можно по-разному оценивать деятельность этого человека. Но то, что он внес большой вклад в развитие русского военного искусства и оставил заметный след в русской военной истории — этот факт не вызывает сомнений.
    • Приходько М. А., Удовик В. А. Александр Романович Воронцов
      Автор: Saygo
      Приходько М. А., Удовик В. А. Александр Романович Воронцов // Вопросы истории. - 2006. - № 9. - С. 49-66.
      Известный государственный деятель России Александр Романович Воронцов происходил из древнего боярского рода. По семейному преданию, поддерживаемому не всеми исследователями, род Воронцовых брал свое начало от варяжского князя (ярла) Шимона (Симона) Африкановича (Афрек-Шимона) (? - после 1073 г.), выехавшего из Германии и перешедшего вместе с дружиной (около 300 воинов) на службу к великому князю киевскому Ярославу Мудрому в 1027 году1. Приняв православие, он стал именоваться Симоном Африкановичем (то есть как сын Афрека (Афрена) - африканца). Симон Африканович вместе со своим сыном Георгием Симоновичем (? - после 1157 г.) пользовался особенными милостями великих князей киевских - Ярослава Владимировича и Всеволода Ярославовича2.
      Один из потомков Симона Африкановича Федор Васильевич (? - до 1371 г.) по прозвищу Воронец, происходившему, по всей видимости, от старинного слова "воронец", то есть брус в избе, на котором помещались полати, стал в XIV в. родоначальником русской фамилии Воронцовых. Один из древнейших русских родов - Воронцовы состоял в тесном родстве с Аксаковыми, Башмаковыми, Вельяминовыми, Воронцовыми-Вельяминовыми, Исленевыми, Исленьевыми, Шадриными.

      А. Р. Воронцов родился 4 сентября 1741 г.3 в Санкт-Петербурге в семье Романа Илларионовича (Ларионовича) Воронцова (1717 - 1783 гг.) и Марфы Ивановны Сурминой (в первом браке Долгорукой) (1718 - 1745 гг.). Александр стал третьим ребенком в семье, после сестер Марии (1738 - 1779 гг.) и Елизаветы (1739 - 1792 гг.) и долгожданным первенцем мужского пола. В 1743 г. в семье родилась третья дочь - Екатерина (1743 - 1810 гг.) и в 1744 г. второй сын Семен (1741 - 1832 гг.).
      Рождение Александра Воронцова пришлось на год дворцового переворота, возведшего на престол императрицу Елизавету I Петровну и обеспечившего взлет служебной карьеры его дяди М. И. Воронцова (1714 - 1767 гг.) и отца. Роман Илларионович Воронцов будучи в 1741 г. только подпоручиком лейб-гвардии Измайловского полка, в 1742 г. получает придворный чин камер-юнкера и уже через четыре года становится действительным камергером императорского двора. В дальнейшем, успешное развитие карьеры Романа Илларионовича будет отмечено множеством чинов и наград, в том числе производством в генерал-аншефы (полные генералы) в 1761 г., итогом ее стала должность наместника, генерал-губернатора Владимирской, Тамбовской, Пензенской и (с 1782 г.) Костромской губерний, которую Р. И. Воронцов занимал в 1778 - 1783 годы.
      Семейное счастье родителей А. Р. Воронцова продлилось недолго - 19 апреля 1745 г. его мать Марфа Ивановна скончалась. В 28 лет Роман Илларионович остался вдовцом с пятью детьми на руках. В связи с душевным потрясением Р. И. Воронцова все дети были взяты в дом его знаменитого старшего брата, Михаила Илларионовича Воронцова - вице-канцлера, активного участника дворцового переворота 1741 г., особо приближенного к императрице Елизавете I. При содействии М. И. Воронцова, дочери Р. И. Воронцова, Мария и Елизавета были определены ко двору. Мария стала фрейлиной императрицы Елизаветы I, а Елизавета - фрейлиной великой княгини Екатерины Алексеевны, супруги великого князя Петра Федоровича. Младшая дочь Екатерина стала жить в семье бабушки по материнской линии Федосьи Ивановны Сурминой (? - после 1747 г.) и по достижении 4-х лет была взята М. И. Воронцовым на воспитание в свою семью. Младший сын Семен первые годы своей жизни прожил у деда Иллариона (Лариона) Гавриловича Воронцова (1674 - 1750 гг.) и только потом вернулся в отчий дом. С отцом остался старший сын Александр.
      Несмотря на молодость ставшего вдовцом Романа Илларионовича, его рассеянную жизнь при дворе и в высшем столичном обществе, он позаботился о хорошем воспитании своих сыновей. Первыми учителями-гувернерами Александра Романовича стали - присланная из Берлина дядей француженка Рюино (Ruinau), потом госпожа Берже и далее несколько гувернеров-французов. Быстро освоив французский язык, Александр Воронцов уже к 5 - 6 годам обнаружил склонность к учению, и особенно к чтению книг, чему во многом способствовала выписанная его отцом из Голландии хорошая библиотека, состоявшая из книг лучших французских писателей и поэтов, а также сочинений исторического содержания. Александр имел доступ к домашним библиотекам дяди М. И. Воронцова и фаворита императрицы Елизаветы I И. И. Шувалова. К 12-летнему возрасту Александр был хорошо знаком с произведениями Ф. Вольтера, Ж. Расина, П. Корнеля, Н. Буало и других французских классиков. Особенно внимательно он изучал журнал "Clef des Cabinets des Princes de l'Europe" ("Ключ к знакомству с кабинетами европейских государей"), издававшегося с 1700 года. "Это издание, - писал позднее А. Р. Воронцов в своих воспоминаниях, - имело великое влияние на мою наклонность к истории и политике; оно возбудило во мне желание знать все, что касается этих предметов и в особенности по отношению их к России."4.
      Домашнее образование включало в себя изучение русского языка и других элементарных знаний, обучение правилам этикета, а также участие в специальных "детских" балах при дворе Елизаветы I и в лучших домах петербургской знати, просмотр спектаклей французской комедии, дававшихся два раза в неделю в придворном театре. С юных лет А. Р. Воронцов привык к придворному обществу и столичной знати. Как и его сестра, Екатерина, он с ранних лет занимается литературной деятельностью. Он первый в России перевел некоторые произведения Ф. Вольтера, в дальнейшем опубликованные в журнале5.
      В детские годы Александр был особенно близок к своей младшей сестре Екатерине, будущей княгине Дашковой, воспитывавшейся в доме М. И. Воронцова. Эта привязанность с годами превратилась в неослабное взаимное доверие и верную дружбу на всю оставшуюся жизнь. Бывали в этом доме и императрица Елизавета I и великая княгиня Екатерина Алексеевна, будущая императрица Екатерина II, с которыми Александр Воронцов имел возможность общаться в частном порядке. В доме М. И. Воронцова и в других великосветских домах, вспоминал А. Р. Воронцов, "я не только свыкся с обычаями и правилами общества, но также привык слушать разговоры о государственных делах и, признаюсь, что уже тогда я чувствовал пылкое влечение к деловым занятиям"6.
      По обычаю того времени, Александр Воронцов с малых лет (с 1745 г.) был записан на военную службу капралом в лейб-гвардии Измайловский полк и вскоре был произведен в сержанты. В 1754 г. Александр и его брат Семен были отданы отцом на обучение в состоявший под ведением графа П. И. Шувалова пансион профессора юриспруденции Г. Штрубе в Санкт-Петербурге. Обучение Александра в этом учебном заведении не было продолжительным. В 1755 г. он производится в прапорщики лейб-гвардии Измайловского полка и с 1756 г. приступает к отправлению своих служебных обязанностей7. Юный гвардейский офицер вновь окунулся в самую гущу высшего света Санкт-Петербурга, но уже как взрослый человек. Гостеприимные для него семейства князей Трубецких, графов Бутурлиных, Нарышкиных, Разумовских, Чернышевых, Шереметевых, Шуваловых и многих других способствовали А. Р. Воронцову упрочить свое положение в придворном обществе и в среде знати.
      Следующий 1757 г. во многом изменил судьбу А. Р. Воронцова. В июле в Санкт-Петербург прибыло французское посольство во главе с маркизом Лопиталем. Благожелательно принятый императрицей последний, дружески сошелся с вице-канцлером М. И. Воронцовым и его племянником. Лопиталь сообщил Александру о недавнем открытии в Версале военного учебного заведения, состоявшего под особым покровительством короля Людовика XV - Школы легких кавалеристов, в которой воспитывались дети французской знати и дворянства. Посол исходатайствовал разрешение короля на вступление в нее А. Р. Воронцова. Было получено уведомление французского министра иностранных дел, аббата де Берни о данном королем Людовиком XV повелении принять в эту Школу племянника русского вице-канцлера. В том же году состоялось повеление Елизаветы I об отправлении во Францию для продолжения обучения прапорщика лейб-гвардии Измайловского полка А. Р. Воронцова.
      Впрочем отъезд Александра пришлось отложить из-за назначенных на середину февраля 1758 г. свадеб его сестры Марии, старшей дочери Р. И. Воронцова, и единственной дочери М. И. Воронцова - Анны. Кроме того, 14 февраля 1758 г., впав в опалу, получил отставку государственный канцлер А. П. Бестужев-Рюмин, которого заменил в управлении иностранными делами М. И. Воронцов, но и на него легла тень подозрения императрицы8.
      После аудиенции у Елизаветы I, А. Р. Воронцов получил особый рескрипт, адресованный русскому послу в Париже графу М. П. Бестужеву-Рюмину (брату бывшего государственного канцлера), которому поручалось обеспечить устройство А. Р. Воронцова в Школу легких кавалеристов и опекать его во время учебы. 28 февраля 1758 г. семнадцатилетний Александр выехал из Санкт-Петербурга в сопровождении двух слуг - крепостного Тимофея Орлова и вольного человека Ягана Рейха. Дорога от Санкт-Петербурга до Парижа заняла около 5 месяцев. Воронцов везде представлялся царственным особам (королям, герцогам, курфюстам и т. д.) и посещал дома местной знати. На обеде у мангеймского курфюрста он встретился с обожаемым им Вольтером. "Я, - писал Александр отцу, - с крайним удовольствием увидел ... за столом знатного господина Вольтера, который весьма ко мне ласкался. После обеда ... я имел удовольствие один с ним долго сидеть. Говорил мне, что он весьма жалеет, что я не могу с ним долго быть и что он надеется, что я сие время не потерял"9. На несколько дней задержавшись в Мангейме, он по нескольку часов в день проводил в беседах с Вольтером и посещал в местном театре его трагедии10. На пути от Страсбурга до Парижа Александр останавливался во всех сколько-нибудь интересных городах и посещал музеи, библиотеки и книжные магазины.
      Прибыв в июле 1758 г. в Париж, он поселился в доме посла М. П. Бестужева-Рюмина, а спустя две недели, был официально представлен королю Людовику XV. До зачисления в Школу он ходил в театры, покупал в книжных лавках и читал философские, политические, исторические и иные сочинения. Его удивил Париж: "Меня натурально очень поразили и громадность Парижа, и многочисленность его населения, и предприимчивая деятельность жителей, - писал он, - в нем есть очень красивые кварталы или, по меньшей мере, целые улицы, где нет других зданий кроме больших отелей". Наконец было получено уведомление, что "г-жа Помпадур писала по приказанию короля директору Школы ... герцогу Шольнесу, что все готово для моего поступления туда и что я смогу поступить когда захочу"11.
      Роман Илларионович предоставил сыну возможность учиться во Франции там, где пожелает: "Я, - писал он ему, - даю тебе волю: в Версалии будешь учиться, или в другом месте, только б не в Париже, а то тут одно гулянье и мотовство; а я ожидаю и дядя твой от твоей езды в чужие края пользы и надеюсь, что ты слово свое сдержишь". Александр ответил отцу, что хочет осведомиться об "Ecole des chevaux legers" - "учат ли там по-латыни и читают ли философию и натуральное право. Естли ети все науки учат, то не только в едакую строгость, но хотя бы еще строже было, с охотою отдамся, зная, что мне из этого польза будет"12. В конечном итоге он остановил выбор на этой школе и через 8 - 9 дней Бестужев-Рюмин отвез Александра в Версаль.
      За год обучения следовало заплатить 4000 ливров. Александр имел две комнаты, небольшую прихожую и антресоли для прислуги, освещение, новый мундир, сюртук и стирку белья. Питание, по его словам, было приличным, по пятницам и субботам ели постное. Общительный россиянин быстро освоился в Школе. "Я должен отдать справедливость любезности всей этой французской знатной молодежи, которая была так предупредительна ко мне, что через два дня, я уже был там как дома, точно будто я прожил там несколько месяцев... По прошествии одной недели моего пребывания в этой Школе, я уже понял, что она хороша и может быть полезна для меня, а потому стал заниматься очень усердно. Я сошелся с некоторыми из моих товарищей, общество которых мне всего более нравилось, и нисколько не тяготился моим пребыванием в Школе"13. Во время жизни в Версале он сблизился со многими придворными, стал известен королевской семье. Людовик XV не раз и подолгу беседовал с ним. В ноябре 1758 г. он получил радостную весть о назначении дяди государственным канцлером.
      Александр не ограничился дисциплинами, изучаемыми в Школе (математика, фортификация, инженерное искусство, рисование и др.). Он договорился о дополнительных занятиях с Арну, преподававшим словесность. Беседы о словесности и литературе нередко прерывались рассказами о Вольтере, секретарем которого Арну был в недавнем прошлом. Занимались с ним дополнительно и преподаватели истории, каллиграфии, фехтования и танцев. Военные и физические упражнения Александр посчитал лишними для себя. Лишним он посчитал и обучение верховой езде14.
      С началом нового 1759 г. А. Воронцов был произведен в подпоручики. Учеба в военной школе не изменила планов юноши - он не хотел быть военным. "Вы знаете, - делится он своими мыслями с отцом, - к чему я имею склонность, и думаю, что могу быть и свободен, то есть к министерству. Я перед поездом (в Париж. - М. П., В. У.) имел честь с вами в том открыться, и мне показалось, что вам мое желание не противно было". "Отчего, - спрашивает он, - в Англии и в других местах столько находится людей полезных. Все делает вольность, то есть - употреблену быть в том, к чему склонность"15. Он также хотел быть "вольным" в выборе будущей профессии.
      Роман Илларионович продолжал опасаться, что жизнь во Франции повлияет на нравственный облик сына. "Теперь, - пишет он ему, - осталось мне видеть, что ты доказал о своем поведении. Живешь в Версали с молодыми людьми, по своей воле, деньги имеешь; употреблять можешь порядочно и непорядочно, только та разница, что невоздержаньем понудишь меня вскоре отозвать тебя, да в отечестве своим фигуры не сделаешь, для того, что все будут знать, что за мотовство возвратился. Берегися, мой сын, дурных людей и не имей с мотами знакомства, а паче всего советую: никому не будь должен
      и чтоб и тебе должны не были господа, с которыми ты в товариществе. На те оригиналы, с которых копии сюда к нам выезжают, надежды мало. Что можно получить с ними в обращении, как не одно о театрах знание и героинях театральных". Михаил Илларионович также просил племянника "содержать себя разумно и честно", чтобы он и его брат, слыша о нем, могли только радоваться. "Надобно вам, - пишет он, - сохранять честь российского дворянства и фамилии вашей, которая того от вас требовать право имеет". Александр, отвечая на советы отца и дяди, пишет: "Шлюсь на всех бескорыстных людей, кои меня знали в этом городе, что знание девок, балов и прочих публичных мест, что столь других веселило, мне ни мало удовольствия не делало, и без пристрастия скажу, хотя ето покажется и странно, что мало находится людей в мои лета, кто б толь мало в дебошах наслаждался, как я"16.
      С завершением учебы в Школе легкой кавалерии17 Александр хотел задержаться в Париже. "Вот план, - пишет он отцу, - который я себе сделал о моей жизни в чужих краях, ежели его опробуете... Я надеюсь, оконча прежде писанные науки, поехать жить в Париж, где буду прележаться к физике экспериментальной, механике; утро, понеже при сем всегда в 6 часов вставать, - чтобы ездить смотреть, что есть куриозного в Париже, также во всех мануфактурах, и делать знакомства с знатными артистами, что впредь мне будет к пользе служить, а вечер - чтобы видеть, как те дома, которые уже знаю, и новые знакомства делать". Он отмечает, что для выполнения плана ему потребуется 24285 ливров. Сумма, говорит он, немалая, "только, ей-ей, лишнего нету". Однако Роман Илларионович не одобрил намерение сына задержаться в Париже, опасаясь соблазнов парижской жизни. Он посчитал, что лучшим продолжением образования Александра станет путешествие по европейским странам (Испании, Португалии, Италии и Швейцарии). Александр вынужден был подчиниться воле отца. Роман Илларионович пишет сыну накануне его путешествия: "Старайся, чтоб твое пребывание в чужих краях принесло пользу и, чтоб ты годен был для услуги своего отечества. Знать должно силы и правление тех государств, в которых был, в чем они изобильны и чего не достает, откуда недостаточное получают, а излишнее куда отпускают, нравы и склонности народов. А прежде всего себя исправить наукою и сделаться способным понимать и рассуждать правильно... Все, что случится достопамятного, записывай, чтобы вояж твой служил тебе в пользу". Михаил Илларионович снабжает Александра рекомендательным письмом к испанскому королю, чтобы пребывание в Испании было для него "не токмо приятным, но и полезным". Дядя верил, что племянник оправдает его рекомендацию "похвальными поступками при таком дворе, где уже чрез толь долгое время ни одного нашего земляка не видали".
      В новую поездку Александр Воронцов отправился уже в сопровождении целой свиты - француза Фавье и троих слуг: Тимофея Орлова, французов - повара и парикмахера. Ехал Александр в собственной карете, купленной в Париже. "Земным раем", посчитал он, была провинция Валенсия. Знакомство с Испанией и Португалией Александр завершил подробным описанием дворов этих государств. Он послал свое сочинение Михаилу Илларионовичу. Дядя преподнес труд племянника Елизавете Петровне, и императрица одобрила его. Далее путь лежал в Италию. Александр Романович был в восхищении от Рима. "Чем более мое бытие в Риме продолжается, - пишет он, - тем менее насытиться могу виденным оново, особливо церковью святого Петра, которую, видев всякий день с тех пор как в Риме, все новое что-нибудь нахожу"18. Денег у него оставалось все меньше и меньше, но он не удерживается и покупает в Италии восемь картин, в том числе одну из школы Рафаэля, а также "ящик" рисунков лучших зданий и статуй Италии.
      В Швейцарии его поразили не красоты природы, а местные обычаи. "Здесь нравы, - отмечает он, - для умеренности роскоши весьма похвальны. Народ трудолюбив. Веселие, написанное на лице, что всегда видно на гражданах республики: не завися ни от кого, как только от прав, следовательно, ляжет спокойно и встанет спокойно". В Женеве он снова увиделся с Вольтером. Они встречались и беседовали во все дни его пребывания в Женеве. После этой встречи Александр отправляет Вольтеру письмо, которое стало первым в их длительной переписке. Вольтер не замедлил с ответом. И с этих пор между прославленным мыслителем, возраст которое приближался к семидесяти годам, и Александром, которому не было и двадцати, завязывается дружеская переписка, продолжавшаяся более десяти лет19.
      Путешествие по Европе расширило кругозор Александра. "Как не выезжал еще из отечества, - пишет он, - то думал, что мы уже во всем можем иметь преимущество перед другими. Только я весьма обманулся и через вояжи увидел, что еще много не достает". Он замечает, что "много покупаем на стороне, а русского купца почти не увидишь". В Испании, пишет он Михаилу Илларионовичу, большой спрос на русский хлеб и другие товары, но прибыль от продажи их попадает в карман англичан. "Все то, что англичане у нас берут и привозят в Гишпанию и отдают им с великим барышом, в оборот берут золото и серебро, из которого некоторую часть с великой прибылью нам привозят". А поэтому "аглицкая нация, которая лучше всех на свете знает силу и порядок коммерции, старалась во все время нас в слепоте об оном держать". Интерес к коммерции, к торговле возрастал у Александра с каждым днем. Он убедился, что процветание государства невозможно без развития торговли. Большая часть покупаемых им книг посвящалась торговле. Наиболее интересные из них он посылает Михаилу Илларионовичу. Знакомство с разными странами показало Александру, какое большое значение имеет в жизни людей просвещение. "Государство, - замечает он, - какое б ни было, будучи один раз просвещено, само собою пойдет, только бы помешать больше не делали". В этом отношении России пока далеко до развитых европейских стран. "Дай Бог, чтобы мы когда-нибудь могли сие увидеть". Путешествие Александра обходилось Роману Илларионовичу в копеечку, и он пишет ему: "Вояж твой мне уж скучен становится как для долговременного твоего отсутствия, так и для того, что ты чрезмерную сумму издерживаешь"20.
      После упреков в расточительстве и угроз возвратить его домой, Роман Илларионович поспешил объясниться с сыном. Желание, чтобы Александр получил наилучшее образование, победило в нем расчетливость. "В то самое время, - пишет он сыну, - когда я от много расточения желал суровым письмом удержать тебя, едва мог стерпеть, чтобы утаить от тебя то, что происходило в моем сердце. Но когда я тем письмом нанес тебе беспокойство, то, по крайней мере, ты примирись со мной, хотя за то, что я ни одной из моих угроз не привел в действие. Я писал к тебе, что запрещу банкиру давать тебе деньги, но вместо того писал к нему с просьбою, чтобы он давал тебе, сколько потребует твои нужды и обстоятельства"21.
      Еще во время пребывания сына в Париже Роман Илларионович писал ему: "Знай, что по приезде твоем я во всем потребую отчета, а для этого должен иметь верную книгу для записи своих расходов". "Верную книгу" Александр завел и мог отчитаться перед отцом за каждый истраченный рубль. К тому же он и сам был довольно расчетлив в тратах. Транжирить деньги Александр не собирался. У него, "благодаря Бога, такой склонности нет", и он надеялся, "что впредь ее не будет"22. Действительно, до конца жизни Александр Романович жил по средствам и в трате денег был весьма разборчив.
      В январе 1760 г. Александр получает очередной чин поручика, а в феврале узнает о возведении его отца Романа Илларионовича и младшего брата Ивана Илларионовича Воронцова (1719 - 1789) в графское достоинство Священной Римской империи, которое исходотайствовал М. И. Воронцов у германского императора Франца I, по случаю отсутствия у него потомства мужского пола. Тем самым и Александр Воронцов с этого времени стал именоваться графом Священной Римской империи.
      Переезжая из одной страны в другую, восхищаясь достигнутыми там успехами в развитии экономики и культуры, любуясь красотами природы, Александр ни на минуту не забывал о родине. Он с нетерпением ожидал возвращения в Россию, чтобы, используя накопленные знания, начать службу на общее благо.
      В январе 1761 г., спустя почти 3 года, А. Воронцов возвратился в Санкт-Петербург23. А уже в мае девятнадцати лет от роду Александр начал дипломатическую службу. По воле императрицы он был назначен поверенным в делах (то есть министром 2-го класса) при венском дворе и руководил делами российского посольства до приезда нового посла князя Д. М. Голицына. В октябре того же года Воронцов был пожалован в канцелярии советники, а в декабре назначен чрезвычайным посланником в Голландию, о чем и было объявлено письмом государственного канцлера, так как императрица Елизавета I подписать указы и грамоты не успела из-за своей болезни и кончины, последовавшей 25 декабря 1761 года. При Петре III положение Воронцовых еще более упрочилось. М. И. Воронцов остался государственным канцлером и продолжал руководить внешней политикой страны. Роман Илларионович был произведен в генерал-аншефы, пожалован в кавалеры высшего российского ордена св. Андрея Первозванного и получил в подарок несколько имений. Александр Воронцов получил придворное звание действительного камергера, кроме того, было подтверждено его назначение чрезвычайным посланником в Голландию.
      Причины щедрот государя для многих были совершенно очевидны: средняя дочь Романа Илларионовича Елизавета уже несколько лет был фавориткой великого князя Петра Федоровича, ставшего императором Петром III. Оказавшись после смерти матери фрейлиной при дворе великой княгини Екатерины Алексеевны (будущей императрицы Екатерины II), Елизавета Воронцова, не будучи красавицей, настолько пленила наследника престола, что великий князь всерьез намеревался развестись с супругой и жениться на "Романовне", как он любовно называл Елизавету. Эти отношения были известны при дворе и даже вызвали просьбу великой княгини Екатерины Алексеевны к императрице Елизавете I отпустить ее домой. После того, как великий князь Петр Федорович стал императором Петром III его отношения с супругой сократились до минимума. Чаще всего император вместе с фрейлиной Е. Р. Воронцовой и свитой покидал Санкт-Петербург и уединялся в своей загородной резиденции Ораниенбауме, где и проводил свой досуг в окружении преданных ему солдат-голштинцев и придворных, в числе которых нередко присутствовали государственный канцлер М. И. Воронцов с семейством и Р. И. Воронцов.
      Начало царствования императора Петра III внесло коррективы в служебную карьеру А. Воронцова - вместо Голландии ему пришлось ехать в Англию. 3 февраля 1762 г. он был уволен от должности чрезвычайного посланника в Голландии и 8 марта назначен полномочным министром в Англию. Александр Романович в двадцать с небольшим лет получил назначение на важнейшую дипломатическую должность. Случай редчайший, так как ни в России, ни в других странах не направлялись на важные дипломатические посты люди без солидного жизненного опыта. Конечно, в этом назначении немалую роль сыграло то, что Александр был племянником канцлера, но, без сомнения, учитывались и его личные качества. Перед отъездом в Лондон Александр Романович побывал у дяди. Михаил Илларионович не преминул дать племяннику несколько советов. В его напутственном письме говорилось, чтобы при проезде через Пруссию Александр Романович засвидетельствовал прусскому королю глубочайшее почтение и обо всем увиденном и услышанном его, Михаила Илларионовича, обстоятельно уведомил. В Голландии Александру Романовичу необходимо будет познакомиться с тамошним министром иностранных дел и дипломатическим корпусом, а в особенности с английским посланником, "стараясь притом поведением своим приобрести их любовь, и чтобы они могли к своим дворам хорошее мнение отписать". В Англии он должен позаботиться, чтобы приобрести у короля и его семьи милость и доверие, а у английских министров любовь и откровенность. Необходимо также избегать лишних расходов, не делать долгов, а своих и канцелярских служителей содержать "в почтении и страхе, не имея с ними никакой фамилите, но чтобы всякой из них в должности своей был исправен, а вы им также всякую справедливость отдать имеете". Михаил Илларионович посоветовал также Александру Романовичу с прилежанием прочесть находившиеся в архиве дела, а в особенности реляции князя А. Д. Кантемира, которые "к руководству дел много способствовать будут"24.
      Петр III считал, что во внешней политике важнейшим для России является упрочение дружеских отношений с Англией. Он собственноручно пишет инструкцию для Александра Романовича, в которой предлагает сделать упор при переговорах с английским правительством на выгоде, которую получит Англия от дальнейшего развития торговли с Россией25.
      Живость характера, широкая образованность и неподдельный интерес ко всему новому, прекрасные манеры и отзывчивость способствовали быстрому росту популярности Александра Романовича в высших кругах Лондона. Он был представлен английскому королю Георгу III26. С ним по-дружески общались У. Питт Старший лорд Чаттам, лорд А. Сидней, граф В. Шельберн - будущий маркиз Лансдаун и другие видные политические деятели. Александр Романович первым из россиян был удостоен Оксфордским университетом звания почетного доктора классической литературы.
      Между тем, в Российской империи царствование императора Петра III было прервано дворцовым переворотом, подготовленным группой гвардейских офицеров, с целью возведения на трон супруги императора. В день переворота 28 июня 1762 г. Петр III находился в Ораниенбауме. Михаил и Роман Илларионовичи также были здесь. Император и его свита готовились отметить в Петергофе 29 июня - День святых апостолов Петра и Павла. Михаил Илларионович, услышав о перевороте, решил незамедлительно отправиться в столицу. Он надеялся, что сумеет уговорить Екатерину Алексеевну подчиниться законному главе государства, то есть ее супругу. Уговорить ее не удалось. Однако и присягнуть новой самодержице Михаил Илларионович отказался. Присягу он и другие Воронцовы принесли позже - после смерти Петра III. А молодой Семен Воронцов в день переворота даже обнажил шпагу в защиту законного императора, но тут же был обезоружен и посажен под арест на 11 суток27.
      Во время переворота из всего семейства Воронцовых на стороне заговорщиков оказалась только княгиня Е. Р. Дашкова, младшая сестра А. Р. Воронцова, которая приняла самое активное участие в нем. (Княгиней Дашковой Е. Р. Воронцова стала в феврале 1759 г., когда вышла замуж за князя П. М. Дашкова.) В первые месяцы царствования Екатерина II, чувствуя шаткость своего положения на российском престоле, была заинтересована в поддержке Воронцовых, поэтому постаралась "забыть" об их отказе присягнуть ей до смерти Петра III. В ее коронации в Москве 22 сентября 1762 г. участвовали и Михаил Илларионович, и Роман Илларионович, и другие Воронцовы. Правда, вскоре у Романа Илларионовича было отобрано несколько имений, а Михаил Илларионович, оставаясь государственным канцлером, должен был уступить первенствующую роль в Коллегии иностранных дел Н. И. Панину.
      Императрица Екатерина II, которая помнила о своих встречах с юным Воронцовым, вскоре после своего воцарения ставит перед ним новую ответственную задачу: добиться, чтобы подготавливаемый оборонительный союз с Англией обеспечил России британскую поддержку в ее отношениях с Польшей, Швецией и Турцией28. С этим непростым заданием Александр Романович не справился, так как интересы Российской империи и Англии объективно противоречили друг другу. Англия не была заинтересована в усилении позиций Российской империи и оказании ей серьезной поддержки. Чтобы оправдаться, А. Р. Воронцову даже пришлось сослаться на нежелание Англии вообще вмешиваться в европейские дела.
      На русских послах и посланниках лежала обязанность заботиться о коммерческих интересах России в странах, где они были аккредитованы. С развитием торговых отношений исполнение этой обязанности становилось все более затруднительным. Александр Романович стал добиваться и добился назначения в Англию особого торгового агента. В дальнейшем такие агенты появились и в других государствах, с которыми Российская империя имела торговые и дипломатические отношения. Другое предложение Александра Романовича по улучшению деятельности послов касалось их осведомленности о намерениях российского правительства. Необходимо, пишет он в Петербург; чтобы "каждый из русских министров при европейских дворах заблаговременно уведомлен был о намерениях или об ответе, который предполагалось сообщить тому двору, при котором он состоял, ибо министерства размеряют доверенность свою по той, какая оказывается от своего двора"29. Он также просил разрешения в случае необходимости адресовать свои донесения прямо на имя императрицы.
      Английские моряки считались в то время лучшими в мире, Александр Романович оказывал всяческую поддержку русским офицерам, приезжавшим в Англию поучиться у своих британских коллег. В дальнейшем Екатерина II решила пополнить русский флот самими английскими моряками. Для приглашения в Россию опытных моряков в Англию был послан генерал-поручик Фуллертон. Александр Романович обязан был содействовать его миссии.
      Александр Романович был возмущен тем, что в Коллегии иностранных дел не торопились рассматривать его депеши и подолгу не отвечали на них. О конфликте Александра Романовича с Коллегией стало известно Екатерине II. В связи с этим Михаил Илларионович пишет племяннику: "От надежных персон известие имею, что ее императорское величество по поводу писем и жалоб ваших соизволила в Коллегию записку прислала с выговором... Ее величеству в оправдание надлежащие изъяснения представлены. Я знаю ревность вашу и усердие к службе, также и сколь неприятно министру не получать часто от двора своего наставления". Но, поясняет Михаил Илларионович, надо учитывать, что по получении от него реляций нельзя сразу посылать ответ. Реляции поступают не только от него. "К тому же, не на все реляции можно резолюциями снабжать, которые по большей части только к сведению служат". А для подготовки ответа на важные сообщения, необходимо доложить императрице и получить от нее соответствующее решение30.
      В 1763 г. в Санкт-Петербурге высказали очередное пожелание, чтобы Англия содействовала планам России по усилению ее позиции в Польше. (Екатерина II, ожидая скорой кончины польского короля Августа III, планировала избрание новым королем своего бывшего фаворита Станислава Понятовского.) Англия же не стремилась вмешиваться в польские дела. Таким образом, перед Александром Романовичем снова была поставлена трудновыполнимая задача. Н. И. Панин, фактический руководитель Коллегии иностранных дел, интриговавший против А. Р. Воронцова, представил перед императрицей Екатериной II факт пробуксовки усилий в этом вопросе российского посланника как доказательство ненадлежащего выполнения им своих обязанностей. Дядя же М. И. Воронцов уже не мог содействовать племяннику, так как с середины 1763 г. пребывал в заграничном отпуске.
      Не только в Санкт-Петербурге росло недовольство Александром Романовичем. При английском дворе возмущались его близостью к оппозиции, неумением быть беспристрастным. Действительно, по молодости лет и в силу своего темперамента Александр Романович еще не научился "дипломатничать", скрывать свои мысли и чувства. В связи с этим в послании, от секретаря Северного департамента, графа Д. Сандвича, полученным английским послом графом Д. Букингемширом в Санкт-Петербурге, говорилось: "В последнее время поведение графа Воронцова сильно изменилось; он не только принимает участие во всех интригах и нашего государства, но даже в официальной речи министра сносится с людьми, наиболее восстановленными против мер его величества и употребляющими все усилия к тому, чтобы верным подданным короля помешать в исполнении их обязанностей. Судя по этому, можно весьма опасаться, что то, что он сообщает своему двору; не может способствовать установлению согласия и союза между Англией и Россией. Поэтому остерегайтесь всяких его действий и передаваемых им сведений и, не прибегая к форменной жалобе, постарайтесь найти удобное время для того, чтобы осторожно извлечь пользу из того, что я передаю вам"31. Недовольство Лондона сыграло на руку Н. И. Панину, и по его настоянию 9 декабря 1764 г. Александр Воронцов был отозван из Лондона и переведен на должность полномочного министра в Гаагу, резиденцию правительства Республики Генеральных Штатов Соединенных Нидерландов.
      Михаил Илларионович, желая подбодрить племянника, написал ему: "Довольно для вас утешения, что вы не зазорно и с честью исполняли должность свою и приобрели себе похвалу при английском дворе и сожаление о отъезде вашем". В связи с началом службы Александра Романовича в Голландии последовали советы Михаила Илларионовича: "В Голландии весь народ сребролюбив, и генерально все весьма скупы. В сем случае вы можете им подражать. Я вам советую нанять небольшой апартамент, содержать одну пару лошадей с простою каретою, весьма малый стол иметь, и никому обедов не давать, и к другим на обеды не ездить. Служителей, кроме камердинера, повара и двух лакеев, кучера и работника более не иметь". Кроме того, добавил Михаил Илларионович, треть жалованья необходимо иметь в запасе, чтоб не было нужды у купцов в долг занимать32. В 1765 г. дядя Михаил Илларионович был уволен со службы и теперь мог помогать племяннику только советами. Он поселился в Москве в имении Коньково и спустя 2 года скончался в феврале 1767 года.
      Александр Романович, вкусивший в Лондоне от настоящей дипломатической службы, в Гааге томился от безделья. Голландия этого времени находилась, так сказать, на политических задворках Европы и ее влияние на международные процессы было невелико, что нашло выражение в реляциях полномочного министра. За неимением важных событий в них отражены самые мелкие вопросы: изменения в семье штатгальтера Соединенных провинций, сообщения о собраниях Генеральных штатов, о работе Амстердамского банка и т. д.33. В начале 1768 г. он пишет Н. И. Панину, что остался бы полномочным министром в Гааге, "хоть и без всякой видимой пользы", но его сложение "не сходно со здешним климатом". Доктора советуют ему переехать в другое место. Кроме того, замечает Александр Романович, четырехлетнее пребывание в Голландии не принесло ему никакой пользы. И добавляет: "Что же можно ожидать и от дальнейшего моего здесь недействия, кроме того, чтобы совсем от дел отвыкнуть"34. Еще раньше он соглашался на свой перевод в Варшаву, Копенгаген, Стокгольм, или на назначение членом Коллегии иностранных дел в Санкт-Петербурге. Перевод Александра Романовича в другой европейский город не состоялся. Императрица согласилась отозвать его и вернуть на родину.
      По приезде в 1768 г. в Санкт-Петербург Александр Воронцов исполняет обязанности действительного камергера при дворе императрицы Екатерины II и фактически остается не у дел около 5 лет. В связи с этим у него появилось время для участия в управлении имениями отца. Наиболее деятельное участие он принял в управлении и благоустройстве села Андреевского Покровского уезда Владимирской губернии, села Воронцово Павловского уезда Воронежской губернии, села Мурино Петербургского уезда Санкт-Петербургской губернии, а также некоторых других имений и домовладений.
      В 1773 г. заботы хозяйственные сменились государственными. А. Р. Воронцов получает чин тайного советника и вскоре назначается президентом Коммерц-коллегии. Императрица Екатерина II недолюбливала Воронцовых за их самостоятельность и несговорчивость, за их критическое отношение к ней и ее фаворитам. Но к ее достоинствам относилось то, что она нередко поступалась своими чувствами и симпатиями ради интересов дела. Примером ее благоразумия стало назначение Александра Романовича президентом Коммерц-коллегии. Он возглавил центральное государственное учреждение, занимавшееся управлением внутренней и внешней торговлей Российской империи, сбором таможенных пошлин и казенными промыслами.
      Как показывает анализ дел Коммерц-коллегии35, общие направления ее деятельности включали в себя целый спектр самых различных вопросов: руководство городскими магистратами, организация купеческих гильдий и разрешение вопросов, связанных с купечеством, ссудных и спорных коммерческих дел и дел, связанных с вексельным правом, сбор сведений о ценах, пошлинах, трактатах и регламентах по торговле и мореходству иностранных государств, составление торговых договоров с иностранными государствами; разработку и составление торговых уставов; разбор ссудных дел между российскими и иностранными купцами, выдачу паспортов иностранным купцам, руководство торговым судоходством, охрану привилегий мореплавания, разрешение спорных пошлинных вопросов, вопросы снижения пошлин с купеческих судов, составление паспортов для кораблей, руководство таможенными конторами. Всеми этими вопросами, в той или иной степени, пришлось заниматься А. Р. Воронцову. Кроме того, в 1774 г. А. Р. Воронцов был введен в состав Комиссии о коммерции - законосовещательного учреждения, состоявшего в непосредственном ведении императрицы.
      Нелегкая государственная деятельность поглотит практически все силы и все внимание А. Р. Воронцова на целых 20 лет, когда он был президентом Коммерц-коллегии. При этом, начавшаяся в середине 70-х годов XVIII в. административная реформа в Российской империи, целью которой была децентрализация - передача властных полномочий от коллегий к губернским органам управления и постепенное распространение "Учреждения для управления губерний Всероссийской империи" от 7 ноября 1775 г.36 на всю территорию империи, еще более усилили ответственность А. Р. Воронцова за развитие российской внутренней и внешней торговли, деятельность таможенных органов и сбор таможенных сборов и развитие промыслов.
      Издание "Учреждения для управления губерний" непосредственно затронуло Коммерц-коллегию, поскольку в соответствии с этим правовым актом таможни были подчинены Казенным палатам - губернским финансовым учреждениям. Тем самым компетенция Коммерц-коллегии существенным образом сужалась, но переходный период в структуре управления таможнями, вместе с губернской реформой продолжался несколько лет, и А. Р. Воронцов не допустил существенных сбоев в таможенном деле и управлении коммерцией. Более того, именно пребывание А. Р. Воронцова - деятельного, независимого, авторитетного сановника - на посту президента коллегии, во многом предопределило продолжение функционирования после 1775 г. самой Коммерц-коллегии, как центрального государственного учреждения37, в отличие от упраздненных в это время Берг-, Камер-, Мануфактур- и Юстиц-коллегий.
      К достижениям А. Р. Воронцова, как президента этой коллегии можно отнести: ликвидацию Главной над таможенными сборами канцелярии (1764-1780 гг.) в 1780 г., составление нового Таможенного тарифа 1782 г., участие в Комиссии составления всеподданнейшего доклада о мерах к увеличению государственных доходов в 1783 г., заключение русско-французского договора о дружбе, торговле и мореплавании в 1786 г., участие в разработке, совместно с А. А. Вяземским, А. А. Безбородко и П. В. Завадовским, предложений относительно правильного устройства банков и приведения их в лучшее состояние в 1789 г., участие в заключении Верельского мирного договора со Швецией в 1790 г. и Ясского мирного договора с Османской империей в 1791 году.
      Кроме того, назначение А. Р. Воронцова сенатором в 1779 г., наложило на него новые обязанности, наиболее ярко проявившиеся в активном его участии в сенаторских ревизиях - с 1784 по 1787 гг. он участвовал в ревизии 30 губерний империи. При всем этом, в 1780 г. при открытии Санкт-Петербургского наместничества он был избран совестным судьей, а в 1787 г. назначен членом Совета при ее императорском величестве.
      Чрезвычайно насыщенная административная деятельность Воронцова способствовала окончательному формированию его как государственного деятеля. По своим политическим убеждениям он был консерватором - сторонником монархии и существующего государственного строя, первенствующего (после императрицы) положения Правительствующего Сената в системе государственной власти и коллежской системы государственного управления. Консервативность проявлялась даже в личностных чертах Александра Романовича. Ранняя потеря матери, детские годы, проведенные за чтением серьезных книг, юность, прошедшая за границей, предопределили формирование его как личности замкнутой, не отличавшейся открытым характером, неподатливой, независимой, суровой, методичной. "Неуживчивость", "своеобычность", "душесильность" и другие подобные эпитеты употребляются его современниками при его характеристике. К этому нужно добавить честность, благородство и бескорыстие графа Воронцова, обладавшего редкой работоспособностью, настойчивого и смелого, даже несколько горячего в защите своих убеждений. Его отличали здравый смысл, справедливость, полное отсутствие раболепия перед модными веяними, господствовавшими при российском дворе. Он резко осуждал нечистоплотность, карьеризм, корысть, безнравственность, царившие при дворе и в государственном аппарате. Его критических выступлений и реплик боялись в Сенате и в Совете при высочайшем дворе, чем он существенно осложнял свои отношения с всесильными фаворитами и с самой императрицей, нередко встречавшей в нем строгого критика своих воззрений. Но за внешностью и обликом "медведя", как Воронцова называли при дворе, скрывались доброжелательность, деликатность, сердечность в обращении с редкими друзьями (А. А. Безбородко, П. В. Завадовский, А. Н. Радищев, Ф. Лафермьер) и родственниками. Хорошо знавшие графа люди не колеблясь, называли его лучшим из своих друзей.
      Успехи в служебной деятельности Александра Романовича были отмечены большим количеством наград и отличий: орден св. Александра Невского в 1781 г.; золотая, усыпанная бриллиантами табакерка с вензелем е.и.в., 20000 руб. ассигнациями и орден св. Владимира 1-й степени в 1782 г.; столовые деньги 3600 руб. серебром в год в 1783 г.; производство в чин действительного тайного советника в 1784 г.; единовременная выдача 4000 руб. серебром в 1785 г.; алмазные знаки к ордену св. Александра Невского и алмазный портрет Людовика XVI с 40000 франков от французского короля (за заключение русско-французского договора) в 1786 г.; 12000 десятин земли в Саратовской губернии; табакерка с алмазами и портретом е.и.в. в 1790 г.; бриллиантовый перстень в 1791 году.
      В это же время произошли важные изменения в личной и семейной жизни А. Р. Воронцова: знакомство, переросшее в дружбу с А. Н. Радищевым в 1778 г., женитьба брата С. Р. Воронцова в 1781 г., возобновление близкого общения с сестрой Е. Р. Дашковой, вернувшейся из заграницы и рождение племянника М. С. Воронцова в 1782 г., появление на свет племянницы Е. С. Воронцовой и кончина отца Р. И. Воронцова в 1783 году, тяжелое горе брата С. Р. Воронцова в связи с кончиной его жены Е. А. Воронцовой (в девичестве Сенявиной) в 1784 году.
      Дружба Воронцова и Радищева оказала определенное влияние и на служебную деятельность А. Р. Воронцова, став одной из косвенных причин существенного охлаждения отношений с императрицей и отставки. С момента назначения Александра Николаевича Радищева на должность младшего члена Коммерц-коллегии в 1778 г., началось сближение двух Александров. Александру Романовичу пришлись по душе прямота, презрительное отношение к лести и подобострастию, бескорыстие и трудолюбие Радищева, который стал часто бывать в гостях у Воронцова в его доме в Санкт-Петербурге и в имении Мурино. В последующем их объединила работа над составлением Таможенного тарифа 1782 г., автором проекта которого был Радищев. По рекомендации Воронцова Радищев стал сначала помощником (в 1780 г.), а потом (в 1790 г.) и управляющим Санкт-Петербугской таможней (советником таможенных дел Санкт-Петербургской Казенной палаты)38.
      Публикация "Путешествия из Петербурга в Москву" в 1790 г. круто изменила жизнь А. Н. Радищева. 30 июня 1790 г. он был арестован, 13 июля Палатой уголовного суда Санкт-Петербургской губернии приговорен к лишению чинов, дворянства и к смертной казни. По Указу от 4 сентября 1790 г. смертная казнь была заменена ссылкой в Сибирь на 10 лет. А. Р. Воронцов не оставил в беде друга и оказывал ему помощь всем своим влиянием, связями и денежным пособием (сначала по 500 руб., потом 800 руб. и 1000 руб. в год). Александр Романович воспринял осуждение А. Н. Радищева как личное оскорбление. Сославшись на свое действительно болезненное состояние он объявил двору императрицы своеобразный бойкот, длившийся несколько месяцев. Он не являлся ко двору и не участвовал в заседаниях Совета при высочайшем дворе. Впрочем, подписание русско-шведского Верельского мирного договора в августе 1790 г., в заключении которого участвовал А. Р. Воронцов, вернуло его ко двору. Но, трагический случай с Радищевым стал одной из причин, побудившей Воронцова задуматься об отставке. Возрастающая натянутость отношений с императрицей Екатериной II и ее фаворитами, предчувствие еще больших неприятностей побудили А. Р. Воронцова спустя два года в 1792 г. подать прошение о годичном отпуске по состоянию здоровья, а в 1793 г. просить императрицу о полной отставке. Екатерина II не особенно задерживала графа, сказав о нем: "Не спорю, что он ... таланты имеет. Всегда знала, а теперь наипаче ведаю, что его таланты не суть для службы моей и что он мне не слуга. Сердце принудить нельзя; права не имею принудить быть усердным ко мне. Заставить же и меня нельзя почитать усердным ко мне кого ни на есть. Разведены и развязаны на век будем. Черт его побери! По подписании указа я его освобождаю от приезда сюда, ибо он болен. За справедливость, коя требована с гордостью и отдана по убеждению, поклон всякой неуместен"39.
      Получив отставку40 9 января 1794 г., А. Р. Воронцов уехал сначала в Москву (в Лефортово), а с весны в свою любимую усадьбу Андреевское. Большую часть времени года он проводит в Андреевском, а зимние месяцы в Москве, поделив по старинной барской традиции жизненный распорядок на две половины - зимнюю городскую и летнюю деревенскую. Оставив государственные заботы, он смог предаться размеренной жизни, ведению хозяйства, уделяя главное внимание усовершенствованию усадьбы, оранжереи и парка в Андреевском, а также летнего театра, портретной галереи и библиотеки. В первые годы отставки в 1793 - 1796 гг. компанию А. Р. Воронцову составил его друг француз (по другим сведениям - швейцарец) Франсуа-Жермен Лафермьер, талантливый музыкальный и театральный деятель. В дальнейшем уединение графа Воронцова в Андреевском прерывалось редкими визитами сестры Е. Р. Дашковой, архитектора Н. А. Львова и некоторых других лиц.
      Взойдя на престол в 1796 г., император Павел I решил отблагодарить всех, кто был верен его отцу, императору Петру III и наказать участников дворцового переворота 1762 года. Поэтому в 1797 г. А. Р. и С. Р. Воронцовы были пожалованы графским достоинством, а княгиня Е. Р. Дашкова была выслана в свою деревню Крюково под Череповцом. Тревоги и волнения экстраординарного правления Павла I не затронули размеренный ход жизни А. Р. Воронцова. Длительная отставка стала благом для его здоровья, так как уже в это время начались обострения его болезней42, ставших следствием малоподвижного образа жизни, большого умственного труда и каждодневной многочасовой работы с документами. Деревенская жизнь во многом продлила годы жизни уже перешагнувшего 55-летний рубеж графа.
      Вернулся А. Р. Воронцов на государственную службу при императоре Александре I в 1801 г. - 28 апреля он был назначен сенатором, а 29 апреля членом Непременного совета, высшего законосовещательного органа, пришедшего на смену Совету при высочайшем дворе. По воспоминаниям князя А. Чарторыйского, одного из друзей юности Александра I, граф Воронцов "снова появился в Петербурге, окруженный той же славой, какой пользовался при Екатерине и которая еще увеличилась, благодаря его разумному поведению и продолжительному отстранению от дел"43. 2 мая 1801 г. граф был пожалован в кавалеры высшего российского ордена св. Андрея Первозванного, а 15 сентября 1801 г. получил чин действительного тайного советника 1-го класса.
      В борьбе основных политических группировок начала царствования Александра I - "павловцев", "екатерининских служивцев" и "молодых реформаторов" - А. Р. Воронцов примкнул к "екатерининским служивцам", близким ему по возрасту, и занял позицию защиты Правительствующего Сената. Позднее, при подготовке сенатской реформы 1802 г. братья А. Р. и С. Р. Воронцовы, а также П. В. Завадовский, Г. Р. Державин, Д. П. Трощинский и др. образуют группу сторонников Сената или "сенатскую партию". При этом Воронцов близко сошелся с молодыми друзьями Александра I - Н. Н. Новосильцевым, В. П. Кочубеем, П. А. Строгановым и А. Чарторыйским, которые убедили молодого монарха привлечь Александра Романовича и его брата Семена, в мае-августе 1802 г. проводившего в Санкт-Петербурге свой отпуск, к обсуждению предстоящих реформ. Причем, Александр I лично весьма скептически относился к А. Р. Воронцову, к которому "он питал непреодолимое отвращение. Все было ему антипатично в старике: устарелые приемы, звук голоса, протяжный и гнусливый, привычные телодвижения"44. С июня 1801 г. встречи императора Александра I с друзьями его юности приобрели регулярный характер. Так образовался Негласный комитет - неофициальный законосовещательный орган по обсуждению наиболее важных вопросов государственной политики Российской империи в 1801 - 1803 годы.
      Общие взгляды А. Р. Воронцова на систему государственного управления Российской империи и место в ней Правительствующего Сената отражены в записках 1800 - 1802 гг., поданных императору: "Примечание о правах и преимуществах Сената графа А. Р. Воронцова"45, "Записка графа А. Р. Воронцова о милостивом манифесте на коронацию императора Александра Первого"46, "Примечания на некоторые статьи, касающиеся до России, графа А. Р. Воронцова, императору Александру 1-му представленные"47. Вместе с другими проектами реформы Сената они способствовали проведению сенатской реформы 1802 года.
      Шесть записок А. Р. Воронцова: 1) Замечания на самый указ; 2) Примечания на разные статьи проекта указа; 3) О Лесном департаменте; 4) О кратких денежных ведомостях, которые управляющий финансами обязан ежемесячно подавать императору; 5) Об отчете и ревизии по денежным делам; 6) Особая записка о разных предлогах, имеющих связи с учреждаемой администрацией, затронувшие различные аспекты предстоящего учреждения российских министерств, были подробно рассмотрены на заседании Негласного комитета 12 мая 1802 г. и оказали влияние на процесс подготовки и разработки российской министерской реформы48.
      Кроме того, в августе 1802 г. Воронцов возглавил Комитет для образования флота (1802 - 1805 гг.), деятельность и доклады которого заложили основы организационного устройства будущего Министерства военных морских сил49. 8 сентября 1802 г. были учреждены первые восемь министерств. А. Р. Воронцов был назначен министром иностранных дел и государственным канцлером50. Александр Романович стал государственным канцлером, так же как и его дядя М. И. Воронцов. Но, теперь перед ним встала гораздо более трудная организационная задача - построения структуры Министерства иностранных дел и включения в нее Коллегии иностранных дел. Вступив в должность, А. Р. Воронцов попал в сложную ситуацию, поскольку кроме его заместителя - товарища министра иностранных дел А. Чарторыйского, аппарата Министерства иностранных дел как такового, в сентябре 1802 г. не существовало. Более того, министр иностранных дел и его товарищ включались в состав Коллегии иностранных дел (КИД), заняв место бывших президента и вице-президента этой Коллегии и образовав, вместе с третьим членом, новый состав Присутствия КИД51. Структура же Коллегии иностранных дел определялась штатом, утвержденным императором Павлом I 6 января 1800 г.52, по которому Коллегия иностранных дел состояла из двух экспедиций - Публичной (из 3-х департаментов) и Секретной. Кроме того, в структуру Коллегия иностранных дел входили 2 архива - Санкт-Петербургский архив Коллегии иностранных дел и Московский архив Коллегии иностранных дел (МАКИД)53. Эта структура КИД была практически не затронута Манифестом "Об учреждении министерства" от 8 сентября 1802 г., а новые руководители - министр иностранных дел и его товарищ помимо МИДа возглавили еще и КИД. Фактическое строительство Министерства иностранных дел началось в 1803 г. с учреждения временной Канцелярии при министре, сформированной из чиновников Коллегии иностранных дел в составе 4 экспедиций: 1) по азиатским делам; 2) по переписке с миссией в Константинополе и российскими министерствами коммерции и внутренних дел; 3) по переписке с российскими министрами "в чужих краях" и внутри государства, а также по выдаче заграничных паспортов; 4) по приему нот и записок, получаемых от иностранных министров и к ним доставляемым. Экспедиции возглавлялись управляющими. Управление Канцелярией министра иностранных дел осуществлял правитель54. Затем, А. Р. Воронцовым была проведена реорганизация секретной Цифирной (шифровальной) службы КИД (МИД), в виде образования одной или нескольких55 Цифирных (шифровальных) экспедиций в составе Канцелярии министра. Тем самым было обеспечено переподчинение этой службы (экспедиции или экспедиций) непосредственно министру, включение ее в состав Канцелярии министра и выделение структурных подразделений внутри этой службы, проведенных под руководством А. Р. Воронцова. В это же время56 в Министерстве иностранных дел была предпринята попытка разработки нового, единого учредительного документа - "Постановление для Государственной Коллегии иностранных дел"57. Этот объемный документ содержал положения о целях и задачах Коллегии иностранных дел - Министерства иностранных дел, руководящие начала, регулирующие деятельность структурных подразделений и должностных лиц, а также структуру Министерства иностранных дел. К сожалению, в фондах АВПРИ сохранился только черновик этого документа, что не позволяет делать ссылку на этот источник как на официальный документ, но важен уже сам по себе факт создания этого документа. Разработка "Постановления для Государственной Коллегии иностранных дел" показывает последовательную работу А. Р. Воронцова как министра иностранных дел, стремившегося заложить единые юридические основы организации и деятельности Министерства иностранных дел.
      Кроме этого А. Р. Воронцов в должности министра иностранных дел осуществил подбор квалифицированного персонала чиновников МИД; начал подготовительную работу по приведению в порядок Санкт-Петербургского архива КИД, составление поименной росписи чиновников, управлявших Посольским приказом и Коллегией иностранных дел, был автором многочисленных записок, отчетов, депеш и в том числе отчетов МИД за 1802 и 1803 годы.
      К началу 1804 г. структуру Министерства иностранных дел образовывали Коллегия иностранных дел и подчиненные непосредственно министру иностранных дел Канцелярия при министре и Церемониальный департамент. Именно в Канцелярии при министре с 1803 г. начинает сосредотачиваться основная часть переписки с дипломатическим корпусом и российскими представителями за границей, что способствует постепенному перераспределению потоков делопроизводственной документации между Канцелярией министра и Коллегией иностранных дел, в ущерб последней. Канцелярия министра превращается в важнейшее структурное подразделение МИД - основной исполнительно-распорядительный орган при министре.
      Помимо организационно-структурного аспекта в деятельности А. Р. Воронцова большое значение имел и функциональный аспект, связанный с обеспечением основных направлений развития внешней политики Российской империи - сохранение и укрепление позиций в Прибалтике, на Черноморском побережье и на Балканах, обеспечение безопасности западных и южных границ. Разработанная в начале царствования Александра I внешнеполитическая доктрина носила промежуточный, компромиссный характер и предусматривала установление таких отношений Российской империи с державами Европы, которые не содержали бы обременительных условий и не позволяли бы втянуть ее в конфликты или военные союзы. Доктрина эта получила название "свободы рук". Казалось, что осуществление ее имеет радужные перспективы, тем более, что Амьенский мир заключенный между Англией и Францией 27 марта 1802 г., восстановил мир в Европе. Но, продолжение агрессивной политики Франции, стремившейся подчинить себе все государства Западной и Центральной Европы, предопределило кратковременность Амьенского мира, а заодно и российской доктрины "свободы рук". Внешнеполитические реалии 1803 - 1804 г. (разрыв дипломатических отношений между Англией и Францией и последующее объявление Англией войны Франции) заставили вновь вернуться к политике военных союзов против Франции и способствовали началу складывания 3-й антифранцузской коалиции.
      Основной заботой А. Р. Воронцова как министра иностранных дел и государственного канцлера стал прямой контакт с иностранными дипломатическими представителями и государственными деятелями на официальных приемах в столице и обширная дипломатическая переписка - циркуляры, депеши, секретные сообщения с российскими посольствами и миссиями за границей. А. Р. Воронцов считал, что необходимо повсеместно противодействовать Франции58 и выступал за создание системы союзных договоров, которые обеспечили бы Российской империи подобающую ей роль в европейской политике59.
      К сожалению, Александр Романович занимал должность министра иностранных дел ограниченный промежуток времени - с 8 сентября 1802 г. по 16 января 1804 г.60, то есть всего 16 месяцев и 8 дней. Застарелая болезнь все чаще напоминала о себе и не дала ему работать в полную силу. Дошло до того, что французского посла Г. Эдувиля Воронцов принимал лежа в постели. Александр Романович был вынужден подать прошение об отпуске, который он и получил 16 января 1804 г.61, сохранив за собой номинально должность министра и денежное содержание 62.
      Сначала Москва, а потом любимое Андреевское вновь встретили больного графа. Он еще надеялся возвратиться в столицу. Его сопровождали специально назначенные чиновники - секретарь, 2 переводчика, актуариус, а также ездовой63. В этом году А. Р. Воронцов даже составил подробный доклад о политической ситуации в Европе64. Но, не прошло и года, как силы стали быстро покидать Александра Романовича. Стараниями брата С. Р. Воронцова к нему из Англии приехал доктор Кир, который постоянно находился при больном. С молодых лет граф был закоренелым холостяком, а умирал он в одиночестве. Старшие сестры - Мария и Елизавета - к этому времени уже ушли из жизни, а любимая младшая сестра Е. Р. Дашкова пребывала в своем имении Троицкое под Серпуховым. (Последний раз они виделись в Москве в начале 1805 г.) Младший брат С. Р. Воронцов продолжал свою службу послом в Лондоне. Редко вставая с постели, летом 1805 г. А. Р. Воронцов приступил к написанию воспоминаний. Но, смерть прервала работу над ними в самом начале65. Александр Романович Воронцов скончался в своем усадебном доме в Андреевском 3 декабря 1805 г.66 и был погребен в местной церкви св. Андрея Первозванного 6 декабря 1805 года. А. Р. Воронцов остался верен девизу герба рода Воронцовых "Никогда непоколебимая верность", честно исполнив свой долг перед Отечеством.
      Примечания
      1. ДОЛГОВА С. Р. Неизвестный очерк о графе Александре Романовиче Воронцове. - Воронцовы - два века в истории России. Труды Воронцовского общества. Вып. 9. Петушки. 2004, с. 19 - 20.
      2. Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи, начатый в 1797 г. Ч. 1. СПб. 1797, N 28.
      3. Датировка фактов и событий везде по старому стилю.
      4. Записки графа Александра Романовича Воронцова. - Русский архив. 1883. Кн. 1. Вып. 2, с. 222 - 290; 233.
      5. Ежемесячные сочинения, к пользе и уважению служащие. 1756. Январь, с. 34 - 61; апрель, с. 330 - 338.
      6. ДАШКОВА Е. Р. Записки, 1743 - 1810. Калининград. 2001, с. 7, 234.
      7. Там же, с. 225, 234.
      8. М. И. Воронцову удалось вернуть себе расположение императрицы Елизаветы I и в октябре 1758 г. стать государственным канцлером.
      9. ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Александр Романович Воронцов. К истории быта и нравов XVIII в. - Исторические записки. Т. 23. М. 1947, с. 105 - 136.
      10. Записки, с. 271.
      11. Там же, с. 284, 286.
      12. Архив князя Воронцова (АКБ). Кн. 1 - 40. М. 1870 - 1895. Кн. 31, с. 27, 115.
      13. Там же, с. 287.
      14. Там же, с. 115.
      15. Там же, с. 115, 119.
      16. Там же, с. 22, 28, 94.
      17. Курс наук был закончен, но в дополнительных предметах имелись пробелы - трудно давался латинский язык, преподавателей физики и натурального права долго не могли найти. Кроме того, А. Р. Воронцову так и не удалось исправить свой плохой, трудночитаемый почерк. (ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Ук. соч., с. 108, 116).
      18. АКВ. Кн. 31, с. 29, 40, 41, 44, 51.
      19. ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Ук. соч., с. 123; АКВ. Кн. 9, с. 445 - 457.
      20. ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Ук. соч., с. 123. 124. 118.
      21. АКВ. Кн. 31, с. 44.
      22. ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Ук. соч., с. 128, 130 - 131.
      23. ШИЛОВ Д. Н. Государственные деятели Российской империи 1802 - 1917. СПб. 2002, с. 153.
      24. АКВ. Кн. 31, с. 154 - 157.
      25. СОЛОВЬЕВ С. М.. История России с древнейших времен. Кн. 13. М. 1994, с. 49.
      26. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Н. Н. Обзор внешних сношений России. Ч. 1. М. 1894, с. 152.
      27. Автобиография графа Семена Романовича Воронцова. - Русский архив. 1876. Кн. 1, с. 33- 59; 37 - 38.
      28. КРОСС Э. Г. У Темзенских берегов. Россияне в Британии в XVIII веке. СПб. 1996, с. 30.
      29. АЛЕКСАНДРЕНКО В. Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Т. 1. Варшава. 1897, с. 47.
      30. АКВ. Кн. 5, с. 129.
      31. Сборник Русского исторического общества. Т. 12. СПб. 1873, с. 149 - 150.
      32. АКВ. Кн. 5, с. 130, 131.
      33. КЕССЕЛЬБРЕННЕР Г. Л. Известные дипломаты России: Министры иностранных дел Российской империи. М. 2002, с. 76.
      34. АКВ. Кн. 31, с. 490.
      35. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 276, оп. 2, д. 1 - 190, 525 - 794, 826 - 868.
      36. Полное собрание законов-1 (ПСЗ-1). Т. 20. N 14392, с. 229 - 304.
      37. РГАДА, ф. 276, on. 1, ч. 2, д. 3061 - 3077, 3085 - 3099; оп. 2, д. 147 - 190, 757 - 794, 866 - 868.
      38. Трудно подозревать какие-либо корыстные мотивы Воронцова в продвижении им по службе Радищева. Еще более нелепыми, зная их моральный облик, выглядят обвинения в казнокрадстве, выдвинутые в статье О. И. Елисеевой (ЕЛИСЕЕВА О. И. Путешествие из Петербурга в Сибирь. Читая Радищева заново. - Родина. 2004. N 3, с. 44 - 49) и никак не подкрепленные документально.
      39. Записки, с. 224 - 225.
      40. Еще одной возможной причиной отставки могла быть принадлежность А. Р. Воронцова к масонству в краткий период времени - 1773 - 1775 гг.; он являлся посетителем Санкт-Петербургской ложи (Уединенных муз) Урании.
      42. См.: АЛЕКСЕЕВ В. Н. Графы Воронцовы и Воронцовы-Дашковы в истории России. М. 2002, с. 97, 99.
      43. Мемуары князя Адама Чарторыйского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. М. 1912, с. 265.
      44. ШИЛЬДЕР Н. К. Император Александр Первый, его жизнь и царствование. 2-е издание. Т. 2. СПб. 1904, с. 29.
      45. Чтения в Обществе истории и древностей Российских (ЧОИДР). 1864. Кн. 1, с. 108 - 111.
      46. Русский архив. 1908. N 8, с. 4 - 18.
      47. ЧОИДР. 1859. Кн. 1, с. 89 - 90.
      48. РГАДА, ф. 1278, оп. 1, д. 9, л. 18 - 37, д. 12, л. 48 - 65; Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 1000, оп. 1, д. 497, л. 1 - 29 об. Можно даже сделать вывод о косвенном участии А. Р. Воронцова в подготовке этой реформы. В частности, они повлияли на учреждение самостоятельного Министерства коммерции, введение в оборот термина "товарищ министра", постановку вопроса о преобразовании Герольдии и т. д.
      49. Российский государственный архив военно-морского флота, ф. 148, оп. 1, д. 1 - 3, 12, 18.
      50. ПСЗ-1. Т. 27. N 20406, с. 243 - 248; N 20409, с. 249.
      51. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. ГКИД, оп. 506, д. 3, л. 154; оп. 724, д. 10, л. 5об.
      52. Там же, оп. 506, д. 3, л. 66 - 71.
      53. Архив внешней политики Российской империи: Путеводитель. М. 1995, с. 3.
      54. АВПРИ, ф. АД- IV-53. 1806, д. 1, л. 4.
      55. Современная неразработанность данной темы и отсутствие архивных документов пока не позволяют определить точное количество экспедиций.
      56. Обложка архивного дела содержит дату 1802 г. (АВПРИ, Ф. ГКИД, оп. 724, д. 10).
      57. АВПРИ, ф. ГКИД, оп. 724, д. 10, л. 1 - 120.
      58. КЕССЕЛЬБРЕННЕР Г. Л. Ук. соч., с. 94.
      59. Очерки истории Министерства иностранных дел России. Т. 1. М. 2002, с. 245.
      60. АВПРИ, ф. ГКИД, оп. 724, д. 6, л. 1.
      61. Там же, ф. АД. IV-2. 1804, д. 3, л. 1 - 3.
      62. Наряду с плохим состоянием здоровья, одной из причин отхода от дел А. Р. Воронцова стало активное личное участие императора Александра I во внешнеполитической деятельности.
      63. АВПРИ, ф. АД. IV-2. 1804, д. 3, л. 1 - 1об.
      64. Рассуждения и примечания государственного канцлера графа А. Р. Воронцова о настоящих обстоятельствах Европы и поколику они России касаться могут от 23 июля 1804 г. - АКВ. Кн. 11, с. 472 - 480.
      65. Воспоминания доведены только до 1758 г.
      66. В большинстве источников приводится ошибочная дата 2 декабря.